Kitobni o'qish: «По прозвищу Демон», sahifa 3
– Ух ты! – искренне удивился извозчик, – слышал, что есть русские в нашей столице, но лично видеть не доводилось ещё. Путешествуете?
– Да, приехал посмотреть Аргентину.
– Правильно сделали, мсье. Это лучшая страна в мире! Это я вам говорю честно. – Убедительно сказал извозчик.
«И почему Смит мне рекомендовал мне посетить этот район? Не понимаю?» – сетовал Владимир, пробираясь по грязным немощёным улочкам между ветхих домов, выкрашенных во все цвета радуги.
«Для Александера – это наверное экзотика, а для меня обыкновенный район, где обитают портовые рабочие».
Цветные домишки сменялись угольными складами, альмасенами – магазинами, где продавались товары для пролетариата: хлеб, макароны, керосин и большие бутыли с вином.
«Очень мало прохожих почему-то?» – удивился Владимир и вдруг услышал громкие крики и грязные ругательства на английском языке. Из-за угла показались трое пьяных английских матросов и пошли навстречу ему. Один из них, случайно, или нарочно, сильно толкнул своим локтём Головинского. Владимир едва устоял на ногах.
«Вот они, хозяева мира!» – со злом подумал он, наблюдая за моряками.
Они остановились у двери в какой-то то ли склад, то ли альмасен. Громко кричали, а потом зашли. Головинский, хромая, последовал к этому строению.
Откуда – то, вдруг, послышался вкрадчивый мужской голос. На пороге стоял парень лет двадцати и что-то говорил по-испански.
– Я не понимаю! – ответил по- английски Владимир.
– Сэр! Сэр! – мгновенно перешёл на английский юноша, – заходите сюда! Не пожалеете! Я вас в этом заверяю! Это невероятно!
– Что невероятно? – поинтересовался Головинский.
– Аргентинская порнографическая фильма! Девочки такое вытворяют, что вы себе даже и представить не можете! – тараторил парень.
– Нет! Спасибо! – Владимир отвернулся от назойливого юноши и собрался уже идти.
– Сэр, в зале тоже девочки! Красивые! Они вам сделают абсолютно всё, что вы пожелаете! – зазывала схватил его за локоть.
– Пошёл вон! – Головинский замахнулся на парня тростью.
Тот сразу же прыгнул в открытую дверь.
«Боже мой! Какая мерзость! Какая пакость!» – от гнева, охватившего его, Владимир повернул в какой-то переулок, который закончился тупиком. – Как же отсюда выбраться? И спросить не у кого…Ладно вернусь назад, а потом разберусь».
Цветный домики неожиданно исчезли, и, вместо них появились огромные кучи песка, щебня… Запахло свежестью воды.
«Это я в порт ненароком попал!» – понял Головинский.
Обойдя штабеля брёвен, он очутился на пустыре. Над ним стоял сизый туман от жарящегося здесь мяса. По всему периметру пустыря стояли большие металлические решётки, под которыми тлели раскалённые древесные угли. А сверху лежали сотни, а может быть и тысячи, больших кусков, шипящего на огне и вкусно пахнущего мяса. Повсюду, прямо на земле, сидели портовые грузчики. У них, очевидно, был обеденный перерыв. Грузчики ели мясо. Головинский обратил внимание, как они это делали. В правой руке – нож, а в левой – приличный ломоть хлеб, сверху которого лежал большой кусок мяса. Этот сандвич вкладывался в рот и у самых губ обрезался острым ножом. Затем отрезанный кусок неторопливо и очень тщательно прожёвывался. Все молчали… Только шипение мяса на решётках да крики маленьких зелёных попугаев нарушали тишину на площади.
После блужданий среди штабелей ящиков Владимир наконец-то вышел на широкую дорогу, мощённую булыжником. Здесь он увидел группу рабочих одетых в жуткие лохмотья, которые ремонтировали полотно железной дороги. Руководил ими невысокий рыжий мужчина с бакенбардами до подбородка. На голове у него красовался пробковый шлем. «Англичанин!» – подумал Головинский и чуть не спотыкнулся о шпалу. Она была странного красного цвета. Дерево, но необычайно красивое.
– Добрый день, мистер! – поздоровался он с рыжим мужчиной в пробковом шлеме.
– Здравствуйте! – вздрогнул тот от неожиданности, услышав английскую речь.
– Мистер, я немного заблудился. Вы бы могли мне подсказать, как я могу выбраться из этого ада? – в шутливой форме спросил Владимир.
– Да, конечно, мистер! Продолжайте идти прямо и попадёте на проспект Пасео Колон. – Очень вежливо ответил тот.
– Благодарю вас, мистер! У меня вопрос. Вы разрешите?
– Да, мистер, пожалуйста! – с готовностью ответил тот.
– Из какого дерева изготовлена шпала? Очень цвет у неё красивый.
– Это красное дерево, мистер. – Просто ответил рыжий и, увидев выражение лица Головинского, засмеялся:
– Я сам поначалу, когда два года назад приехал работать в эту страну по контракту, чуть с ума не сошёл. Шпалы из первоклассного красного дерева, из которого надо делать мебель! Ничего не понимал… Ну а сейчас уже привык. Аргентина – страна богатая своими ресурсами и креолам абсолютно всё равно, какая древесина идёт на шпалы. Для них красная даже лучше. Ведь не надо её ничем пропитывать от гниения. Красное дерево будет лежать в земле лет сто, а может быть и больше.
– Да ну… – искренне удивился Владимир.
– А вы, мистер, я вижу совсем недавно приехали? – рыжий снял свой дурацкий пробковый шлем.
– Да. – Ответил Головинский.
– Готовьтесь, мистер к тому, что эта страна вас постоянно теперь будет удивлять. Несмотря на многие странности, жить здесь можно. Очень хорошо жить! Я скоро привезу сюда свою семью. Думаю, что моя супруга и мои дети влюбятся в Аргентину.
– Спасибо, мистер! Удачи вам! – Владимир попрощался лёгким поклоном головы.
Настроение у Головинского стало улучшаться. Ну а после вкусного обеда в одном из ресторанчиков, который попался ему по пути, к нему окончательно вернулось прекрасное расположение духа. Владимир съел телячью отбивную, которая по-испански называется «миланеса». Она была длиной почти в один аршин, и её Головинскому подали на специальной тарелке, с трудом уместившейся на столике. Бутылочки красного вина «Лопес» как раз хватило, чтобы запить эту кулинарное чудо. От десерта Владимир отказался. Заплатил он за обед всего один песо и пятьдесят сентаво.
После этого, он на такси приехал на Пласу де Майо, где впервые увидел президентский дворец «Касу Росаду», который на него не произвел никакого впечатления. «Дом в три этажа, выкрашенный в красный цвет. Без особых архитектурных особенностей». – Пришёл к выводу Головинский и спустился на станцию столичного метро.
Анри Лусто был прав! Здесь всё было английским. Вагоны, рельсы, турникеты… Всё было привезено из Великобритании. И униформу служащие метро Буэнос-Айреса тоже носили английскую! Движение под землёй также было левосторонним. У всех станций стены выкрашены в разные цвета. «Лусто сказал правду». – Признал Владимир.
На проспекте Коррьентес, почти в каждом квартале, находился, как минимум, один кинематограф. «Когда же я в последний раз смотрел фильму?» – попытался вспомнить Владимир, но не смог. – Года три назад, наверное».
В двадцать два часа, когда он вышел из отеля, по тротуару невозможно было пройти. Сплошной людской поток. Открытые рестораны, кафе, бары и кинематографы тоже. Головинскому удалось купить билет на картину «Амалия», которую показывали в роскошном «Гран Рексе».
На следующий день Владимир поднялся в первый же попавшийся трамвай, который имел табличку «27». Он заплатил контролёру три сентаво и уселся на жёсткое деревянное сиденье.
Сначала трамвай резво мчался по широкому проспекту Ривадавия, стуча колёсами на стыках рельсов и громко звеня на перекрёстках. Многоэтажные дома сменялись площадями и парками. Повсюду пестрели вывески мясных, овощных лавок, булочных, ресторанов, различных магазинов и магазинчиков.
Минут через двадцать трамвай свернул на узкую улочку с разбитой булыжной мостовой. Вскоре Владимир стал замечать странные строения из глины с крышами из сгнившего камыша… Потом исчезла и булыжная мостовая. Трамвай очень медленно ехал по улочке, состоявшей из глубоких и не очень глубоких ям. А потом остановился. Контролёр что-то громко объявил. Люди стали выходить из вагона. «Последняя остановка». – Догадался Головинский и поднялся со своего сиденья.
«Боже мой! Куда это я попал?» – подумал Владимир, озираясь вокруг. Среди куч мусора виднелись лачуги сооружённые из разрезанных на куски бочек из-под керосина. В луже лежала большая чёрная свинья. Худые собаки с облезшей шерстью с лаем и визгом дрались из-за объедков. У входа в одну из лачуг сидели несколько человек и сосали что-то из ржавой трубочки, торчавшей из тыковки, которую они передавали друг другу.
«Это они пьют мате. Смит мне много рассказывал об этом напитке и варварской традиции его употреблять. Мате – это напиток, по вкусу похожий на зелёный чай. Пьют его из высушенной тыковки, куда насыпают горсть высушенных листьев мате, а потом добавляют тёплую воду. Сосут из трубки (бомбильи) по- очереди. Александр рассказывал также, что при такой манере употребления передаются разные заболевания. Туберкулёз, например! Полностью с ним согласен: жуткая и опасная традиция!»
Две юные девушки, с вызывающе накрашенными губами и сильно нарумяненными щеками, медленно шагали, чтобы не наступить в глубокую лужу. Увидев Головинского, они принялись ему что-то кричать и посылать воздушные поцелуи. Владимир демонстративно отвернулся.
В тени чахлого дерева небритый старик в грязных лохмотьях доил худющую корову. Возле него стояли три женщины с пустыми кувшинами из жести.
Громко звеня, подъехал трамвай. Головинский пропустив всех, поднялся последним.
«Быстрее отсюда! Быстрее!»
В отеле важный толстяк лет сорока, стоявший за стойкой, вручил Владимиру ключи от его номера и сказал по – английски: «Я уверен мистер Головинский, что вам понравился наш красивый город. Ведь Буэнос-Айрес – это Париж Южной Америки».
Глава третья
Вкус хорошей жизни
На четвёртый день своего пребывания в Аргентине Головинский определился: «Я остаюсь! Не знаю ещё на сколько, но остаюсь. Я чувствую себя очень комфортно. Надо начинать новую жизнь».
Владимир сел в такси и поехал в Посольство Российской империи в Аргентине. Почему-то он думал, что будет сложно добиться аудиенции у кого – либо из чиновников. Но Головинского сразу же принял сам Посол- Евгений Фёдорович Штейн.
– Здравствуйте, ваше превосходительство! Разрешите представиться бывший поручик Ингерманладского гусарского полка, бывший штабс-ротмистр Корниловского конного полка Головинский Владимир Юрьевич. – Чётко доложил он вытянувшись по стойке смирно.
– Дорогой вы мой, проходите! Проходите! – Штейн, грузный мужчина лет шестидесяти, с густыми седыми волосами и бакенбардами на пол-лица вышел из-за стола и пошёл ему на встречу.
Протянул руку: «Штейн. Вы, Владимир Юрьевич что предпочитаете кофе, чай или мате косидо?»
– Кофе! Если можно? – попросил Владимир.
– Конечно можно! Иван Петрович, сделайте нам два кофе! – крикнул Посол. – Проходите, Владимир Юрьевич, располагайтесь в любом из кресел.
– Благодарю вас! – Головинский, опираясь на трость и сильно хромая, подошёл к маленьком столику, стоящему о окна.
Сел в кресло, которое стояло там. Напротив устроился Штейн.
– Вы меня, Владимир Юрьевич, великодушно простите за любопытство, но что у вас с ногой? – участливо поинтересовался он.
– Я был ранен в ногу во время взятия Екатеринодара в августе прошлого года, кроме того, при падении с коня случился открытый перелом. Кость не сраслась как положено, – коротко объяснил Головинский.
– Боже мой! Какой ужас! – закрыл на мгновенье глаза Евгений Фёдорович. – Вам нужен очень хороший хирург. Если пожелаете, то я вам могу порекомендовать. В Буэнос-Айресе, кстати, есть очень много хороших врачей различных профилей.
– Спасибо, ваше превосходительство! На пароходе, по пути в Аргентину, я познакомился с одним английским военным хирургом. Он пообещал восстановить мою ногу.
– Очень хорошо! Очень хорошо… Но имейте ввиду, что моё предложений остаётся в силе. Я также вас, Владимир Юрьевич, хотел бы попросить не величать меня «превосходительством»! Обращайтесь ко мне по имени и отчеству: Евгений Фёдорович. Пожалуйста!
– Хорошо! – согласился Головинский, прошу прощения за беспокойство, Евгений Фёдорович, но я пришёл просить у вас совета. – Владимир сделал длительную пауза и посмотрел в глаза Послу.
– Я вам могу обещать любую помощь с мой стороны, за исключением финансовой. – Ответил тот, не отводя глаз, и продолжил:
– Вы же понимаете, Владимир Юрьевич, что я – Посол уже несуществующей страны. Мне это очень горько осознавать, но это так. Посольство не финансируется с апреля 1917 года. Я не мог платить сотрудникам, и они ушли на «свои хлеба». Вместе со мной служат ещё два чиновника и всё.
– Евгений Фёдорович, моё финансовое положение довольно неплохое. Вам могу сообщить почему. Дело в том, что моя тётушка Анастасия Михайловна, перед смертью, отдала мне все свои сбережения и драгоценности. Мне удалось сохранить их большую часть в трудные годы гражданской войны. За четыре дня пребывания в Буэнос-Айресе пришлось узнать цены на питание и одежду. К моему собственному удивлению, я сделал вывод, что являюсь состоятельным человеком…
– Разрешите! – послышался хриплый голос, и дверь открылась.
Головинский прервался.
– Вот, Евгений Фёдорович, как вы и просили, – в кабинет вошёл маленький, совершенно лысый старичок, с подносом в руках.
Он поставил на стол две чашечки с кофе, сахарницу и немедленно вышел.
– Прошу вас, Владимир Юрьевич! – Штейн сделал широкий жест руками. – А семья у вас есть? – спросил он после того, как сделал глоток кофе.
– Нет! Я остался совершенно один. Родители и две сестры погибли в декабре 1917 года, когда на наше имение в Орловской губернии напала воружённая банда. Мой отец с конюхами отбивались от этих подонков до последнего патрона. Но тех было больше… Бандиты подожгли дом, конюшни… Кстати, мой отец имел известный в России конный завод… Сгорели заживо и люди, и кони… Я же находился в то время Питере с умирающей тетушкой. Получив телеграмму, сразу выехал, но увы… Чем я мог им помочь? А потом скончалась Анастасия Михайловна… – Владимир уже не мог говорить…
– Прошу прощения! Прошу прощения! – Штейн встал из кресла, – мне неловко, я…
– Это я прошу прощения! – Головинский справился со своими эмоциями и продолжил:
– Мне удалось пробраться в Ростов на Дону и записаться в Добровольческую армию. С ней я проделал почти весь путь Первого Кубанского похода, который потом, почему-то, стали называть Ледяным. Недалеко от Екатеринодара мне не повезло: заболел крупозным воспалением лёгких. Однополчане оставили меня на каком-то хуторе в семье кубанских казаков. Эти люди меня спасли и выходили. После выздоровления я вернулся в строй. В составе Первого Кубанского конного полка принял участие в боях за Екатеринодар. Был ранен… Я остался в госпитале, а полк, получивший наименование Корниловского конного, продолжил борьбу с большевиками. Вот пожалуй и всё. – Владимир замолчал. – Могу добавить, что там же, в Екатеринодаре, меня произвели в подъесаулы. Но я гусар, поэтому предпочитаю представляться, как «штабс-ротмистр».
– Да-а-а! – протянул Штейн, – вы такой молодой, а уже прошли через ад. Наверное и в Великую войну вам досталось?
– Досталось, – просто ответил Головинский, – два раза был ранен, перенёс крупозное воспаление лёгких. Теперь, иногда, страдаю от сильных болей в груди, и не так, как нужно работают пальцы левой руки, а левая нога стала короче правой.
Штейн был настолько потрясён простым, но в тоже время полным драматизма рассказом Владимира, что начал тяжело дышать, не в силах произнести ни слова.
В кабинете стояла тишина, только в открытое окно врывался городской шум…
– Уважаемый Владимир Юрьевич, чем я могу вам помочь? – наконец сказал Посол.
– Я хочу, как можно быстрее выучить испанский язык. Также мне необходимо снять приличное жильё…
– Вы знакомы с отцом Константином Изразцовым настоятелем православного Собора Святой Троицы.
– Нет. Я даже не знал, что в Буэнос-Айресе есть православный храм! – удивился Владимир.
– Есть! Единственный, кстати, во всей Южной Америке! Я вам, Владимир Юрьевич, сейчас дам две записки. Одну для отца Константина, а другую для хозяина инмобилярии Арсланяна Артура Ашотовича. Инмобилярия – это агентство по недвижимости, через которое вы можете купить жильё или снять его в наём.
– Благодарю вас, Евгений Федорович! – Головинский встал с кресла.
– Не за что! Не за что! – Штейн окунув перо ручки в бронзовую чернильницу, принялся писать.
– Вот возьмите, Владимир Юрьевич! – он протянул ему два конверта. – Здесь есть адреса. Найдёте!
– Благодарю вас! Разрешите идти? – вытянулся по стойке смирно Головинский.
– Да… Но только я хотел бы вам, Владимир Юрьевич, задать ещё один вопрос. Мне, право, неловко, но я должен. – Штейн замолчал.
– Я слушаю вас, Евгений Фёдорович. Говорите!
– Владимир Юрьевич скажите мне, пожалуйста, вашу тётушку звали Анастасия Михайловна Дерюгина?
– Да… – протянул с удивлением Головинский.
– Я так сразу и понял! Бывал я у неё в доме раза три, когда ещё её супруг Алексей Дерюгин был жив. Бывал! – Штейн подошёл к Владимиру и крепко его обнял и, вдруг, заплакал. – Это невероятно! Просто невероятно! Вы – родной племянник Анастасии Михайловны!
На такси Головинский, минут за двадцать, добрался до улицы Бразилия 315. Здесь высился красивый храм с голубыми куполами. Увидев на них православные кресты, Владимир стал креститься. «Это же чудо здесь, на краю света, видеть нашу церковь! Я даже не ожидал!» Его начали захлёстывать эмоции…
Настоятель Собора Святой Троицы протопресвитер отец Константин Изразцов оказался очень приятным человеком. На вид ему было лет пятьдесят пять. Весь седой, короткая стрижка, борода. Умные, чуть печальные глаза.
– Добрый день, отец Константин! – поклонился Головинский. – У меня к вам записка от господина Штейна.
– Давайте её сюда! – несколько напирая на «а», произнёс настоятель.
Прочитав записку, он внимательно посмотрел на Владимира и спросил:
– Чем я вам могу помочь? Жильём?
– Нет вы не поняли, отец Константин! Мне нужен человек, который бы знал русский и испанский языки. Мне надо выучить испанский язык. – Объяснил Головинский и добавил: «Очень быстро выучить».
– И всё? – искренне удивился настоятель.
– И всё! – подтвердил Владимир.
– Хорошо, сейчас я вам позову учителя! – сказал Изразцов. – Николай! Николай! – зычно крикнул настоятель.
– Да, отче! – мальчишка лет пятнадцати, неизвестно откуда появившийся, склонился в поклоне перед настоятелем.
– Вот, Владимир Юрьевич, и ваш учитель. Зовут его Николай Петров. Чем ещё могу вам помочь?
– Благодарю вас, отец Константин! Разрешите мне пройти в храм помолиться и поставить свечи?
– Да! Пожалуйста!
«Учителем» оказался церковный служка болгарин Николай Петров. Юноша замечательно знал русский язык, а испанским владел, как и своим родным. Позже Головинский выяснил, что тот являлся настоящим знатоком «люнфардо» – диалекта испанского языка, который употребляли только низшие социальные слои Буэнос-Айреса.
– Я хочу месяца за три выучить испанский язык, – сообщил Николаю Головинский, – поможешь мне в этом?
– За три месяца? – круглые глаза «учителя» стали ещё круглее, – вы что, Владимир Юрьевич, это невозможно!
– Ещё как возможно! – уверенно заявил Головинский, – завтра мы можем встретиться?
– Да, конечно! Приезжайте в церковь с утра. – После некоторого раздумья сказал Петров и почесал свою густую русую шевелюру.
– С утра – это в котором часу?
– Ну в десять… Можете в одиннадцать. – Задумчиво протянул юноша.
– Завтра, ровно, в десять я буду здесь! – Владимир пальцем указал в пол.
«Инмобилярия «Арарат» – красовалась надпись по-испански и по- армянски на куске кровельного железа, прибитом над дверью небольшого одноэтажного дома. Владимир заглянул в большое окно.
Арсланян сидел в глубоком кресле, борясь со сном, даже не услышал, как Головинский постучал в двери.
– Артур Ашотович? – Владимир вошёл внутрь.
– Да! Да! – подскочил тот и понял, что с ним разговаривают по-русски.
– Здрасте, увяжаемый! Проходите, пожялюста! Садитесь.! Вот у меня есть стюля. – Арсланян подвинул Владимиру стул.
– Меня зовут Владимир Головинский. Это письмо от господина Штейна.
– От Евгения Фёдоровича? – уточнил Арсланян и, вынув из конверта записку, принялся её читать, шевеля губами.
Головинский устроился на неудобном жёстком стуле и наблюдал за хозяином агентства недвижимости «Арарат».
Артур был небольшого роста, с выпирающим животиком. Волосы черные густые уже тронутые сединой. Большой нос, мясистые губы, широкие кустистые брови. «Лет тридцать ему наверное?»
– Чтё вы хотели, уважаемый Влядимир Юрич? – Арсланян широко улыбнулся.
– Я хотел бы снять в наём хорошую меблированную квартиру в престижном районе.
– А на какой время, Влядимир Юрич?
– Артур, зовите меня просто Владимир, – попросил Головинский. – Честно скажу… я ещё не решил, но думаю, что не меньше, чем на шесть месяцев.
– Хороший квартира, меблированный квартира, в хорошем месте – это очень большой цена. – Вздохнул Арсланян.
– Это меня вообще не беспокоит. – Пояснил Головинский.
– Очень прекрасно! – обрадовался Артур, – Влядимир я щас возьму ключи, закрою свой офис, и мы пойдём смотреть.
С Арсланяном они ходили часа три. Наконец Головинский сделал свой выбор. Это была двухкомнатная квартира в четырёхэтажном доме на улице Ареналес, рядом со Дворцом Сан Мартин, в котором находилось Министерство Иностранных Дел Аргентины. Окна выходили в красивый старый парк.
– Я хочу эту! – сказал Владимир.
– Это очень дорогой квартира! – испуганно сообщил Арсланян.
– Сколько?
– Влядимир, целых 70 песо в месяц!
– Я беру!
В инмобилярии «Арарат» Головинский подписал все документы.
– С хозяином квартиры через день оформим, и я тебе дам ключи. – Объяснил Арсланян. – Влядимир, ты – соо-сооте, ты – земляк! А с земляков я беру совсем чюточку за работу.
– Говори, сколько! – попросил Головинский, – доставая бумажник.
– Сто песо! Это совсем мало! И без поручителя, без залога. Ты же мой земляк! – засуетился Артур.
– Головинский вручил хозяину «Арарата» сто песо, и они пожали друг другу руки.
Владимир решил пройтись пешком. Был чудный день. Солнце, синее небо. Во фруктовых лавках продавали клубнику. Большие, средние и малые корзины, наполненные этими ягодами, издавали сильный аромат, который заполнял все столичные улицы.
Головинский зашёл в парк, тот самый, куда выходили окна его съёмной квартиры. Среди старых акаций, высоких пальм и магнолий росли густые деревья густо покрытые фиолетовыми цветами. Владимир остановился. Это было потрясающее зрелище! Нависавшие над дорожкой ветви этого дерева образовали сиреневый туннель. Опираясь на трость Головинский медленно шагал по толстому ковру, образовавшемуся из опавших фиолетовых цветов. «Боже мой, какая красота! Какое спокойствие вокруг!» – думалось ему.
На своё первое занятие с Николаем Владимир приехал с учебниками испанского языка за весь курс начальной школы. Он пытался купить и русско-испанский и испано-русский словари, но их не было. Продавцы всех специализированных магазинов, которые посетил Головинский, делали удивлённые лица и отвечали, что о таких книгах никогда не слышали.
Они занимались в маленькой комнате, которую им выделил для этого отец Константин.
– Итак, Владимир Юрьевич, мы начнём, – сделал с важный вид Петров.
– Начнём мы с того, что ты мне расскажешь о произношении всех букв испанского алфавита, а затем я в своей толстой тетради запишу сто слов по – русски и их перевод на испанский язык. Начинаем! – поставил на место своего «учителя» Головинский.
Николай, в общем, оказался толковым парнем: он объяснял кратко, старался выразить свою мысль точно. Занимались они два часа.
– Думаю, что на сегодня достаточно! – сделал заключение Головинский, посмотрев на часы, – сколько я тебе должен?
– Один песо. – Петров с надеждой посмотрел ему в глаза.
– Как один песо? – удивился Владимир, – а не мало ли это?
– Так мы с вами всего два часа учились! – объяснил Николай.
– Хорошо! Вот тебе, господин профессор, два песо! – Головинский протянул одну ассигнацию.
– Ой, как вам, Владимир Юрич, благодарен! Так благодарен! – юноша от радости принялся прыгать на месте.
– Да, Николай, у меня к тебе несколько ещё несколько вопросов. Скажи сколько в день зарабатывают в Аргентине рабочие, чиновники?
– Владимир Юрич, насчёт Аргентины я не знаю, а вот насчёт Буэнос – Айреса могу сказать. Вот разнорабочий получает в день один песо. Грузчик в порту три песо или чуть больше. Железнодорожники очень хорошо зарабатывают. Мой батя, слесарь в мастерских. Так ему платят два песо девяносто сентаво в день. А начальник станции, маленькой какой-нибудь железнодорожной станции, получает от двухсот песо и более. Чиновники банковские так те вообще – богачи. Мне рассказывали, что в «Банке де ла провинсия» кассиру платят сто пятьдесят песо! Представляете, Владимир Юрич? Какие это деньжищи!
– Что-то совсем мало. – Поразился Головинский, а как же народ выживает?
– Почему выживает? – не понял Николай, – вот вам пример: наша семья. Батя получает почти семьдесят три песо в месяц. Мама моет полы в одном богатом доме. Платят ей двадцать пять песо в месяц. Ну а я тоже подрабатываю… Живём мы в «монастырике», где снимаем «пенсьон». Платим двадцать песо в месяц…
– Стой! – перебил юношу Владимир, – поясни, пожалуйста, что такое «монастырик»? Что значит слово «пенсьон»?
– А вы разве не знаете? – удивился Петров. – «Монастырик» – это дом большой, где сдаются комнаты «пенсьоны». – Юноша пригладил ладонями свои торчащие в разные стороны волосы.
– Нет, я не знал… А на питание денег вам хватает? – продолжал расспрашивать Головинский.
– С лихвой, Владимир Юрич! Ведь еда дешёвая! Килограмм хорошего мяса двадцать пять сентаво стоит, килограмм хлеба двадцать сентаво, картошка два сентаво, спагетти – пять… Вот я сегодня уже заработал столько, что можно семье из трёх человек хорошо поесть. Да ещё три раза!
– Да, – неопределённо ответил Владимир, – ладно не буду тебя больше мучать. Последний вопрос: в парке я видел много деревьев с фиолетовыми цветами. Знаешь как они называются?
– Хакаранда так здесь говорят, а научному – фиалковое дерево. – Ответил «учитель».
Через два дня Головинский вселился в квартиру.
– Влядимир, тебе помочь с переездом? – поинтересовался Арсланян.
– У меня всего один чемодан. – Улыбнулся Головинский. – Артур, приглашаю тебя в ресторан отметить моё новоселье.
– Спасибо, ну у меня это… это… – замялся Арсланян.
– Я плачу! Ведь у меня новоселье! – объяснил Владимир.
– Ну раз так, то с удовольствием! – обрадовался Артур.
«Hospital Britanico» – Британский госпиталь находился в районе Барракас, на улице Пердриель 74.
Головинский заплатил в кассу два песо, и был принят доктором Смитом.
– Здравствуйте, Владимир! Очень рад вас видеть! Чем я могу вам помочь?
– Доброе утро, Александер! Я тоже очень рад. У меня, как я вам рассказывал на пароходе, проблема с левой ногой. Она короче правой стала после открытого перелома и часто донимает меня весьма сильными болями.
– Я понял. Начинаю с вами работать. – Ответил Смит.
Головинскому сделали снимок левой голени на рентгеновском аппарате. Эту фотопластину долго смотрел Александер. Затем хирург заставил Владимира лечь на кушетку и долго изучал своим пальцами место перелома, мерял длину левой правой ноги. Что-то писал…
– Владимир, у вас левая нога короче правой на половину дюйма, потому что неправильно срослась кость. Очевидно, что вам неправильно наложили гипс. Чтобы исправить ситуацию, мы имеем два пути. Первый – поломать вновь, а затем попытаться срастить две части кости, как положено. Второй – с помощью различных физических упражнений растянуть ногу. От боли же можно избавиться с помощью сеансов массажа и серии компрессов. Полных гарантий я вам дать не могу. Многое будет зависеть от вас лично, Владимир!
– Доктор, давайте будем растягивать! – твёрдым тоном ответил Головинский.
– Да, Владимир, не забудьте об ортопедических стельках! Я вам сейчас выпишу рецепт!
Теперь у Головинского была цель: приложить все усилия, чтобы восстановить раненую ногу и выучить испанский язык. Его жизнь вновь наполнилась смыслом.
Каждое утро он вставал в шесть часов. Молился перед иконами, которые прошли с ним две войны. Потом делал привычную гимнастику, а затем специальные упражнения для растягивания левой ноги. Затем умывался, тщательно брился и, надев лёгкий костюм, спускался в близлежащее кафе позавтракать и прочитать французскую «Ле Монд». Затем следовала часовая прогулка по парку. В десять часов тридцать минут приезжал Николай Петров, и они до тринадцати часов занимались испанским языком. В четырнадцать часов Владимир обедал в близлежащем ресторане на проспекте Санта Фе. Заказывал жаренное на углях мясо, салат, хлеб и десерт. Без вина…
В семнадцать часов он приходил на массаж, который ему делал известный в столице костоправ Мигель Гонсалес. В восемнадцать часов тридцать минут, возвращаясь домой, ужинал по пути в каком-нибудь кафе или ресторанчике. С двадцати часов до двадцати двух – Головинский учил сто испанских слов с повторением всех выученных в прошедшие дни, а также спрягал глаголы в разных временах.
И так каждый день. По воскресеньям посещал церковные службы в Соборе Святой Троицы. После чего обедал со Штейном или отцом Константином.
Рождество в этом году для Головинского стало самым необычным за всю его жизнь. Ведь было лето, и стояла изнурительная жара, сжигающая всё.
«А где наряженная ёлка? Где мороз? Вьюга? Сани впряженные в тройку лошадей с бубенцами?» Не было ничего этого! Только жара, крики попугаев в пальмах и тучи комаров.
Владимир держал окно квартиры всегда открытым и, однажды, вечером, находясь в гостиной, услышал странный звук в спальной комнате. Там что-то шуршало и очень громко. «Мыши?» – подумал он и, встав с кресла, направился в спальную комнату.
– Тресь! – прямо в лоб Головинскому что-то врезалось. От неожиданности вздрогнул. «Что это?»
По паркету ползали штук десять огромных летающих тараканов. В Аргентине их называли «кукарачами». Никогда Владимир не видел таких огромных тараканов да ещё и с крыльями!
– Какая гадость! – прошептал он и пошёл за веником.
Однажды в феврале, обедая в ресторане, Головинский с ножом в правой руке хотел взять левой вилку, чтобы отрезать кусочек жареного мяса, но… пальцы, неожиданно, стали «деревянными» и не сгибались.
«Неужели вернулась проблема, которую я победил три года назад»? – от отчаяния у него лоб покрылся холодным потом.
Головинский навсегда запомнил ту атаку в мае 1916 года под городом Хотин, когда под ним убили жеребца «Салтана», а его ранили в обе руки. Никогда не забудет он и фразу главного хирурга «Лазарета её Величества» княжны Гедройц: «Молодой человек, у вас не шевелятся пальцы левой руки из-за повреждения мышц. Вы – инвалид, корнет!»
