Kitobni o'qish: «По прозвищу Демон», sahifa 6

Глава пятая
Офицер парагвайской кавалерии

20 июня в девять часов пятьдесят минут Головинский, одетый в строгий чёрный костюм, белую рубашку с повязанным галстуком тёмного цвета, вошёл в широкую дверь двухэтажного серого здания, где располагалось военное министерство Республики Парагвай.

В девять часов пятьдесят пять минут он уже находился в приёмной Чирифе. Владимира принял адъютант военного министра: худощавый мужчина лет тридцати в кителе с погонами из нитей серебряного плетения.

– Капитан Фрейвальд! – представился он.

– Здравствуйте! Я Головинский Владимир. Сеньор министр мне назначил на 10 часов.

– Да, я знаю! Подождите!

Часы на стене в приёмной пробили десять.

Адъютант, встав из-за стола, торжественно произнёс:

– Сеньор Головинский, вы можете войти!

Чирифе стоял у окна. На нём был синий китель с красными кантами и такого же цвета брюки с широкими лампасами.

Министр довольно сухо поздоровался по – немецки с Владимиром и попросил предоставить документы. Бегло просмотрев их, Чирифе сказал:

– Сеньор Головинский, я допускаю вас к сдаче экзамена на чин старшего лейтенанта кавалерии. На подготовку вам отводится ровно один месяц. Список экзаменационных вопросов и необходимую литературу вы можете получить в Генеральном штабе. Всё! Вы свободны.

– Благодарю вас, сеньор министр! – сказал Владимир, чётко повернулся и, щёлкнув каблуками ботинок, вышел из кабинета.

Часы в приёмной показывали десять часов семь минут.

Головинский был обескуражен: «Я думал, что мне сразу же предложат подписать контракт. Вместо этого меня обязали сдавать экзамен на чин старшего лейтенанта. То есть поручика! Снова я буду поручиком… Господи, есть ли справедливость на этом свете? Мне уже почти двадцать шесть лет, а я всё поручик. Нет, я ещё не старший лейтенант парагвайской кавалерии! Мне же необходимо сдать экзамены! А зачем они? Как зачем? Как минимум я должен знать все Уставы парагвайских вооружённых сил. Это же основа основ!»

В Генеральном штабе Владимиру выдали немецкий кавалерийский устав, учебники по немецкой тактике, фортификации, администрации. Это были фундаментальные теоретические основы германской армии, на которых базировалось устройство и парагвайских вооружённых сил. Кроме этого Головинский получил тонкую брошюру с экзаменационными вопросами.

– Рудольф, я вас благодарю за гостеприимство, но мне будет удобнее жить в центре столицы, рядом с Генеральным штабом и военным министерством. – Объяснил Головинский Риттеру, – я думаю переехать в гостиницу.

– Владимир, вы правы! Я вас понимаю! – согласился Риттер, – но только не в гостиницу. Подождите до завтрашнего утра. Я вам подберу удобное жильё.

Вечером Рудольф Александрович пригласил Головинского прогуляться по его саду.

– А то вы уедете завтра так и увидев моей гордости, – сказал он.

Сад, действительно, был настолько ухоженным, что скорее напоминал музей, чем место, где произрастают различные растения.

– Владимир, смотрите – это моя гордость: коллекция орхидей. Здесь собрано восемьдесят семь видов. Какая красота! – восхищался Риттер, – подводя Головинскому к каждому цветку.

– Да, красивые очень! – с выражением восхищения на лице отвечал Владимир. «Боже мой, какая скукота! Ну орхидеи! Ну и что? Трава она и есть трава!» – думал он.

– А это вот парагвайский жасмин. Скоро будет цвести! Вы не представляете какое это зрелище! Маленькие цветочки: сиреневые, белые, синие, голубые… А запах?! Знаменитой ночной фиалке далеко до него! У меня дюжина кустов. Когда они все зацветают, то аромат слышно даже в центре столицы! – с гордостью объяснил Риттер.

– Да ну! – не поверил Головинский, – это же почти две версты!

– А это кусты аргентинского жасмина. У него огромные белые цветы, а это китайский жасмин, а это – японский. Через две недели начнётся их цветение. А это вот мбурукуя – считается национальным цветком Парагвая. Сейчас, Владимир, вы увидите филодентро. Он у меня просто гигантский.

Лёгкий ветерок стал доносить вонючий дым табака. Всё сильнее и сильнее.

Риттер вдохнул воздух:

– Снова девки курят! Что с ними делать не знаю! Курение – это отвратительная массовая и многовековая привычка в Парагвае. Начинают курить лет с пяти и заканчивают с последним вздохом своей жизни. Девочки, девушки, старухи, старики… Все! Это просто кошмар! Выращивают табак, сушат и из его листьев крутят эти вонючие сигары.

Они молча прошли ещё метров десять. В беседке сидели трое служанок, в их числе и Даниэля. У каждой изо рта торчали огромные, как флейты, сигары. Вокруг – сизый вонючий дым.

– Даниэля! – громко закричал Риттер, – я вам всем запретил курить в саду! Выходите во двор!

Курильщицы от неожиданности, как по команде, вскрикнули и начали прятать сигары.

– Простите, дон Рудольфо! – встала Даниэля, – мы уходим.

Проходя мимо Головинского она, вроде бы ненароком, рукой провела по его бедру. У Владимира началась мелкая дрожь.

– Всё настроение испортили! – глубоко вздохнул Риттер, – пойдёмте дальше. Вот это ачира. Дальше у меня три шикарных куста аралии.

«Боже мой, когда уже закончится эта экскурсия?» – тоскливо подумал Головинский.

– Да, Владимир, пока я не забыл… Завтра утром я вас отвезу к донье Доминге. Очень достойная и уважаемая женщина. Живёт в самом центре столицы. Условия приличные, в окнах её дома даже есть стёкла.

– Не понял, Рудольф. Разве… – хотел спросить Головинский.

– Да, представьте себе, Владимир, в столице не во всех домах есть окна со стёклами. Парагвайцы считают их очень дорогой и непрактичной роскошью, – перебивая Головинского, ответил Риттер.

Доминга – была невысокая сухонькая старушка, лет шестидесяти. Морщинистое лицо, густые седые волосы, приветливая улыбка на губах.

– Дон Риттер, мне вас рекомендовал, сеньор… сеньор…

– Доминга, зовите меня Владимир! Не надо «сеньор»! – попросил Головинский.

– Воло… воло… воло. Володимир? – я правильно сказала?

– Правильно, донья Доминга! – согласился Головинский, избавив старушку от мучений произносить его такое сложное имя.

– Володимир, у меня есть маленький домик в глубине двора. Я вам сейчас покажу. В большом, окна которого выходят на улицу, живу я. Иногда со мной ночует внучка моей родной сестры.

Домик имел две небольшие комнаты со спартанской обстановкой. В спальной – кровать, над ней, на некрашеной стене, висел большой деревянный католический крест, два стула, тумбочка, столик и полка. В другой – стоял огромный старинный платяной шкаф, а рядом с ним, в углу, красовался муравейник высотой в почти в один аршин (аршин равен 71.12 сантиметров. Примечание автора).

– Мне нравится, донья Доминга! Вот только можно я вынесу из комнаты этот муравейник? – предложил Головинский.

– Зачем? Володимир, муравьи живут здесь уже много лет. Мне не мешают, я им тоже. Если разворошить муравейник, то его жители начнут копать в другом месте. Так и дом может рухнуть! – как ребёнку, объяснила она Головинскому.

– Хорошо, как вы хотите! – согласился он «Один месяц я и с муравьями проживу – подумал он».

– Володимир, для вас не будет слишком дорого пятьдесят песо в месяц? – озабоченно поинтересовалась старушка.

– Нет, нет! Я согласен! – быстро ответил Владимир, – я вам прямо сейчас заплачу.

– Это как вам будет угодно, Володимир.

Дом доньи Доминги находился в одном квартале от Генерального штаба и в двух от военного министерства.

«Расположение – стратегическое! И ресторан «Милан» – совсем рядом. Самый центр столицы. То, что мне необходимо!» – Головинский поставил на полку иконы, повесил в платяной шкаф часть своей одежды. Выложил на стол книги, полученные в Генеральном штабе, тетради, карандаши.

Со двора послышались женские голоса. Разговаривала Доминга и ещё кто-то. Владимир прислушался «Гуарани… о чём речь? Неизвестно». По повышенному тону голоса Доминги было понятно, что она нервничает.

– Нет! Нет! – закричала уже по-испански старушка.

– Тук, тук, тук! – послышались удары по двери в тоже мгновение.

– Да! Входите! – он встал из-за стола.

В комнату вошла невысокая худенькая девушка лет восемнадцати. Правильные черты лица, широкие брови, толстая коса чёрных волос до пояса, тёмная кожа. Она была одета в старенькое платье из хлопка матерчатые тапочки. На обеих руках – небольшие золотые браслеты.

– Добры- начала говорить она и вдруг осеклась, замолчала и в упор смотрела на Головинского.

Он тоже ничего не говорил. Тишина… У девушки были огромные чёрные глаза…

– Чего ты хочешь, красавица? – улыбаясь, спросил он.

– Меня зовут Гуадалупе. Я внучка сестры Доминги, – сообщила она, не спуская своих глаз с Головинского.

– Очень приятно, красавица! А меня зовут Владимир.

– Влади-Владими. – Я поняла! Тебя зовут ВладИми! – она рассмеялась.

– Пусть будет Владими, – вздохнул Головинский. – Чего ты хочешь, Гуадалупе?

– Можешь звать меня просто Гуада. Так проще и ласковее. А пришла я потому, что скоро обед. Хочешь я тебе приготовлю что-нибудь?

– Нет, Гуада, спасибо! Я пообедаю в ресторане.

– ВладИми, ты не понял! Я очень хорошо готовлю! И хочу сделать обед для тебя! Эмпанады, парагвайский суп, чипу… Но чипу я тебе сделаю на ужин.

– Хорошо, сделай мне эмпанады! С чем хочешь! Вот тебе деньги! – Владимир бросил на тумбочку пачку песо.

Гуадалупе подошла, взяла её.

– Никогда в моей жизни я е видела столько денег! – вслух удивилась она и вынула несколько купюр. – Не ходи в ресторан! Я тебе напеку таких эмпанад, которых ты никогда ещё не ел. – Гуада вышла.

– Странные нравы царят в Парагвае. – Вслух тихо сказал Головинский и открыл книжечку «Кавалерийский Устав парагвайских вооружённых сил».

Гуадалупе появилась через два часа. В руках у неё была корзинка.

– ВладИми, ты можешь убрать свои книжки со стола? Мы будем обедать.

– Хорошо. – Согласился Головинский.

На стол Гуада поставила блюдо с горячими румяными эмпанадами, рядом с ним – другое, на котором лежали половинки авокадо или, как называют здесь – пальты и пучки разной зелени.

– Ешь! Только осторожно, потому что мои эмпанады называются «раздвинь ноги»! – девушка рассмеялась.

Эмпанада была горячей и вкусно пахла мясом. Головинский надкусил его, и на стол полилась жидкость, находящаяся внутри.

– Ха – ха-ха-ха! – рассмеялась Гуадалупе, – я тебя предупредила! Тебя спас стол! Если бы не он, вся вкуснота, которая находится внутри эмпанады, полилась бы тебе прямо на ноги! Эмпанада «раздвинь ноги». Чтобы её приготовить надо знать рецепт и приложить умение. Ха-ха-ха!

– А ты молодец, красавица! Я почти год жил в Аргентине, но таких вкусных эмпанад не ел. – Признался Головинский.

– Я ещё многое чего умею, – понизив голос, прошептала девушка и так посмотрела на Владимира, что у того задрожало что-то внутри.

– Вкуснейшие! – нахваливал Головинский, уплетая эмпанады, – ты только с мясом сделала?

– Ага! Мне с мясом больше всего нравятся! – ответила Гуадалупе.

– Мне тоже.

– ВладИми, ты из какой страны приехал? – она посмотрела ему в глаза.

– Из России.

– А это где? Вверх или вниз по течению? – попросила уточнить Гуадалупе.

– Я не понял тебя. Это в каком смысле «вниз» или «вверх»?

– Почему ты не понял? Ведь другие страны расположены от нашей страны вверх по течению реки Парагвай или вниз. Так вот Россия, где находятся?

– Далеко вверх по течению реки Парагвай. – Ответил Владимир. «Какие у них здесь колоссальные познания в географии!»

– А далеко это сколько? – пристала к нему Гуадалупе.

– 12 000 километров.

– Не может быть! Это же… Это же жутко далеко! – выдохнула она.

– Спасибо за обед! Никогда так сытно не ел! – похвалил Головинский девушку.

– Правда? Или мне делаешь комплимент? – она, не отрываясь, смотрела в его глаза.

– Правда! – ответил Владимир. «Дырки на мне протрёт!» – усмехнулся он про себя.

– Я сейчас всё унесу и вернусь! – сказала Гуадалупе и, собрав в корзинку блюда, вышла.

Головинский открыл учебник по фортификации. «Всё это я уже учил в Николаевском училище. Только на русском языке. А здесь тоже самое, но по- немецки. Чирифе мне дал целый месяц! Для чего? Я могу уже через три дня сдавать экзамен на офицерский чин».

Скрипнула дверь. Вошла Гуадалупе. Он поднял на неё глаза. Девушка как-то очень странно смотрела на Головинского и молчала.

– Проходи! Приса… – он не смог закончить фразы.

Гуадалупе рывком подняла своё платье и сняла его. Она стояла нагой на выщербленной старой плитке. Худенькая, маленькая с небольшой грудью и призывно смотрела на него.

У Головинского кровь ударила в голову, внутри всё задрожало. Он встал. Гуадалупе подошла к нему и принялась расстёгивать его рубашку.

– Возьми меня, ВладИми! Прошу тебя, возьми! – шептала она трясущимися губами.

Головинский очнулся… Где-то недалеко заорали петухи. Рядом с ним лежала Гуаделупе и тихонько сопела. «Это разве девушка? Это извержение вулкана! За мою гусарскую жизнь я видел многих, но эта…»

Для Владимира наступила очень странная жизнь. Он просыпался поздно, когда Гуадалупе уже не было. Вставал, молился, делал гимнастику, специальные упражнения для растяжки левой ноги, умывался и брился. Появлялась Гуадалупе с кофейником или чайником и блюдом свежайших чип.

– ВладИми, сегодня я приготовила для тебя мате косидо. Тебе же нравится мате косидо?

– Да! Расскажи мне, как ты его завариваешь! – задавал он один и тот же вопрос.

– Слушай, я беру побольше йербы мате, кладу её в чайник и заливаю горячей водой. Минут через десять процеживаю и можно уже пить.

– Очень хороший напиток! А вот обыкновенный мате из тыковки мне совершенно не нравится. – Рассказывал Головинский.

– А мне всё равно. – Говорила Гуадалупе.

– Гуада, а как у тебя получается такая вкусная чипа. Это ваша национальная еда. Нигде в мире её нет.

– ВладИми, это очень просто. Половинку чашки воды, половинку чашки молока, четвертинку – кукурузного масла, немного соли, чашку пшеничной муки, чашку мандиоковой муки, одно яйцо, триста граммов сыра для пиццы… – Она продолжала с азартом рассказывать дальше.

Но Головинский её уже не слушал. Ему очень нравилось смотреть на Гуаду. Она была молода, свежа и очень наивна. Гуадалупе, вместе с её шестью братьями и сёстрами, воспитала мать – одиночка, которых в Парагвае было очень много. Своего отца Гауда никогда не видела и не знала кто он. Ведь мужчин в Парагвае не хватало, почти все они имели несколько семей и бесчисленное количество любовниц. И здесь это было нормальным явлением.

Потом Гуада брала деньги из пачки, которая лежала на тумбочке, и уходила на рынок, чтобы купить продуктов на обед.

Головинский в это время готовился к экзаменам. После обеда у него была сиеста. Затем лёгкий ужин, а потом страстная ночь.

– А для чего ты всё это читаешь? – спросила как-то Гуадалупе, показав указательным пальцем на книги.

– Я хочу стать офицером, поэтому должен сдать экзамен. – Объяснил Головинский.

– А-а-а… – протянула она, – а мне хочется очень выучиться на сестру милосердия, но для этого надо закончить седьмой класс. Я ушла из школы.

Так продолжалось целую неделю, а в субботу к нему зашёл Риттер и пригласил в «Унион Клуб».

– Владимир – это очень престижное заведение. Кроме самой изысканной в Асунсьоне кухни, вы там увидите влиятельных людей Парагвая, в том числе военных.

Зал «Унион Клуба» был заполнен. Все присутствующие хорошо знали Риттера и любезно с ним раскланивались. За одним из столиков сидела пара. Он, лет тридцати, в мундире майора парагвайской армии. Она, лет двадцати восьми, невзрачная блондинка с мелкими чертами лица. Подойдя к ним, Рудольф Александрович поздоровался по-немецки и представил их Головинскому:

– Иоганн Гестефельд – заместитель начальника Генерального штаба и его очаровательная супруга Эльза. А это, господа, будущий офицер парагвайской армии Владимир Головинский.

– Очень приятно, – сказал по-немецки Владимир и очень галантно прикоснулся губами к пальцам Эльзы, а затем крепко пожал руку её мужа.

Риттер заказал бутылку шампанского. Его принесли в серебряном ведёрке со льдом, и они выпили за знакомство.

Вскоре Головинский уже знал, что майор Гестефельд во время Великой войны занимал незначительные штабные должности в одной из тыловых частей германской армии. В 1918 году, в чине капитана, он был уволен и остался без средств к существованию. Ему ничего не оставалось делать, как ехать в Парагвай. Сюда Иоганна давно приглашал двоюродный дядя по линии его матери, подполковник фон Притвиц. Говорили по-немецки.

– И как вам Парагвай, фрау Эльза? – тактично задал вопрос Владимир.

– О, для нас находиться здесь – это гораздо хуже, чем отбывать каторгу, – грустно призналась она.

Головинский сразу же понял, что ему нужно срочно менять тему разговора.

– Разумеется, Асунсьон – это не Париж, но я хотел бы…

– Вы, Владимир, бывали в Париже? – резко оборвала его Эльза.

– Да, фрау, бывал. И этот город я буду помнить всегда.

– Да! Да! Да! – вновь оборвала Головинского его собеседница, – вы правы, Мы с мужем приехали в Париж в конце мая 1913 года. Это был наш медовый месяц.

Затем минут сорок все вынуждены были слушать восторженный монолог Эльзы о поездке в Париж.

Иоганн, в отличие от своей жены, был немногословен. Изредка он произносил одну-две фразы и замолкал.

Головинский заказал бутылку шампанского. Затем ещё одну… Вечер прошёл быстро. Владимир чувствовал себя довольно уютно в компании этих людей. Он рассказывал маленькие истории из своего детства, салонные довоенные анекдоты, и все весело смеялись.

При прощании супруги Гестефельд пригласили Риттера и Головинского к себе домой на вечеринку в следующую субботу.

Рудольф Александрович и Владимир решили не брать извозчика, а прогуляться перед сном пешком.

Всю дорогу Риттер говорил одно и тоже:

– Владимир, как хорошо получилось! Они вас приняли! Это очень важно для вашей будущей карьеры. Ведь Иоганн занимает должность заместителя начальника Генерального штаба!

А Головинский, шагая по скудно освещённым улицам, думал: «Да, изменились времена. Всего несколько лет мы с немцами были врагами и стреляли друг в друга. А здесь, вдалеке от Европы, мы стали уже почти приятелями».

В воскресенье Гуада, после завтрака, притащила в дом что-то большое и круглое, завёрнутое в мешковину.

– Это что такое? Мяч? – не понял Владимир.

– Нет, ВладИми, это жаба. – Она развернула мешковину.

Из неё вывалилась огромная, величиной с большую кастрюлю, толстая серая жаба.

– Гуада, для чего ты притащила в дом эту мерзость? – поморщился Головинский.

– ВладИми, это не мерзость! Она уничтожит в доме всех мух комаров. У тебя их развелось очень много. – Объяснила девушка.

– Выбрось её вон! – содрогнулся Головинский.

– ВладИми, как ты так можешь? Ведь эти жабы у нас считаются за домашних животных. Как коты, например… или собаки.

– Гауда, при виде этой жабы у меня начинается озноб! Выброси её! – настаивал Головинский.

– Как хочешь! – надула губки Гуадалупе и завернула жабу в мешковину.

– Слава тебе, Господи, поняла наконец! – прошептал Владимир, когда она вышла из дому.

Наступившая неделя была похожей на прошедшую. Головинский почувствовал, что начал терять вес.» С таким «вулканом» в постели и сгореть можно. Заживо,» – подумал он.

Один раз Владимир вежливо отказался от ужина с Гуадалупе и поехал в ресторане «Милан». Сел, как всегда за столик у окна, и заказал жаренного цыплёнка с грибным соусом и бутылку белого вина. «Парагвайская кухня очень однообразна, а может я ещё к ней не привык?» – размышлял Головинский.

Наступила суббота. Владимиру пришлось ехать в гости одному. Риттер ещё в пятницу отбыл по каким-то очень важным делам на одну из своих эстансий (поместий).

Головинский купил шампанского, цветы и прибыл в предместье Асунсьона, Пуэрто Сахония. Гестерфельды снимали старый двухэтажный дом колониального стиля. Он поразил Владимира своей запущенностью: обвалившаяся штукатурка на стенах, разбитые мраморные ступени, плохо закрывающиеся окна и двери. Вокруг заброшенный сад.

Здесь уже находились подполковник Притвиц с супругой, капитан Зигфрид Бош и старший лейтенант Герман Шредер. Они все, довольно тепло, поприветствовали Головинского. Вскоре сели за стол с небольшим количеством лёгких закусок. Женщины пили шампанское, которое привёз Владимир, а мужчины местный ром из сахарного тростника. Говорили только на немецком языке и вели себя очень раскованно. Гестефельд поставил пластинку, из граммофона понеслись бравурные немецкие марши. Хозяйка дома, извиняющимся тоном, объяснила:

– Вы представляете, господа, уже прошёл целый месяц, как я выписала рояль из Буэнос-Айреса. И до сих пор мне его не доставили! Я наводила справки, но, как всегда, здесь никто ничего не знает. В этой стране все поголовно – жулики и воры!

– Да, да – вторила ей Беатрис фон Притвиц, женщина лет сорока, с тёмными кругами под глазами и широкими скулами. – Здесь никому нельзя верить! Вы правы, дорогая Эльза, они все воры!

Подполковник фон Притвиц был мрачен. Вчера он получил письмо от своих родственников с родины.

– Победители поставили нашу великую Германию на колени, – хриплым низким голосом начал говорить он, бесцеремонно перебивая свою жену. – Безработица достигла угрожающих масштабов. Не хватает продуктов питания. Население голодает. Повсюду царят отчаяние и безысходность.

Фон Притвиц был знаком с Чирифе ещё по службе в Германии, когда они были молоды. В настоящее время фон Притвиц занимал высокую должность заместителя командующего военным округом в городе Парагвари. Он являлся старшим по возрасту и чину среди немецких офицеров, находящихся на службе в парагвайской армии.

После слов подполковника воцарилась тягостная тишина.

– Господа, мы с Беатрис выйдем прогуляться по саду. – Объявила Эльза, и женщины, поднявшись из-за стола, ушли.

Фон Притвиц также пригласил всех желающих спуститься вниз и покурить. Гловинский вежливо отказался. С ним остался и Герман Шредер, бывший лейтенант баварской пехоты. Высокий, лысеющий, двадцатипятилетний блондин. Он был уже прилично пьян от нескольких больших бокалов рома. Смотря в упор на Владимира покрасневшими глазами, Шредер говорил рублеными фразами:

– Герр Головинский, куда вас занесло? Ведь Парагвай – это дыра! Местные офицеры – сборище безграмотных идиотов. А солдаты? Вы видели когда-нибудь солдат, которые шарахаются от обуви и предпочитают ходить босиком? Их же ничего не интересует. Они днём и ночью сосут свой мате или терере из одной ржавой трубки.

– Вы, герр Головинский, знаете, что такое терере?

– Да, конечно. Это мате только с холодной водой.

– Да нет, герр Головинский, это ужасное пойло из воды, набранной в первой, попавшейся на глаза, луже.

Герман сам налил себе рома в бокал, выпил несколькими глотками. Громко икнул и продолжил:

– У меня мать одна в Мюнхене, а я её не могу сюда привезти. Она и дня не выдержит в этом проклятом климате среди тупых аборигенов. А моя невеста сама не хочет сюда ехать…

Шредер снова налил себе полный бокал. Выпил:

– От этой мерзости у меня жуткая изжога. Я мечтаю о родном холодном баварском пиве… Да ещё и с копчёной свиной ножкой, да с…

Герман, не закончив фразы, неожиданно замолчал. Положив голову на стол, он моментально уснул.

«Хорошо было бы уложить его в постель, но один я не в состоянии этого сделать, Он же тяжёлый, как буйвол. Весит, наверное, килограммов сто двадцать». – Подумал Владимир.

Головинский встал из-за стола и, спустившись по лестнице, вышел в сад.

В беседке сидели Эльза и Беатрис и о чём-то беседовали. Мужчин же нигде не было видно. Тогда Владимир повернул за угол дома и, неожиданно, услышал голос фон Притвица:

– Вчера, – говорил подполковник, – я беседовал с Чирифе. Он мне пообещал, что организует сильное давление как на президента, так и на парламент. Думаю, что в скором времени удастся изменить некоторые пункты парагвайской конституции. Армии, уже на законных основаниях, будут предоставлены самые широкие полномочия в политической жизни страны…

Владимир остановился. Он, невольно, подслушал очень важный разговор, и ему от этого стало очень неловко. Головинский решил вернуться в дом. За столом продолжал спать Шредер, а из граммофона, по-прежнему, ревели немецкие марши. Вскоре вернулись офицеры. Общими усилиями им удалось уложить Германа в постель, а потом все принялись пить кофе и вспоминать довоенную жизнь.

Возвращался Головинский уже поздно. Возле синема стояла длинная очередь, чтобы посмотреть «Амалию».

«Так я эту фильму видел ещё год назад в Буэнос-Айресе!» – вспомнил Владимир.

Он неслышно вошёл во двор. Ужасно воняло табачным дымом. В глубине двора на стульях расположились Доминга и Гуадалупе и курили огромные сигары. Разговаривали на гуарани. «Хватит валять дурака! В Парагвае большая часть употребляет гуарани. Мне уже давно пора начать учить этот язык!» – сказал сам себе Головинский.

– Володимир, доброй ночи! Как вы провели время со своими друзьями? – спросила старушка.

– Доброй ночи, донья Доминга! Спасибо! Очень хорошо. – Ответил он.

– ВладИми, ты наконец появился! Я так соскучилась! – Гуада кинулась ему на шею.

Доминга вздохнула и улыбнулась.

Ночью Гуадалупе страстно его целовала и что-то шептала на гуарани.

– Что ты говоришь, красавица? – спросил он.

Она в ответ только рассмеялась.

– Гуада, ты научишь меня гуарани? – спросил он.

– Для тебя, ВладИми, я сделаю всё, что захочешь! – пообещала она.

Утром они пили кофе и ели свежую чипу.

– На обед я тебе приготовлю парагвайский суп! Это очень вкусно. – Сказала Гуадалупе.

– Гуада, ты мне пообещала научить меня разговаривать на гуарани. – Напомнил девушке Головинский.

– Раз обещала, тогда давай. Слушай и запоминай.

– Так мне надо записать, Гуада! – объяснил Владимир.

– ВладИми, я ни писать, ни читать на гуарани не умею. Только говорить. Слушай и запоминай. Начинаем? – она звонко рассмеялась.

Головинский достал тетрадь и карандаш и приготовился записывать.

– Я тебе ночью говорила: «етера нде ремвевекуера. Аетусетепа ндеве».

– Что это значит, Гуада?

– Какие сладкие у тебя губы. Как я хочу тебя целовать. Ха-ха-ха… – продолжала заливаться Гуаделупе.

Владимир покраснел.

– Повтори мне всё это! Я тоже хочу тебе так сказать! – настоятельно попросил он.

Девушка повторила. Головинский испанским буквами записал, а затем прочитал эти две фразы вслух.

– ВладИми, у тебя так замечательно получилось! – удивилась Гуада.

Они занимались гуарани ещё минут сорок, а затем Гуаделупе умчалась на рынок покупать еду для обеда.

Гуарани оказался не похож на иностранные языки, которые знал Головинский, и показался ему очень странным. «Буду учить по пять слов в день. Память у меня есть, слух тоже. Без гуарани в этой стране мне будет очень сложно жить. Ведь здесь все говорят на нём!» – решил он.

В час дня Гуада накрыла стол. Аккуратные куски пирога, сладкий перец, оливки, пальта (авокадо), зелёный лук и травы.

– Ты так быстро готовишь! Настоящая молния, мгновенно и вкусно! – нахваливал он девушку уплетая пирог.

– Спасибо! – улыбнулась Гуада.

– Ты же на сегодня обещала суп. Передумала? – поинтересовался Головинский.

– ВладИми, а ты что ешь? Это же и есть парагвайский суп! – она взяла кусок пирога.

– Странно, – удивился Владимир, а был уверен, что суп должен быть жидким.

Следующий день начался с урока гуарани.

– Нде ресакуера омимби киарачуа. – Гуадалупе от восторга принялась хлопать в ладоши.

– Что это? – с подозрением он посмотрел на неё.

– Твои глаза блестят, как солнце! – засмеялась она. – Я тебе говорю только правду, ВладИми. Твои голубые глаза самые красивые на свете!

– Гуада, давай учиться серьёзно! – попросил он, вздыхая.

– Давай, – согласилась она, – сейчас тебе скажу самые важные слова в Парагвае. Их ты должен не только запомнить навсегда, но и понять! Если поймёшь, то поймёшь нас, парагваек.

– Говори. Я тебя слушаю очень внимательно. – Головинский приготовился быстро записывать то, что будет говорить девушка.

– Ета куньяпе гуара мборай ьенонде ва ера. – Медленно продиктовала Гуадалупе.

– И что это? – Владимир оторвался от тетради.

– Для многих женщин – любовь важнее всего на свете! – Произнесла Гуадалупе, смотря Головинскому прямо в глаза.

В течение недели Владимир ел на обед бори-бори: куриный бульон с растёртым сыром, в котором плавали шарики из кукурузой муки. Мбею – пирог из муки мандиоки с сыром. Масаморра – десерт из белого маиса с молоком, в который добавляют сахар или мёд.

Масаммора у него вызвала рвотный рефлекс. «С такой парагвайской гастрономией мне придётся долго мучаться, чтобы привыкнуть,» – с тоской подумал Головинский, пытаясь проглотить жидкое месиво белого цвета.

20 августа Владимир в гражданском костюме прибыл в штаб Сухопутных войск. Здесь, в зале для конференций, за длинным столом, сидели члены экзаменационной комиссии. Восемь офицеров в парадных мундирах. Председатель комиссии генерал кавалерии Эскобар напомнил им:

– Сеньоры, каждый из вас имеет право задать максимум два вопроса. Итак приступаем! Соискатель чина старшего лейтенанта кавалерии парагвайских вооружённых сил сеньор Головинский. Верно?

– Так точно, сеньор генерал! – чётко ответил Владимир.

– Скажите нам, сеньор Головинский в каких сражениях вы принимали участие? – задал вопрос Эскобар.

– Сеньор генерал, будучи офицером Ингерманландского гусарского полка, который входил в состав Десятой кавалерийской дивизии, в октябре – декабре 1914 года я принял участие в сражениях за крепость Перемышль. Юго-западный фронт. В 1915 году дивизия была переброшена на Буковинский фронт, где мне выпала честь сражаться за город-крепость Хотин.

– Хорошо, – кивнул головой генерал. – У меня второй вопрос: какими воинскими подразделениями вы командовали в ходе войны в Европе?

– В период Великой войны мне выпала честь командовать взводом в Ингерманландском гусарском полку. В период гражданской под моим началом состоял кавалерийский эскадрон добровольцев, которые остались верны присяге и воевали против преступников, захвативших власть в России.

– Благодарю вас, сеньор Головинский за чёткий и подробный ответ! – сказал Эскобар.

Затем по старшинству чинов начали задавать вопросы члены экзаменационной комиссии. Они были довольно разнообразными: от тактики кавалерийской атаки до баллистики.

Владимир, который поначалу чуточку волновался, увидев благожелательное отношение к нему со стороны всех офицеров, успокоился. Чётко и обстоятельно он ответил на все вопросы.

После чего генерал Эскобар объявил об окончании теоретической части экзамена и предложил всем пройти в манеж военного училища. Здесь два драгуна уже держали за узду великолепного коня под офицерским английским седлом.

Генерал щёлкнул бичом, и Головинский на этом скакуне пошёл на барьеры. Он был опытным наездником и взял их легко. После преодоления каменной стены Эскобар приказал Владимиру остановится.