Kitobni o'qish: «Кровавый раскол»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Всё происходящее в России, казалось Головинскому кошмарным бредом, скверным сном. Вот сейчас он проснётся и окажется в старом и понятном ему мире.

Владимир просыпался, но ничего не менялось: государя не было. Великой страной правило какое-то Временное правительство, а в Петрограде ещё заправлял и Совет рабочих и солдатских депутатов.

Головинский, как всегда, взял в руки свежий номер «Русского слова».

Военный и морской министр Александр Фёдорович Керенский, на плечи которого возложена задача – восстановление пошатнувшейся боевой силы армии и флота, подписал «Декларацию прав солдата». Она имеет своей целью поднять дисциплину и перестроить жизнь армии на демократических началах…

– Бред! Полный бред! Враги! – отчаянно и зло громко сказал Владимир и швырнул газету в мусорную корзину.

– Володинька, что случилось? – послышался из спальни озабоченный голос Анастасии Михайловны.

– Ничего, тётушка! Всё хорошо! – стараясь успокоиться, ответил он.

– В это страшное время, в которое нам выпало жить, только одно меня и радует: улучшившееся здоровье тётушки. Ведь ещё месяц назад она почти не вставала, а сейчас уже вернулась почти к своему нормальному состоянию.

На днях Владимир ездил к Виктории. На грязном Невском проспекте, заплёванным шелухой от семечек, он попытался взять лихача. Но они ломили такую цену, что он из-за принципа отказывался садиться и быстро шагал по тротуару.

Повсюду солдатня и гражданские с энтузиазмом сбивали со стен царских двухглавых орлов и бросали их в костры, коптящие прямо на Невском. В них также горели портреты членов императорской с семьи, которые с радостными криками тащили сюда, уже в доску пьяные, революционные матросы.

– Убивец! Убивец! Убивец! – громко, истерично вопел бородатый мужичок в драном овчинном тулупе и тыкал десертным ножом в поясной портрет государя.

«Это настоящий шабаш! Откуда набралось здесь такое количество вурдалаков!» – охватило возмущение Владимира.

– Господин поручик, где ваш красный бант? – вдруг раздалось из-за спины.

Головинский обернулся. Перед ним стоял старый рябой прапорщик и двое солдат с винтовками. Все с огромными красными бантами на грязных шинелях.

– Прапорщик, отдайте честь и представьтесь согласно Устава! – возмутился Владимир.

– Господин поручик, отдание воинской чести было отменено ещё в марте месяце приказом номер один Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Или вы не знаете? – ехидно спросил прапорщик.

Солдаты неприятно оскалились.

– Я не знаю такого ни правительственного, ни военного органа власти! Поэтому не носил, не ношу и не буду носить этот красный бант! Я не паяц и не обезьяна из цирка Чинзинелли. – Почти по слогам произнёс Головинский, повернулся и пошёл прочь.

– Господин поручик, стойте! – закричал рябой прапорщик ему во след. – Стоять! Стоять, я сказал!

– «Это возмутительное хамство!» – негодовал Владимир. Внутри у него всё кипело.

Городовые были упразднены. В газетах напечатали о создании рабочей милиции. Но что это такое, никто не знал. На улицах Петрограда убивали, грабили и днём, и ночью. Грабили дворцы и частные квартиры…

– Надо обороняться! – твердым голосом заявила как-то утром Анастасия Михайловна и принялась кому-то телефонировать.

На следующий день в доме появились дюжие мужики и, непосредственно под руководством тётушки, стали устанавливать на окнах мощные решётки.

– Очень похоже на тюрьму. – Грустно заметил Владимир.

– А как ты, Володинька, хотел пережить эту смуту? – отрезала Анастасия Михайловна.

Красивые дубовые двери в парадном обили толстыми железными листами. Поменяли на них петли, установили засовы.

Работы длились больше недели… Головинский не знал куда же себя деть. Живопись была давно заброшена. Будкин тщательно вымыл все кисти, сложил их в коробки. Завесил кусками белого полотна все наброски и эскизы… Владимир же в свою студию никак не мог заставить себя войти. Ведь рушилась страна, рушились его мечты, вокруг царил хаос.

«И что дальше, Владимир? Чем заниматься? – ежедневно спрашивал он сам себя бездумно сидя в кресле, – на военной карьере поставлен крест! И не из-за ранения, а из того, что я дал присягу государю. Его нет он отрёкся от престола. Присягать Временному правительству я никогда не буду! Ведь это оно издаёт преступные документы вроде этой «Декларации прав солдата». В армии какие-то ротные, эскадронные, полковые комитеты и другие, состоящие из каких-то проходимцев отменили действие уставов. Офицеры, в лучшем случае изгоняются из армии, а довольно часто погибают от рук своих же солдат! Это катастрофа! Где моё место сейчас? Как я могу помочь родине выйти из этого смертельного тупика? Повсюду развал? Где выход?»

Умудрённая жизнью Анастасия Михайловна, была уверена, что это непонятное и страшное время не будет длиться долго:

– Володинька, надо пережить эту смуту с наименьшими потерями для своего здоровья и кошелька! – бодро заявляла он своему племяннику.

Но по её лицу Владимир видел, как она сильно переживает.

После решёток в один, солнечный, нетипичный для весеннего Питера, день Анстасия Михайловна под различными предлогами удалила из дома всю челядь. Часов в десять утра приехали трое невзрачных, похожих друг на друга невысоких мужичка в драповых чёрных пальто, шляпах-котелках и с увесистыми чемоданчиками в руках.

Один из них, очевидно начальник, с усиками щёточкой, скверно выбритый и маленькими крысиными глазками о чём-то долго шептался с Анастасией Михайловной. Потом они ходили по комнатам…

Владимир почувствовал себя лишним и удалился в библиотеку. Там нашёл толстый фолиант на английском языке о Патагонии, мореплавателях и увлёкся чтением.

Из гостинной залы стал слышаться странный шум: казалось, что сверлили стену.

«Тётушка, несоимненно, пригласила этих странных типов, чтобы он что-то переделали или отремонтировали. Может быть встроенный в стену шкаф?» – машинально подумал Владимир.

– Володинька! Володинька! – заглянула в библиотеку Анастасия Михайловна, – на улице уже темнеет! Ты не спишь? Ужинать пора!

– И правда семь часов! Как время пролетело! – удивился Головинский. – Да тётушка, поужинать бы мне не помешало, – согласился он и встал с удобного кресла.

– А ваши, странноватые на вид, гости уже ушли?

– Ушли! – очень тихо почему-то произнела Анастасия Михайловна, – пойдём я тебе покажу одну очень интересную вещь.

– Что ты нового здесь видишь, Володинька? Загадочно поинтересовалась она, когда они стояли в центре гостинной.

– Тётушка, ровным счётом, ничего. Ни-че-го! – повторил он по-слогам.

– Замечательно! – обрадовалась Анастасия Михайловна, – если ты ничего не заметил, значит посторонние вообще ничего не увидят.

Анастасия Михайловна вынула из кармана батистовый платочек, в который был завёрнут маленький белый ключик.

– Смотри, Володинька! – шопотом произнесла она и подошла к углу, подобрав полы длинного платья, резво наклонилась к самому полу и засунула ключик в щель между двумя плинтусами.

Небольшой кусочек стены вместе с плинтусом вдруг открылся!

– Ничего себе! – выдохнул Головинский, – это что же такое? Тайник?

– Потаённый сейф! – объяснила Анастасия Михайловна, довольная произведённым эффектом.

– Так в вашем кабинете стоит огромный сейф! Зачем вам ещё один? Да ещё с такой маскировкой? – не понял Владимир.

– Володинька, ты видишь, что происходит? Грабят в открытую! И днём, и ночью! Про мой большой сейф знают все, а вот про этот только ты и я. Я думаю держать в нём только самые дорогие вещи и какое-то количество денег.

– А что мудро! Очень мудро! – согласился Владимир.

– Вот прямо сейчас я туда положу некоторые, нет все, мои драгоценности, – Анастасия Михайловна вышла из залы.

Было слышно, как загремел в её кабинете засов большого сейфа…

– Вот, Володинька, смотри, что у меня есть! – Анстасия Михайловна поставила на стол плоскую деревянную коробку. – Вот уникальное колье изготовленное для меня по заказу Дерюгина к нашей свадьбе. – Тётушка открыла крышку и извлекла из коробки невероятно красивую вещь из бриллиантов, изумрудов.

– Я такого чуда ещё не видел! – с восторгом произнёс Владимир, – можно я его возьму в руки?

– Конечно! А вот, Володинька, чудный перстень, мне его муж как-то на День Ангела подарил, а вот брошь, а вот заколка…

Всё в зале вдруг заблестело, засияло всеми цветами радуги. Головинский, который был равнодушен к ювелирным украшениям, был поражён изяществом вещей, лежавшим перед ним.

– Вот, Володинька, я сейчас эту шкатулочку кладу в потаённый сейф и закрываю его. А вот тебе, родной мой, ключик. Этой твой! Другой у меня. Повесь его к крестику своему нательному, чтобы не он потерялся. Как открывается этот потаённый сейф ты видел. Показать ещё?

– Нет, нет, тётушка, спасибо! Я уже понял!

– Я все деньги в иностранных ассигнациях тоже положу сюда. Да и золотые монеты. Их надо спрятать здесь обязательно.

– Тётушка, я восхищаюсь вашей предусмотрительности. – Владимир поцеловал Анастасию Михайловну в щёку.

Всё вокруг походило на кошмарный сон или бред душевнобольного. Головинский уже с какой-то боязнью просматривал утренние газеты. Просматривал заголовки, после чего швырял их на стол:

– Боже мой, Россия больна! Больна! – не уствал повторять он, хватаясь за голову.

В доме у Анастасии Михайловны тоже происходили невероятные вещи. Неожиданно исчез повар.

– Бедненький, вышел может быть вчера на улицу его и убили! – испуганно предположила за завтраком тётушка.

– Никто его не убивал! – возразил Владимир, – Даша, утром сегодня ме рассказала, что вчера повар уложил все свои вещи в чемоданы, вызвал извозчика и, не прощаясь не с кем, отбыл в неизвестном направлении. Бежал!

– Володинька, как же это может быть? – не могла поверить Анастасия Михайловна, – столько лет жил и работал в моём доме и ушёл, не попрощавшись, не предупредив! Не попросив выходного пособия! Он же, в конце концов, имел полное право на выходное пособие! Исчез, как полуночный вор! Смутное время, Господи!

Анастасия Михайловна пыталась нанять нового повара: звонила знакомым, в рестораны, но, увы, всё было напрасно. Повара с опытом куда-то все исчезли, а другие не хотели работать…

– И не пытайтесь, уважаемая! Не пытайтесь! У меня тоже самая проблема: мой шеф, сукин сын, потребовал три тысячи рублей ассигнациями или триста золотом, угрожая, что уйдёт от меня. Я ему кукиш сунул в самый нос: «Вот тебе три тысячи! Обиделся, сволочь! Сбежал и унёс с собой всю старинную посуду! Варнак! Искал повара другого целую неделю. Не никого! Сейчас горничная готовит,»– разъярённым голосом посоветовал своей компаньонше Василий Васильевич.

– Так надо в полицию на повара за воровство донести! – возмутилась Анастасия Михайловна.

– Так нет уже давно полиции, уважаемая! Существует какая-то народная милиция, которая хуже воров! – Василий Васильевич грохнул кулаком по столу в припадке гнева.

– Слава Богу, что у меня прислуга не воровитая! – качая головой, сказала за вечерним чаем тётушка своему племяннику.

Увы, Анастасия Михайловна ошибалась. Через несколько дней вместе со всем столовым серебром исчезла Даша.

Тётушка находилась в состоянии шока.

– Володинька, как это? Как это? Десять лет в моём доме! Хорошее жалованье я ей, змее подлой, платила. Она на него всех своих многочисленных родственников в деревне содержала. Обворовала меня! Как это так?! Неужели это возможно? – Анастасия Михайловна, схватилась за сердце и медленно опустилась в кресло.

– Тётушка, не волнуйтесь! Я сейчас! – Владимир кинулся вк столу, где лежали сердечнык пилюльки, затем к графину с водой. Налил хрустальный стакан и быстро поднёс Анастасия Михайловне.

Она приняла лекарство и откинулась на спинку кресла.

– Может валерьяновых капель? – спросил Владимир. – Так я мигом!

– Тётушка остновила его взмахом руки.

Владимир сел напротив неё… Анастасия Михайловна закрыла глаза. Её лицо, белое, как молоко, потихоньку меняло цвет. На щеках стал появляться лёгкий румянец.

– Слава Богу! – перекрестился Владимир.

Владимир тоже сам не мог понять, как могла Дашенька, милая услужливая девушка, с пятнадцати лет живущая в доме у его тётушки, так поступить.

«Россия больна! Общество больно! Что делать?» – в очередной раз раз думал он.

Готовить взялась тридцатилетняя Наташа, горничная из Нижегородской губернии, которая работала в доме у Анастасии Михайловна лет восемь. Увы, кроме каши, щей и блинов она ничего не могла.

– Паштета хочется хочется из гусинной печени с… мечтательно вздохнула как-то за обедом тётушка.

– Давайте в ресторане закажем! Пусть привезут! – предложил Владимир.

– В ресторане можно. Но, увы, всё равно не то, когда тебе подают только что приготовленную на твоей кухне. – Объяснила Анастасия Михайловна.

– Тогда, тётушка, я начну учиться готовить! Стану шеф-поваром только для того, чтобы у вас всегда было хорошее настроение! – вполне серьёзно предложил Владимир. – Да и делать мне что-то надо. Ведь не привык я в безделии жить. Что же был я гусарским офицером, остался не у дел, теперь стану шеф-поваром! Может даже приличным!

Анастасия Михайловна громко рассмеялась. Она приняла это как шутку своего любимого племянника. Но Владимир не шутил. Он тотчас отправился в библиотеку.

– Бог ты мой, а сколько же здесь книг о французской кухне! Раньше я на них просто не обращал внимания, а сейчас они могут мне пригодиться! А вот и русская кухня: Молоховец Е. «Новейшая поваренная книга», Неженцева З. «Настольная книга для хозяек», «Наставления к приготовлению более 400 обедов», Половохина В. «Хороший домашний стол»…

Минут через двадцать на столе лежали две высоченные стопки книг на французском и русском языках.

«Так вот он рецепт фуа-гра! Да он не один, здесь даются разные варианты! Попробую с грибами…» – решил Головинский.

– Наташа! Наташа! – стремительно вошёл он на кухню.

– Чевой-то случилось, барин! – испуганно спросила горничная, мывшая фарфоровые чашки и блюдца в тазу.

– Наталья, не называй ты меня, пожалуйста барином! – вновь попросил её Владимир.

– Как скажите, Владимир Юрич, – спокойно согласилась она. – Вам, ба…, Владимир Юрич, чего чаю? Покрепче? Как вы любите?

– Давай, Наташа, чайку! Как я люблю! А скажи- ка мне, что у нас будет сегодня на обед?

– Щи, – Владимир Юрьевич! Наваристые! – ответила женщина и начала протирать чашки полотенцем.

– А паштет? Наташа? Сможешь? – поинтересовался Головинский.

– Ха-ха-ха-ха! – почему-то рассмеялась в ответ Наташа.

«Всё ясно! Надо начинать готовить самому! Дерзай, Владимир!» – подумал он.

16 июня Десятая и Седьмая русские армии Юго-Западного фронта начали наступление на Львов.

«Сегодня великое торжество революции: Русская революционная армия с огромным воодушевлением перешла в наступление» – Головинский прочитал на первых страницах правительственных газет заявление Керенского.

– А может это быть тот самый последний удар и враг будет разбит? – подумал Владимир, – хотя я конечно сомневаюсь. Как может воевать армия, где нет дисциплины, где солдаты выполняют приказы ни офицеров, а каких-то ротных, полковых и дивизионных комитетов? Где офицеры не имеют никаких прав?

23 июня началось наступление Восьмой армии под командованием генерала Корнилова. Начло тоже было успешным: были заняты города Стаснислав, Галич, Калуш. К 30 июня её части вышли на рубеж реки Ломница… И здесь солдаты отказались продолжать воевать.

К 1 июля наступление всех армий Юго-Западного фронта захлебнулось.

Наступление Северного и Западного фронтов было саботировано солдатскими комитетами. Из 14 дивизий утром 8 июля в атаку пошли всего лишь 7. К исходу того же дня они вернулись на свои позиции.

Это был полный крах и позор.

В один из таких дней, наполненных отчаянием и глубокой душевной тоски в дверь парадного неожиданно позвонили.

– Наташа, не открывай! Я сам спущусь. – крикнул Владимир.

– Кто такие? По какому делу? – громко спросил Головинский, сжимая в руке наган.

– Владимир Юрьевич, здравствуйте! Это я? – раздался за дверью очень знакомый голос.

– Кто это? Представьтесь! – потребовал Владимир.

– Фёдор Карлович Кирхнер. Я служил в этом доме, как вы наверное ещё помните.

«Ух ты! Объявился пропавший повар!» – подумал Головиский и отпер массивную дверь.

На пороге стоял «гений кулинарного искусства» Петрограда. На нём топорщилась новенький мундир защитного цвета. Фёдор Карлович выглядел так смешно и нелепо, что Владимир едва на расхотался.

– Вы по какому вопросу? С Анастасией Михайловной хотите поговорить? – поинтерсовался Головинский.

– Нет, нет! С вами Владимир Юрьевич, – ответил повар. – Вот хочу вам представить моих товарищей по партии, служащих военного министерства Временного правительства. – Кирхнер ткнул пальцем в двоих невзрачных невысоких мужчин, стоящих позади него.

– Представить для чего? – уточняюще спросил Головинский, с любопытством рассматривая странных посетителей.

Все они были также одеты в новые военные мундиры без погон.

– Партия кадетов и военное министерство остро нуждается в профессионалах для разработки концепции… – затараторил лопоухий со шрамом на левой щеке.

– Когда армией занимаются члены разных партий и повара – она обречена на вырождение. Честь имею! – Резко оборвал его Головинский и закрыл двери.

– Володинька, что-то случилось? – встревоженно спросила тётушка, увидев его с наганом в руке.

– Нет, нет! Всё хорошо. Какие-то чиновники из военного министерства просто ошиблись адресом. – Успокоил он Анастасию Михайловну.

– Слава Богу! А то у меня сердце от волнения сразу закололо. – Облегчённо вздохнула она. – Нет, а пилюльку всё же надо выпить. Так не отпустит!

Головинский стоял на кухне полный решимости приготовить паштет.

Рядом – круглолицая Наташа, с любопытством наблюдавшая за ним.

– И так! Мне необходима гусиная печень, белые грибы, свиной фарш…

– Вы чавой-то, барин? Откуда её взять гусиную печень? Да её щас днём с огнём в Питере не сыщещь? Свинину можно… Да и то, если везенье будет, на базаре купить. Грибы белые – это можно… А вот гуся! Я даже не знаю. Щас вообще ничего нет! Песку не купишь! Вы же знаете, что запретили сладости продавать? Песку нет.

– Я что-то читал о сахаре, а вот… – Головинский почти бегом вышел из кухни.

– Народ наш – негодяй! Тупая и злобная скотина! – басом гудел голос Василия Васильевича в гостинной зале.

– Вы знаете, я так не думаю! Наш народ – самый лучший в христианском мире! – возражала тётушка.

– Прошу прощения, господа! Разрешите? – открыл дверь Головинский.

– Заходи, Володинька! Заходи! – обрадованно ответила тётушка.

Василий Васильевич молча и сильно сжал своей рукой ладонь Владимира.

– Вы, молодой человек, почему так взволнованы? – поинтересовался он у Головинского.

– Вы знаете, Василий Васильевич, я только узнал, что в городе практически нельзя купить хороших продуктов к столу.

– Ни хороших и ни плохих. В лавках пустые полки… А вы, что разве не знали? – удивился Василий Васильевич.

– Я стараюсь держать Володиньку как можно дальше от домашних бытовых проблем. – Вмешалась Анастасия Михайловна.

– Может быть оно и правильно? Зачем боевом у офицеру знать, где можно купить хорошего мяса к обеду, паюсной икорки с водочке или хорошего гусика? – согласился Василий Васильевич.

– Вот, вот о гусике я и хотел поговорить. Где же его можно купить? – спросил Владимир.

– В деревне можно купить всё! Крестьяне с радостью продадут вам и гусей, и кур, и уток, и свинью… А вот привезти им в Питер этот товар не даёт новая власть. Почему? Потому что они предатели, никчемности и взяточники. Я сегодня как раз хотел и предложить вам, Анастасия Михайловна, снарядить экспедицию в деревни для закупки продовольствия для наших нужд. Вы как на это смотрите?

– Я тоже хотела, Василий Васильевич, предложить вам что-то подобное! Ведь у меня в доме кроме муки, круп и лаврового листа ничего уже не осталось. Каждый день гоняю прислугу в город на базар… Иногда что-то и приносят, но это же не дело.

– «Дело оказывается не в том, что Наташа не умеет готовить разнообразные блюда, а в отсутствии продуктов!» – неожиданно дошло до Владимира.

Ему стало очень стыдно, что он этого не знал. Ведь с тётушкой они никогда не говорили на эту тему.

– А один мой знакомый, кстати очень даже известный человек в Петрограде, профессор нанял двух служанок только для того, чтобы они стояли в «хвостах» за сахаром, молоком, хлебом, мукой! – грустно сообщил Василий Васильевич.

Через два дня Анастасия Михайловна и Василий Васильевич снарядили «экспедицию» в деревню. Во главе её, по рекомендации Владимира, был поставлен Семён Будкин. В помощь ему дали ещё двух крепких мужичков из числа работников Василия Васильевича.

– Интересно, что получится из этой необычной и для меня очень странной авантюры? – вслух спрашивала сама себя Анастасия Михайловна каждое утро за чаем.

– Зная Будкина, уверен, что получится! – ни секунды не сомневаясь, уверял свою тётушку Владимир.

Экспедиция вернулась дней через десять. Телега была набита живыми гусями, утками, курами… Среди мешков с гречневой крупой зерном похрюкивал розовый упитанный поросёнок. Первым делом Семён выгрузил бочоночек сливочного масла, затем бочку мёда.

– Намаялись, Владимир Юрич! Намаялись… Но получилось! Вот смотрите! – Будкин махнул рукой на телегу.

– А что с этим теперь делать? Здесь? – ужасаясь, спросил Головинский.

– Как чё делать? Я сараюшку одну от дров освобожу. Туда курей, гусей, уток посадим. Кормить есть чем. Три мешка с зерном я привёз. Овса пять мешков для лошади…А кабанчика надо завтра же заколоть.

Теперь по – утрам Владимира будили крики петухов…

Через день Головинский приготовил настоящий фуа-гра. Паштет получился действительно вкусным.

– Володинька, я должна заметить, дорогой, что всё за что ты берёшься делать, у тебя получается очень хорошо! – с восторгом похвалила его Анастасия Михайловна.

– Спасибо! – скромно ответил очень довольный её племянник.

Теперь Владимир старался каждый день приготовить что-нибудь новенькое и изысканное. Особенного удовольствия это ему не доставляло, но очень сильно отвлекало от окружающей действительности. Ведь за кисти он не брался с марта месяца: не было ни желания, ни творческой искры. А самое главное, что тётушке его кулинария доставляла искреннее удвольствие.

День выдался жарким. Головинский вышел из парадного подъезда. Под ногами неприятно зашуршала шелуха от семечек.

– Мустафа, почему у нас грязь такая? – строго поинтересовался он у дворника, показывая рукой на заваленный мусором тротуар.

– Мустафа, хочет мести! Хочет работать. Профсоюз ему не разрашает. Забастовка говорит. – Безразличным голосом объяснил дворник, сидевший на ящике у двери.

– Бред это всё, Мустафа! Полный бред! – вышел из себя Владимир, – при чём здесь профсоюз? Тебе кто деньги платит, а?

– Барин, начну мести, так придут профсоюзы. Он здоровые такие, как раньше городовые были и морду Мустафе набъют. Рёбра поломают… Нет нельзя…

Владимир глубоко вздохнул.

На Невском, греясь на солнышке, сидели и лежали солдаты. Многие в исподнем белье. Курили огромные самокрутки из вонючего крепкого табак, грызли семечки и громко выплёвывали шелуху. На него, офицера, смотрели с презрением или безразличием. Никто не вставал, не отдавал честь…

«Боже мой, это же полное разложение армии! Это же не защитники России, а маргинальные элементы! Права тётушка, что выпало нам жить в Великую Смуту! Чем только она закончится?» – его охватило сильное раздражение.

Головинский остановил лихача.

– На Васильевский остров! – выдохнул он ямщику.

– Ваше благородие, а цену почему не спрашиваете? Я может с вас дорого возьму? – поинтересовался круглолицый гладко выбритый возница.

– Я тебе сказал: Васильевский остров! Гони! Не медли! – громко приказал Головинский.

Ямщик не ответил. Только щёлкнул кнутом, и молодой жеребец рванул вперёд.

В доме у Виктории царила странна обстановка: мебель – в парусиновых чехлах, паркет застлан кусками мешковины…

– Я уезжаю к маме, любимый! – коротко объяснила Виктория. – Булочную два дня назад разграбили полностью. Вынесли всё. Даже пустые рваные мешки. Не могу больше! Не могу! – она разрыдалась.

– Прости, Виктория! Я не вовремя. Могу ли я тебе в чём-то помочь? – Головинский обнял жкншину.

– Не надо… Ты мне только душу и сердце разрываешь. Иди… Стеша, проводи…

– Виктория, а когда ты думаешь вернуться?

– Я не знаю. Ничего не хочу знать, никого не хочу видеть. Уходи!

– Хорошенький приёмчик мне оказали! Как ушатом ледяной воды окатили! За что? – недоумевал Владимир, спускаясь вниз по лестнице.

– Вы на неё вниамания не обращайте, Владимир Юрич! У барыньки в голове помутнение случилось! Бывает так! – объяснила Стеша – высокая молодая, лет двадцати трёх девушка, с хорошей фигурой и длинной косой до пояса.

– Да как-то нехорошо получилось! Чувствую себя почему-то виноватым, – не зная зачем, признался Головинский горничной.

– Так какя же ваша вина, Владимир Юрич? Помутнение у Виктории случилось. – Вновь повторила Стеша и очень внимательно посмотрела своими серыми большими глазами на Головинского.

Этот взгляд его почему-то его смутил. Владимир почувствовал, как краснеет.

– А вы, Владимир Юрич, заходите! В гости ко мне. Я ведь в этом доме на хозяйстве остаюсь. Страшно-то одной! – Стеша засмеялась.

У Головинского от этого смеха, неожиданно, что-то дрогнуло в груди и он почувствовал, как краснеет.

– Я вам сурьёзно говорю, Владимир Юрич! Я очень буду рада, если вы наведаетесь.

– Спасибо, Стеша! До свидания! – Головинский козырнул и вышел на улицу.

Головинский широко шагал по Невскому. Под ногами противно шуршала семечная шелуха.

«Какая мерзость! Столицу империи превратили в настоящую помойку. Не метётся, не моется. Временное правительство! Петроградский совет рабочих и солдатских! Крысы, вылезшие из щелей…»– думал он раздражённо.

Кто-то, обгоняя, больно зацепил его плечом и молча прошёл мимо.

– Ну это уже настоящее скотство! – рассверепел Владимир и нагнал длинного худого верзилу в офицерской шинели без погон, который ссутулившись, почти бегом, двигался по тротуару.

– Стоять! Я сказал стоять! – закричал он ему.

Верзила обернулся. Небритое худое лицо, длинный нос, густые брови…

– Сухарецкий?! Сухарь!!! – удивлённо воскликнул Головинский.

Верзила внимательно смотрел на него.

– Головинский? Ты? – сильно удивился он.

– Я! А ты думал кто?

Это был Андрей Сухарецкий его товарищ по Первому кадетскому корпусу.

Они обнялись.

– Андрей, а ты почему в таком странном виде? В офицерской шинели, без погон. С какой-то котомкой за плечами? Рысью мчишься по Невскому- поинтересовался Владимир.

– Это, Головинский, очень длинная история. Нет желания её рассказывать сейчас, здесь, на улице. – Резко ответил Сухарь.

– Так зачем на улице? Пойдём в ресторан! Пообедаем! Поговорим! – предложил Владимир.

– В ресторан? Пообедать? – у Сухарецкого задвигался огромный кадык. Было видно, что он проглотил слюну. – Чего-нибудь съесть мне очень хочется, но увы финансовыми средствами не располагаю.

– Так твои финансовые средства и не нужны! Я приглашаю, Андрей! – принялся уговаривать Головинский.

– Ну раз так, то я принимаю твоё приглашение! – с удовлетворением согласился Сухарь.

– Выбирай ресторан, Андрей.

– Мне «Палкин» очень раньше нравился. Кухня там сытная…

– Так «Палкина» новые власти закрыли недавно! Тюрьму там свою революционную сделали! – Объяснил Головинский.

– В ресторане тюрьму? – ошалел от услышанного Сухарецкий.

– А что тебе удивляет сейчас в этом сумасшедшем мире?

– Ты прав, Владимир! Такое вокруг происходит, что и удивляться уже устал. Тогда поехали в Медведь.

– Отлично! Сейчас остановлю лихача и помчимся! – обрадовался Владимир.

Вскоре они входили в ресторан Медведь при гостинице Демут, на Большой Конюшенной улице. В вестибюле стояло чучело огромного медведя с подносом в лапах.

– Ничего я вижу здесь не изменилось! – с удивлением произнёс Сухарецкий, отдавав свои шинель и котомку лакею в гардеробе.

Он остался в новом офицерском обмундировании защитного цвета с погонами капитана.

– Вот, теперь я вижу, что ты – офицер! А то устроил какой-то маскарад! – заметил Владимир.

– А я вижу, что ты давненько не был на фронте и не понимаешь для чего этот маскарад! – резко парировал тот.

– Я уже больше года сижу в тылу по причине ранения. – Признался Владимир, – хочу на фронт, но…

– Не надо туда хотеть! Я оттуда уехал! Сбежал! Сил моих больше нет!

Владимир попросил подоспевшего лакея из залы, чтобы тот усадил их за стол в дальнем тихом углу.

Сухарецкий заказал себе графинчик водки, стерлядь с расстегаеми, стерляжью уху, холодную телятину, ветчину.

Головинский шампанское и икру.

Сухарь ел жадно, молча, постанывая и хрипя.

– Владимир, ты извини, два дня ничего не ел. Голоден и зол.

– Андрей, ты ешь! Я знаю, что это такое: быть голодным. Тоже когда-то воевал, – успокоил его Владимир.

Нестриженный, с засаленными волосами, небритый Сухарецкий был похож на портового забулдыгу, надевшего на себя мундир капитана российской армии.

– Досталось, бедняге! Ох и досталось! – думал Головинский, стараясь не смотреть на Андрея.

Сухарецкий был пьян в дымину.

– Лакей, лихача к дверям ресторана да возьми ещё кого- нибудь и помогите мне вывести отсюда моего друга.

Головинский вышел из ресторана. Слух сразу же резанул визг гармошки и сиплый мужской голос. Прямо на ступеньках сидел пьяный солдат без сапог, но в шинели, и орал частушки.

Головинский увидел на солдатской фуражке гармониста офицерскую кокарду. Владимира будто – бы обдали кипятком. Тело начало гореть.

«Сволочь! Быдло! Кокарду офицерскую… Плевок это всему российскому офицерству! – сейчас я ему, мерзавцу, сделаю,» – Владимир подошёл к солдату и хотел ударить сапогом того прямо в его пьяную наглую свинячью рожу.

– Господин поручик! – услышал он за спиной.

Владимир обернулся. Два лакея уже усадили Сухарецкого в пролётку.

– Не хочу! Не хочу! В ресторан меня, отвести! Я при-ка-казваю! – начал громко кричать Андрей и попытался двинуть кулаком по затылку ямщика.

Головинский кинулся к Сухарецкому. Прыгнул в пролётку, прижал Андрея своим телом.

– Гони на Невский! Адрес потом скажу. Сиди, Андрей! Спокойно!

Сухарецкий спал до полудня. Потом выпил стакан водки и часа три «откисал» в ванной.

– Бедный юноша! – вздыхала Анастасия Михайловна, – у него очевидно нервный срыв. Надо ему предложить у нас на несколько дней остаться. Пусть отдохнёт, успокоится… Поест, как человек, нормально.

– Да, тётушка, вы правы! Андрею досталось… Спасибо!

– За что ты меня благодаришь, Володинька? Надо помочь! Ох что делается? Великая Смута! – перекрестилась Анастасия Михайловна.

Перед его глазами появилась какая-то пелена, а мозг отказывался понимать смысл текста. К сухой гортани приклеелся язык…

– Вы, Владимир, даже и не знали, что большевики организовали и успешно провели государственный переворот! – вошла Жанна.

Посмотрев на её лицо, Головинский сразу же понял, что она плакала.

– Нет, не знал… – с трудом прошептал Владимир, – и что же теперь будет?

– Я думаю, что произошла катастрофа! – Жанна начала рыдать.

– Да, вы правы – это социальная, политическая катастрофа. Прошу вас не надо плакать! Вдруг услышит тётушка? – с трудом произнося слова, попросил её Головинский.

– Вы правы, Владимир! Надо взять себя в руки, но почему-то у меня никак это не получается. – Жанна тяжело вздохнула.

Головинский, несмотря на омерзение, прочитал все газеты. Глубина катастрофы, происшедшей в России потрясла его. «Но это ещё не конец! Есть здоровые силы в нашем обществе, которые смогут остановить это загнивание. Есть! – размышлял он, – а кто? Офицеры? Но лучшая часть их погибла на пролях сражений. В строю сейчас много вчерашних учителей, студентов, которые сделали всё, чтобы произошла эта катастрофа. У кого есть мужество возглавить сопротиивление против мерзавцев, предавших Россию в самый сложный момент её истории?» – размышлял Владимир. Чем больше он думал, тем больше захлётывало его чувство безнадёжного отчаяния.

Наступившие дни, а вместе с тем происшедшие события: подавление большевиками восстания юнкеров и провал похода войск под командованием генерала Краснова на Петроград вогнали Головинского в состояние апатии.

Приезжавший два раза в неделю Пётр Петрович тоже был подавлен происходящим вокруг.

– Владимир, Жанночка, что же теперь будет с нами? Что будет с Россией? Что вообще надо делать? – в отчаянии задавал он один и тот же вопрос и плакал.

Общаясь же с Анастасией Михайловной, доктор выдавливал из из себя вымученную улыбку и рассказывал своей пациентке старые анектоды или истории своей молодости.

Головинский старался забыться на кухне. Он больше молчал, чтобы не сказать ничего лишнего тётушке. «Не приведи меня, Господь, ляпнуть чего-нибудь!» – крестился он.

Запретил Владимир всем домочадцам рассказывать что-либо о событиях в стране и Питере Анастасии Михайловне. «Требую от вас, чтобы вы берегли мою тётушку! Вы знаете какой она замечательные человек!» – ежедневно напоминал он им.

Наступили холода. Пётр топил печи, а помогал ему Будкин. Они, на цыпочках ходили по квартире и старались не производить шума. Весёлая и громкоголосая Наташа тоже говорила шёпотом.

– Владимир, вы видели это? – Жанна протянула ему газету «Известия», – обязательно прочитайте! – фельдшер вздохнула и ушла к себе в комнату.

«Очередная гадость, наверное!» – догадался Головинский.

В газете был опубликован очередной документ советской власти Декрет» Об уничтожении сословий и гражданских чинов». «Так и должно быть… Меня уже ничем не удивишь!» – Владимир открыл дверцу в печи и швырнул туда мерзкую газетёнку.

С продуктами питания в Петрограде ситуация ухудшалась с каждым днём.

– Семён, надо будет опять в «экспедицию» тебе ехать, но на этот раз без Петра. Некому будет печи топить. – Сказал Головинский Будкину, увидев того с охапкой берёзовых поленьев.

– Можно, конечно, Владимир Юрич, – замялся Семён, – но советская власть сейчас за спекуляцию в тюрьму сажает. Расстрелять даже могут! У них это запросто. Если ехать, то только с Пётром. Да и как она выйдет экспедимция энта? – вздохнул Будкин.

– Хорошо, Семён! Потом подумаем вместе с тобой. – Согласился Головинский.

– Жанна, вы что нибудь знаете о спекуляции? – тихим голосом спросил у фельдшера Владимир, после обеда.

– Мама много рассказывает, когда дома бываю. Да и советские газеты я стараюсь читать, – усмехнулась Жанна, – Совет народных комиссаров недели три назад принял Декрет «О борьбе со спекуляцией». У большевиков спекулянт – это главный враг! Вот так-то, Володинька…

Через несколько дней в доме появился Василий Васильевич. Выглядел он жутко. Трясущиеся руки, грязные свалявшиеся волосы. Под глазами большие синего цвета «мешки». От него дурно пахло…

– Господин офицер, я так у вас долго не был! После переворота ни разу! Чтобы эти большевики сдохли! Всё забрали! Всё! Пустили всех нас по миру! Надо было ещё шесть месяцев назад уезжать! Надо было! А я, как и ваша тётушка, надеялся. Что всё образумится! Вот оно, как образумилось! – Василий Васильевич скрутил фигу и начал показывать её самому себе. – Наш компаньон был прав! Свалил и радуется жизни сейчас там!

– Василий Васильевич, – Владимир взял его под руку, – Анастасия Михайловна ничего не знает: ни о большевистском перевороте, ни о новом правительстве во главе с Лениным. Мы её стараемся оградить от всего этого. Прошу вас ни слова о том, что происходит в мире! У неё сейчас очень хрупкое здоровье…

– Так я всё понимаю! Не беспокойтесь, господин офицер! – рявкнул гость.

– Володинька, – послышался слабый голос тётушки, – это кто там у нас в гостях? Василий Васильевич? Пусть заходит! Пусть заходит ко мне! Я так давно его не видела.

– Иду, иду, дорогая Анастасия! – рявкнул Василий Васильевич.

Из комнаты немедленно вышла Жанна.

– Не хотят, чтобы я слышала их разговор! – пожала она плечами. – Владимир, я всё хочу вам сказать, простите за то, что даю советы! Спрячьте свои ордена и мундир. Домовые комитеты и милиция ходит по квартирам, проверяют площадь жилья, а также ищут спрятавшихся врагов советской власти. Я вам документ вот добыла через знакомых в госпитале. Вы только возьмите его, не нервничайте! Если узнают, что вы офицер, то беды не избежать.

– Давайте, – заскрипев зубами от злости, – произнёс Головинский.

– Вот справка из госпиталя. Вы Сурков Владимир Петрович – рядовой 187 пехотного полка находитесь на излечении в госпитале после ранения полученного в июле 1917 года. Может быть мне удастся добыть ещё и солдатскую книжку. Пообещали. Вы, Владимир, смотрите не выбросите её! – Жанна посмотрела ему в глаза.

– Хорошо! – буркнул Головинский.

– Ай, ой! Жанна – послышался голос Анастасии Михайловны, – где ты? Где Володинька?

– Я ухожу, компаньонка! Навсегда! Будь оно всё проклято! Будь проклята эта власть! Эх судьба у меня дерьмовая! – орал Василий Васильевич.

Головинский и Жанна бросились в комнату. Лицо тётушки было бледным.

– Володинька, почему ты мне ничего не рассказал!? Почему? Мы стали теперь нищими? У нас, что ничего нет? Всё отобрали большевики? Поче… – она начала задыхаться.

– Анастасия Михайловна, спокойно! Не вставайте! – бросилась к постели Жанна.

«Где Василий Васильевич? – выскочил из комнаты Владимир. – Где? Ушёл! Вот старый паскудник! Как баба, язык, как помело…»

Анастасии Михайловне становилось всё хуже и хуже. Она нем могла дышать.

– Думаю, что начинается агония, – с ноткой грусти в голосе сообщил вызванный Пётр Петрович.

– Сколько ей осталось? – прошептал Владимир, вытирая слёзы.

– Молодой человек, я не Бог! Не знаю. Может быть через час, а может быть через неделю.

В зале раздался голос Будкина:

– Владимир Юрич! Владимир Юрич!

– Что случилось, Семён? – вышел к нему Головинский.

– Ваше благородие, вам эту, как его, телехрамму принесли. – Сказал он, протягивая Владимиру четвертирнку листа.

– От кого? – удивился Головинский.

– Не знаю. – Вздохнул Будкин, смотря вниз.

«Владимир Юрьевич ваши родители и сёстры погибли тчк приезжайте тчк ждём тчк. илья кукаев тчк».

Перед глазами у Головинского всё поплыло. «А может это ошибка какая-то? А может правда? Господи!» – он так и стоял с кусочком бумаги серого цвета.

– Владимир! Владимир! Да очнись ты! – кто-то сильно толкнул его в плечо.

Перед Головинским стояла Жанна.

– Володя, что случилось? – она обращалась к нему на «ты».

Он молча протянул ей телеграмму. Жанна прочитала.

– Так, Володя, бери себя в руки! Тебе срочно надо ехать к родителям! Сейчас! Но документы? Я даже не знаю, когда я теперь их тебе могу достать?

– Я со справкой из госпиталя поеду. – Сообщил он.

– Володя, но это же опасно!

– Бог не выдаст, свинья не съест. – Отрешённым голосом прошептал Головинский.

Владимир стоял ещё несколько минут, а затем начал быстро действовать. Свои награды спрятал в секретном сейфе, а оттуда взял золотые монеты и несколько пачек денег. Мундир отнёс дворнику.

– Мустафа, вот тебе дарю мундир, шинель. Спори погоны, подгони на себя. Если не хочешь – продай! Мундир новый парадный.

– Ваше благородие, спасибо! Ой как спасибо! Спасибо! – начал кляняться обрадовавшийся дворник.

– Я, Мустафа, уеду. На сколько дней не знаю. Прошу тебя помочь Будкину и Жанне… – Владимир похлопал двоника по плечу.

– Ваше благородие, так сделаю, так сделаю… – залепетал Мустафа.

– Будкин, тебя дарю мою Анненскую шашку! Бери, пригодится! – Головинский почти насильно всунул в руки Семёну шашку.

– Так, Владимир Юрич, а как же вы? – с удивлением спросил Будкин.

– Никак! Тебе, я уверен, она больше нужна! Добудь мне солдатский пехотный старый мундир, шинель и папаху. Только старые. Вот тебе пятьсот рублей. Сможешь? Срочно? – попросил Головинский.

– Так точно, ваше благородие! Но может быть вам новые? Старые у моего двоюродного брата есть, но совсем в плохом состоянии. – Смутился Семён.

– Это то, что мне нужно! У нас с ним один размер, – вздохнул Головинский. – Семён, мне нужно уехать, срочно! Делай всё, что тебе скажет Жанна! Сможешь?

– Всё выполним, Владимир Юрич! Всё!

На четвёртый день Владимир вышел на маленькой станции, утонувшей в снежных сугробах. Как он доехал, Головинский не помнил. Всё происходило точно в горячечном бреду. Два раза по поезду проходили патрули и спрашивали документы, он показывал справку… Он даже не мог вспомнить ел что-нибудь или нет. Но вещевой мешок, где была еда, аккуратно сложенная туда заботливой Наташей, оказался пуст. «Значит съел!» – с безразличием подумал Владимир, оглядываясь вокруг.

На санях, запряженных молодым сильным жеребцом, сидели двое мужиков. Их лица показались Головинскому очень знакомыми. «Так это Курицын и Илья Кукаев, староста! – дошло до него, – интересно, что они делают на станции?»

Владимир почти бегом направился к саням. Из здания вокзала вышел какой-то худющий мужик с толстым чемоданом и пошёл в том же направлении. «Сейчас уедут!» – подумал Владимир.

– Стойте! Курицын, стой! – громко закричал Головинский и замахал руками.

Кукаев с удивлением привстал в санях, а затем выскочил из них и побежал к Владимиру. Одет он был в добротные валенки и новый белый полушубок с шапкой из овчины на голове.

– Вы, Владимир Юрьевич? – спросил он, с трудом узнавая в солдате в старой шинели, сына Юрия Михайловича Головинского.

– Это я, Илья! Я! – ответил Владимир.

– Какое у нас горе! Какое горе! – зарыдал Илья, вытирая слёзы варежками из собачьей шерсти. – Поехали, Владимир Юрьевич! Мы на станцию за человеком одним приехали. Учительствовать будет в деревне. Убежал из города, от голодухи. Жена у него помёрла…

– Курицын, здравствуй! – поздоровался Головинский, – и вам добрый день! – он кивнул худому мужичку с затравленной физиономией одетому в старое пальто.

– Илья, рассказывай! – попросил Владимир, после того как они отъехали от станции.

– Солдаты, которые после октябрьского переворота бросили фронт, сбились в банду – начал говорить староста, теребя свою благоообразную седую бороду, – то одну деревню ограбят и убьют кого-нибудь, то другую. А большевикам чё? Где они? Безвластие одним словом. Кто с бандитами может совладать? Никто! Ваш- то батюшка, как чувствовал: за месяц до этого пришёл ко мне и оставил ваш адрес в Петрограде и просил в случае чего дать вам знать.

– Илья, расскажи, пожалуйста, о том, что случилось! – потребовал Головинский.

– Так банда ночью и напала на имение ваше! Их много было, а совладать с вашим батюшкой и двумя конюхами не могли. Юрий Михайлович стрелял метко. Человек пять бандитов положил. Конюхи – тоже ребята молодцы: отбивались храбро. Тогда бандиты запалили имение и конюшню. Все сгорели! Родители ваши, сёстры, конюхи и лошади! Все в обчем… – Илья громко зарыдал.

Курицын, управлявший жеребцом, тоже заплакал.

– Пошёл! Пошёл! – заорал он на коня и стал вытирать слёзы своим заячьей ободраной шапкой.

«Как нелепо! Катя и Лиза только начинали жить… Бедные мама и папа! Проклятая революция! Проклятая война! Всё же как жестока жизнь!» – у Владимира от боли сжалось сердце, и он, не стесняясь своих слёз, заплакал.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Покрытые копотью кирпичи, обвалившиеся недогоревшие балки крыши… Под ногами хрустели осколки битого стекла и куски черепицы.

«Этого не может быть! Это сон! Тяжёлый, как у тифозного больного, но сон!» – пытался убедить себя Головинский.

От резкого запаха гари у него закружилась голова. Владимир споткнулся и едва не упал.

За его спиной, вежливо покашливая, зашептал деревенский староста:

– Владимир Юрьевич, я это… как его хотел вам рассказать. Это… То что дом полностью сгорел, а вот флигель вот не полностью значит. Так значит люди стулья, столы и другую утварь, которая осталась унесли по хатам. Чевой-то ей пропадать. Вы уж поймите!

– Унесли? – безразлично пожал плечами Головинский, – ну пусть пользуются!

«Здесь был кабинет отца! Сколько книг! Все сгорели… Вместе с родителями и сёстрами,» – Пульсировала у него в голове.

Под ногами у Владимира что-то хрустнуло, а потом тонко-тонко зазвенело. Он нагнулся и вытащил из толстого слоя золы покорёженные и оплавившееся ордена деда. Осторожно вытер их о полу шинели и спрятал в карман.

Кукаев опять начал шептать, о чём-то ему рассказывая, но Владимир его не слушал.

«Всё нет Головинских! Нет и России! Что же теперь делать? Что?»

От безысходности, отчаяния и понимания произошедшей катастрофы, у него сильно сдавило сердце. Стало очень тяжело дышать. На лбу выступил холодный пот.

– Не могу больше. Пойдём отсюда, – сказал он старосте.

Внутри церковной ограды, где хоронили самых именитых жителей трёх окрестных деревень, рядом с могилой деда Владимира, на которой высился помпезный памятник из красного гранита, чернели четыре свежих холмика мерзлой земли. Над каждым из них стоял простой крест из обтесанных сосновых брёвен.

Вид этих убогих могил, в которых лежали самые дорогие ему люди, потряс Владимира. Он стал перед ними на колени и, не сдерживаясь, разрыдался…

В отдалении стоял церковный сторож и смахивал слёзы старым треухом со своего морщинистого лица.

Головинского приютил в своём доме священник отец Георгий. Высокий седой мужчина лет пятидесяти.

– Ты, Владимир, не отчаивайся! Не отчаивайся! Господь забирает тех, кто ему нужен. На всё его воля, – отец Георгий перекрестился. – Тебе поесть надо. Силы подкрепить. Пойдем в горницу.

Жена священника, матушка Мария, невысокая женщина с круглым невыразительным лицом накрыла на стол.

– Вы кушайте, Владимир! Щи получились вкусные, наваристые. Вот и лучок зелёный берите! Из нашей теплички. Хлебушек свежий, утром сегодня пекла. Тёплый еще.

Головинскому не хотелось ни пить, ни есть. Отчаяние и безысходность, владевшие им, взывали к мщению.

– Надо беспощадно уничтожать всех этих ублюдков! Тех, которые убили моих родных, а также этих большевиков, разных там лениных, троцких, свердловых, которые захватили власть и украли у меня Россию! – неожиданно тихо произнёс он и сильно ударил кулаком по столу.

Из тарелок выплеснулись щи, на пол упала миска с хлебом. Матушка Мария вздрогнула и побледнела.

Отец Георгий поднял на Владимира свои серые печальные глаза и чётко спокойным голосом произнёс:

– Вся власть от Бога! Есть он дал нам эту власть, то значит он нас хочет испытать, одновременно наказывая за грехи наши.

Головинский промолчал. Нехотя съел несколько ложек щей, кусочек серого хлеба и встал из-за стола.

Ему постелили на узкой деревянной кровати в дальней маленькой комнате. До самого утра он не так и не смог заснуть.

«Откуда же появились эти люди? Монголы пришли из бескрайних степей и обрушились на русские земли… А эти? Они же русские! Жили с нами: работали, ходили в церковь, служили в армии, воевали, а потом раз и, одним махом, перевернули великую Россию. Почему это произошло? Почему я – офицер, дворянин – объявлен ими врагом родины? Почему убили моих родных? Почему они уничтожили тысячи офицеров? Истязали их! Поднимали на штыки, как генерала Духонина! Но ведь родина у нас одна: Россия! Раньше мы все были подданными императора Николая Второго, а сейчас? Большевики – подонки думают, что я, последний представитель древнего дворянского рода Головинских, отдам им мою Россию просто так? Без борьбы? Без сопротивления? Нет эти мерзости ошибаются! Я буду мстить за моих родителей, сестёр! За все унижения, которыми они подвергли меня. Я отдам мою жизнь за МОЮ РОССИЮ! Это дело моей чести!»

Утром, после завтрака, Владимир поблагодарил священника и его жену за приём, а потом сказал:

– Отец Георгий, мне надо ехать. У меня к вам огромная просьба: поставьте на могилах моих родителей и сестёр достойные надгробья и присматривайте за ними.

Головинский достал из кармана толстую, перевязанную банковской лентой, пачку сторублёвых купюр и две «колбаски» золотых монет и положил их на стол.

– Я оставляю вам эти средства, – Владимир замялся, – мне очень неловко… Этого будет достаточно? Хотя бы на первое время? А?

– Не беспокойся. Я всё сделаю как надо. Деньги понадобятся на изготовления надгробий и оградок. Ухаживать за могилами я буду до последнего дня моей жизни. Это мой моральный долг перед твоими предками, которые много сделали для нашего храма.

– А это вам, Владимир. – В горнице появилась матушка Мария с большим холщовым мешком, набитым чем-то до самого верха.

– Что это? – не понял Головинский.

– В дорогу тебе собрали. – Объяснил отец Георгий.

– Хлебушек свежий, пироги с грибами, ягодами и рыбой, сальцо, лучок, яички варёные, картошки печёные… – объяснила матушка Мария.

– Спасибо огромное! Но это же очень много! – начал протестовать Владимир.

– Бери, бери! – только Господь знает сколько дней ты будешь добираться до Питера. – Настоял священник.

– Да, это так! – согласился Головинский и взял мешок.

– С Богом! – перекрестил его на прощание отец Георгий.

Отвезти на станцию Головинского лично вызвался староста Илья. Перед отъездом Владимир долго ходил по пепелищу родного поместья. Прощался со своей прошлой жизнью…

Сани легко скользили по накатанной дороге… Головинский молчал. Староста тоже.

– Илья, – наконец заговорил Владимир, – у конюхов, которые погибли вместе с моими родителями остались семьи?

– Нет, Владимир Юрьевич. Эти ребята не наши, в смысле не из деревни. Бывшие военные, кавалеристы. У вашего батюшки с марта работали и жили в имении. – Объяснил Кукаев.

– Ясно! – вздохнул Головинский.

Вот впереди показалась и станция.

– Поезд уже приехал и стоит! – изумился Илья, показывая плетью в состав из двух пассажирских вагонов жёлтого цвета и шести – зелёного. – По расписанию он должен часа через два прибыть! Чай-то случилось чего? Да и останавливаются у нас здесь поезда на три минуты. Точно шось случилось!

Вдруг со стороны станции послышались частые ружейные выстрелы:

– Тах, тах, тах…

Илья побледнел.

– Владимир Юрьевич, я дальше уж не поеду! Мало ли чего тама! А? Вы уж здесь вылезайте да и пешочком пройдите! Здеся недалече. Полверсты, не более, будет. – Испуганно попросил он.

– Да, конечно, Илья! Надо пройтись мне, засиделся. На вот тебе, – Владимир вытащил из тоненькой пачки денег десять сторублёвых банкнот, – спасибо тебе за всё, что ты делал для нашей семьи.

Лицо у старосты сразу же взялось пунцовыми пятнами. Он, трясущимися руками, схватил деньги и спрятал их за пазуху.

– Благодарствую, Владимир Юрьевич! Благодарствую! – принялся лепетать он.

– Не за что, Илья – вздохнул Головинский, – прекращай!

– Так я вас, Владимир Юрич, тожить отблагодарить хочу.

Илья вынул из кармана своей шубы огромный кисет полный табаку.

– Возьмите вот! – он протянул его Головинскому.

– Так я же не курю!

– Возьмите! Очень вам пригодится! – он насильно сунул кисет в руки Владимира. – А ещё и то. Где же она? Где же? – Илья шарил в соломе, лежащей на санях, – ага, нашёл.

Теперь его рука держала большую бутыль мутного самогона.

– Первачок! Крепкий аж дух перехватывает!

– А это вам моя баба на дорожку положила. Запамятовал совсем. – Староста вновь пошарил в соломе возле себя и достал куль из рогожи, – берите! Не побрезгуйте! – он протянул его Владимиру.

Головинский не стал отказываться. Он встал с саней и обнял на прощание Илью.

– Может свидимся ещё а, Владимир Юрьевич? – неожиданно всхлипнул тот.

Не доходя до станции шагов двести, Головинский решил удобно уложить свою поклажу. Даже не открыв куль из рогожи, он положил его в пустой вещевой мешок. Затем расстегнул шинель и, сняв с пояса гранату, положил её туда же. Бутыль с самогоном засунул в холщовый мешок, а кисет с табаком впихнул в карман шинели.

На станции уже не стреляли. По перрону метались толпы, одетые в серые солдатские шинели, в черные матросские бушлаты.

– «Гаврила» сбёг! Паровозом некому управлять! Сволочь! – закричал истошно кто-то за спиной Владимира.

– Начальника станции к стенке! – слышались голоса.

– Дурак, если начальника станции расстрелять, то кто нам «гаврилу» найдёт? Ты штоль на паровоз полезешь? Умник хренов!

– Телеграфиста уже кончили! Бараны! Как это без телеграфиста? – волновался плечистый мужик в бараньем тулупе с красным бантом на груди.

Толпа бегала по перрону, пытаясь влезть в тамбуры вагонов или окна. Но сидевшие там счастливчики, встречали их жутким матом и сбивали вниз ударами кулаком или прикладами винтовок.

– Братки, мине ехать надо! – вопил перед окном без стекол желтого вагона какой-то тощий солдат в шинели без пуговиц, перепоясанной толстой верёвкой. – Братки, меня жинка дожидается!

– Всех жёнки дожидаются! Вишь местов нету! – отвечал ему матрос с большими синяками под обоими глазами.

– Братцы, ну пустите… – тощий стал на колени и заплакал.

Из окна другого вагона кто-то начал шумно мочиться прямо на толпу.

– Ты чё, сука, делаешь? Мы тебе щас ссыкалку оторвём! – послышались возмущённые голоса.

– Давай, попробуй! Ха-ха-ха-ха – раздалось вокруг.

Шум, крики, плачь…

– Что же делать? – с отчаянием подумал Головинский, – ехать надо. А как?

Он стоял и молча смотрел на матроса с синяками под глазами из окна матерившего начальника станции. Рядом с ним появилась голова в бекеше. Это был бородатый, уже в годах, солдат.

– Обрыдло уже всё! Скоко ещё стоять тута будем? – он смачно плюнул в окно и затем грустно произнёс:

– Курить хотца! Эх… Ухи пухнут! Третий денёк без курева.

Головинский молча, медленно достал из кармана шинели кисет и демонстративно развязал его.

– Ох! – выдохнул бородатый.

– У-у-у-у-у… – завыл почему-то матрос.

– Служивый, а можь у тебя и выпить чего-нибудь имеется? – почти выпрыгивая из окна, ехидно осведомился худой и ушастый парень, на вид лет восемнадцати.

Головинский поставил на землю свой холщёвый мешок и принялся нарочито медленно развязывать его.

За ним следили десятки глаз из всех окон вагона…

Владимир, нехотя достал бутыль с мутной жидкостью, и поднял его высоко, чтобы все увидели.

– Ах-ах-ах-ах! Ох-ох-ох! Ё-ё-ё-ё! – послышалось из утробы вагона.

– Братишка! Дорогой! Давай к нам! – стали вопеть из всех окон, – давай! Мы тебе, дорогому гостю, лучшую полочку уступим!

К Головинскому потянулись десятки рук. Владимир не успел даже глазом моргнуть, как матрос с синяками под глазами и бородатый солдат в одно мгновение втянули его в окно.

Купе было забито до отказа. Стояла вонь от грязных портянок, пота, мокрой шерсти…

– Ты размещайся вот здесь – на верхнем полке! Любезно пригласил Владимира бородатый, сталкивая при этом лежащего там мужика в солдатской шинели и лаптях. – Митяй, поди на пол! Человека надо приютить!

Головинский понял, что бородатый является здесь авторитетной личностью, и ему все подчиняются.

– Меня Пётром зовут. Отчество тоже Петрович. – Представился бородатый.

– Владимир. – Коротко сказал Головинский и начал доставать из мешка каравай хлеба, шмат сала, несколько головок лука, варёные яйца, печёные картошки.

Всё это он, не торопясь, аккуратно складывал на полку.

Перебивая жуткую вонь, в купе запахло салом, свежеиспечённым хлебом…

Стояла тишина…

– Ох, растудыть твою мать! – выдохнул ушастый в лаптях.

– Бери, Петрович, дели на всех! – приказал Головинский.

– Не на всех, а на восемь человек! На всех, кто здесь в этом кубрике находится! – поправил матрос.

– Правильно говоришь, Юрка! – одобрил Пётр, – я щас всю жратву к себе мешок спрячу и буду выдавать каждый день. По справедливости! Так можно несколько дней протянуть. Нельзя же все зараз сожрать и выпить!

– Правильно говоришь, Петрович! – раздались голоса.

Головинский залез на верхнюю полку и растянулся там во весь рост.

Внизу бородатый выдавал всем паёк: в кружку, точно до половины, наливал самогона, и выдавал по-очереди. Они пили, кривились и громко крякали.

– Ох и знатное зелье! Хорошо пошла! Греет, сволочь!

– А это тебе! – произнёс он и протянул кружку Головинскому.

Владимира передёрнуло от ужаса от того, что ему придётся глотать это пойло.

«Но если не выпью, то этим вызову подозрение: солдат и не пьёт. Надо дерзать, Головинский! Он зажмурил глаза, выдохнул и тремя глотками проглотил содержимое жестяной кружки. Пищевод, желудок обожгло, словно раскалёнными углями.

Пётр длинным острым ножом нарезал хлеб, затем сало и выдал каждому.

Все дружно зачавкали, вызывая нескрываемую зависть обитателей коридора и соседних купе…

– А тебя хоть как кличут? – поинтересовался матрос, обращаясь к Головинскому.

– Вла-а-адимир. – Ответил тот с набитым ртом. Получилось, как у заики.

– Ты чё, братишка, контуженный! – догадливо сказал матрос.

– Владимир молча кивнул головой.

– Я то сразу догадался, что ты контуженный! Молчишь и молчишь! У меня вот точно было в шашнадцатом годе. – подпрыгнул на нижней полке чернявый парень в прожжённой шинели. – Месяца три заикался и слышал плохо, а потом прошло.

– Я вижу ты из кавалеристов будешь? – спросил Петрович.

– Гу-гу-гусар, – начиная уже изображать из себя контуженного, произнёс Головинский.

– А чё в саже весь, как чёрт? – матрос задал вопрос, который очевидно давно его мучал.

Владимир не ответил.

– Юрка, оно тебе надо почему человек в саже! Много говоришь! – оборвал матроса бородатый.

Головинский забрался на полку. Холщовый мешок, где оставался ещё каравай белого хлеба и пироги, положил под голову, свой вещевой мешок снял с плеч и устроил его у себя на груди.

Владимир думал, что не заснёт, но от выпитого самогона у него сами стали закрываться глаза. Последнее, что он услышал перед тем как погрузиться в сон была команда Петра:

– На улице холодает. Давайте, мужики, окно шинелями завесим.

Проснулся Владимир ночью. Поезд очень медленно, резкими толчками двигался вперёд. Вокруг кромешная темнота. Только громкий храп, раздававшийся из всех углов.

«Надо в уборную сходить,» – решил он и медленно спустился с полки.

Оказалось, что это было довольно сложным делом. В коридоре сидели, лежали вповалку люди.

– Так и наступит на кого-нибудь можно. Подумал он наугад делая осторожные шаги.

Кто-то вдруг чиркнул спичкой и зажёг тусклую стеариновую свечу.

– На держи! Потом вернёшь! – раздался глухой голос.

– Спасибо! – поблагодарил Головинский, беря свечу.

Было уже утро, когда его разбудил, толкнув в плечо, Юрка.

– Вставай, Володя! Кипяточку добыли. Будем завтракать. – Объяснил он.

Поезд стоял. Бородатый выдал всем по ломтю хлеба и варёному яйцу. Затем добавил по крохотному кусочку чёрного сахара.

– У тебя, Владимир, кружка имеется? – поинтересовался он.

– Головинский кивнул головой и достал и своего вещевого мешка алюминевую кружку.

После завтрака все, кроме Головинского, скрутили огромные самокрутки и закурили.

– Приеду до дому и сразу же землю буду требовать, – начал разговор Митяй.

– Так хто тебе эту землю даст? – ехидно просил Юрка.

– Как хто? Я газету всем в рожи ткну с Декретом о земле. Наша ведь земля после революции. Большевики – это же наша, народная власть!

Тема, очевидно, была очень больной. Митяя перебили, начали спорить. Каждый высказывал своё мнение о том, как эту землю делить. Кому и сколько полагается.

«До войны были обыкновенные крестьяне. Потом воевали… Обыкновенные русские люди. И вдруг появились какие-то большевики, захватили власть в стране и пообещали раздать то, что им никогда не принадлежало. И народ поверил этим проходимцам! Российская империя, монолитная на первый взгляд, рухнула. Как карточный домик. Почему это произошло? – вновь размышлял Головинский, слушая споры своих попутчиков. – Почему так случилось? И неужели не найдётся во все стране силы, которая сможет дать достойный отпор этим преступникам?»

Загудел вдруг паровоз, и состав начал медленно набирать скорость.

– Поехали! Слава тебе, Господи! – принялись все креститься.

На третий день подъезжали к Рязани. Петрович выдал на завтрак сало и хлеб и сказал:

– Ну шо, мужики последний раз вас кормлю, приехал я. Слава тебе Господи!

После Рязани вагон забился гражданскими. У Юрки сально заблестели глаза, когда у них в купе появились две круглолицые, розовощёкие деревенские бабы. Он специально для них добыл чайник кипятку, из кармана бушлата достал кусок сахару. Пассажирки вытащили из корзины хлеб, чай, стеклянную банку квашеной капусты.

– Володька, присоединяйся! – пригласил его матрос.

– Нет! – отрицательно качнул головой Головинский.

– А чавой то товарищ то ваш отказывается? – в один голос изумились бабы.

– Не обращайте на него внимания, мадмузели! Контуженный он. – Коротко объяснил Юрка.

В вагоне говорили о земле, о нехватки продуктов в больших городах. Почти все надеялись, что при новой народной власти заживут они хорошо и безбедно.

От этих разговоров Головинского вновь охватило раздражение:

«Массовое упомешательство! Россия сошла с ума!!! Как можно поверить на слово большевикам – этой шайке авантюристов, которые захватив власть в стране, обещают молочные реки с кисельными берегами?»

В Москве Юрка увязался за Головинским.

– Володька, ты куда теперь? – спросил он, зыркая вокруг своими колючими глазами.

– В Питер.

– В Питер? Так тебе надо с Николаевского вокзала! Знаешь это? – поинтересовался матрос.

Владимир кивнул головой.

– Мне тоже в Питер надо, но сначала надо дела в Москве доделать. У тебя осталось что-нибудь пожрать?

Головинский достал из почти пустого холщового мешка последний пирог с грибами.

– Так я сейчас, братишка, кипяточку организую! – потёр руки жизнерадостно Юрка.

Они примостились прямо на перроне. Выпили по кружке кипятка и съели пирог.