Kitobni o'qish: «Предатели в русской истории. 1000 лет коварства, ренегатства, хитрости, дезертирства, клятвопреступлений и государственных измен…»

© Глезеров С.Е., 2021

© «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Сто лет назад еще Зигмунд Фрейд обратил внимание на повторяющийся сценарий: некто выступает в роли благодетеля, делает кому-то добро, жертвует собой и своим имуществом, а потом снова и снова оказывается в положении преданного. Все дело в пресловутой проекции – стремлении приписывать другим людям те качества, которые присущи нам самим. Неспособные на подлость и предательство, как правило, не ждут этого и от других, поэтому самые честные, самые смелые и благородные оказываются в положении жертвы…

Тем и страшно предательство, что от него невозможно уберечься и спастись: оно исходит от самых близких людей, которых мы любим и которым мы доверяем. Недаром Данте в «Божественной комедии» поместил предателей в самый страшный круг ада…

У предательства как исторического явления – невероятная гамма форм и оттенков. Что считать предательством, можно ли его хотя бы иногда оправдать или понять? Предательство на войне и в мирной жизни – разные вещи. На войне предательство «вычисляется» однозначно – это измена, пособничество и переход на сторону врага. А в мирное время можно ли считать изменой выступление против правителя государства, ставшего тираном? Однозначных ответов в этой книге нет, скорее, это приглашение к широкой общественной дискуссии.

Речь в этой книге пойдет о предательствах подлинных и мнимых, о гранях, формах и видах этого явления: государственная измена, пособничество врагу, отказ от данного слова и присяги, бегство в другую страну, выдача военной тайны… Поговорим мы и о тех, кто был заклеймен в измене, обвинен в предательстве, но таковое не совершал. Нередко от героя до предателя всего один шаг, достаточно вспомнить историю священника Георгия Гапона: еще в 1905 году его считали едва ли не вождем русской революции, а весной 1906 года свои же бывшие соратники казнили его за измену…

На Руси предателями сначала считались те, кто перебегал от одного князя к другому. Воеводу по имени Блуд историки называют «первым предателем на Руси». Но и тут не все просто. Посадник Твердило в Пскове, открывший ворота города осаждавшим его немцам, совершил предательство ради интересов значительной части псковичей, которые поддерживали его в этом… Все очень неоднозначно, гораздо шире черно-белого понятия «добро—зло».

Понятие «земской измены», тайного «перевета», то есть различного рода сношений с врагами своего князя, содержится еще в Псковской судной грамоте XV века. Измена в виде передачи города врагу («градской сдавец») впервые была определена в Судебнике 1550 года.

В Соборном уложении 1649 года измена определялась как преступление против власти государя, которое заключалось в смене подданства, бегстве за рубеж, в связях с неприятелем в военное время или сдаче крепости врагу, а также в намерении это совершить («умысел»).

В Своде законов уголовных Российской империи 1832 года под государственной изменой подразумевалось несколько деяний.

Первое: «…когда кто-нибудь умыслит предать государство или какую-нибудь часть оного другому Государю или правительству».

Второе: «…когда подданный Российский будет возбуждать какую-либо иностранную державу к войне или иным неприязненным действиям против России, или с теми же намерениями сообщит государственные тайны иностранному правительству».

Третье: «…когда он во время войны будет способствовать или благоприятствовать неприятелю в военных или других враждебных действиях против отечества или против союзников России…».

Четвертое: «…когда дипломатический или иной чиновник, уполномоченный на заключение трактата с иностранною державою, употребит с умыслом сие доверие в явный вред для отечества».

Пятое: «…когда дипломатический или иной чиновник, или вообще подданный России, похитит, или с умыслом истребит, или повредит какого бы то ни было рода акты или документы, долженствующие служить доказательством прав на что-либо требуемое от державы иностранной или, наоборот, иностранной державе от России».

В СССР измена трактовалась, как «измена делу рабоче-крестьянской революции», затем, – как «измена Родине». Эта формулировка сохранялась в уголовных кодексах союзных республик вплоть до распада СССР.

В современном Уголовном кодексе РФ существует статья 275, в которой говорится: «Государственная измена, то есть совершенные гражданином Российской Федерации шпионаж, выдача иностранному государству, международной либо иностранной организации или их представителям сведений, составляющих государственную тайну, доверенную лицу или ставшую известной ему по службе, работе, учебе или в иных случаях, предусмотренных законодательством Российской Федерации, либо оказание финансовой, материально-технической, консультационной или иной помощи иностранному государству, международной либо иностранной организации или их представителям в деятельности, направленной против безопасности Российской Федерации…».

Парадоксальная вещь: предатель для одних вчера – герой для других сегодня. Речь, к примеру, о гетмане Мазепе и мазепинцах – верных ему казаков, казненных по приказу Петра I в Лебедине. В современной Украине они теперь национальные герои. Мазепе ставят памятники, превозносят его заслуги, почитают казаков, казненных за измену русскому царю…

А капитан 3-го ранга Валерий Саблин, поднявший мятеж на корабле в 1975 году, дабы призвать жителей СССР к борьбе за свободу против лицемерной власти? В 1994 году Военная коллегия Верховного Суда пересмотрела дело Саблина, но отказала ему в реабилитации: все-таки он нарушил воинскую присягу. Однако приговор с «измены Родине» переквалифицировала на статьи о воинских преступлениях (превышение власти, неповиновение и сопротивление начальству) и смертную казнь заменила десятью годами лишения свободы.

Можно возразить – а как же право народа на восстание, провозглашенное в преамбуле Всеобщей декларации прав человека, принятой ООН в 1948 году: «Принимая во внимание, что необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения».

И по большому счету, чем поступок Валерия Саблина отличается от действий лейтенанта Петра Шмидта, поднявшего восстание против правительства на военном корабле «Очаков» в ноябре 1905 года, во время Первой русской революции? С точки зрения законов Российской империи, он, безусловно, совершил акт государственной измены, а с точки зрения противников власти, – был народным героем. И таковым стал официально практически сразу же после падения самодержавия в феврале 1917 года…

Некто, отрекшийся от своего прежнего «господина», который нарушил все нормы морали и нравственности, может быть назван предателем? Тогда предательство по отношению к своему «патрону» является подвигом в глазах огромного числа людей. Я имею в виду покушение на Гитлера, устроенное группой офицеров и высокопоставленных чиновников Третьего рейха, присягавших ему на верность. С точки зрения Гитлера и его клики, их поступок был несомненным предательством, и во всех документах он именно так и фигурировал. Однако с точки зрения борцов против кровавого безумца, их поступок – подвиг.

«Любопытно сравнить советских коллаборационистов и немецких антифашистов, – отмечает доктор исторических наук Владлен Измозик. – Я студентам говорю, что для меня Сталин и Гитлер – двоюродные братья, но есть качественное различие. Гитлер никогда не мог поднять лозунг „свободной России“, Сталин же в феврале 1942 года заявил: „Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, государство германское остаются“. Поэтому советские коллаборационисты были предателями своего народа, своей Родины, а немецкие антифашисты даже на стороне СССР сражались за будущую Германию без Гитлера…»

А предательство собственных убеждений – разве это не предательство товарищей, которые тебе верили, которые шли за свои идеи в темницу и на эшафот? Яркий пример – история народовольца Льва Тихомирова, который отказался от своих прежних убеждений и стал монархистом.

А измена по отношению к тем, к кому нет и не может быть уважения, как оказывается, вполне может быть оправдана товарищами. Напомним случай с Дмитрием Богровым, который втерся в доверие царской охранке, а затем предал ее, убив премьер-министра Петра Столыпина. Обмануть царскую охранку, предать ее – разве можно за это осуждать?..

История, как бы это пафосно ни звучало, – своего рода учебник морали и нравственности. История тем и важна, что мы сегодня знаем результаты тех или иных поступков и понимаем, к чему ведут в прошлом поступки нравственные и безнравственные. Представления о порядочности, долге, морали, чести, верности и измене, которыми мы руководствуемся сегодня, действуют, по крайней мере, на протяжении многих столетий. То, что считается предательством сегодня, считалось изменой и предательством и много веков назад.

«Сужу как изменника государя своего»

События, о которых пойдет речь, развернулись еще в X веке, стало быть, уже больше тысячи лет назад. Кто-то скажет: разве можно судить людей тех времен с нынешних позиций? Да, в исторической науке есть принцип: рассматривать события прошлого в контексте того времени и оценивать поступки людей прошлого, исходя из тех условий, в которых они существовали. Как говорится, «так жили и боролись люди в старину». Тем не менее нравственные понятия вечны, поэтому нет ничего зазорного в том, чтобы оценивать поступки далеких предков с современных нравственных позиций.

«Герой» нашего рассказа – изменник-воевода по имени Блуд. Как отмечают историки, в давние времена это имя не имело еще негативного смыслового оттенка, как сегодня («развратный человек»), а означало, скорее, «блуждать, странствовать». В Новгороде даже была когда-то Блудова улица.

Сохранившиеся в летописях сообщения о Блуде относятся ко временам «распри Святославичей», в которой ему довелось сыграть весьма немаловажную роль. Дело обстояло следующим образом.

Князь Святослав – единственный сын киевского князя Игоря и княгини Ольги, сначала княжил в Новгороде, потом в Киеве, отличился походом на хазар, войнами против Болгарского царства и Византии.

«С 964 года он начинает серию военных экспедиций, приведших к значительному расширению границ Руси, – отмечает современный новгородский историк Сергей Трояновский. – Для разминки Святослав наносит жестокий удар по Хазарии – давнему противнику Руси в восточной торговле… Вслед за этим Святослав ввязывается в конфликт Византии с Болгарией, причем на византийской стороне. Поставив себе целью захватить низовья Дуная, Святослав создает коалицию с венграми и печенегами, успешно теснит болгар…» По словам историка, Святослав ставил перед собой весьма амбициозную задачу – перенести столицу Руси на Дунай.

В 970 году, перед уходом в поход на Византию, он поручил управлять Киевом своему сыну Ярополку. Однако поход оказался неудачным, князь Святослав погиб в битве с печенегами у днепровских порогов. Согласно легенде, из его лобной кости печенежский князь Куря повелел изготовить чашу для питья, инкрустированную золотом. «Так закончилась мечта Святослава о первой русской империи», – резюмирует современный новгородский историк Сергей Трояновский.

Известие о гибели князя Святослава принесли в Киев весной 972 года остатки русской дружины во главе с воеводой Свенельдом.

После смерти отца Ярополк, еще несовершеннолетний, стал киевским князем. Другие сыновья Святослава – Олег и Владимир, – правили остальными частями Киевской Руси.

«Вероятно, между братьями с самого начала сложились довольно непростые отношения, – отмечает филолог, историк культуры Константин Богданов. – Они были рождены от разных матерей и в дальнейшем воспитывались порознь. У каждого из них были свои родичи и наставники, к советам которых они прислушивались гораздо чаще, чем следовало бы это делать. Позднее отсутствие взаимной симпатии и доверия между братьями сыграло с ними роковую роль. Амбиции наставников только усугубили разлад, наметившийся еще в их детских душах и с возрастом становившийся все сильнее».

Говорят, что трагическим событиям предшествовало небесное знамение. Как сообщал византийский писатель, близкий к придворным кругам, Лев Диакон, летом 975 года «в начале августа месяца явилась на небе удивительная, необыкновенная и превышающая человеческое понятие комета. В наши времена никогда еще не видали подобной, да и прежде не случалось, чтобы какая-нибудь комета столько дней была видима на небе. Она восходила на зимнем востоке и, поднимаясь вверх, высясь, как кипарис, достигала наибольшей высоты, а потом, тихо колеблясь, испуская блестящие и яркие лучи и являясь чем-то полным страха и ужаса для людей».

По словам Льва Диакона, комета предвещала «страшные мятежи, нашествие народов, междоусобные брани, переселение городов и стран, голод и моровые язвы, ужасные землетрясения и почти совершенную гибель Римской империи, как мы убедились из последовавших затем событий».

Комета не пронеслась случайно. В 977 году разгорелась междоусобная война между Ярополком и его братьями – князем Древлянской земли Олегом и князем Владимиром, правившим в Великом Новгороде. Братья они были родные, единокровные по отцу, правда, Владимир был незаконнорожденным сыном Святослава: ее матерью была Малуша – ключница княгини Ольги.

Воевода Свенельд призывал, а точнее сказать, науськивал Ярополка к активным действиям, и тот напал на владения Олега. В борьбе за древлянский город Овруч Олег погиб. Согласно летописным данным, он упал с моста во время бегства от киевской дружины и был задавлен в крепостном рву другими воинами и лошадьми. Летопись сообщает, что Ярополк горько сокрушался, рыдал над телом брата, убитого помимо его воли…

Б.А. Чориков. Убийство Ярополка, преданного воеводой Блудом

«Случившаяся на юге братоубийственная война застала Владимира и новгородцев врасплох, – сообщает Сергей Трояновский. – В отличие от своих братьев, новгородский княжич не испытывал потребности в захвате земель у родственников, поскольку вокруг Новгорода хватало свободных территорий. Скандинавские саги сообщают нам о его успехах в покорении Прибалтики».

Известие об убийстве князя Олега, дошедшее до Новгорода, по всей видимости, сопровождалось угрозами и в адрес Владимира. Иначе как объяснить, что Владимир «убоявся» и бежал из Новгорода «за море», оказавшись в роли едва ли первого русского политического эмигранта, а Ярополк стал правителем всего государства, которое историки именуют древнерусским (разумеется, в те времена так его никто не именовал). Согласно западноевропейским источникам, он установил активные контакты с двором германского императора Оттона II, принял христианство и женился на дочери чешского короля.

Но Владимир не сдался и в 978 году вернулся на Русь с варяжским войском. Сначала он отбил Новгород, затем при поддержке новгородцев захватил Полоцк, двинулся на Киев и встал лагерем под его стенами.

Как отмечают историки, по всей видимости, Владимир, собиравшийся «восприять» киевский престол, не собирался брать город приступом и причинять ему бедствия и разрушения. Как можно видеть на многих примерах, на Руси в XXI веках противоборствующие князья захватывали собственно власть, а не город, вследствие чего столица не подвергалась разграблению. Победивший претендент вступал в Киев как законный правитель и вел себя соответствующим образом.

Вот тут-то и сыграл свою «черную» роль близкий к Ярополку воевода Блуд, ставший изменником. Он вступил в сговор с Владимиром. По некоторым сведениям, Владимир посулил Блуду «свою милость». Летопись сообщает: «Воеводу же посла к Блуду, воеводе Ярополчю, с лестью, глаголя: „Поприяи ми, аще убью брата своего, имети тя хочю во отца место и многу честь возьмешь от мене“».

Блуд уговорил Ярополка покинуть Киев и укрыться в укрепленном городе Родне на реке Рось. После длительной осады в Родне начался лютый голод. В одной из летописей говорится: «…и есть поговорка и до сего дня: беда яко в Родне».

Блуд уверял Ярополка в том, что ему следует вступить в переговоры с Владимиром, который не намерен причинить ему никакого зла. В свою очередь, отрок Варяжко убеждал своего князя Ярополка не выходить к Владимиру, так как Ярополка ожидает неминуемая гибель.

В.П. Верещагин. Великий князь Ярополк

Последний не внял предостережениям своего отрока, а Блуду все-таки удалось убедить его вступить в переговоры с Владимиром. Когда Ярополк прибыл на переговоры к брату, два варяга подло зарубили его. В «Повести временны́х лет» об этом говорится так: «И пришел Ярополк ко Владимиру; когда же входил в двери, два варяга пронзили его мечами под пазухи. Блуд же затворил двери и не дал войти за ним своим. И так убит был Ярополк». После чего Владимир занял киевский престол. Согласно «Повести временны́х лет», гибель Ярополка и вокняжение Владимира произошло в 980 году. По другим документам, это событие произошло на два года раньше.

Какова же дальнейшая судьба героев этой истории?

Владимир, в первую очередь, знаменит тем, что в 988 году крестил Русь. Со школьных учебников всем, без сомнения, памятна история о том, как он выбирал веру и в итоге остановился на православии. В историю он вошел под именами Владимир I, Владимир Святой, Владимир Великий, Красно Солнышко и Владимир Креститель. С во-княжением Владимира в Киеве раздел русской земли был преодолен, государственное единство восстановлено.

Спустя почти полвека, в 1044 году, племянник Ярополка, Ярослав Мудрый, велел вырыть из могилы останки Ярополка и Олега, крестить (хотя это было запрещенное христианскими канонами деяние) и перезахоронить их рядом с Владимиром в Десятинной церкви в Киеве. Летопись сообщает: «Выгребоша два князя, Ярополка и Ольга, сына Святославля, и крестиша кости ею и положиша я в церкви святыя Богородица».

Что же касается Блуда, то он, судя по всему, ненадолго пережил Владимира, ради службы на которого предал Ярополка. Об этом свидетельствует летопись, которой пользовался историк XVIII века Василий Татищев и не сохранившаяся до нашего времени: огромное число древних рукописей сгорело при пожаре Москвы в 1812 году.

Блуд вначале был обласкан Владимиром, вскоре навлек на себя его гнев, и его казнили. При этом Владимир будто бы помянул опальному воеводе свершенное им недавнее предательство: «Я тебе по обещанию моему честь воздал как приятелю, а сужу как изменника государя своего…»

В общем-то вполне закономерный финал жизни изменника. Таковым его воспринимали и тысячу лет назад, таковым он остается в исторической памяти и сегодня…

«Твердило – вор и переветчик»

О псковском посаднике, знатном горожанине Твердиле Иванковиче, который сдал Псков немецким рыцарям, принято говорить исключительно как о коварном изменнике и предателе. Что, по всей видимости, соответствует истине. Случилась эта история в XIII веке, во времена Александра Невского. Собственно говоря, вскоре после этого события псковичи позвали Александра Ярославича на борьбу с тевтонскими рыцарями, и он разбил их на Чудском озере…

«Твердило (Твердислав) – посадник псковский, с личными властолюбивыми целями изменил Пскову, почему последним и овладели немцы в 1240 году», как сообщает «Русский биографический словарь», изданный в начале XX века под наблюдением председателя Императорского Русского исторического общества А.А. Половцева.

В поэме Константина Симонова «Ледовое побоище» есть такие строки: «Когда Изборск был взят измором // И самый Псков сожжен на треть, // Нашлись изменники, которым // Не дало вече руки греть. // Былого лишены почета, // Они, чтоб власть себе вернуть, // Не то что немцам – даже черту // Могли ворота распахнуть…»

Однако, как известно, история, в отличие от физики, математики или химия, наука «неточная». И если в математике дважды два всегда будет четыре, и никак иначе, то в истории оценки событий могут меняться. И не случайно сегодня среди тех, кто глубоко интересуется псковской историей, поступок Твердилы (Твердислава) Иванковича порой оценивается не так однозначно.

Как отмечает историк Андрей Михайлов, ситуацию в Прибалтике в первой половине XIII века можно назвать войной всех против всех, и союзы тогда заключались совершенно неожиданные для сегодняшнего восприятия. Псковичи заигрывали с немцами: участвовали вместе с ними в походе против эстов, потом – против литовцев. Причина была вовсе не в том, что псковичи «любили немцев»: просто в Пскове значительная часть элиты, да и населения, не хотели видеть над собой династию Ярослава Всеволодовича, княжившего в Новгороде, а потому заручались поддержкой иноземцев.

Вражда Новгорода с Псковом была давней. Дело в том, что в Новгороде княжил Ярослав Всеволодович, сын Всеволода Большое Гнездо. Тот, с точки зрения того времени, разделил свои земли не совсем правильно: не передал первенство своему старшему сыну Константину, посчитав, что тот против него интриговал. Константин с этим не смирился, начал борьбу против единокровных братьев и родного отца.

На сторону «обиженного» Константина встал князь Владимир Мстиславич – убежденный союзник Тевтонского ордена, который в ту пору огнем и мечом распространял свое влияние в Прибалтике. Владимир Мстиславич, в свою очередь, был родным братом Мстислава Мстиславича Удатного (то есть удачливого) – главного героя практически всех междоусобных войн первой половины XIII века. В 1216 году произошла Липецкая битва между детьми князя Всеволода Большое Гнездо, и в ней победу одержал Константин. И вместе с ним – сторонники немецкого влияния. В Пскове в разное время у власти находились и Владимир Мстиславич, и его сын Ярослав Владимирович… Нетрудно предположить, что от княжившего в Новгороде Ярослава Всеволодовича ничего хорошего они не ожидали.

А немцы, в свою очередь, нуждались в псковичах в качестве союзников в борьбе против языческой Литвы и тех же эстов. В 1223 году рыцари (лифляндцы) захватили город Юрьев. Псковичи в союзе с литовцами и новгородцами попытались отстоять свои владения, однако затем новгородцы уступили лифляндцам Юрьев. Тогда псковичи разорвали союз с новгородцами и 1228 году заключили оборонительный мир с лифляндцами на своих условиях, «обязавшись им помогать против Литвы, а от них требуя обороны от Новгорода».

Князь новгородский Ярослав Всеволодович объявил Пскову войну и даже отправился в поход с новгородским войском на Псков, но, узнав, что на защиту Пскова идут немецкие рыцари, вернулся. Он организовал, говоря современным языком, экономическую блокаду Пскову, в частности, прервал его снабжение солью, служившей в те времена важнейшим товаром для торгового города. Это заставило псковичей принять в правление ставленников Ярослава вопреки союзному договору с лифляндцами.

В 1236 году в битве при Сауле (в Литве) немецкие рыцари, выступавшие в союзе с псковичами, потерпели сокрушительное поражение от литовцев. Было убито двести «лучших мужей псковичей», и, что очень интересно, новгородская летопись сообщала об этом событии с явным сочувствием к псковичам, хотя перед этим между Новгородом и Псковом были более чем напряженные отношения.

В сентябре 1240 года немецкие рыцари в очередной раз захватывают крепость Изборск, расположенную рядом с Псковом. С ними выступает заодно князь Ярослав Владимирович, сын псковского князя Владимира Мстиславича, – противник отца Александра Невского. В советской пропагандистской литературе Ярослав Владимирович изображается в отталкивающем виде, в знаменитой поэме Константина Симонова «Ледовое побоище» он упомянут как «князек захудалый».

Псковское ополчение попыталось освободить Изборск, но потерпело сокрушительное поражение. В бою пал княжеский воевода Гаврила Гориславич. Тогда рыцари подступили к стенам Пскова. Целую неделю они осаждали Псков, сожгли посад, но могучий Кремль (здесь его называли Кром) захватить не могли.

В этой ситуации в Пскове победили сторонники его сдачи немцам. Вот тут-то немалую роль и сыграл боярин Твердило Иванкович, выступивший за союз с немцами. Как именно он впустил немцев – легенд много. То ли ночью, крадучись, отворил им крепостные ворота, то ли впустил их через ведомый ему подземный ход, который вел из Псковского Кремля под рекой Великой на ее другую сторону.

Твердило возглавлял достаточно сильную боярскую группировку, склонявшуюся к поддержке ливонцев. В поэме Симонова он также показан в негативном свете – как коварный изменник и предатель. Процитируем несколько строк из поэмы: «Ливонец смотрит вниз, на вече, // На черный плавающий дым. // Твердило – вор и переветчик – // Уселся в креслах рядом с ним. // Он был и в Риге, и в Вендене, // Ему везде кредит открыт, // Он, ластясь к немцу, об измене // С ним по-немецки говорит. // Он и друзья его просили // И просят вновь: собравши рать, // Должны ливонцы пол-России // В ближайший месяц отобрать».

Переветчик – устаревшее русское слово, означающее «наушник», «сплетник». Веден – рыцарский за́мок в нынешней Латвии, который несколько раз пытались взять новгородцы, но безуспешно. Руины этого за́мка, правда, уже более поздних времен, сохранились по всей день в латвийском городе Цесисе, что в 90 километрах к северо-востоку от Риги.

Актер С.К. Блинников в роли Твердилы Иванковича в фильме «Александр Невский»

В кинофильме Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» роль Твердилы блестяще исполнил замечательный актер Сергей Капитонович Блинников. Сыграть предателя и изменника – это ведь гораздо сложнее, чем безусловно положительного персонажа. Блинников с ролью справился, и в дальнейшем сыграл еще огромное число ролей во многих культовых советских фильмах, стал народным артистом РСФСР и СССР, получил Сталинские премии I и II степени.

В книге Виктора Поротникова «Ледовое побоище. Разгром псов-рыцарей» – современного российского писателя, автора исторических произведений, в уста Твердилы вложены такие слова, которые он будто бы говорил своим соратникам: «Давно уже минули те времена, когда во Пскове правили присланные из Новгорода посадники. Ныне Псков стоит как гора, ни в чем не уступая Новгороду! Пусть на Новгородском вече кричат, что с Ливонским орденом дружить нельзя, что рыцари-латиняне для Руси – враги заклятые. Нам, псковитянам, до этих криков дела нету. У нас, псковитян, своя голова на плечах. Мы и без новгородцев разберемся, кто нам друг, а кто – враг. Иль я не прав?»

Н.К. Рерих. Старый Псков. Эскиз декорации к опере Н.А. Римского-Корсакова «Псковитянка»

Кстати, по некоторым свидетельствам, при «сдаче» Пскова Твердилой немцам в город вошло всего двенадцать рыцарей. Если так, то, согласитесь, невеликое войско!..

«…Гнусный изменник, Твердило, начал господствовать во Пскове, деляся властию с Немцами, грабя села Новогородские. Многие добрые Псковитяне ушли с семействами к Александру и требовали его защиты. Знаменитая отчизна Святой Ольги также скоро избавилась от власти предателя, Твердила, и чужеземцев. Александр завоевал Псков, возвратил ему независимость и прислал в Новгород скованных Немцев и Чудь», – отмечал историк Николай Карамзин.

Как бы то ни было, но оккупация Пскова продолжалась два года. В 1242 году Александр Невский, как известно, прогнал из Пскова немецких рыцарей и разбил их войско на Чудском озере. «Изумленный сим бедствием, магистр Ордена с трепетом ожидал Александра под стенами Риги и спешил отправить посольство в Данию, моля Короля спасти Рижскую Богоматерь от неверных, жестоких Россиян; но храбрый Князь, довольный ужасом Немцев, вложил меч в ножны и возвратился в город Псков. Немецкие пленники, потупив глаза в землю, шли в своей Рыцарской одежде за нашими всадниками. Духовенство встретило Героя со крестами и с песнями священными, славя Бога и Александра; народ стремился к нему толпами, именуя его отцом и спасителем», – свидетельствовал Николай Карамзин.

От «тевтонской напасти» Александр Невский, несомненно, уберег Русь, но при этом вынужден подчиниться Орде и двадцать лет, до самой своей смерти, был фактически ее служителем. Когда новгородцы пытались восстать против монголов, они подавляли эти мятежи. Так, в 1257 году в Новгороде происходят волнения из-за монгольской дани. Новгородцы не хотели платить. Расправа со стороны Александра была жестокой: некоторым бунтовщикам он приказал отрезать носы, другим – выколоть глаза…

Историк Лев Гумилев вообще видел в Александре Невском творца «русско-ордынского альянса». По мнению Льва Николаевича и его последователей, дружеские отношения Александра с Батыем, его сыном Сартаком и преемником ханом Берке позволили наладить с Ордой как можно более мирные отношения, что способствовало синтезу восточнославянской и монголо-татарской культур…

Иными словами, логика вырисовывается следующей: чем псковичи, поставившие на союз с тевтонскими рыцарями, хуже правителей Новгорода, подчинившихся – ради самосохранения – Орде?

Отдельные современные исследователи выдвигают мысль: если бы в XIII веке республиканский Псков сумел бы, используя союз с Орденом, повести за собой Новгородскую республику, то, возможно, история страны сложилась бы иначе. Поэтому в Пскове сегодня некоторые предлагают по-иному взглянуть на образ Твердислава Иванковича, не в качестве изменника общерусского дела, а в качестве лидера, возглавившего Псков и всю Русь в союзе с Орденом против восточно-деспотической «протатарской» линии государственного развития, олицетворяемой Александром Невским. Звучат даже такие реплики: «Кто он вообще, посадник псковский Твердислав Иванкович: патриот или изменник?»

Впрочем, серьезных исторических исследований, посвященных Твердиле Иванковичу и его судьбе, до сих пор не появилось. О том, что с ним случилось, после того как Александр Невский освободил Псков от немцев, есть разные версии. Согласно одной, за свою измену его казнили – повесили на крепостной стене Пскова, по другой – он бежал вместе с немцами в Изборск…

Наказанные новгородцы

Этот исторический эпизод в Великом Новгороде по сей день воспринимают достаточно болезненно. Ведь речь шла ни много ни мало – о предательстве православной веры! И это обстоятельство послужило поводом для похода Москвы против Новгорода, что закончилось в конечном итоге присоединением новгородских земель к Московскому царству.

Впрочем, все это было только поводом: настоящей причиной, как считают историки, была централизация Русского государства, и независимый Великий Новгород, собравший вокруг себя огромные территории, уже не устраивал Москву.

Впрочем, на этот процесс есть две точки зрения: одна, условно говоря, – новгородская; другая – московская. Историк Юрий Алексеев отмечал, что корни желания новгородцев обособиться от остальной Руси лежали в глубинах русской истории, прежде всего, в том, что с Новгорода начинается сознательное отношение к русской истории.

«Именно сюда пришел Рюрик, здесь зародилась русская государственность, – указывал Юрий Алексеев. – Ярослав Мудрый дал новгородцам грамоту – какую точно, неизвестно, – но в ней говорилось об особых правах Новгорода. С тех пор новгородцам и было свойственно стремление к самостийности. В Новгороде был обычай приглашать к себе князей, чего на Руси больше нигде не было. И если князь им не нравился, его прогоняли.

Нет смысла их в этом осуждать, требуется просто понимать суть вещей. А она коренится в особых условиях новгородской жизни – огромных пространствах, находившихся под властью Великого Новгорода. От Ильменя до Северного Ледовитого океана, от Ильменя до Северного Урала. Больше, чем территория всей остальной Руси. Холодный климат и очень большие богатства. А богатства, знаете, развращают. И не только человека – всю страну…

Новгородцы жили на мехах. Пушнина потоком шла из Новгорода в Европу. Огромные лесные пространства, покрывавшие новгородскую территорию, давали неисчислимые возможности для обогащения новгородского боярства… Иногда можно услышать, мол, «Новгород – родина русской демократии», «Новгород – Русская Флоренция»… Да ничего подобного! Это отсталая архаическая республика, если ее вообще можно назвать республикой. Вече кричало, что хотело, а фактически им руководили бояре. Тем, кто с ними не соглашались, приходилось плохо… Понимания общности русских интересов у новгородцев не было никакого. Они жили по принципу: „Где святая София – там и Новгород“».

Как бы то ни было, но новгородская аристократия пыталась сохранить и обеспечить независимость новгородского государства. Новгород успешно боролся с армиями Михаила Тверского и Дмитрия Донского, в период братоубийственной междоусобной войны в начале XV века принял у себя и укрыл ее организатора и вдохновителя Дмитрия Юрьевича Шемяку.

Именно Шемяка в момент краткого восшествия на московский престол в 1446 году велел выколоть Василию II глаза, после чего тот получил прозвание «Темный». Правда, тут действовал принцип «око за око, зуб за зуб»: тремя годами ранее Василий II сам повелел ослепить родного брата Шемяки – Василия Юрьевича.

В 1456 году Василий II отправил войска на Новгород. Сражения между новгородцами и московским войском шли с переменным успехом, в конце концов на помощь Москве пришли татары, которые разгромили новгородское войско. За мечом державной Москвы, как образно отмечал историк Александр Зимин, отчетливо маячила татарская сабля…

Итогом противостояния стал заключенный в 1456 году Яжелбицкий мир между Москвой и Новгородом, но он не стал полной победой Москвы. На время установилось хрупкое равновесие.

Но к междоусобицам было не привыкать – дело привычное. При этом враждующие стороны оставались людьми православными, сохраняли верность вере. Духовная измена воспринималась как едва ли не самое страшное преступление. Поэтому, когда в Москве обвинили Новгород в том, что он нарушил ранее подписанное с ней соглашение и призвал на княжение великого князя Казимира, государя католической Литвы, это расценили как тяжелейшую измену.

Москва вообще очень болезненно относилась к новгородским «западникам», их непривычному опыту вечевого народовластия и тесным контактам с католиками.

В Новгороде действительно началось брожение, как отмечает новгородский историк Сергей Трояновский, связанное «с желанием отложиться от назойливой опеки московского великого князя». Во главе этого движения встали вдова посадника Исака Марфа Борецкая и ее сын посадник Дмитрий. По словам летописца, они заявляли на вече: «Вольные мы люди – Великий Новгород, а московский князь великий многие обиды и неправды над нами чинит. А хотим за короля польского и великого князя литовского Казимира!»

«В московском летописании эта ситуация подается крайне тенденциозно, – отмечает историк Сергей Трояновский, – и новгородцам приписывается желание перейти в католическую веру. Вряд ли это было на самом деле так, тем более что из кандидатур на княжеский стол новгородцы отдали предпочтение бывшему киевскому князю Михаилу Олельковичу – он хоть и был вассалом Казимира, но оставался православным».

Кроме того, после смерти новгородского архиепископа Ионы новый кандидат на этот пост отправился на поставление в сан не к московскому митрополиту, а к литовскому, находившемуся в Киеве.

В марте 1471 года после долгих переговоров между великим князем Иваном III и новгородскими посадниками выяснилось, что новгородские бояре заключили союз с великим князем литовским и польским королем Казимиром Ягеллоном против великого князя Ивана. Казимир поставил в Новгород своего наместника и обещал защиту от Москвы. Третьим членом антимосковской коалиции стал золотоордынский хан Ахмат, также находившийся в союзе с Казимиром.

Именно после этого действия новгородцев в Москве расценили как «измену православию», вероотступничество, и Иван III начал готовить войско против вольного и несговорчивого Новгорода. К участию в походе были призваны вятчане, устюжане и псковичи – бывшие союзники Новгорода.

В начале июня 1471 года из Москвы на усмирение Новгорода вышел 10-тысячный московско-татарский отряд. Затем двинулись и другие полки. В Новгороде готовились дать отпор, однако москвичи разбили новгородскую пехоту у Коростыни. Новгородцы, пытавшиеся освободить занятую московским войском Русу, тоже потерпели поражение, причем воевода Даниил Холмский, как отмечает историк Сергей Трояновский, повелел всем пленным отрезать друг другу носы, губы и уши, после чего их в таком устрашающем виде отпускали в родной город.

Затем новгородцев разбили в битве на реке Шелонь, московские летописи сообщают о 12 тысяч убитых, но, очевидно, это преувеличение. Много было взятых пленных, в частности, в плену оказались те самые бояре, которые подписали договор с Казимиром.

«И произошло то, чего раньше никогда не было и что произвело сильнейшее впечатление на современников и потомков, – отмечает Юрий Алексеев. – Пятерых бояр, подписавших договор с Казимиром, привели в великокняжескую ставку и им отрубили головы. Обычно высокопоставленных пленников, за очень редким исключением, обменивали или выкупали, но не в коем случае не казнили. А тут шла речь о новгородской элите, показательно казненной победителями. Псковский летописец, не отличавшийся симпатиями к новгородцам, писал об этом с содроганием, и было от чего…»

В августе 1471 года в Коростыни подписан новый договор между Москвой и Новгородом. Согласно ему, Новгород обязывался прекратить любые отношения с Литвой: «…А бытии нам от вас, великих князей, неотступными ни к кому… Мы отчина ваша».

«Несмотря на сохранение вече, посадников и боярских вотчин, договор означал полную ликвидацию внешнеполитической независимости республики и судебно-административное подчинение власти Москвы», – отмечает Сергей Трояновский.

Финалом стало противостояние, обозначенное в истории как Московско-новгородская война 1477–1478 годов. Сопротивление новгородцев возглавила Марфа Борецкая. Новгородское войско в конце ноября 1477 года подступило к Новгороду, но не пыталось его штурмовать. На попытку Новгорода договориться Иван III отвечал: «Знайте же, что в Новгороде не быть ни вечевому колоколу, ни посаднику, а будет одна власть государева… как в стране Московской».

К.В. Лебедев. Марфа Посадница. Уничтожение новгородского веча. 1889 г.

А.Д. Кившенко. Отправка Марфы Посадницы и вечевого колокола в Москву

В итоге новгородцы не решились воевать и сдались на милость победителя. Москва, прежде всего, уничтожила две самые ненавистные ей новгородские «выдумки». Вечевой колокол, созывавший когда-то всех здешних республиканцев на общее собрание, власть «арестовала», а единственную на всю Русь католическую церковь разрушила. В летописях уничтожение храма объяснялось «благочестивым сознанием русских», приписывалось «чудесному действию в наказание за то, что он (католический храм. – С. Г.) православной церкви Святого Иоанна Предтечи и что на внешней стороне храма были с целью отвращения русских написаны образа Спасителя и некоторых святых».

Московские власти расправились и с «изменниками» – сторонниками новгородской независимости. Земли Марфы Борецкой конфисковали, ее с внуком Василием Федоровичем Исаковым сначала привезли в Москву, а затем выслали в Нижний Новгород, где постригли в монахини под именем Марии в Зачатьевском монастыре, в котором она и умерла в 1503 году. По другой версии, Марфа умерла или была казнена по дороге в Москву в селе Млеве Бежецкой пятины Новгородской земли…

Новгородских землевладельцев выселили в другие земли, а их владения роздали московским дворянам. Однако дух новгородской вольницы все равно сохранялся. Именно это, как считают историки, стало поводом для неслыханного опричного погрома, устроенного в 1570 году по приказу Ивана Грозного. В самом городе, по всей Новгородской земле были замучены тысячи людей, разграблены церкви и монастыри, деревни и села пришли в запустение…

«В литве враждебной грустный странник»

Воеводу Андрея Курбского, сподвижника царя Ивана Грозного, сбежавшего от него в Литву и перешедшего в стан его противников, исследователи нередко называют одним из наиболее «высокопоставленных перебежчиков» в российской истории. Нередко его считают «диссидентом номер один» и первым политическим эмигрантом.

Военную карьеру молодой князь Курбский начал во втором походе Ивана IV против Казанского ханства. Сражался в звании стольника, а вернувшись, стал воеводой, в 1551 году уже командовал полком правой руки, когда русская рать на Оке ожидала татарского вторжения. Примерно тогда же Курбский начал выполнять личные поручения Ивана Грозного.

Храбрости и стойкости Курбскому было не занимать: в 1552 году в боях с татарами был ранен, но уже через восемь дней присоединился к новому походу на Казань. Там во время отчаянной битвы снова ранен, его поначалу даже сочли погибшим… И снова быстро встал в строй. В 1554 году участвовал в подавлении восстания казанских татар, два года спустя – в подавлении мятежных черкесов и в защите южных рубежей Московского царства от крымского войска…

Вскоре после этого Иван IV сделал Курбского боярином, а вскоре началась Ливонская война. В начале боевых действий Курбский вместе с Петром Головиным командовал сторожевым полком. Затем назначен первым воеводой первого полка, возглавив авангард русской армии. Кампания оказалась успешной – было захвачено около двух десятков ливонских городов.

П.В. Рыженко. Портрет А. Курбского

Но война затягивалась, русской армии приходилось все тяжелее. В 1560 году Иван Грозный поставил Андрея Курбского во главе действовавшей там армии и одновременно назначил воеводой в Юрьев (ныне – Тарту). Курбский нанес ливонцам несколько поражений, затем успешно сражался против вступивших в войну за Ливонию польско-литовских войск. Однако затем военная удача отвернулась от него: в 1562 году литовцы разбили отряд Курбского.

…У каждого, решившегося сделать роковой выбор в пользу измены, всегда есть точка невозврата. То есть до этого мгновения ситуацию еще можно обратить назад, а после – дороги назад уже не будет.

Историки до сих пор не могут ответить на вопрос, что именно подтолкнуло Курбского к подобному шагу. Ведь после неудачи под Невелем он сохранил свой пост, и даже когда приближенные князя начали попадать в опалу, Иван Грозный не предъявил Курбскому никаких претензий, тем не менее воевода решился на бегство из России.

Более того, как считают некоторые историки, в ходе предварительных переговоров Курбский, дабы подтвердить неприятелю твердость своих намерений, раскрывал ему сведения о передвижении русских войск.

30 апреля 1564 года Курбский со свитой покинул Россию и перешел литовскую границу. Семья Курбского в России подверглась гонениям, некоторых его родственников, по свидетельству самого Курбского, Иван Грозный «поморил». Мать, ребенка и супругу Курбского заточили в крепости, где последняя умерла «от тоски». Судьба старшего отпрыска Андрея Михайловича покрыта тайной, а позже стала объектом для различных исторических спекуляций.

Великий князь литовский и король польский Сигизмунд Август пожаловал Курбскому во временное пользование обширные владения в западнорусских землях: город Ковель с замком, а также несколько поместий. Три года спустя имущество оформили в наследственную собственность семьи Курбских. Уже в 1564–1565 годах беглый князь участвовал в боевых действиях с Россией на стороне польско-литовских войск, в том числе в осаде Полоцка и в опустошении Великолуцкой провинции.

Но прославился все-таки Андрей Курбский не военными делами, а перепиской с Иваном Грозным, которую он вел из Литвы. Уже много лет ее изучают ученые, она упоминается в вузовских и даже школьных учебниках.

Сразу после бегства Курбский отправил Ивану IV письмо, в котором упрекал своего бывшего патрона в многочисленных грехах по отношению к верным подданным: «Избиенные тобою, у престола Господня стояще, отомщения на тя просят; заточенные же и прогнанные от тебя без правды от земли к Богу вопием день и нощь!»

Царь отвечал бывшему подданному в язвительной манере, дав понять, что все его оправдания ничтожны. Он тщательно отвечал на каждый обвинительный тезис оппонента, зачастую либо дословно цитируя, либо пересказывая послание Курбского. И если Курбский утверждал, что Грозный не соответствует идеалу правителя, тот, наоборот, задавал вопрос: а само-то Курбский (и подобные ему) близки к идеалу подданного? Царь упрекал Курбского: «Ты же, тела ради, душу погубил еси, и славы ради мимотекущия, нетленную славу презрел еси, и на человека возъярився, на Бога возстал еси».

В.М. Васнецов. Иван Грозный

Иван Грозный противопоставлял Курбскому его же верного слугу Василия Шибанова, который, согласно преданию, доставил в Москву и передал Грозному письмо своего господина. Мол, Шибанова не испугали ни мучения, ни даже смерть: «Он свое благочестие соблюде, пред царем и пред всем народом, при смертных вратех стоя, и крестного ради целования тебе не отвержеся, и похваляя всячески умрети за тебе тщашеся».

Курбский уповал на грядущий Страшный суд, на котором все неправедные дела нечестивого правителя ему точно припомнят. Курбский отмечал: «И да будет ти, царю, ведомо к тому: уже не узришь, мню, в мире лица моево до дня преславного явления Христа моего». Иван Грозный высмеивал Курбского: «Лице же свое показуеши драго. Кто же убо восхощет таковаго эфопъскаго („бесовского“. – С. Г.) лица видети?..»

Андрей Курбский прожил в чужих землях почти два десятилетия, занимался переводом святоотеческих текстов на русский язык. Кстати, в историю Речи Посполитой он вошел как активный защитник православия. В XVI веке там начались гонения на православную веру, и он заступался за единоверцев, помогал с изданием религиозных текстов. А еще он написал свою знаменитую «Историю о великом князе Московском», в которой обвинял Ивана Грозного в деспотизме, жестокости, в том, что он творит в России бесчинства. Курбский считал, что всему виной злые советники, которые сопровождали царя на протяжении всей его жизни.

Мол, еще в детстве, когда Иван остался без отца, пестуны и «ласкатели» поощряли в нем дурные наклонности. Алексею Адашеву и священнику Сильвестру из Новгорода на время удалось «исправить» царя разумными советами, направить его на добрый путь и тем доставить славные победы русскому оружию. Но вскоре появились злые советники, похожие на детских воспитателей Грозного: как и те, эти стремились утвердить свое влияние на царя, поощряя его страсти…

Современный историк Владимир Соловьев обращает внимание на слова Андрея Курбского, обращенные к Ивану Грозному: «Ты затворил царство русское, сиречь свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне. Кто поедет из твоей земли в чужую, того ты называешь изменником, а если поймают его на границе, ты казнишь его разными смертями».

При этом Владимир Соловьев подчеркивает: «Возможно, Курбский и впрямь подошел бы на роль героя и борца за идею, если бы не одно но: он взял с собой из России с десяток приверженцев и слуг и фактически бросил на произвол судьбы собственную семью, обрек на верную смерть мать, беременную жену, сына и братьев. Все они погибли».

Умер Курбский в собственном замке Ковель в мае 1583 года. Его тело погребли на территории монастыря Святой Троицы возле его духовника, отца Александра…

Да, Курбский изменил Ивану Грозному, но изменил ли он родине? И можно ли ставить знак равенства между изменой правящему царю-тирану и изменой Отечеству? Вопросы вечные, на которые нет однозначного ответа.

«Ставят в заслугу царю Ивану Васильевичу, что он утвердил монархическое начало; но будет гораздо точнее, прямее и справедливее сказать, что он утвердил начало деспотического произвола и рабского бессмысленного страха и терпения, – отмечал историк Николай Костомаров. – …Нам советуют не доверять Курбскому и другим писателям его времени насчет злодеяний Ивана. Не отрицают, впрочем, фактической действительности казней, совершенных им: это было бы чересчур произвольно при собственном сознании тирана… Мучительства производили бегства, а не бегства и измены возбуждали Ивана к мучительствам. Те доводы, которые приводит Курбский в свое оправдание, имеют характер общечеловеческой правды…

Если в личности Курбского можно указать на что-нибудь черное, то никак не на бегство его в Литву, а скорее, на участие в войне против своего бывшего отечества; но это происходило именно оттого, что, как мы сказали, московские люди, даже лучшие, были слуги, а не граждане. Курбский был преступен только как гражданин; как слуга – он был совершенно прав, исполняя волю господина, которому добровольно обязался служить и который его, изгнанника, принял и облагодетельствовал.

Мы не думаем, чтобы вообще у бежавших в те времена в Литву московских людей были какие-нибудь идеалы в Литве. Им просто становилось почему-нибудь дурно и опасно жить в Московском государстве, и они бежали из него; бежать в Литву им было и ближе, и подручнее, чем в другое государство: и язык, и обычаи там были для них ближе, чем в иной земле, и принимали их там радушно; как люди служилые они в Литве видели для себя службу, только служба там казалась польготнее, особенно после того, как почему-нибудь в Москве служба становилась им чересчур тяжела».

В разные времена менялось отношение к Андрею Курбскому. Чем хуже отношение к Ивану Грозному, тем больше появлялось сочувствия по отношению к Курбскому: мол, такого греховного, жестокосердного, коварного царя, в котором нет ничего человеческого, не грех и предать. Недаром в поэме декабриста Кондратия Рылеева «Курбский» есть такие строки: «В Литве враждебной грустный странник, // Позор и слава русских стран, // В совете мудрый, страшный в брани, // Надежда скорбных россиян, // Гроза ливонцев, бич Казани…»

Чем лучше становилось отношение к Ивану Грозному, тем более отвратительным и мерзким воспринималось изменничество и предательство Андрея Курбского. Когда во времена правления Сталина Иван Грозный самим вождем «утвержден» на роль практически идеального правителя, Андрей Курбский стал его антиподом – «эталонным предателем». «Образ Курбского был мобилизован сталинской пропагандой и растиражирован в кинематографе, театральных постановках, на страницах литературных произведений и школьных учебников», – отмечает историк Александр Филюшкин.

Образ А. Курбского в фильме С. Эйзенштейна «Иван Грозный» (актер М.М. Названов)

В 1942 году опубликована пьеса писателя Осипа Брика «Иван Грозный», где Курбский выступал антигероем, который не только сам предает, но еще и склоняет к измене других… И не случайно в фильме Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный», первая серия которого вышла в 1944 году, образ Курбского вобрал в себя все виды предательства: кроме того, что совершил воинскую измену, он предал друга – Иоанна Грозного, с которым был единомышленником с юных лет, возжелал жену друга – царицу Анастасию, предал верность сыну друга, которого обязался хранить и беречь. И наконец, в финале сценария он предал и своего нового господина – польского короля…

В совершенно забытом ныне романе-трилогии Валентина Костылева «Иван Грозный», удостоенном в 1947 году Сталинской премии II степени, тоже не обошлось без образа изменника Андрея Курбского. Он изображен трусом и истериком, который страшно боится, что его выдадут Москве, и его презирают даже поляки и литовцы, которым он ревностно служит… А в школьном учебнике истории СССР под редакцией академика Анны Панкратовой, вышедшем в 1951 году, Курбский вообще звучал очень по-современному, представая неким аналогом генерала Власова. Утверждалось, что его назначили в Литве командующим одной из армий, действовавших против России. Хотя на самом деле никакой армией Курбский не командовал.

«Власти пропагандировали, причем и на уровне школьного образования, ненависть к изменникам, необходимость борьбы с ними любыми средствами, – объясняет ситуацию Александр Филюшкин. – Для этого и пригодился Курбский – его роль преувеличивалась, а факты биографии искажались и передергивались».

Шваль – имя нарицательное

Достаточно распространенный вроде бы эпизод: средневековая крепость, осажденная врагами, ведет отчаянную оборону. Все меньше и меньше становится ее защитников, кончаются запасы боеприпасов и продовольствия, но оставшиеся сдаваться не собираются, боевой дух крепок. И вот находится предатель, изменник, который вступает в преступный сговор с врагами и открывает им ворота. Так крестоносцам удалось взять Антиохию, а ливонским рыцарям – Псков из-за предательства боярина по имени Твердило… Имя предателя, открывшего в 1611 году врагам ворота Великого Новгорода, стало нарицательным. Звали его Ивашка Шваль.

Дело происходило в Смутные времена начала XVII века. Государство практически распалось, хозяйничали отряды иностранных наемников… В 1609 году русский царь Василий Шуйский обратился к шведскому королю Карлу IX с просьбой оказать военную помощь против польской интервенции. Шведы давно положили глаз на северо-западные русские земли, и долго уговаривать их не пришлось. Вскоре в Новгород прибыло шведское войско под командованием графа Якоба Делагарди. Сначала наемники вместе с русским ополчением воевали против поляков, однако в решающем сражении под Клушином перешли на сторону противника.

После того, как поляки заняли Москву, Делагарди вернулся в Новгород. Однако новгородцы отказались впустить шведов, обвинив их в измене. Тогда Делагарди обосновался невдалеке от города – в Хутынском монастыре. Там он вступил в переговоры с присланным из Москвы воеводой Василием Ивановичем Бутурлиным, который был сторонником союза со Швецией против Польши.

Чтобы заполучить Швецию в союзники, Бутурлин соглашался на передачу шведам русских территорий, уже по факту занятых войсками Делагарди. Дело шло к подписанию договора, как вдруг возникло препятствие в лице свободолюбивых граждан Великого Новгорода, возмущенных тем, что за их спиной решается судьбы исконных новгородских земель.

«Новгород был совершенно неподготовлен к осаде, – отмечает историк Павел Седов. – Уже после прихода шведской армии воеводы предприняли меры для ремонта крепости. Осмотр городских укреплений показал, что они находились в плачевном состоянии: в случае штурма из города было невозможно взойти на крепостную стену из-за отсутствия лестниц».

Якоб Делагарди решил действовать силой. Он выдвинулся из Хутынского монастыря ближе к Новгороду – в Колмов монастырь. Произошла стычка между шведами и новгородцами. Те, чтобы облегчить себе будущую оборону, сожгли деревянные строения вокруг города и, как говорится в старинных источниках, «порубили сады и рощи», а сами укрылись за крепостными стенами.

Накануне штурма шведы взяли в плен дворового человека Ивана Прокофьева по прозвищу Ивашка Шваль. Слово «шваль» в русском языке означало профессию портного. Польстившись на щедрую мзду, Прокофьев согласился проникнуть в город и открыть шведам крепостные ворота.

О дальнейшем ходе событий повествует план шведского штурма, сохранившийся в архивах Швеции. Он изображает последовательные этапы боевых действий на подступах к городу и внутри него. 16 июля шведы с утра имитировали нападение на город с северного направления, от Колмова монастыря, но затем их главные силы подступили к городским валам с западного направления, у Чудинцевых ворот. И в критический момент осады Ивашка Шваль открыл им ворота. Неприятельское войско стремительно ворвалось в город… Увы, в коварном и страшном предательстве была причина того, что, как отмечает историк Павел Седов, на фоне героической обороны Смоленска в 1610–1611 годах и Пскова в 1615 году Новгород пал буквально за несколько часов…

«Как показывает план шведского штурма, Чудинцева башня, которая ныне не сохранилась, представляла собой довольно серьезное препятствие: поверх полуразобранного каменного основания XIV века была возведена деревянная четырехугольная конструкция с несколькими ярусами окон-бойниц. К башне подходил небольшой мост через ров Окольного города, входивший в ворота не прямо, а зигзагом. Со стороны рва башня была дополнительно укреплена прирубленными деревянными стенами-тарасами, а по верху вала стоял мощный палисад с прорезями для стрельбы. Эх, если бы не шваль-Ивашка, можно было бы отбиться!» – отмечает историк Сергей Аксенов.

Как констатирует историк и писатель Виктор Смирнов, новгородцы, не ожидавшие подобного вероломства, оказались не готовы к отпору. Оборона была сломлена. Еще один удар в спину нанес воевода Бутурлин. Он не только ушел со своим отрядом из города, но и разграбил Торговую сторону под тем предлогом, что шведы все равно все отнимут и разорят.

Фрагмент новгородских летописей

По словам участника событий Матвея Шаума, «всякому может показаться странным и невероятным, что Новгород был так неожиданно и скоро взят шведами… почти не ведая, как это случилось… так что едва 100 или 150 человек погибло из наших». Заметки Матвея Шаума были впервые опубликованы еще в 1847 году: «История достопамятных происшествий, случившихся со Лжедмитрием и о взятии шведами Великого Новгорода».

«Русские по обеим сторонам на валу отступили к башням… и еще долго стреляли с башень… Немцы сбивали русских с валу и от одного зубца к другому, от одного места к другому», – свидетельствовал Матвей Шаум.

Правда, сначала шведы захватили только одну сторону Великого Новгорода, по одной стороне реки Волхов, – Софийскую. Торговая сторона еще оставалась в руках новгородцев. Но, как отмечает историк Павел Седов, потрясенные случившимся, они больше не видели сил для дальнейшего сопротивления. Появился тут и еще один предатель, правда, уже меньшего пошиба: подьячий Вешняков. Он на глазах у всех преподнес шведским военачальникам бочку вина.

Фрагмент новгородских летописей

Спустя неделю новгородцы были вынуждены принять шведские условия и фактически сдаться на милость победителя. Новгород заключил договор с Якобом Делагарди и целовал крест шведскому королевичу, после чего новгородские дворяне, покинувшие до этого город, вернулись в него.

И вот здесь на исторической сцене появляется настоящий антипод Ивашки Шваля – протопоп Софийского собора Аммос Иванович. Он поддерживал молодого полководца Скопина-Шуйского, помогая ему собирать народное ополчение. Втайне от новгородского митрополита Исидора он послал в Москву икону для благословения нового русского царя вместо польского королевича Владислава, от имени которого поляки захватили Москву. За этот самовольный поступок митрополит Исидор запретил Аммосу служить в храме.

В северной оконечности современного Кремлевского парка в Великом Новгороде когда-то находился Николаевский Розважский монастырь, впоследствии переселенный за городскую черту. Перед монастырем располагались усадьбы священнослужителей Софийского собора.

Когда шведы, воспользовавшись предательством Ивашки Шваля, ворвались в Новгород, двор Аммоса и находившийся рядом с ним Розважский монастырь стали очагом отчаянного сопротивления. Горстка отважных горожан во главе с Аммосом бились против шведских солдат. Все предложения о сдаче новгородцы отвергли. За подвигом протопопа наблюдал с кремлевской стены митрополит Исидор, снявший в тот же момент с Аммоса церковное наказание.

Поняв, что в открытом бою русских не одолеть, наемники ночью подкатили бочки с порохом. Прогремел взрыв. В пожаре погибли Аммос и его дети. Как пишет летописец, «свеи (то есть шведы) ни единого не взяша живьем».

Новгородцы свято чтили память мужественного земляка-священника, ставшего символом героической борьбы новгородцев за свою родину. Его имя всегда поминали в новгородских храмах, однако в безбожные годы, наступившее после 1917 года, оно было предано забвению. И только в 2010 году в Великом Новгороде открыли памятник-стелу «Город воинской славы», на одном из барельефов которого запечатлели подвиг протопопа Аммоса.

Что же касается Ивашки Шваля, то его имя тоже осталось в памяти потомков: с тех пор подлецов на Руси стали называть швалью. «Шваль» обогатила весь русский язык, став обидным прозвищем. Ивашка Шваль действительно навсегда вошел в русскую историю, только со знаком «минус». Других подобных прецедентов в новгородской истории не было.

Во время шведской оккупации Ивашка Шваль сделался в Новгороде заметной фигурой, надзирал за сбором урожая новгородскими крестьянами и однажды даже был поколочен ими за свою особую ретивость…

Остался в исторической памяти и Якоб Делагарди, слывший «вечным победителем русских», в 1620 году он даже удостоился звания фельдмаршала… Впоследствии народная молва смешала воинские доблести Якоба Делагарди и его отца, полководца Понтуса Делагарди, и из двух исторических деятелей составила одного почти сказочного героя…

Пускай сам черт воюет с ними

Северная война против шведов, закончившаяся блистательной русской викторией, началась, как известно, с громкого поражения, вошедшего в историю как «нарвская конфузия» 1700 года. Одной из его главных причин принято считать предательство – измену стоявших во главе русской армии офицеров-иностранцев, в первую очередь, – австрийского генерал-фельдмаршала герцога Кроа де Круа (или де Круи, как его еще называли).

Де Круа изменил не только русской армии, но и лично царю Петру I, который взял на русскую службу иностранных советников, будучи уверенным, что опытные военачальники, прошедшую европейскую военную школу, смогут помочь справиться со шведами.

Де Круа происходил из старинного рода венгерских королей, представителям которого французский король Генрих IV пожаловал герцогский титул. Карьера его развивалась стремительно, хотя особенными полководческими качествами он не обладал.

С началом в 1675 году Датско-шведской войны он поступил добровольцем на датскую военную службу, в 1676 году стал полковником, участвовал в осаде и взятии Ландскруны и Кристианстада, затем в сражении при Лунде. Уже в двадцать пять лет он – генерал-лейтенант на службе короля Дании, еще через десять лет – генерал-фельдмаршал-лейтенант в армии Священной Римской империи. Де Круа привык служить наемником – тем, кто хорошо платит.

Он много сражался против могущественной Османской империи, в 1693 году во время Великой Турецкой войны, возглавляя венгерскую армию, осаждал Белград, но потерпел неудачу. Осаду пришлось снять, потери были большие, и все это вызвало недовольство австрийского двора.

Тем не менее австрийский император Леопольд I при встрече с Петром I рекомендовал де Круа в качестве авторитетного и знающего полководца, прося дать ему возможность «снискать новую славу под знаменами русскими». У русского царя не было особенного выбора: собственными военными кадрами Московская Русь тогда еще не располагала, приходилось полагаться на иноземцев…

Говорят, что Петр Алексеевич познакомился с де Круа во время пребывания в Амстердаме в составе Великого посольства. Обаятельный герцог очаровал молодого Петра своей военной опытностью. Петр сразу пригласил де Круа на русскую службу, но тот предпочел поступить на службу к курфюрсту саксонскому и королю Польши Августу II, союзнику Петра I.

Прошло время, и русскому царю потребовался главнокомандующий для армии, которую он отправлял на штурм шведской Нарвы. Чтобы придать иностранцу авторитет, он в августе 1700 года возвел его в чин генерал-фельдмаршала.

Де Круа сначала отказывался возглавить русские войска, отговариваясь недавним прибытием в армию. Петр лично уговаривал иностранца и добился согласия. Впрочем, русские военачальники восприняли это назначение не очень дружелюбно и не спешили подчиняться французу. Но Петру возразить никто не смел!.. Хотя все знали и такой грех, который водился за герцогом: он отличался неумеренной страстью к горячительным напиткам и карточной игре, ну так и русские тоже не были ханжами…

Сражение под Нарвой. 1700 г.

«В полках и сотнях под знаменем читали царский указ о вручении войска преславному и непобедимому имперскому герцогу фон Круи… Под хриплые вопли рожков герцог, в пышном плаще, с маршальским жезлом, упертым в бок, и за ним – позади на пол-лошадиного корпуса – генералы… объезжали лагерь. Герцог, взбодряя висячие усы ребром перчатки, кричал солдатам: „Здорово, молоци! Умром за батушку царя!“» – так описывал события писатель Алексей Толстой в романе «Петр Первый».

Нехороший «звоночек» для русской армии прозвучал уже тогда, когда она встала лагерем под Нарвой. Вечером 10 (21) ноября 1700 года разнеслась весть об измене капитана бомбардирской роты Преображенского полка Якова Гуммерта (родом эстляндца), который бежал в Нарву. Полк входил в «личную гвардию» Петра, а Гуммерт пользовался особым доверием царя и мог передать неприятелю всю информацию о состоянии и расположении русской армии… Петр приказал выслать из-под Нарвы всех офицеров шведского происхождения и определить их в другие полки.

Судьба Гуммерта сложилась печально – впрочем, как того и заслуживает предатель. Он пытался покаяться перед русскими и снова вернуться на российскую службу. Тем более, что в Москве у него оставалась жена. Гуммерт обращался к Петру, а его письмо к жене было перехвачено шведами, после чего те схватили незадачливого изменника и не дали ему снова переметнуться на другую сторону. В Нарве его и повесили…

Ночью 30 ноября 1700 года армия Карла XII скрытно подступила к русским позициям. В десять часов утра русские увидели шведские войска, которые «при звуках труб и литавр двумя пушечными выстрелами предложили сражение». Герцог де Круа срочно созвал военный совет. Борис Шереметев, посетовав на растянутость позиций армии, предложил оставить часть войск для блокады города, а остальную армию вывести на открытое место и дать сражение. Герцог отверг это предложение: он заявил, что армия не сможет противостоять шведам в поле. Петр, на свою беду, прислушался к мнению иностранца…

Шведы начали сражение с сильного натиска, первый удар был произведен двумя глубокими клиньями. Через полчаса линия обороны была прорвана в трех местах, шведы ворвались в русский лагерь. Раздались панические крики «Немцы – изменники!», и русские солдаты бросились избивать офицеров-иностранцев. Пехота попыталась отступить по понтонному мосту у острова Кампергольм, но переправа не выдержала большого скопления людей и рухнула…

Главнокомандующий герцог де Круа и несколько других иностранных офицеров (генерал Алларт, саксонский посланник Ланген, полковник Преображенского полка Блумберг), спасаясь от собственных же солдат, сдались шведам. Это стало настоящей изменой, тем более что ряд самых боеспособных частей русской армии продолжал отчаянно биться против неприятеля.

На правом фланге Преображенский, Семеновский и Лефортовский полки с примкнувшими к ним солдатами из дивизии Головина, огородившись возами и рогатками, оказали ожесточенное сопротивление врагу. На левом фланге дивизия Вейде также отбивала атаки противника. И хотя итогом сражения и была победа шведов, далась она им вовсе не так легко: в битве погиб шведский генерал-майор Юхан Риббинг, были ранены генералы Реншильд и Майдель, да и сам Карл XII чуть не погиб – под ним была убита лошадь. Бой прекратился лишь с наступлением темноты…

Согласно легенде, де Круа, увидев, как русские войска обращаются в бегство, избивая своих иностранных командиров, воскликнул: «Пусть сам черт командует такими солдатами!» (или «такой сволочью»), и протянул свою шпагу первому встреченному шведскому офицеру.

В романе Алексея Толстого «Петр Первый» этот эпизод показан следующим образом: «В шатер вошел герцог в осыпанной снегом оленьей шубе поверх лат, – забрало поднято, усы висели сосульками, губы тряслись…

– Пускай черт воюет с этими русскими свиньями! – крикнул герцог. – …Царь знал, что подсунуть мне, – армию! Сброд, сволочи!..

Герцог, Галларт и Блюмберг влезли на коней, спустились вниз к воде и по топкому берегу тяжело поскакали на запад, навстречу шведским выстрелам, – сдаваться в плен, чтобы этим уберечь свои жизни от разъяренных солдат».

Судьба изменника была печальной. Как отмечал военный историк XIX века Дмитрий Бантыш-Каменский, шведы без особого почтения отнеслись к военачальнику вражеской армии, содержали его в Ревеле «в черном теле», что привело к довольно скорой кончине герцога в 1702 году в нищете и с грузом больших долгов.

Историк Николай Павленко полагал несколько иначе: «Этот вояка-наемник, к своим 49 годам успевший сменить четыре двора Европы, которым он бездарно служил, был обласкан Карлом XII, вполне оценившим его измену. Тем не менее, фон Круи после Нарвы донимал царя и Меншикова просьбами о выдаче ему вознаграждения и пытался доказать свою невиновность».

Однако, удивительно, что обычно резкий и злопамятный Петр I в данном случае по отношению к предавшему его герцогу отнесся достаточно великодушно. А на его письмо из шведской неволи с просьбой прислать денег велел перевести ему шесть тысяч рублей. Возможно, он просто не мог до конца поверить, что де Круа изменил ему: Петру хотелось верить, что тот был вынужден сдаться на милость врагу ввиду безвыходных обстоятельств. Хотя для Петра история с де Круа была хорошим уроком: больше он никогда не ставил во главе русской армии иностранных наемников.

В шведском плену герцог содержался в «жестоком аресте» – без оружия, с неотлучным конвоем. Но продолжал играть в карты, потому и оказался после смерти, наступившей 20 января 1702 года в Ревеле, в неоплатных долгах. Кредиторы решили: не отдавать тела де Круа городским властям для похорон до тех пор, пока не получат все деньги назад сполна. В Ревеле действовало Любекское право ганзейского города, и оно позволяло принять такое постановление… Вот какова была посмертная судьба герцога-изменника!

Тело де Круа положили в подклете церкви святого Николая (Нигулисте), а дальше начались совсем невероятные события. Останки герцога стали… чем-то вроде нетленных мощей. Едва ли здесь была какая-то мистика, просто микроклимат в церковном подклете был таков, что тело де Круа удивительным образом мумифицировалось. Злые языки уверяли, что тело де Круа сохранилось потому, что «проспиртовалось» еще при жизни…

В 1819 году генерал-губернатор Паулуччи приказал накрыть его стеклянной крышкой и поместить на катафалк в одной из капелл церкви Нигулисте. Надпись гласила: «Карл Евгений герцог де Кроа, происходил от королевской крови; родился в 1650 году в Бельгии; был славен сколько своими великими деяниями, столько и разнородностью их. Взят в плен во время Нарвской битвы и умер в Ревеле в 1702 году. Труп его сохранялся 118 лет и вынут из могилы в 1819 году».

Фельдмаршал де Круа под стеклянным колпаком в ревельской церкви Святого Николая

Всякий путешественник, бывавший в Ревеле, непременно заходил сюда, чтобы подивиться на «нетленные мощи» герцога де Круа. Его с иронией называли «вельможным чучелом».

С любопытных даже собирали деньги, которые, как было обещано, шли на погашение долгов герцога. Так это или нет – сегодня трудно понять, скорее всего, это просто были предшественники Остапа Бендера, собиравшего деньги на ремонт пятигорского Провала («чтобы не слишком проваливался»).

Один из путешественников в 1839 году писал: «Небольшая дверь ведет в капеллу. Там лежит иссохший труп герцога де Кроа, сохранявшийся более 130 лет. Близ дверей стоит дубовый гроб, в котором лежит его тело; лицо почернело, волосы еще видны надо лбом, и на голове – парик. Из-под черной бархатной мантии выглядывают манжеты и рубашки, так же хорошо сохранившиеся, как жилистые руки и высохшее тело».

Среди тех, кому довелось наблюдать мумию герцога, были Петр Вяземский и Антон Дельвиг. Последний сообщал, что покойный герцог де Круа лицом похож на папашу Пушкина, Сергея Львовича, но «только важнее видом будет». А Вяземского увиденное подвигло на написание стихов «Ночь в Ревеле», где были такие строки: «Дней Петровых современник, // Взяли в плен его враги, // И по смерти все он пленник // За грехи и за долги. // Ты поведай, скоро ль сбросит // Он курчавый свой парик // И земную цепь износит, // Успокоенный старик?» (1844 г.).

В 1870 году генерал-губернатор князь Шаховской решил прекратить языческое поклонение «мощам». Однако выяснилось, что Петр произвел де Круа в генерал-фельдмаршалы русской службы, а по уставу военного такого ранга полагалось хоронить со всеми высшими почестями. Резолюция императора Александра II гласила «Похоронить тихо»… Упокоили фельдмаршала лишь в 1897 году.

Как сообщалось, «тело было положено в новый гроб и опущено в устроенный в той же церкви склеп. Надпись на гробе: «Герцог Карл-Евгений де-Кроа (Duc de-Croy), главнокомандующий русскою армиею при Нарве в 1700 году. Скончался 20 января 1702 года в Ревеле».

В склепе капеллы Клодта останки герцога пролежали до 1970-х годов, когда на них наткнулись уже советские реставраторы, занимавшиеся ремонтом храма. После долгой переписки между инстанциями о том, что делать с вновь выявленным артефактом, останки герцога были погребены в той же церкви.

«Прогневил я самодержца…»

Говорить о гетмане Иване Мазепе, с одной стороны, как будто и просто, с другой – невероятно тяжело. Вроде бы все понятно: поддерживал Петра I, но предал его, переметнулся на сторону злейшего врага – шведского короля Карла XII, причем в самый разгар Северной войны… Как после этого его можно величать? Только предателем и изменником. Но почему же тогда в современной Украине уже три десятка лет эта историческая фигура окружена почетом, ему ставят памятники, изображают на денежных знаках? Можно, конечно, все свести на счет националистической истерии, но это будет самый простой ответ. Попробуем хотя бы немного разобраться.

Без малого два десятка лет Петр и Иван Мазепа были соратниками. В 1700 году Мазепа, занимавший пост гетмана с 1687 года, получил из рук Петра высший орден России – Андрея Первозванного, став вторым в истории кавалером этого ордена. Роковой разрыв, приведший гетмана в стан противников, случился в 1708 году. Попробуем разобраться в причинах, пользуясь взглядами историков, придерживающихся различных точек зрения.

В конце октября 1708 года Петр, направляясь из Смоленска на Украину, получил известие о том, что гетман Мазепа, считавшийся до этого одним из его самых надежных и верных сторонников, перешел на сторону шведов. Это обстоятельство могло привести к трагическому для России перелому в войне – столь велики были силы и ресурсы Украины, тогдашней Малороссии.

«Царь уважал ум и опытность Ивана Степановича, обращался с ним всегда дружественно и доверительно. Поэтому Петр особенно тяжело переживал предательство Мазепы», – отмечает историк Евгений Анисимов.

Портрет-гравюра И. Мазепы. Немецкое издание. 1704 г.

Петр, узнав об измене Мазепы, действовал решительно и жестко. Столица Мазепы, город Батурин, был взят войсками Меншикова и сожжен, затем провели церемонию заочной казни Мазепы: его куклу водрузили на эшафот, «наградили» специальным шутовским «орденом Иуды», а затем казнили. Самому же Мазепе объявили анафему – церковное проклятье. Срочно собранная украинская старшина выбрала в гетманы верного Москве Ивана Скоропадского. Тогда же русские войска напали на Запорожскую Сечь и разорили ее…

По мнению Евгения Анисимова, к измене Мазепу подтолкнули события 1707–1708 годов: поспешное отступление русской армии, тревожная суета, которая охватила русскую администрацию на Украине. Отступая на Смоленск, царь, в сущности, бросал Украину на произвол судьбы. Поворот шведов на юг означал, что на земли Украины пришла чужая война. Ведь Украина не имела никакого отношения к прибалтийскому конфликту России и Швеции, а лишь посылала казаков, сопровождавших русскую пехоту в походах, да и то в 1702 году запорожцы самовольно покинули Ингрию и ушли домой.

«Добавим ко всему прочему факты бесцеремонного обращения Петра, русских воевод и генералов с украинцами, которых стали принудительно сгонять на строительство укреплений и облагать многочисленными и тяжелыми налогами, – отмечает Евгений Анисимов. – Наконец, для национального самосознания украинцев было крайне неприятно заигрывание России с Польшей, которой Петр, во имя победы над Карлом, обещал отдать Правобережную Украину.

Между тем, на Правобережье Украины несколько лет шло восстание против поляков. Но Петр не хотел обострять отношения с поляками и был готов выдать им украинских повстанцев. Мазепа понимал, что при поражении или уходе русской армии в глубь России ему, верному слуге московского царя, наступит конец. И упреждая эти события, вступил в тайные переговоры с Карлом XII, а затем бежал к нему с тремя тысячами казаков, которые у него были».

Как отмечает историк Татьяна Таирова-Яковлева, Петр I, проводя свои реформы, задумывался о ликвидации особого строя украинского гетманства, ее автономии. Она совершенно не укладывалась в концепцию Российской империи. Но еще меньше она вписывалась в планы новой волны его окружения – прежде всего, Меншикова, Долгорукого и Головкина. Для них богатые украинские земли и города были заманчивой перспективой для личного обогащения. Мазепа не мог не считать себя обиженным.

«Нет никаких свидетельств, что гетман задумал изменить Петру задолго до событий 1708 года, – указывает Таирова-Яковлева. – Контакты гетмана со шведами начались только после того, как он впервые официально узнал о планах Петра о реформировании гетманства. Мазепу до последнего терзали сомнения, однако точкой невозврата стал указ Петра о превращении Стародубского полка в „выжженный край“.

Кроме того, анализ шведских источников также показывает, что и контакты шведов с администрацией Украинского гетманства начались только весной 1708 года. До этого на протяжении всего предыдущего года Карл XII и слышать не хотел об Украине».

Перейдем теперь к другой точке зрения на гетмана Мазепу. Слово – историку-эмигранту Николаю Ульянову, чья книга «Происхождение украинского сепаратизма» не оставляет и камня на камне от самой идеи украинской государственности и ее исторических предпосылок.

«Все доходы с городов и сел Малороссии остались в гетманской казне. Пропагандистские измышления самостийников о грабеже Украины царским правительством рассчитаны на невежественных людей и не выдерживают соприкосновения с серьезным исследованием этого вопроса», – отмечал Николай Ульянов, указывая, что «Мазепа своим хищничеством довел край до финансового истощения».

«Мазепа… еще за время своей службы при Дорошенко и Самойловиче скопил столько, что смог, согласно молве, проложить золотом путь к булаве, – писал Николай Ульянов. – А за то время, что владел этой булавой, – собрал несметные богатства».

Историк Николай Костомаров писал о Мазепе: «Едва ли мы ошибемся, если скажем, что это был человек чрезвычайно лживый… Он был способен представиться не тем, чем он был на самом деле, не только в глазах людей простодушных и легко поддающихся обману, но и пред самыми проницательными».

«Мазепа сумел вовлечь в антироссийскую интригу Запорожскую Сечь», – отмечает историк Павел Кротов. И только ликвидация этого «изменнического гнезда» позволила разорвать непосредственную связь шведской армии и находившегося при ней казацкого отряда Мазепы с враждебным России Крымом.

На интернет-сайте музея Полтавской битвы прямо говорится: «Мазепа стоял за сохранение гетманской Украины, ей угрожал польский союзник Карла XII Станислав Лещинский, тогда Мазепа обратился за помощью к Петру I».

Это подтасовка – уверен историк Павел Кротов. Дело в том, что Мазепа прекрасно знал, что Карл XII намерен двигаться на Москву. То есть шведский король не угрожал Малороссии, его войска должны были пройти мимо. И не было угрозы со стороны Станислава Лещинского. Его армия составляла всего 17 тысяч человек. Гетман Мазепа мог собственными казацкими силами с ним расправиться. Да и польское войско так и осталось у Варшавы, оно не пошло на территорию тогдашней Малороссии.

Далее на сайте говорится, что Петр I, ожидая наступления шведов, отказал гетману в поддержке. Считая, что Петр I нарушил обязательство защищать Украину от поляков, что являлось основой договора 1654 года, украинский гетман перестал считать себя обязанным сохранять верность царю.

«Опять – подтасовка! – отмечает Павел Кротов. – Угрозы от поляков не было, наоборот, была угроза от украинцев полякам, поскольку войско первых отличалось численным превосходством».

Далее читаем на сайте музея Полтавской битвы: «Украинско-шведский военно-политический союз предполагал предоставление Швецией военной помощи, воздержание от подписания мира с Россией до полного освобождения Украины и восстановления ее давних прав».

«Никакого союза не было: договора с Мазепой Карл XII не заключал, – подчеркивает Павел Кротов. – Такой договор означал бы признание Малороссии (или Украины) независимым государством. У Карла XII был союз со Станиславом Лещинским, с законным признанным королем Польши, в которую входила значительная часть украинских земель.

Лещинский планировал вернуть территорию Малороссии, где правил Мазепа, в состав Польши. В случае победы Карла XII Малороссия лишалась бы всех своих прав и привилегий, которые она имела в составе российского государства, и вошла бы в состав польского королевства. Мазепа, очевидно, должен был получить какие-то отступные…

Вообще, Карл XII смотрел на Мазепу свысока – как на аборигена, разряженного в национальные цветастые одежды. Тем более после того, как он увидел, что представляют из себя подчиненные Мазепе казацкие войска».

Ключевой момент – участие Мазепы и его казачьего войска в Полтавской битве на стороне шведов. На свои копья мазепинские казаки нашили синие и желтые цвета, присутствовавшие в шведской символике, чтобы шведы отличали их от других казаков. Однако как только русская легкая конница с боевым кличем атаковала мазепинских казаков, те сразу же кинулись отступать, а когда исход битвы уже был ясен, первыми бросились наутек и переправились через Днепр.

С русскими мазепинцы биться не хотели: они прекрасно знали, что русский кодекс чести не допускал предательства. Недаром в Ништадтском мирном договоре, подписанном в 1721 году со Швецией, было специально оговорено, что изменники и предатели, в первую очередь запорожцы и мазепинцы, амнистии не подлежат…

«Трагическую коллизию государственной измены, греха клятвопреступления, вооруженной борьбы с соотечественниками – русскими, украинцами, калмыками, татарами и другими россиянами – и последующего раскаяния многих запорожцев тонко вскрыл в проникновенных виршах украинец Феофан (Прокопович)», – отмечает историк Павел Кротов. Он приводит стихотворение «Кающийся запорожец», написанное, по всей видимости, вскоре после 1709 года. Там были и такие строчки: «Прогневил я самодержца // С малоразсудного сердца. // Да мой же в том разум твердый, // Что Бог и царь милосердый: // Государь гнев свой оставит, // И Бог мене не оставит».

После Полтавской битвы Мазепа вместе с Карлом XII, окруженный горсткой своих сторонников – старшин и казаков, бежал в Османскую империю и укрылся в Бендерах. Османы отказались выдать Мазепу русским властям, хотя русский посланник в Константинополе Петр Толстой и был готов потратить на эти цели крупную сумму денег.

Мазепа умер собственной смертью в сентябре 1709 года в Бендерах. Его тело было перевезено в Галац (ныне – территория Румынии) и там с большой пышностью похоронено в церкви Святого Георгия. Церковь и гробницау снесли румынские власти в 1962 году, но в 2004 году здесь установили памятник гетману Мазепе.

«На самом деле, Иван Мазепа – одна из самых политизированных личностей в истории Украины, – считает историк Татьяна Таирова-Яковлева. – Сиюминутные политические выгоды и гений Петра породили устойчивый миф о гетмане-злодее. Эта легенда поддерживалась царской цензурой, а затем перекочевала в советскую историографию. Мазепа представал изменником „от рождения“, все свое гетманство только и думавшим о том, как бы половчее изменить России и Петру».

Г.О. Цедерстрем. Карл XII и гетман Мазепа после Полтавской битвы. 1879 г.

Надо сказать, что отношение к Мазепе менялось. Уже с конца XVIII века бытовало понятие «мазепинцы» – под ними подразумевали сторонников украинской самостийности. А русские борцы с самодержавием стали поднимать фигуру Мазепы на щит как своего политического соратника.

К примеру, в поэме «Войнаровский», созданной декабристом Кондратием Рылеевым, Мазепа представал вовсе не изменником, а его противостояние с Петром описывалось в терминах борьбы «свободы с самовластьем»: за счастье своей родины, «Малороссии святой», Мазепа готов был не только отдать жизнь, но и «пожертвовать честью», приняв от народа обвинение в предательстве.

«Такая оценка тоже является преувеличением, причем с явным политическим подтекстом, – отмечает Таирова-Яковлева. – Нельзя рассматривать Мазепу вне контекста исторических событий в Украине и Восточной Европе. Он был человеком и политическим лидером своей эпохи – со всеми проистекающими отсюда плюсами и минусами».

Кстати, за несколько лет до поэмы Рылеева, в 1819-м, увидела свет романтическая поэма «Мазепа» Джорджа Байрона. Слова из поэмы Байрона взяты эпиграфом к поэме Пушкина «Полтава», в которой Мазепа изображен как «гордый злодей», «злой старик», «старик надменный».

«Мазепу можно любить или ненавидеть, восхищаться его талантами или ругать за его ошибки, – отмечает Татьяна Таирова-Яковлева. – Но не надо приписывать ему того, чего просто не было и что является откровенной ложью. Он никогда не был ни униатом, ни католиком, он не учился в иезуитском коллегиуме. Он не мог в 14 лет присягать Москве на Переяславской раде. Он не был „пажом“ польского короля. Список мифов можно продолжать и дальше. Отказавшись от них, мы сможем по-новому взглянуть и на личность Мазепы, и на его эпоху».

Итак, что же в остатке? По всей видимости, мнения о нем будут звучать самые разные, и едва ли в ближайшем будущем им суждено сойтись в «консенсусе».

Когда в 2009 году открывали памятник гетману в Чернигове, местный губернатор особенно подчеркивал «региональные» заслуги Мазепы: мол, благодаря ему в пределах современной территории области было построено двадцать православных храмов. Кстати, в том же году РПЦ категорически отвергла возможность снятия анафемы с Мазепы. Во-первых, персональные анафемы могут быть отменены только в случае покаяния преданных анафеме, а покаяния у Мазепы не было. Во-вторых, тот нарушил клятву, данную Петру, что является каноническим преступлением. О чем тут еще говорить?

«Возвышаюсь когда погиб»

Наша недавняя публикация, посвященная гетману Ивану Мазепе, вызвала немалый интерес, а поэтому она явно требует продолжения. Читатели напомнили: незадолго до того, как Мазепа совершил предательство, Петру предоставляли серьезные улики грядущей измены. Петр не поверил, «подметные письма» против Мазепы поступали Петру почти двадцать лет – практически сразу же после того, как тот стал гетманом. Но русский царь доверял Мазепе и подобные предупреждения считал поклепом. Точно так же он отнесся и к доносу на Мазепу, поступившему от генерального писаря Войска Запорожского Василия Кочубея и полтавского полковника Ивана Искры. Не поверил им и велел казнить их. Что и было исполнено…

Василий Леонтьевич Кочубей был особо приближенным к Мазепе, поскольку имел отношение к приходу Мазепы к власти. В свое время он помог тому с помощью сфальсифицированного доноса на гетмана Войска Запорожского Ивана Самойловича расчистить дорогу на гетманский престол. Мазепа, став гетманом, отблагодарил его, наградив деревнями, в том числе и знаменитой впоследствии Диканькой…

Недаром Пушкин начинает свою знаменитую поэму «Полтава» с таких строк, посвященных Василию Леонтьевичу Кочубею: «Богат и славен Кочубей. // Его луга необозримы; // Там табуны его коней // Пасутся вольны, нехранимы».

Кроме того, Василий Кочубей и Иван Мазепа были в родственных отношениях: в январе 1698 года племянник гетмана Иван Обидовский женился на старшей дочери Кочубея – Анне. Венчались они в гетманской столице – Батурине. Однако спустя четыре года Иван Обидовский после неудачного похода против шведов в феврале 1701 года внезапно заболел и скончался. Анна Обидовская осталась вдовой…

Портрет В. Кочубея. XVIII в.

И самое главное: Иван Мазепа был крестным отцом младшей дочери Кобучея, Матрены. В 1702 году у Мазепы умерла жена, и он задумал жениться на Матрене. Пушкин вывел ее образ в поэме «Полтава» под именем Марии. «И то сказать: в Полтаве нет // Красавицы, Марии равной. // Она свежа, как вешний цвет, // Взлелеянный в тени дубравной».

Мазепа просил у родителей ее руки, но получил категорический отказ, так как брак между ним и Мотрею был невозможен: церковное право приравнивало интимные отношения с крестным отцом к инцесту.

«Уклоняясь от родительских, особенно материнских преследований, Мотря убежала к Мазепе. Родители забили тревогу, и гетман вынужден был отослать свою крестницу обратно домой… Эта драма несчастной молоденькой Матрены, искушенной старым развратником Мазепой, длилась несколько лет», – отмечает петербургский историк Петр Николаенко.

Сохранились нежные и очень трогательные письма Мазепы к Матрене. Вот лишь некоторые из них.

«Мое серденко, мой квете рожаной! Сердечне на тое болею, шо недалеко од мене едешь, а я не могу очиц твоих и личка беленкого видети. Через сее писмечко кланяюся и все члонки целую любезно». («Мое сердце, мой розовый цветок! Сердце оттого болит, что недалеко от меня уезжаешь, а я не могу глаз твоих и личика беленького видеть. Через это письмецо кланяюсь и всю тебя целую любезно».)

«Мое сердечнее коханье! Прошу, и велце прошу, рачь зо мною обачитися для устной розмови. Коли мене любиш, не споминай же! Спомни свои слова, же любить обецала, на що ж мине и рученку беленкую дала». («Моя искренняя любовь! Прошу, и очень прошу, сумей со мной увидеться для устного разговора. Если меня любишь, не забывай же! Вспомни свои слова, что любить обещала, на что мне и рученьку беленькую дала».)

Василий Кочубей, отец Матрены, тяжелее всех переносил семейную трагедию. Будучи подчиненным Мазепы, он не смел ему перечить, и лишь в письмах гетману жаловался на свою горькую судьбу. При этом Мазепа продолжал доверять Василию Кочубею. Выступая в 1706 и 1707 годах в поход, он оставлял Кочубея, Генерального судью, вместо себя наказным атаманом.

Именно тогда, в августе 1707 года, Кочубей написал Петру первый донос о грядущей измене Мазепы. Послание передали через монаха Никанора из Севского Спасского монастыря, который возвращался из Киево-Печерской лавры, куда ходил вместе с другом на богомолье. Письмо дошло до Петра, но тот не поверил и положил донос под сукно.

Не получив никаких вестей от Никанора, Кочубей решил найти нового посыльного, в качестве которого выступил его давний знакомый полтавский житель Петр Яценко. Сведения дошли до Петра, и тот приказал рассмотреть этот донос незамедлительно.

Тем временем Мазепа, каким-то образом проведав о доносах Кочубея, в феврале 1708 года написал письмо Петру, в котором клялся в своей «догробной верности государю» и уверял, что все изложенное против него – ложь и клевета, которая заслуживает «более смеха, чем внимания». И требовал разыскать клеветников и наказать их.

Петр поверил Мазепе и сообщил тому, что «клеветники… воспримут по делам своим достойную казнь». В поэтической форме у Пушкина это звучало следующим образом: «И озабоченный войной, // Гнушаясь мнимой клеветой, // Донос оставя без вниманья, // Сам царь Иуду утешал // И злобу шумом наказанья // Смирить надолго обещал!»

Кочубея и Искру доставили в Витебск, где находился назначенный для розыска по этому делу сподвижник Петра Гавриил Головкин. Сначала с ними говорили весьма доброжелательно и милостиво. Кочубей объяснил Головкину причину писем против Мазепы и вручил ему донос из 33 пунктов, где перечислял конкретные действия Мазепы или намерения их совершить.

Однако даже это не произвело впечатления на Головкина, и Кочубея с Искрой, а также полтора десятка человек, прибывших с ними, подвергли жестоким пыткам. Впрочем – ничего необычного для тех времен… Мол, уж так они точно скажут всю правду, поведают всю подноготную, не было ли «от неприятеля подсылки».

Но даже под пытками Кочубей и Искра отвечали, что за ними не стоят ни шведы, ни поляки. Но они все-таки были вынуждены оговорить себя, заявив, что их показания против Мазепы ложные. Кочубей заявил, что все затеял по злобе на гетмана, да еще и подговорил Искру. Словом, «заплечных дел мастера» получили не правду, а то, что хотели услышать…

Кочубею и Искре был вынесен смертный приговор, утвержденный Петром. При этом Мазепа добивался, чтобы «клеветников» доставили к нему, чтобы он сам свершил приговор над теми, кто ему изменил. Так и произошло: они были доставлены в гетманский обоз и 14 июля 1708 года казнены: им отрубили головы…

Спустя чуть более века забытый сегодня писатель Егор Аладьин написал историческую повесть «Кочубей», впервые опубликованную в «Невском альманахе» за 1828 год. В ярких трагических красках описывал он казнь Искры и Кочубея.

«Народ и воины толпою обступили площадь, отрывистый гул ропота и проклятий, как удары землетрясения, растекался по воздуху. Окруженный свитою и верными сердюками, гетман из окна любовался приятным для него зрелищем; внизу несчастная его крестница, закрытая с головы до ног белым покрывалом по повелению Мазепы, стояла в грустном ожидании.

Как призраки гроба, приближались к плахе Искра и Кочубей, народ содрогался, как напирающий гром, сильнее и сильнее раздавался ропот. Мазепа дал знак – страдальцы обнялись, взаимным поцелуем запечатлели вечную разлуку на земле… и голова Искры покатилась по желтому песку. Облобызав еще раз окровавленное чело друга, Кочубей возвел очи к небу, осенил себя крестным знамением и, будто на руку милой супруги, опустил голову на плаху; в это время сдернули покрывало с изумленной Марии, несчастная ахнула, громко вскрикнул народ, топор звякнул – и добродетельного не стало!»

В пушкинской «Полтаве» тоже описана эта казнь: «Топор блеснул с размаху, // И отскочила голова. // Все поле охнуло. Другая // Катится вслед за ней, мигая. // Зарделась кровию трава – // И, сердцем радуясь во злобе, // Палач за чуб поймал их обе // И напряженною рукой // Потряс их обе над толпой. // Свершилась казнь».

Тела Кочубея и Искры похоронили в Киево-Печерской лавре, а окровавленная рубаха, в которой Кочубей был казнен, хранится ныне в «Сокровищнице уникальных экспонатов» Полтавского краеведческого музея.

Что же касается семейств казненных Кочубея и Искры, то Мазепа держал их под крепким караулом в гетманском замке в Батурине. «Далее происходит их таинственное бегство из замка при подходе отряда Меншикова, – отмечает историк Александр Широкорад. – Если верить Костомарову, вдовы казненных Кочубея и Искры были кем-то предуведомлены об этом, вышли переодетые вместе с меньшим сыном Кочубея, Федором, сели в повозку под видом черниц и выехали из города, а дочь Кочубея Прасковия с прислугою, переодевшись в платье простолюдинки, вышла пешком и соединилась с остальными за городом».

Через несколько месяцев выяснилось, что Кочубей и Искра, оказывается, сообщали правду. Мазепа коварно изменил Петру, переметнулся на сторону Карла XII. Что было потом известно: его участие в Полтавской битве на стороне неприятеля, бегство под защиту Османской империи, смерть в Бендерах и позорное клеймо предателя, утвердившееся за ним в России…

«Иван Степанович Мазепа принадлежал к числу тех людей, для которых не было ничего святого, – отмечал историк петровского времени Николай Павленко. – В нем в одном сосредотачивались едва ли не все пороки человеческой натуры: подозрительность и скрытность, надменность и алчность, крайний эгоизм и мстительность, коварство и жестокость, любострастие и трусость. В случае надобности он умел под личиной покорности скрывать злобу, ловко плести интриги, мог быть беспредельно подобострастным, внешне покладистым».

Памятник В. Кочубею и И. Искре в Киеве, 1918 г.

Памятник на месте казни В. Кочубея и И. Искры в селе Борщаговка

Петр I винил себя, что не поверил Кочубею и Искре, поторопился, поступил несправедливо. Чтобы хоть как-то загладить свою вину и восстановить справедливость, он не только вернул семьям казненных все конфискованное имущество, добавив новые земли и деревни, но и повелел Меншикову лично встретиться с вдовой и сыном Кочубея, а также вдовой и детьми Искры.

Александр Данилович Меншиков писал сыну казненного Кочубея: «Кой час сие письмо получишь, той час поезжай до Царского Величества и возьми матку свою и жену Искрину и детей, понеже великая милость государева на вас обращается».

Петр сокрушался о своем несправедливом решении, называя Кочубея «мужем честным, славным памяти». В родовой герб Кочубеев, по решению царя, были добавлены сердце с двумя золотыми крестами и девизом «Elevor ubi consumer» («Возвышаюсь когда погиб»). И их род с тех пор стал возвышаться, став одной из самых аристократических фамилий Российской империи.

Спустя двести лет в Российской империи готовились широко отмечать 200-летие Полтавской битвы. Киевский отдел Императорского Русского военно-исторического общества пожелал установить памятник Василию Кочубею и Иване Искре в Киеве – верных царю Петру, но павших в результате злых козней изменника Мазепы. Было решено воздвигнуть памятник на месте их казни в селе Борщаговка Сквирского уезда, близ Белой Церкви, а также в Киеве. Начался сбор пожертвований. Будучи в Киеве на юбилейных торжествах в конце августа 1911 года (тогда был убит премьер-министр Петр Столыпин), Николай II побывал на могиле Кочубея и Искры и на месте будущего памятника.

Автором фигур Кочубея и Искры стал скульптор-любитель полковник Петр Самсонов – создатель памятника генералу Скобелеву в Москве. Монумент «мученикам за русскую идею», как его назвали, был установлен только в 1914 году, но наступали другие времена.

Фигуры Кочубея и Искры сбросили в 1918 году, при Центральной Раде, вместо них сначала, по некоторым сведениям, установили гипсовый бюст гетмана Мазепы. Затем, к пятой годовщине Октябрьской революции, на нетронутый постамент из красного гранита водрузили пушку. Вместо памятной доски с именами Кочубея и Искры установили другую, увековечивавшую рабочих Киевского завода «Арсенал», выступивших за власть Советов.

Во время нацистской оккупации памятник был разрушен, после войны восстановлен. В минувшем, 2019 году, памятник «демокоммунизировали», согласно официальной государственной линии. Пушка на постаменте осталась, но надпись теперь другая. Вот такие метаморфозы на одном постаменте за сто лет…

А вот пятиметровый обелиск из черного мрамора в селе Борщаговка нынешней Винницкой области, установленный в 1908 году на месте казни Кочубея и Искры, сохранился до наших дней. На памятнике значится: «Подвиг Кочубея и Искры, подготовив Полтавскую победу, эту зарю славы России, объединенной под скипетром Царя Русского Православного. Они боролись с коварной изменой, смертью своей и кровью доказали, что Малороссия и Великороссия искони единое неделимое великое Русское Царство – св. Русь, что спасение от ополячения Малороссии и государственное могущество Великороссии – во взаимном их единении и охране».