Kitobni o'qish: «История Российского государства в публикациях газеты «Санкт-Петербургские ведомости». Том I. От Рюрика до Романовых»

Name: История Российского государства в публикациях газеты «Санкт-Петербургские ведомости». Том I. От Рюрика до Романовых
ISBN: 978-5-6050514-3-5

Сергей Глезеров, Татьяна Забозлаева, Александр Вертячих, Андрей Румянцев, Валерия ТумкоИрина Босенко va boshqalar

Shrift:

* * *

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Предисловие

Главная городская газета, старейшее печатное издание России «Санкт-Петербургские ведомости», играет большую роль в просвещении и популяризации истории России. Это особенно важно сегодня, когда очевиден повышенный интерес к прошлому Отечества. Чтобы удовлетворить его, в 2013 году мы открыли на страницах газеты постоянную рубрику, так и назвав ее – «История».

Сегодня непростое время (а когда оно было простым?): история нашей страны служит ареной ожесточенных дискуссий. Как быть нормальному здравомыслящему читателю, где ему получить объективную картину истории Российского государства? Ему на помощь пришла наша газета и ее рубрика «История». Здесь авторы вне идеологических схваток, нет «фейков», есть непредвзятая позиция, в основе которой научное и уважительное обсуждение явлений и событий в истории нашей страны. Эксперты газеты «СПб ведомости» – люди разных воззрений, и всех объединяет одно: взвешенное отношение к изучению прошлого России, попытка разобраться в событиях со всех сторон, умение принимать во внимание различные аргументы. А главное – отталкиваться не от эмоций и интерпретаций, а от документальных свидетельств.

У рубрики «История» сложился свой формат, который отличается от обычной газетной публикации и ближе к журнальной форме. Это развернутые интервью, диалоги и дискуссии. Нашими собеседниками выступили ведущие представители академической исторической науки: сотрудники Санкт-Петербургского института истории РАН, Санкт-Петербургского государственного университета, других вузов и научных центров. Авторитетно заявляем: мнению этих исследователей мы доверяем. Отклики читателей свидетельствуют: полоса «История» стала востребованной, нужной, своевременной. Особенно приятно слышать отзывы, что без этого раздела уже трудно представить газету «Санкт-Петербургские ведомости».

Материалы полосы «История», опубликованные год, два, даже пять лет назад, не теряют своей актуальности. По многочисленным просьбам читателей мы собрали под книжной обложкой эти публикации, расположив их по хронологии исторических событий. Получился своего рода учебник. Он с успехом может быть использован школьными и вузовскими педагогами, старшеклассниками, студентами, аспирантами, представителями исторической науки. И, конечно же, всеми, кто неравнодушен к отечественной истории.

Первый том, который вы держите в руках, посвящен периоду от легендарного призвания варягов на Русь до начала царствования дома Романовых. Приятного чтения!

Генеральный директор ИД «С.-Петербургские ведомости»

Борис Грумбков

Склонность к постоянству

«Санкт-Петербургские ведомости» отличались ею на протяжении почти полутора веков

Сегодня – День российской печати. В нашей стране он отмечается с начала 1990-х годов, как официально указывалось, в память о «выходе первого номера российской газеты „Ведомости“ в январе 1703 года». Мы можем считать себя имеющими самое непосредственное отношение к этому событию, ведь прямым продолжателем газеты петровского времени стали именно «Санкт-Петербургские ведомости», которые выходили с 1727 года. Во многом они были пионером: первая русская регулярная газета, первый корпункт за границей, первая реклама… В сентябре нынешнего года исполнится ровно 25 лет с того времени, как нынешние «Санкт-Петербургские ведомости» были возобновлены на основе прекратившей свое существование «Ленинградской правды». О российских газетных традициях мы говорим с доцентом СПбГУ кандидатом филологических наук Еленой СОНИНОЙ.

– Елена Сергеевна, я не случайно процитировал полную формулировку постановления президиума Верховного Совета Российской Федерации от 28 декабря 1991 года об учреждении Дня российской печати. Насколько она корректна?

– Тут все не так просто. На самом деле 13 января 1703 года – дата не первого выхода номера петровских «Ведомостей», а первого сохранившегося выпуска этой газеты. В нем можно найти отсылки к предыдущим номерам. В действительности первый номер датирован 16 декабря 1702 года.

«Санкт-Петербургские ведомости», безусловно, подхватили эстафетную палочку от петровской газеты. Хотя бы потому, что у них были одни и те же источники информации, и среди важнейших – вскрытая частная переписка, причем порой весьма высокопоставленных персон – дипломатов, торговых представителей, официальных лиц. Почтовая цензура была делом обычным, все знали об этом и по возможности старались отправлять свою корреспонденцию с частной оказией. Неприкосновенной была только переписка императорских особ…

– Что же можно было найти в тех письмах, что могло заинтересовать газету? Неужели крамолу?

– Вовсе нет. Ничего крамольного даже и близко не могли напечатать. Из перлюстрированных писем в печать попадали сообщения о крупных товарных поставках, военные известия, дипломатические новости.

Другими источниками информации тогдашних «Ведомостей» были слухи, сплетни, а также сведения из европейских газет. Нелишним будет напомнить, что предтечей нашей журналистики была рукописная газета «Куранты», выходившая в XVII веке. Вот она как раз почти исключительно составлялась из переводов французских, немецких, английских, голландских периодических изданий. В них выискивали военные, торговые, дипломатические новости. Но если в «Курантах» про Россию не писали, то для петровских «Ведомостей» старались найти в заграничных газетах информацию, связанную с нашей страной.

Было и принципиальное новшество: дьякам приказов, то есть тогдашним чиновникам, царь велел собирать для газеты новости, касавшиеся России. Но дьяки пытались всячески увиливать, поскольку за эту дополнительную работу им не доплачивали…

– А чем «Санкт-Петербургские ведомости» отличались от петровской газеты?

– Начнем с того, что если петровские «Ведомости» выходили как бог на душу положит, то «Санкт-Петербургские» сразу же, с первого номера (они издавались с 1727 года на немецком языке), стали выпускаться регулярно – раз в неделю. С 1728 года, когда их стали печатать одновременно на немецком и русском, газета выходила по понедельникам и четвергам. Это были дни, когда почтовые тройки отвозили корреспонденцию в провинцию, и поэтому газетные пачки должны были подготовить к утру этого дня.

В качестве приложения к изданию стал выходить первый русский журнал. Кстати, парадокс: русская журналистика зародилась как газетная, а развивалась как журнальная. За весь XVIII век увидело свет около полутора сотен периодических изданий, из них всего три газеты (третьей в 1756 году стали «Московские ведомости»). Резкий рост газет начался только во времена Александра II. Ведь, чтобы их было много, должна быть читательская аудитория, привычка к чтению, оперативная добыча информации…

– Кто же был читателем «Санкт-Петербургских ведомостей» XVIII века?

– Аристократические и литературные круги Петербурга – но не оттого, что издание было очень интересным, а потому, что оно было единственным, причем на всю страну. Точно известно, что среди подписчиков были, например, Ганнибал и Сумароков.

С конца XVIII века была налажена обязательная подписка на газету, но шла она довольно туго. Подписаться должны были Сенат, Университет, Академия наук, государственные учреждения, по нескольку штук газет отвозили потом и в каждую гимназию, чтобы юноши лучше «в географии и политике ориентировались».

Что же касается потребности в чтении газеты, то она вырабатывалась долго. Очень многие предпочитали использовать святцы, календари и прочее. Поэтому первый русский журнал «Месячные исторические, генеалогические и географические примечания» к «Санкт-Петербургским ведомостям» – коротко их называют просто «Примечаниями» – и был святцами, только с научно-популярной тематикой. Их можно было читать бесконечно, а газета все-таки устаревала, хотя от времени события до публикации о нем нередко проходило не меньше двух месяцев. Пока гонец донесет весть от Белого или Черного моря до столицы! Сейчас подобная «оперативность» может вызвать улыбку, но для того времени она была потрясающей…

Любопытно вот еще что. «Санкт-Петербургские ведомости», единственную русскую газету того времени, редактировал немец – Герхард Миллер, студент, приехавший к нам в Академию наук, а иностранный отдел в ней вел русский – Михаил Васильевич Ломоносов. Потом ученый стал редактором всей газеты, и Академия наук давала ему инструкцию «всяких умствований не позволять». Даже объявила выговор: мол, газета без должного почтения сообщила, что граф Иван Иванович Шувалов удостоен чина камер-пажа.

– Случались ли в ту пору газетные ляпы и ошибки?

– А как же без них! Однажды в конце XVIII века «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили, что графа Михаила Петровича Бестужева-Рюмина наградили орденом Андрея Первозванного, чего на самом деле не было. Тогда Сенат потребовал, чтобы все номера печатались только с его «апробацией». Жанра опровержения еще не существовало. Причиной же этой ошибки стало использование недостоверной информации – проще говоря, слухов, которыми газета «кормилась» весь XVIII век…

– С советских времен помню непременное указание под титулом любого периодического издания: «орган…». А чьим рупором были газеты XVIII века?

– Петровские «Ведомости» изначально были правительственными. Они были основаны по инициативе Петра I, он лично уделял много внимания газете, являлся фактически ее первым редактором. Сохранились оттиски корректурных полос, где рукой царя написано «сей статьи в народ не пущать». Прежде всего «не пущали» информацию о неудачах русской армии в Северной войне. Дело понятное: зачем было предавать огласке нехорошие известия?

Принципиально важно: русская журналистика родилась как официальная пресса, призванная проводить правительственные идеи. Соответственно, в роли издателя выступало правительство, а редактор должен был отвечать его запросам. «Санкт-Петербургские ведомости» издавались Академией наук – государственным учреждением.

Первый номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Из фондов РНБ

В начале XIX века «Ведомости» утрачивают свое первенство в правительственной прессе, поскольку главным официозом становится «Северная почта», а с конца 1860-х годов и до 1917 года – «Правительственный вестник». В то же время «Санкт-Петербургские ведомости» получили новое лицо, когда с 1840-х годов из-за их убыточности правительство стало сдавать газету в аренду частным лицам. Кстати, к тому времени, с 1831 года, она уже была ежедневной.

– Каким образом газета могла зарабатывать?

– Прежде всего за счет рекламы. Сразу же с начала выхода «Санкт-Петербургских ведомостей» в 1727 году в них стали печататься казенные и частные объявления. Причем частных было не очень много, а вот казенных – о подрядах, торговле, сбежавших крепостных и их продаже – с избытком. Классический пример: «Продаются огурцы лучшего соления и хороший кучер с женой». Кстати, первое театральное объявление вышло именно на полосах «Санкт-Петербургских ведомостей» – в 1727 году.

Сначала объявления печатались на внутренних полосах газеты, а когда их стало слишком много, стали выпускать специальное приложение – «Суплемент». Теперь по той рекламе можно читать историю Петербурга как открытую книгу…

Когда газету стали сдавать в аренду, ее арендаторы обязаны были отдавать определенную сумму (какую именно – неизвестно, это и тогда было финансовой тайной) правительству. Все, что зарабатывали сверх, забирали себе, поэтому были заинтересованы в развитии издания.

Оно действительно приносило доход. Финансист Федор Баймаков даже дал взятку 50 тысяч рублей чиновнику Министерства народного просвещения литератору Болеславу Маркевичу, чтобы добиться права быть арендатором газеты. Разразился скандал, чиновника уволили, лишили чина камергера, а Баймаков потом долго оправдывался, якобы он не взятку дал, а нанял этого чиновника в качестве журналиста и заплатил ему авансом гонорар. Но суть в другом: давая такую большую взятку, Баймаков, значит, полагал, что в случае редакторства сможет заработать гораздо больше…

«Диспут стальных перьев». Под карикатурой, опубликованной в сатирическом журнале «Гудок» в 1859 году, значилось: «Поспорят, пошумят – и разойдутся: иные в Лету, а другие в гору». Из фондов РНБ

– Как трансформировался курс «Санкт-Петербургских ведомостей» при арендаторах?

– Именно благодаря им газета стала живой и увлекательной. Успеха она достигла при трех из них – Амплии Очкине, Андрее Краевском и Валентине Корше.

Очкин, служивший цензором, увеличил объем издания, пригласил литераторов, ушел от сугубо официальных новостей, которыми до этого газета была переполнена. Ведь прежде обязательно печатались списки тех, кто «восприял православную веру», уехал и приехал в столицу, был награжден государственными наградами… Газета была полезной (в том числе последующим историкам, краеведам, генеалогам), но нечитабельной.

Кстати, при Очкине в ней печатался Достоевский. Он выступил с фельетонным циклом «Петербургская летопись» – это был прообраз знаменитого «Дневника писателя».

Начинания Очкина, при котором газета расширила свою тематическую направленность, продолжил Андрей Краевский. Он взял издание в аренду в 1852 году, дал ему титул «газета общественная и литературная». Привлек «пушкинский круг» – Вяземского, Одоевского, Сологуба. Современники считали, что именно с Краевского в России началась большая политическая журналистика.

Кроме того, именно при нем «Санкт-Петербургские ведомости» стали полигоном новаций для русской журналистики. Они первыми из русских газет завели собкора за границей – для освещения лондонской Всемирной выставки. Впервые опубликовали политическую телеграмму из-за рубежа – с открытия палаты депутатов в Берлине. И пик тиража – 14 тысяч экземпляров – пришелся именно на 1850-е годы.

– При этом газета оставалась проправительственной?

– Да. Единственным, кто изменил курс, был Валентин Корш, который с 1862-го по 1874 год являлся ее арендатором и редактором. Тогда она стала очень живой, едкой, на ее страницах развивается фельетон – легкие тексты на общественно значимые, злободневные темы. Корш пригласил Алексея Суворина и Виктора Буренина, составивших в ту пору славу издания. Суворинские «Недельные очерки и картинки» были очень кусачие, оппозиционные. Именно из-за них Коршу отказали в дальнейшей аренде. Суворин как благородный человек пообещал платить ему пенсию и свое слово сдержал.

Впрочем, это все-таки нонсенс, когда правительственная газета, хоть и отданная в аренду частному лицу, становится оппозиционной. Впоследствии она «поправела», новые редакторы-арендаторы прибавляли ей то религиозности, то консерватизма. Однако такой популярности, как при Краевском и Корше, у нее уже не было.

С конца XIX века издание не менялось – ни по содержанию, ни по оформлению. Оно было ровным, нейтральным, что многим импонировало. И у него всегда оставался читатель, склонный к постоянству. В этом постоянстве читатели газеты видели своего рода отдушину в бурном водовороте начала ХХ века…

Сергей ГЛЕЗЕРОВ

Опубликовано 13.01.2016 в № 3 (5620) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Каша в голове – это неплохо

Из истории нельзя делать инструмент политики

История – это политика, опрокинутая в прошлое. Ставшее ныне хрестоматийным выражение принадлежит известному советскому историку-марксисту Михаилу Покровскому. Действительно, российская история последних нескольких столетий чрезвычайно актуальна, поскольку в ней можно найти ответы на важнейшие вопросы современности и, самое главное, заглянуть в будущее. Ведь по большому счету в нашей истории все уже было, и она воспроизводится снова и снова, с новыми оттенками и нюансами. Поэтому понятно, когда жаркие дискуссии вызывают вопросы истории последнего столетия. Однако не менее бурные споры вызывают и события далекой древности, отстоящие от современности более чем на тысячу лет. О вопросах современного понимания истории мы беседуем с доктором исторических наук, членом-корреспондентом РАН, главным научным сотрудником Санкт-Петербургского института истории РАН Рафаилом ГАНЕЛИНЫМ.

– Насколько, на ваш взгляд, Рафаил Шоломович, актуален проект исторических «круглых столов» в нашей редакции, участником одного из которых вы были?

– Людям кажется, что они много знают о прошлом, потому что распространенность исторических знаний довольно широка. Но тем больше споров вызывает это прошлое. А дело все в том, что люди, занимающие сегодня разные политические позиции, имеют и разные представления о том, какой должна быть страна и как надо ею управлять. И все политики обращаются к историческому опыту, формируя собственные его интерпретации.

Любая государственная власть в России хочет, чтобы к ней относились не только с уважением, но и с почтением – ибо всякая власть от бога. Она власть, потому что она власть, и государственник – это тот, кто любую форму управления государством приемлет и поддерживает. А те, кто в этом сомневается, колеблют не только власть, но и государство. Всякая власть отождествляет себя с национальными интересами страны.

– Всегда ли совпадают государственные и национальные интересы?

– Государство всегда заинтересовано в прочности пребывания и сохранения у власти какой-то группы людей и с этим отождествляет государственные интересы. А национальные интересы страны очень часто этому противоречат. Возьмем в качестве примера выдающиеся колониальные империи прошлого – британскую, голландскую. Государственные интересы требовали сохранения огромных формаций, но этому противоречил национальный интерес голландцев или англичан.

От несовпадения государственного и национального интересов проистекает противоречивое восприятие истории. Теперь есть целая наука, которая называется «историческая память». Она занимается исследованием того, как последующие поколения интерпретировали предшествующую им историческую действительность. Это очень поучительно. Почему это сейчас приобретает особенную актуальность? Да потому, что канонической, утвержденной каким-либо государственным органом концепции исторического развития России сегодня не существует.

– А она должна быть?

– Сложный вопрос. На Западе, к примеру, нет государственной концепции исторического развития как таковой. Там учитель истории сам выбирает историческое пособие, учебник, который кажется ему наиболее подходящим тому, как он представляет себе взгляды и интересы детей.

У нас до революции был учебник Иловайского, считавшийся самым монархическим, верноподданическим, апологетическим, но наряду с этим в гимназиях преподавали историю и по другим учебникам. То есть была свобода выбора. Государство это разрешало.

Приведу пример. Недавно я занимался вопросом о Владимире Петровиче Потемкине, близком к Сталину человеке, одном из творцов советско-германского пакта 1939 года. До революции он был гимназическим учителем истории. Русский по национальности, он преподавал в Московском университете и гимназиях. И там вместе с Горьким и другими деятелями русской культуры Потемкин был пламенным борцом против черносотенства, совмещая это с довольно официальными позициями в преподавании. Такая биографическая подробность очень показательна: будучи с 1940 года министром просвещения, во время войны он пытался воссоздавать в советской школе гимназические нравы – раздельное обучение мальчиков и девочек и даже преподавание древних языков.

– Существовала ли в советское время официальная концепция истории государства?

– Да, но выстраивалась она с очень большим трудом, до середины 1930-х годов ее фактически не существовало. Регулирование преподавания истории даже при Сталине было достаточно разнообразным. Иосиф Виссарионович прямо не вмешивался в преподавание истории, и только в 1934 году он допустил несколько высказываний, далеких от пролетарского интернационализма, которые, правда, не были официально зафиксированы. «Русский народ всегда присоединял к себе другие народы, к этому приступил он и сейчас», – заявил тогда вождь. Это осталось записанным только одним из участников той встречи – профессором Пионтковским в его дневнике. Но в том же году вместе с Кировым и Ждановым Сталин подписал замечания на учебник по истории, в которых, в частности, требовалось усилить внимание к истории народов СССР.

Кстати, именно в 1934 году были организованы исторические факультеты. А во время войны, в 1944 году, в ЦК проходила многодневная дискуссия о направлениях развития исторической науки. Обозначились две позиции: национальная и интернационалистская. Сталин уклонился от высказывания своего мнения.

Государственная концепция истории, базировавшаяся на сталинском «Кратком курсе истории ВКП(б)», была строгой, но вместе с тем оставляла целый ряд лазеек. Это вообще Сталину было присуще: так делалось, чтобы не заглушать полностью глас общественности, дабы была видимость второго мнения.

– Что сегодня, на ваш взгляд, происходит с официальной исторической доктриной?

– Она начинает создаваться, но, к сожалению, на очень древних религиозных основах. Я уважаю право людей на вероисповедание, но религиозная основа государственной мысли в XXI веке – это и архаизм, и анахронизм. Да, среди священников есть много просвещенных людей, и никто не умаляет роль православия в истории России. Но с позиций современного государства, на мой взгляд, религиозный путь построения исторической концепции малоэффективен.

Подобная концепция должна иметь большой плацдарм для маневра. А свободомыслие, совершенно необходимое для развития государства, трудносовместимо с наличием официальной государственной как исторической, так и экономической доктрины. Официализация мировоззрения приводит к стандартизации мышления, которая влечет за собой эмиграцию лучших умов. Люди ведь уезжают не только за материальными благами и карьерой, но еще и потому, что там они чувствуют себя более свободными: не надо следить за каждым своим словом – насколько оно соответствует тому, что вчера написали в газетах или сообщили по государственному телеканалу.

– Не кажется ли вам, что частью складывающейся исторической доктрины является идеализация прошлого нашей страны – как советского, так и дореволюционного?

– Действительно, попытки выстраивания концепции «идеального прошлого» есть. Очень хочется объяснить какие-либо наши исторические неудачи происками внешних или внутренних врагов России. Цель – подвести к мысли о том, что прежде в стране все было хорошо. Что, увы, не соответствует исторической правде. А состоит она в том, что в России долгие годы существовал устаревший государственный строй. Веками не было ни одного представительного народного учреждения, хотя потребность в этом назрела. И удосужились собрать Думу только в 1906 году, после того как страна заполыхала.

Мало того, министры-реформаторы (такие тоже были) считали большей напастью, нежели отсутствие парламента, невозможность сформировать нормальное (то есть функциональное) правительство. В ходе реформ середины XIX века был образован совет министров, но созываться и заседать он мог только под председательством царя. Александр II это делал, Александр III прекратил, а Николай II этого не делал до 1905 года. Почему? Между министрами бывают разногласия, значит, надо голосовать. И государь рискует оказаться на стороне меньшинства. Для монарха такое непристойно: это значит, что западный образ правления перемещается в зону абсолютной монархии.

– Откуда же растут корни идеализации дореволюционной истории?

– Возможно, из самой революции, которая в своих последствиях оказалась во многом бедствием для страны. Вот почему революция теперь воспринимается как пугало. Но есть и другая, сугубо утилитарная, причина: современная официальная доктрина исходит из того, что надо во что бы то ни стало избежать любых революционных потрясений. Лучше потерпеть – во имя стабильности.

– Бытует мнение, что события прошлых времен нельзя оценивать с позиций сегодняшнего дня, что надо смотреть глазами современников. Вы согласны с этим?

– На мой взгляд, смотреть на историю надо с позиции, как говорили во времена перестройки, общечеловеческих ценностей. Историк – в каком-то роде судья. Он имеет право рассматривать исторические события с позиций сегодняшнего времени. Но требовать от исторического персонажа умудренности событиями последующих лет нельзя. Персонаж того или иного времени должен оцениваться в контексте тех сведений, тех верований, того мировоззрения, которые были присущи его исторической эпохе.

Бывает, что мнение историка-исследователя совпадает с мнением наиболее проницательного из современников. Это высшая оценка достоверности исторического знания. Вот характерный пример: после присоединения Прибалтики маршал Советского Союза Борис Шапошников (до августа 1940 года – начальник Генерального штаба) был противником того, чтобы готовиться к войне на новых границах. Он считал, что надо строить прочную оборону на линии Сталина, построенной по старой границе. Уже в начале войны правота его слов стала очевидной. Военные между собой признавались: мол, Гитлер выманил нас на предполье и разбил. Так что судить задним числом иногда можно, особенно когда было мнение, истинность которого стала впоследствии очевидной.

– Сегодня модно муссировать тему фальсификации истории. Идет ли речь о намеренном искажении фактов или проблема в малограмотности отдельных исследователей?

– Причины фальсификации надо каждый раз искать в конкретном историческом событии. Когда советская наука впервые выдвинула тезис о фальсификаторах истории? После того как в 1948 году американцы нашли секретные протоколы, которые были приложением к советско-германскому пакту 1939 года, и опубликовали их. Потом советские историки долгие годы заявляли, что протоколов вообще нет, но во время перестройки они нашлись, причем в наших архивах. И тогда от обвинений в фальсификации ничего не осталось…

Конечно, и сейчас есть и злонамеренные, и от недостатка профессионализма идущие попытки создать ту историю, которую хотелось бы видеть. Когда несколько лет назад была основана пресловутая комиссия по борьбе с фальсификациями, то в самом ее названии был заложен некий абсурд: речь шла о борьбе с подтасовками «в ущерб интересам России». Иными словами, складывалось впечатление, что фальсификации в пользу интересов России допустимы и приветствуются. Слава богу, что комиссия активно себя ничем не проявила, а сегодня и вовсе прекратила свое существование.

– Насколько молодежь вовлечена сейчас в процесс исторического исследования?

– Честно говоря, ситуация довольно плачевная. Аспирантура умирает, стипендия ничтожная. Более того, наши выдающиеся исследователи, доктора наук, каждое слово которых очень ценно в науке, вынуждены подрабатывать в качестве школьных учителей – настолько мала их зарплата. Увы, это относится не только к исторической науке, но и к другим отраслям знаний. И это притом что контакт ученых со школой – дело благое для обеих сторон, но без оглядки на оплату.

– Традиционный вопрос: учат ли нас чему-то исторические уроки?

– Можно сказать, история учит одному – конечно, тому, что она ничему не учит. Но на самом деле при нынешнем уровне развития исторических знаний и современных методах исторического исследования историков надо слушать. У меня впечатление, что даже у Сталина на переломных моментах появлялось понимание этой необходимости.

– Но всех ли историков надо слушать, ведь в итоге у простых людей будет каша в голове?

– Каша в голове – это не худо. Надо только уметь в этой каше разбираться самому. В первую очередь надо прислушиваться к бесспорным в нашей среде авторитетам. Кроме того, человек, который хочет чуть-чуть углубиться, пусть читает не только исторические сочинения, но и публикации источников. Язык документа на умного читателя производит такое впечатление, которое трудно преодолеть. Документ, отражая те обстоятельства, в которых он возник, читателю и исследователю голосами современников говорит о многом.

Подготовил Сергей ГЛЕЗЕРОВ

Опубликовано 14.12.2012 в № 243 (5266) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Прошлое как идеал

Почему народы и страны ищут духовные ориентиры в минувших веках?

Уже третий год группа ученых нашего города при поддержке Российского научного фонда осуществляет научный проект «Мобилизованное Средневековье». Его цель – понять, как возникают мифологизированные представления о началах народов и государств, которые во многом формируют и дальнейший путь наций и стран. Участники команды – искусствоведы, лингвисты, музыковеды, историки, занимающиеся историей России, Польши, Украины, Белоруссии и Балканских государств. А источниками служат памятники истории и культуры (в том числе и массовой), разного рода ритуалы и символические акты.

Наши собеседники – руководитель проекта, доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского госуниверситета Александр ФИЛЮШКИН и доктор исторических наук член-корреспондент РАН Алексей СИРЕНОВ.

– Очень уж необычное название у проекта. Поясните, пожалуйста, кто кого и куда мобилизует?

ФИЛЮШКИН:

– Речь идет о феномене, который историки называют «медиевализм». Не путать с медиевистикой! Медиевистика – это наука, изучающая Средневековье, а медиевализм – обращение к его идеалам и образам. Например, к рыцарской этике, романтическим подвигам, даже к костюмам и внешнему облику. А главное – к отношениям между людьми.

Английский историк Дэвид Лоуэнталь правильно заметил: «Кто недоволен настоящим – ищет утешения в прошлом». Так и Средневековье привлекает людей экологической чистотой: продукты и атмосфера не были отравлены, никто понятия не имел о СПИДе, а нравы людей были просты и естественны. В концепции медиевализма главенствует мысль, что долг, честь в эпоху Средневековья значили гораздо больше, чем нынче, поскольку люди еще не были испорчены «цивилизацией», соблюдали церковные заветы и уважали «базовые» человеческие ценности.

Надо заметить, что подобное представление о Средневековье возникло отнюдь не сейчас. Оно пышным цветом расцвело в Западной Европе – прежде всего в искусстве и литературе – в середине XIX века.

– Идеализация, скорее всего, была далека от реальности?

ФИЛЮШКИН:

– Конечно. Это было воспевание тех идеалов, к которым хотелось стремиться. Как известно, вспоминая прошлое, мы говорим о настоящем…

И у каждого свой «золотой век». Если в Западной Европе апеллировали к идеалам античности – культуре, праву, искусству, то в Восточной было сложнее найти свое «идеальное время». Ведь где искать? Естественно, не в «имперской» эпохе, когда славянские народы в период Нового времени (XVIII–XIX века) потеряли свою национальную независимость, оказавшись в составе Османской, Германской и Австро-Венгерской империй. Эти годы считались мрачным временем национального угнетения.

Поэтому, когда в конце XVIII века в Чехии, на Балканах началось движение так называемых славянских будителей, звавших к свободе, независимости, освобождению, они стали обращаться к временам Средневековья, когда существовали независимые славянские королевства. Мол, тогда мы были великие, свободные, у нас были перспективы: мы могли создать могучие государства…

Особняком стояла Прибалтика. Там утраченный идеал искали не в эпохе Средневековья, а еще глубже – в языческих временах. Тогда еще не было государственности, но племена жили свободно, без иноземного влияния. Недаром одним из героев был эстонский старейшина и вождь Лембиту, возглавивший в XIII веке борьбу против нашествия тевтонских рыцарей и ордена меченосцев.

Парадокс: сегодня в Прибалтике с удовольствием демонстрируют рыцарские замки как главные достопримечательности, одновременно – времена господства Ливонского ордена до сих пор являются не самыми приятными для исторической памяти. Хотя в свое время немцы для Прибалтики сделали очень много, переведя многие процессы в цивилизованное русло…

Кроме всего прочего, обращение к идеализированному Средневековью было еще и густо замешано на спорах между странами и народами – о героях, историческом наследии и территориях. Ведь особенность региона, который историки называют Центрально-Восточной Европой (в него входит и западная часть России), в том, что в нем очень сложно провести естественные границы, потому что на протяжении тысячелетия происходило их постоянное перекраивание: государства возникали, гибли, объединялись, распадались.

– В этом отношении в России ситуация совершенно иная, потому что она не входила в состав других империй…

ФИЛЮШКИН:

– Да, но значение Средневековья в восприятии русского общества неоднократно менялось. Как и само понятие о том, что такое Средневековье.

Нижняя временная граница европейского Средневековья – 476 год, падение Западной Римской империи, а верхняя – великие географические открытия и Реформация, то есть рубеж XV–XVI веков. Как известно, в России не было Реформации, не было Ренессанса, а наши великие географические открытия – это освоение Сибири в XVII веке.

Поскольку называть весь период с IX до XVII века Средневековьем как-то странно, ученые ввели понятие «раннего Нового времени», которое начинается в XVI веке и заканчивается в начале XVIII века, когда наступает Петровская эпоха. В нашем проекте мы подразумеваем под Средневековьем эпоху от Рюрика до Смутного времени, то есть с IX до начала XVII века.

Памятник основателям русской государственности Рюрику и Вещему Олегу, установленный в Старой Ладоге в 2015 году, – характерный пример медиевализма. Фото автора

– Давайте попробуем, начиная со времен Петра Великого, разобраться, как оценивалось прошлое…

ФИЛЮШКИН:

– В эпоху Петра I все, что было прежде, объявили затхлыми и застойными временами дремучей Московской Руси. И это делалось сознательно: тем самым Петр хотел подчеркнуть прогрессивность своего правления. Мол, мы ушли от того ужаса, который был, и строим настоящую европейскую державу, сильное современное государство.

Не правда ли, похоже на то противопоставление, которое было и в 1917 году? Большевики ничего не изобрели, они просто воспроизвели парадигму отрицания прошлого, существующую в российской истории…

В XVIII веке идеалами для общества и власти выступали европейские образы, в том числе античное наследие, переосмысленное западной культурой нового времени. Русский императорский двор хотел быть похожим на Версаль французского короля Людовика или Сан-Суси, резиденцию прусского короля Фридриха.

При Екатерине II на волне успехов Российской империи и национального подъема возникает понимание, что идеалы надо искать и в собственном прошлом – недаром императрица лично пишет придворные пьесы из русской истории. Например, про древнерусского князя Олега, который, по ее версии, основал Москву и завоевал Константинополь (что хорошо рифмовалось с «греческим проектом» матушки-государыни по продвижению России в Средиземноморье).

Попыткой внедрить медиевалистические образы можно назвать действия императора Павла I, который стал гроссмейстером рыцарского Мальтийского ордена и всячески пропагандировал в России рыцарские идеалы, хотя это был западный орден и западные рыцари.

Когда основывали Александро-Невскую лавру, выбирали сакральное место: полагали, что именно здесь Александр Невский разбил шведов… Фото Сергея Грицкова

Однако развитию русского медиевализма мешало то, что до «Истории государства Российского» Николая Карамзина в обществе о своем Средневековье мало знали. Действительно, он, по известному выражению Александра Пушкина, открыл русскому обществу его историю, как Колумб Америку.

СИРЕНОВ:

– Обращу внимание: но и Петр I из давней, средневековой, истории все-таки извлек нужные ему примеры, используя образы в политических целях. Он поднял на щит образ святого благоверного князя Александра Невского как защитника Северо-Запада от шведов.

ФИЛЮШКИН:

– И даже Александро-Невская лавра была заложена, как считалось, на том самом месте, где произошла Невская битва. Потом, когда стало понятно, что сражение случилось немного выше по Неве, было объявлено, что местоположение лавры все равно символично: она стоит там, где старейшина Пелгусий увидел приближение шведского войска. То есть все равно оно связано с Невской битвой.

СИРЕНОВ:

– Петр I несколько раз заказывал придворным ученым написать историю России. Результат его всякий раз не устраивал. Сохранилось несколько вариантов, написанных разными авторами непосредственно по заказу царя…

У нас нет сведений, чтобы к образам средневекового прошлого обращались Екатерина I, Петр II или Анна Иоанновна. А вот, например, при Елизавете Петровне на Украине были организованы поиски места погребения Бориса и Глеба – святых, которые особенно там почитались. При Екатерине II тоже предпринимались подобные действия.

ФИЛЮШКИН:

– Рост медиевализма в России наступает при Николае I, когда даже в архитектуре возникает знаменитый стиль, который называли по-разному: русский, византийский… Образцом для него выступали памятники древнерусской архитектуры. Развивается культ русской национальной истории. Возникает знаменитый спор западников и славянофилов, причем славянофилы в качестве идеалов, ориентиров пути развития страны называли явления допетровской, то есть средневековой, России: древнерусскую общину, отношения московских государей с «землей», то есть народом, через земские соборы.

СИРЕНОВ:

– А вот самый, наверное, яркий пример обращения к средневековым образам, поискам в них национальных идеалов – это эпоха последних Романовых. Незадолго до революции было основано Общество возрождения художественной Руси, в него были приглашены серьезные ученые из Петербурга и Москвы. Была даже построена маленькая «Древняя Русь» – Федоровский городок в Царском Селе. Идеализация фигуры царя, монархии подавалась через древнерусские формы. Это явное стремление использовать идеи медиевализма в русле политической пропаганды.

Кстати, именно в Федоровском городке оформилось поэтическое творчество Сергея Есенина. Вспомним его строки «Гой ты, Русь, моя родная, // Хаты – в ризах образа…». Призванный в армию во время Первой мировой войны, Есенин числился санитаром при госпитале, который устроили в Федоровском городке. И в числе прочих деятелей культуры был приглашен принять участие в этом «древнерусском» культурно-идеологическом проекте.

ФИЛЮШКИН:

– Еще одна тенденция: на рубеже XIX–XX веков государственная власть, используя образы и идеалы Средневековья, стала «маркировать» территорию Российской империи. Например, власти воздвигали памятники в честь 900-летия крещения Руси, причем не в центральных губерниях, а на национальных окраинах. Казахские степи, Галиция, Кавказ, Дальний Восток… А это значит – пытались расширить территорию империи в идеологическом смысле, продемонстрировать, что эти земли таким образом включаются в наше культурное пространство, относятся к общей русской истории.

– По сути, похожие процессы происходят и сегодня…

ФИЛЮШКИН:

– Да, судите сами: за XIX–XX века в Российской империи и СССР было поставлено всего несколько десятков памятников деятелям Средневековья. Среди героев – Юрий Долгорукий, Александр Невский, Дмитрий Донской. Зато за последние двадцать лет подобных монументов появилось… более четырехсот!

Причем опять-таки налицо тенденция «маркировки» общего культурно-государственного пространства: памятники Владимиру Крестителю, Кириллу и Мефодию, Илье Муромцу появляются во Владивостоке, Ханты-Мансийске, Нарьян-Маре, Калининграде… То есть в городах, исторически не связанных с этими персонажами. Но постановкой памятника героям средневековой Руси они как бы включаются в общее традиционное культурное пространство.

Не забудем также, что медиевализм был очень тесно связан не только с глобальными событиями, но и с локальной историей. Представим себе прозябающий уездный городок XIX века, в котором особенных достижений нет, жизнь там описана классиками русской литературы. А хочется чем-то гордиться. Чем? Конечно же, блестящим прошлым, когда этот городок, возможно, был центром какого-то княжества, когда он, к примеру, остановил нашествие самого Батыя, когда под его стенами сражался Евпатий Коловрат!

Давайте вспомним, что до XIX века знание своего прошлого носило в России либо узко книжный характер, либо мифологический, легендарный. Научного представления не было. В 1813 году на волне патриотического подъема после Отечественной войны школьным учителям Российской империи было дано распоряжение искать на местах, где они работают, памятники древности. Необходимо было создать представление о том, в чем вообще заключается русское прошлое.

Учителя с этой задачей не справились, и тогда в 1826 году вышел указ Николая I, возложивший «обязанность» искать памятники древности на Министерство внутренних дел. Именно оно должно было «привесть в известность нашу историю». Из уездов отвечали: «У нас ничего нет». Замечательна фраза из одного документа: «У нас никаких древностей нет и быть не может». На местах просто испугались, что если признаются в наличии «древности», то за это будут наказаны – как за упущение по службе. Когда поняли, что, наоборот, за найденные древности могут похвалить, стали их искать массово, причем самые мифические. Вроде борозды Никиты Кожемяки или камня в псковском селе Будник, на котором, по преданию, родился князь Владимир.

И вот тогда начался бум краеведения. На местах возникают различные общества. Ко второй половине XIX века они уже создали общую картину памятников древности на территории России и активно занимались воссозданием образа русской древности. Местная героическая история приводит к возникновению локального патриотизма. Сейчас происходит очень похожее. Очень много памятников в «малых» городах ставят основателям, местным князьям…

– Но разве в этом есть что-то плохое?

СИРЕНОВ:

– А мы ни в коем случае не говорим, что это плохо, и стараемся вообще не давать оценок. Мы просто фиксируем явление. Беда может быть в том, что нередко локальные исторические события притягивают, как говорится, за уши, а иногда и просто выдумывают. Весьма характерный процесс – волна юбилеев старинных русских городов, иногда повторных, связанных с их «удревнением».

Например, в 1995 году был организован 1000-летний юбилей Белгорода. При этом факт фальсификации несомненен, поскольку существующий Белгород на Северском Донце был основан как крепость Засечной черты только в 1596 году и оказался всего лишь одноименным древнерусскому Белгороду (ныне село Белгородка под Киевом). Это обстоятельство не отрицалось ни историками, ни краеведами, ни церковными и общественными деятелями. Тем не менее 1000-летний юбилей был официально объявлен, профинансирован и отпразднован.

К этой же группе псевдоюбилеев, когда данные письменных источников, недостоверные или неверно истолкованные, противопоставляются всем другим свидетельствам, в том числе археологическим, относится казус Старой Руссы. Один из древнейших городов Руси, Русса известна по летописям с середины XII века, а по данным археологии, ее основание надежно датируется временем не позднее первой половины XI века. Однако группа местных энтузиастов отдает предпочтение не аутентичным свидетельствам XI–XII веков, а «Сказанию о Словене и Русе» – памятнику русской литературы XVII века. Автор «Сказания» сочинил легенды, в частности, об основании Руссы легендарным князем Русом, который жил… ранее Александра Македонского.

Эти литературные фантазии XVII века противопоставляются надежным свидетельствам источников XI–XII веков. В результате подобных «штудий» в центре Старой Руссы появился камень с цитатой из «Сказания» об основании города князем Русом…

Другой вопрос – с Курском. В 2012 году был отпразднован его 980-летний юбилей. Курск действительно существовал в домонгольское время. Помимо упоминания «курян» (жителей Курска) в «Слове о полку Игореве» Курск фигурирует в Житии Феодосия Печерского, и это вполне достоверное свидетельство существования поселения в XI веке, что подтверждают и данные археологии. Однако после татаро-монгольского нашествия Курск был разорен, опустел, и вторично на этом месте город был построен только в 1596 году при строительстве Засечной черты.

С этого времени, то есть с конца XVI века, прослеживается непрерывная история города Курска. Сводить вместе Курск домонгольский и Курск нынешний достаточно сомнительно, поэтому такой юбилей представляется недостаточно аргументированным.

Идет подмена понятий, и начинается это с общественности и краеведов, которые из благих побуждений сделать свой край более значимым, знаменитым и интересным для туристов соглашаются на исторические подтасовки.

ФИЛЮШКИН:

– В этом ни в коем случае нет злого умысла. Люди искренне стремятся приукрасить свою историю, считают, что так она будет интереснее и поучительнее. Но это не установление исторической истины, а ее изобретение, мифологизация. Мы же исходим из того, что историк должен стремиться к истине – это наше кредо. Однако подобные процессы очень интересны с точки зрения изучения общества, его настроений. Ведь обращение к древности означает, что люди ищут ответы на свои насущные вопросы не в нашем времени, а в прошлом.

Недаром в последнее время массовый характер приобрело движение реконструкторов. Это говорит о том, что, к примеру, сегодня человек сидит в офисе, а вечером берет муляж винтовки или рыцарского меча и, «перемещаясь» в прошлое, находит себя, получает то, чего у него нет в повседневной жизни, – какие-то недостающие ему эмоции, выражение своих мыслей и настроений…

Конечно, само по себе обращение к корням замечательно, это воспитывает общество, сплачивает нацию. Опасность в том, что любой социум должен быть все-таки ориентирован на будущее. Обратите внимание: сейчас у нас нет серьезных общественных дискуссий о будущем. Наоборот, сегодня мы активно спорим о прошлом, идут «войны памяти», общество расколото в оценке различных исторических событий.

Мы имеем, в общем-то, ситуацию, которая была в Российской империи в начале ХХ века, когда общественное мнение было в значительной степени опрокинуто в прошлое. Как я уже говорил, идеология царской власти в поисках идеала обращалась к прошлому – к временам Московской Руси. Устраивались костюмированные балы в одеждах XVII века, пышно отмечалось 300-летие восшествия на престол Романовых, произошедшее в 1613 году.

А кто победил в итоге? Большевики, у которых не было представления о том, что было хорошего в прошлом, но которые были целиком ориентированы на «светлое будущее».

Впрочем, и на Западе мало кто обещает безоблачное завтра. Обратите внимание, что нам предлагает фантастика: либо зомби-апокалипсис, либо «восстание машин», либо визит злобных пришельцев из космоса. Из научной фантастики исчез позитивный образ будущего. В 60-е, 70-е годы прошлого века он еще был, существовала вера в научно-технический прогресс. А сейчас ее нет, поэтому люди и ищут спасения в «светлом» прошлом.

– То есть «зацикленность» на прошлом – это мировая тенденция?

ФИЛЮШКИН:

– Да. На Западе точно так же пышным цветом расцветает историческая реконструкция, а также ориентированные на Средневековье общества поклонников «Властелина колец» Толкиена и Гарри Поттера.

Вообще история – такая вещь, которая приводит к самым неожиданным выводам. В XIX веке она развивалась как наука о происхождении наций, национальных государств. Сегодня же господствует мультикультурализм, отрицание национальных особенностей, сведение их на уровень этнографических достопримечательностей для туристов. Общий тренд – глобализация, построение в планетарном масштабе единого человеческого социума с одинаковыми ценностями и идеалами. А как писать новую историю глобального человечества, никто не знает. Люди теряются и ищут духовные ориентиры в простом, устоявшемся и всем понятном прошлом.

Когда мы начинали свой проект, я думал, что мы его завершим, указав в качестве образца американские национальные парки. В США их было открыто около шестидесяти, их задачей было «примирить» болезненные исторические сюжеты. То есть в одном парке устанавливали памятники всем участникам гражданской войны – и южанам, и северянам. И тут же ставили монумент условному пулеметчику Джону, который сражался во Вьетнаме на «неправедной войне» не по своей воле, но был честным солдатом, исполнявшим свой долг.

Эта воплощенная идея национального согласия казалась мне правильной. Однако дальше были выборы президента, на которых победил Дональд Трамп, и выяснилось, что эта историческая политика, казавшаяся успешной и образцовой, совершенно не работает. Война памяти не обошла стороной и США. В одних штатах оскверняли памятники южанам, в других – северянам… В людях проявились национальные комплексы, которые тщательно прятались под искусственными масками, надетыми массовой культурой.

Поэтому ответа на вопрос: «Как надо?» – у нас нет. Сегодня в России модно говорить об исторической политике, имея в виду при этом почему-то исключительно действия власти. Но ведь это не так: в России одновременно и параллельно существует не одна, а множество исторических политик. На умы пытаются влиять и Военно-историческое, и Вольное историческое общества. Существуют историко-культурные предпочтения, демонстрируемые реконструкторами, а есть трансляция исторических концепций через социальные сети. И все это порой совершенно разные взгляды, идеи… Не надо еще забывать, что Россия – многонациональная страна и трактовки истории в регионах могут очень сильно отличаться.

СИРЕНОВ:

– Наверное, это хорошо, что существует много точек зрения, но плохо, что между их сторонниками почти нет диалога.

Сергей ГЛЕЗЕРОВ

Опубликовано 17.10.2018 в № 193 (6302) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Вдохнуть душу в прошлое

Помогает наука, которая до сих пор борется за свое признание

У Александра Радищева в его знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву» можно встретить свидетельство, как он, поглощая кофе, страдал, что ему приходится пользоваться продуктом, добытым американскими невольниками. «Кофе, налитый в твоей чашке, и сахар, распущенный в оном, были причиною слез, стенаний, казни и поругания…». Сейчас мы пьем кофе и не испытываем угрызений совести… Почему у каждой эпохи свои духовные ценности, а у разных поколений меняются оценки одного и того же события? На эти и другие вопросы помогает ответить историческая психология.

О том, что представляет собой эта отрасль научного знания, мы беседуем с доктором исторических наук профессором Сергеем ПОЛТОРАКОМ – президентом Международной ассоциации исторической психологии имени профессора В. И. Старцева.

– Сергей Николаевич, что же это за наука такая, что она изучает?

– Психологию отдельных людей или общностей в различные периоды истории. Без этой науки нам будут непонятны мотивы человеческих поступков, а также ценности людей, живших в конкретное время в том или ином регионе. Иначе говоря, наши знания о прошлом окажутся с крупным изъяном.

Историческая психология дает возможность показать человека прошлого не как какой-то механизм (пошел туда-то, сделал то-то, завоевал тех-то), а как личность, наделенную характером, воспитанием, эмоциями. Мне представляется, что это инструмент, позволяющий вдохнуть душу в прошлое, которое предстает перед нами в виртуальной форме. Персонажи прошлого перестают быть просто фигурами или пешками на шахматной доске. Они предстают перед нами живыми людьми.

«Наглядным пособием» по исторической психологии может служить картина Андрея Рябушкина «Едут!» (1901 г.). Ее сюжет расшифрован автором так: «Народ московский во время въезда иностранного посольства в Москву в конце XVII века». Главное в произведении – эмоции на лицах персонажей: ожидание, испуг, жажда зрелища. Из коллекции Государственного Русского музея

Выдающийся английский историк первой половины ХХ века Дж. М. Янг утверждал, что он старается «вчитываться» в тот или иной период истории до тех пор, пока не услышит, как жившие тогда люди начинают говорить. Это не мистические рассуждения, а вполне научный подход к исследовательской деятельности. Историк обязан целиком, в том числе и эмоционально, погружаться в изучаемый период. Иначе все его работы будут отдавать схематизмом и поверхностностью суждений.

– А может ли историческая психология изменить наши устоявшиеся представления о событиях?

– Вполне! Предположим, речь идет о Крымской войне. Мне ее история особенно близка, поскольку на ней воевал мой прапрапрадед штабс-капитан Напольский. Что мы знаем о той войне? Воины Русской армии героически обороняли Севастополь от французов и англичан. Воевали и в других местах. Мой предок, кавалерийский офицер, бился, например, за Евпаторию и Саки.

Но давайте обратимся к «Севастопольским рассказам» Льва Толстого, воевавшего на той войне в чине поручика. Один из самых удивительных сюжетов, описанных Львом Николаевичем, – короткое перемирие, объявленное, чтобы похоронные команды русских и французов убрали трупы с поля боя. Пока шла их печальная работа, солдаты и офицеры противоборствовавших войск вышли из своих укрытий и свободно общались друг с другом.

Офицеры беспечно болтали по-французски, во время разговоров находили общих знакомых в Париже. Наши офицеры через французских просили передать им привет. Солдаты – народ попроще, языками не владели. Но это не мешало им угощать друг друга табачком. Русский мужичок добродушно посмеивался над крупноносым французом… Казалось бы, о чем воевать?

Но вот звучит сигнал о прекращении работы похоронных команд, и те, кто только что непринужденно любезничал, начинают вновь убивать друг друга. Попробуйте обойтись тут без исторической психологии!

– И в то же время ее до сих пор нет в перечне каких-либо классификаторов…

– Ничего страшного! Существуют же специальные исторические дисциплины, которые еще недавно именовали вспомогательными. К ним обычно относят палеографию, хронологию, нумизматику, сфрагистику, геральдику, метрологию, а также историческую генеалогию и историческую географию. Но если в них исследователи испытывают потребность, то вполне естественно, что им может пригодиться и историческая психология.

Фрагмент панорамы «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.», воссозданной советскими художниками в 1954 г. Из фондовой коллекции ФГБУК «Севастопольский военно-исторический музей-заповедник»

Кроме того, говоря о специальных исторических дисциплинах, мы всегда помним о нумизматике, но почему-то гораздо реже имеем в виду филателию, филокартию, филумению. А между тем марки, открытки, этикетки спичечных коробков не хуже, чем монеты или, скажем, печати, могут повествовать об истории!

Вообще мне иногда кажется, что историческая психология похожа на невидимку. Все исследователи о ней знают, но никто толком никогда не видел. У нее нет никаких точных характеристик, что привлекает в ряды исторических психологов очень разных людей – от историков, философов, культурологов, социологов до представителей технических профессий.

В то же время нельзя сказать, что историческая психология нигде и никем не признана. Авторы многих диссертаций, в том числе и докторских, оперируют этим понятием, ссылаются на публикации по исторической психологии, рассматривают сквозь ее призму различные сюжеты. Об исторической психологии преподаватели истории говорят студентам вузов, правда, чаще на вводных лекциях. В то же время, насколько мне известно, эта наука пока нигде не преподается.

Одним словом, никто ничего не имеет против исторической психологии: ни чиновники, ни историки, ни медики, ни представители всех других научных специальностей. Несколько лет назад мне довелось выступать с обстоятельным докладом об исторической психологии на ежегодном пленарном заседании Санкт-Петербургского союза ученых. Доклад был принят с большим интересом, коллеги отнеслись к проблеме очень дружелюбно. Но дальше дело не пошло.

– Есть ли у исторической психологии «близкие родственники»?

– Конечно! Например, так называемая психоистория, которая очень популярна в ряде государств, в частности в США. Но психоистория делает акцент на социальную составляющую, что, на мой взгляд, существенно сужает исследовательские возможности…

Вообще же я в шутку называю историческую психологию вечно молодой наукой. Хотя попыткам заниматься исследованиями в этой сфере уже примерно сто лет, ученые практически не продвинулись в ее разработке вперед ни на шаг. Вероятно, это связано с тем, что до сих пор не сформированы понятия. На первый взгляд, это сугубо техническая проблема, но на самом деле все куда сложнее: мы не можем найти эффективные подходы к тому, чтобы познавать внутренний мир людей, которых уже нет с нами. До сих пор исследователи, работающие в области исторической психологии, действуют словно на ощупь, применяя чаще, чем в других областях исторической науки, не слишком широко известные методы исследования.

– Например?..

– Да хотя бы метод эмпатии, при использовании которого ученый сам словно встраивается в изучаемую эпоху, невольно лично переживая то, что могли переживать его персонажи. Это удивительно интересно! И в то же время это очень сложно, поскольку требует от исследователя не только высокой квалификации, но и редких личностных качеств, например богатого воображения.

– А какими источниками пользуются специалисты в сфере исторической психологии?

– Они используют ту же источниковую базу, что и история в целом. Но акценты несколько смещены. Особую ценность представляют мемуары, дневники, переписка и произведения художественной литературы. Вспомним знаменитое произведение Ильи Эренбурга «Оттепель», название которого дало имя ни много ни мало – периоду в советской истории.

В этой повести много «мелочей», имеющих большое значение для познания внутреннего мира советских людей. Мне, например, кажется очень любопытным, что Черчилль не выходил из головы героя «Оттепели», даже когда литературный герой, зрело-перезрелый мужчина за пятьдесят, вдруг по-юношески влюбился.

Есть там такие строки: «Соколовский долго не отдавал себе отчета, почему его привлекает Вера Григорьевна, но однажды, проснувшись задолго до рассвета, сказал себе: да ведь она моя любовь, поздняя, единственная! Всю жизнь мечтал о ней, ждал ее. Не скажу ей никогда об этом, приду завтра или через неделю, буду молчать или заговорю о Журавлеве, о жизни на Марсе, о Черчилле, о черте – все равно о чем, только этого не скажу». Вроде бы и речь-то не о Черчилле, но коль упоминает его герой повести в такой важный для себя момент, значит, даже в обыденной жизни советского человека Черчилль был тогда фигурой не последней…

Историко-психологические реконструкции зачастую бывают нужны, чтобы домыслить ситуацию. Однажды в одном из московских архивов я обнаружил вполне обычный документ – план боевых действий подразделений Красной армии осенью 1919 года в районе деревни Лопухинки, что примерно в 40 км от Ораниенбаума. Необычность документа состояла в том, что план был составлен на бумаге великолепного качества – обложке французского иллюстрированного журнала. Согласитесь, необычный материал для того времени!

Мне было известно, что в этой деревне располагалась усадьба помещика Геринга, славившаяся своей библиотекой. Сопоставив все это с другими сведениями, с высокой степенью вероятности можно было предположить, что владелец усадьбы не стал вывозить из имения свою библиотеку, что усадьба, а стало быть, и библиотека, располагавшаяся на краю деревни, вполне могла быть красноармейским штабом, в библиотеке которого, скорее всего, проходило планирование предстоявшего боя.

– Как вы оцениваете нынешнее состояние исторической психологии в России?

– В мае 1997 года в нашем городе проходила научная конференция «Поиски исторической психологии». В ней принимали участие не только российские, но и иностранные ученые. В конце ноября того же года в Петербурге состоялась учредительная конференция Международной ассоциации исторической психологии. У ее истоков стоял доктор исторических наук профессор Виталий Иванович Старцев. К сожалению, он слишком рано ушел из жизни, но ему удалось сформировать научное сообщество, ядро которого совместно трудится уже около двадцати лет.

Однако, хотя ученые Ростова-на-Дону, Москвы и Краснодара добились несомненных успехов, в целом развивается это направление исторического знания довольно вяло. Причин несколько. Во-первых, и это самое главное, все дело в квалификации исследователей. Нет сомнений в том, что историческая психология во многом должна использовать опыт психологии как таковой. Но психологи очень редко увлекаются исторической наукой…

В то же время историки, стремящиеся работать в сфере исторической психологии, в подавляющем большинстве имеют смутное представление о психологии как науке. Именно эта, по существу кадровая, проблема и является главным препятствием на пути развития исторической психологии.

Во-вторых, по состоянию на сегодняшний день историческое сообщество, к сожалению, вполне удовлетворено качеством развития исторической науки. Многие мои коллеги до сих пор действительно не считают важным изучать «состояние души» людей, живших в прежние времена. Такая задача в принципе не ставится в большинстве научных работ. Думаю, так будет недолго. Довольно скоро историки уже не смогут удовлетворяться «плоскостным» отображением исторических событий: потребуется более объемное представление минувшего.

Сегодня у многих исследователей обращение к исторической психологии считается признаком хорошего вкуса. А некоторые видят в ней просто моду…

Сергей ГЛЕЗЕРОВ

Опубликовано 22.04.2015 в № 71 (5444) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Единый, но не единственный

Официально допущенные сегодня учебники истории по-прежнему вызывают споры

С сентября этого года в школах наконец-то появился единый учебник истории, о котором столько говорили. Пока только в шестых классах. Участники «круглого стола», собравшиеся в редакции нашей газеты, – историки и педагоги – попытались подвести первые итоги. В дискуссии приняли участие директор гимназии № 209 «Павловская гимназия» кандидат исторических наук Дмитрий ЕФИМОВ, профессор СПб академии постдипломного педагогического образования доктор педагогических наук Ольга ЖУРАВЛЕВА, профессор СПб госуниверситета телекоммуникаций им. М. А. Бонч-Бруевича доктор исторических наук Владлен ИЗМОЗИК, председатель Исторического клуба Ленинградской области Геннадий МОСКВИН и доцент Горного университета кандидат исторических наук Сергей РУДНИК.

Уравнение из трех слагаемых

– Хотя мы сейчас и будем говорить о едином учебнике, но на самом деле речь надо вести о целой линейке. Для неспециалистов поясним: это комплект учебников для разных классов, выпущенных одним издательством.

ЖУРАВЛЕВА:

– В руках учителей сейчас три комплекта учебников по истории России, из которых можно выбирать. Два издательства, «Дрофа» и «Просвещение», подготовили учебники с 6-го по 10-й классы, «Русское слово» – с 6-го по 9-й.

Только эти учебники официально допущены в школы. Они подготовлены на основе историко-культурного стандарта, утвержденного два года назад на расширенном заседании президиума Российского исторического общества. Согласно ему, история изучается по хронологии, как было принято в советское время. В пятом классе осталось, как и прежде, изучение Древнего мира. А история России преподается с шестого класса по десятый, курс заканчивается началом XXI века.

Впрочем, это вовсе не означает, что все прежние учебники истории сразу «отменены». Теми, которые были приобретены ранее, школы могут пользоваться еще пять лет.

РУДНИК:

– В советское время мы все учили историю по одному «лекалу»: шаг влево, шаг вправо были недопустимы… Запретные имена, отсутствие альтернативных точек зрения. Зато ученику было гораздо проще, чем сегодня, запомнить материал…

Мне понятно, почему возник запрос на единый учебник. В 1990-е годы, когда открылись архивы, историки активно работали, изучали документы, написали массу книг, особенно по ХХ веку. Учителя истории взмолились: помогите наконец разобраться, где правда, а где ложь!

Честно говоря, я сначала скептически относился к идее единого учебника, потому что мне казалось, что он может привести к некому «Краткому курсу ВКП(б)», но только в современной обертке. Однако не все оказалось так плохо. Главное положительное, что было, – это дискуссия. Историки смогли договориться по многим ключевым спорным позициям.

ИЗМОЗИК:

– Например, мы добились, что в учебниках истории исчезли такие совершенно не научные, на наш взгляд, понятия, как Февральская и Октябрьская революции. Был единый процесс Второй российской революции с 1917-го по 1922 год.

РУДНИК:

– Важное отличие нынешних учебников от прошлых еще и в том, что в них много внимания уделяется повседневной жизни простых людей в разные эпохи.

ЕФИМОВ:

– В нашей гимназии решение, на какой конкретно комплект переходить шестиклассникам, принимали наши учителя истории. Я проанализировал их выбор и согласен, что линейка от издательства «Просвещение» в наибольшей мере отражает то, что прописано в историко-культурном стандарте – установку на позитивное осмысление исторических событий. На мой взгляд, в этой линейке учебников такой подход просматривается больше, нежели в двух других. В то же время какого-то принципиального разрыва с тем, что было раньше, во всех этих трех комплектах я, скажу искренне, не увидел.

ЖУРАВЛЕВА:

– Во-первых, идеального учебника, как ничего совершенного, не бывает. Во-вторых, за этот год было высказано очень много пожеланий авторам, коллективам и издательствам.

С ноября начинается новая научная историко-культурная, педагогическая, общественная экспертиза, по итогам которой Министерство образования и науки Российской Федерации сформирует федеральный перечень учебников на 2017 год. Насколько мне известно, он не является закрытым.

В конкурсе будут участвовать дополнительные издательства, в частности от издательства «Дрофа-Вентана-Граф» примет участие наша «петербургская линейка» под редакцией академика Валерия Тишкова, одного из авторов концепции духовно-нравственного воспитания школьников. Напомню, что все три ранее принятые линейки учебников подготовлены московскими авторами.

В жанре «минного поля»?

– Давайте все-таки определимся, для чего нужен учебник истории: чтобы давать некую сумму знаний или формировать мировоззрение?

МОСКВИН:

– Уверен: назначение истории в отличие от химии, физики, биологии – формирование личности гражданина. Или мы вырастим «иванов, не помнящих родства», или воспитаем граждан, которые будут любить свою родину и гордиться ею.

У Маяковского есть такие слова: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». А сегодня историческое знание приравняли к штыку. В 80-е годы XX века наши геополитические конкуренты при помощи лживых мифов низвергли с пьедесталов советских вождей, погасили Звезды Героев на духовном небосклоне, ввергли в междоусобные конфликты братские народы, «расстреляли» из электронных пушек КПСС, КГБ и армию. Погибла великая держава.

Мы снова – во враждебном окружении, поэтому правильно, что наш президент системно занимается «историческим» участком. Напомню, сначала была комиссия по противодействию фальсификации истории, потом – возрождение российских военно-исторического и исторического обществ и, наконец, учреждение Роспатриотцентра и Юнармии. Это система мер, имеющих одну цель – воспитание гражданина. И здесь преподавание правдивой истории – главное слагаемое успеха.

Если бы меня спросили, хотел бы я, чтобы по новым учебникам учились мои внуки, я бы ответил: «Ни в коем случае». Особенно меня разочаровал учебник от издательства «Просвещение». На мой взгляд, он написан достаточно упрощенно и очень зло по отношению к большевикам и советскому прошлому. А ведь советским цивилизационным проектом восхищались побывавшие в СССР великие гуманисты мира – Герберт Уэллс, Бернард Шоу, Ромен Роллан, Леон Фейхтвангер.

Но самое главное: он написан без любви к детям! Так и хочется сказать их авторам: «Вы создаете историческое минное поле, на котором дети будут „взрываться“, вы расставляете „крючки“, которые будут больно цеплять их».

РУДНИК:

– Хочу напомнить, что комиссия по противодействию фальсификации истории давно уже упразднена. Изначально многим историкам была непонятна не только цель ее создания, но и то, с кем и с чем она должна была бороться…

В свое время во многих городах России под патронатом Министерства культуры и патриархии прошла выставка о династии Романовых. На ней декабристы были представлены исключительно как враги государства, которые собирались его развалить, а все революционеры XIX – начала ХХ века – как агенты американских, английских и прочих спецслужб.

Вот я и спрашиваю: это фальсификация или некий модный нынче тренд, ничего общего не имеющий с реальной историей? На мой взгляд, нельзя смешивать историю с пропагандой. Надо вообще понимать, что история существует в нескольких ипостасях. Во-первых, как академическая наука. Во-вторых, как сложившиеся в общественном сознании определенные, в том числе мифологизированные, представления о нашем прошлом. Вот с таким «коктейлем» исторической информации в условиях глобальной открытости приходится иметь дело учителю и ученику.

ИЗМОЗИК:

– Абсолютно согласен с тем, что с помощью преподавания истории в школе формируется личность, что надо воспитывать гражданина, что необходима правда истории. Но весь вопрос в том, в чем она?

Достаточно вспомнить, сколько раз в течение ХХ – начале XXI века менялась государственная политика. И что, учебники истории должны каждый раз подстраиваться под тот или иной поворот? Тогда получается, что история должна быть служанкой государства?

Но, извините, государство и родина – все-таки понятия разные. Да, они могут совпадать в отдельные периоды, как, например, в 1812 году или во время Великой Отечественной войны. Вместе с тем, если взять в этом плане Гражданскую войну: лучшие белые, лучшие красные, лучшие зеленые были патриотами своей родины? Безусловно. Они хотели лучшего для своей страны. Но видели будущее страны по-разному. И в этом плане учащиеся действительно должны знать всю правду. Должны знать, что колчаковские генералы отдавали приказы о сожжении деревень, жители которых помогали красным партизанам. Вместе с тем они должны знать о том, что творила ВЧК, особенно на местах. Об этом, кстати, писал сам Ленин…

РУДНИК:

– Любая гражданская война – всегда трагедия страны, народа. Рассказывая об этой драме, учебник не должен быть судебным приговором для какой-либо стороны. Важно не обвинять, а понимать суть событий. В советское время красные изображались исключительно как благородное войско, белые же (за редким исключением) – как бандиты и пособники интервентов. Настали иные времена, и теперь в СМИ, на телевидении, в кинематографе нередко можно увидеть иную точку зрения. В свое время в Испании генерал Франко сделал мудрый шаг, похоронив в одной могиле и республиканцев и националистов, воздвигнув им памятник с надписью «Они все любили Испанию». Дождемся ли мы в многострадальной России такого памятника?

МОСКВИН:

– Из частых встреч со школьниками я знаю: дети хотят гордиться своими прадедами, своей страной, своим народом. Да, именно гордиться! А когда они читают такой учебник, им становится стыдно за свою страну.

И я бы сказал больше: учебник этот написан еще и трусливо. Некоторые темы авторы вообще боятся освещать. Например, умалчивают о том, что катализатором Гражданской войны была иностранная военная интервенция. В ней принимали участие четырнадцать государств, 202 тысячи человек – это примерно половина того, что было в рядах белой армии.

Интервенты прислали только Колчаку миллион винтовок, тысячи пулеметов, сотни орудий и автомобилей, десятки аэропланов. Колчак был, по его же признанию, «кондотьером» – наемником союзников. Они вообще хотели, чтобы белые выполняли их требования, главное из которых сводилось к гарантиям возвращения царских внешних долгов. Почитайте «Очерки русской смуты» Деникина или мемуары Полякова, начальника штаба казачьих войск Дона, и тогда многое станет понятным.

К вопросу о белых генералах. Возьмем, к примеру, донского казачьего атамана генерала Краснова, которого пытаются поднять на щит. А ведь он в 1918 году дружил с германским кайзером Вильгельмом II. Писал восхищенные письма сначала ему, а после и Гитлеру: «Живите многие годы, наш Вождь Адольф Гитлер!». Краснов возглавил Главное управление казачьих войск, создал 15-й казачий кавалерийский корпус СС. А потом был передан в СССР, судим и повешен за измену Родине…

Дети должны об этом знать, потому что эти вещи сущностные. А из этого учебника школьники не получают истинной информации. К примеру, в нем говорится, что ВЧК была орудием партии. Но ведь это не так: почитайте документы – ВЧК подчинялась не партии, а ВЦИК.

ИЗМОЗИК:

– Позвольте, ну нельзя руководствоваться поверхностными критериями: формально у нас вообще была советская власть и первым человеком в государстве был Михаил Иванович Калинин. Но мы же понимаем, что в реальности власть в стране принадлежала партии. И определяющие решения принимало именно Политбюро ЦК, а не ВЦИК. Сегодня, когда в нашем распоряжении есть масса опубликованных документов, слышать такие наивные оценки…

И, кстати, Владимир Ильич Ленин говорил о диктатуре партии. До 1925 года об этом открыто говорили и Зиновьев, и Бухарин, и другие руководители государства. И ВЧК была, конечно же, боевым отрядом партии, хотя и формально подчинялась ВЦИК. Осенью 1918-го – в начале 1919 года на страницах «Правды» и «Известий» возникла дискуссия о месте и роли ВЧК, и целый ряд видных коммунистов осуждали ее действия и требовали ее реорганизации…

Наконец, учащиеся должны знать, например, о таком заявлении председателя Совета народных комиссаров СССР и народного комиссара иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова, сделанном им 31 октября 1939 года на заседании Верховного совета СССР? Цитирую: «Оказалось достаточным короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем Красной армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора. Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру… Преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма». Должны знать учащиеся такую правду? На мой взгляд – да…

ЕФИМОВ:

– Должны! Но они также имеют право знать, как Польша всего за год до начала Второй мировой войны вела себя не лучше, чем гитлеровская Германия: в 1938 году предъявила ультиматум Чехии и захватила Тешинскую область… Об этом почему-то ничего не говорится – ни в старых учебниках, ни в новых.

К тому, что сказал Геннадий Александрович, могу добавить и свои пожелания ко всем трем «линейкам». Мне не очень нравится, как они рассматривают российских монархов.

До революции было такое замечательное понятие, которое теперь постепенно возвращается: служение. Глубоко убежден, XVIII–XIX века нам дали монархов, почти все из которых, начиная с Петра, жили идеей служения Отечеству. Но почему-то от внимания авторов ускользнули такие важные вещи, как миротворческие инициативы Николая II, за которыми последовали Гаагские конференции. А вот негативные акценты, связанные с дальневосточной политикой императора, присутствуют очень ярко. Так что, на мой взгляд, от прежнего осмысления истории авторы учебников отходят, но очень маленькими шагами.

Что вообще необходимо современной школе? Прежде всего, чтобы с помощью истории мы, педагоги, направляли внимание учащихся на позитивные моменты, связанные с примерами служения своей стране. Давали образы, ориентиры, чтобы история приобрела нравственное звучание.

ИЗМОЗИК:

– Конечно. В этом плане мы не должны изображать «белыми и пушистыми» ни одну из сторон противостояния в Гражданской войне.

Раскрывая тему, не надо вырывать ради своей идеологической позиции те или иные неудобные факты. Ведь так при желании можно доказать, что и товарищ Сталин был очень гуманным человеком и «эффективным менеджером».

Что, мне думается, важнее всего: история должна воспитывать нравственность. Именно поэтому так важна нравственная оценка государственных и политических деятелей и исторических событий. Об этом писал еще Николай Карамзин… В этом плане можно и нужно говорить о личности академика Капицы, который спас от репрессий Ландау, хотя относился к нему сдержанно. Или о позиции Андрея Дмитриевича Сахарова, который не побоялся пожертвовать своим положением ради нравственных начал. Я считаю, что мы должны также подчеркивать роль тех, кто даже в условиях Гражданской войны продолжал созидательную деятельность, – врачей, учителей, инженеров.

Только тогда мы сможем, на мой взгляд, зарыть топор Гражданской войны. До тех пор пока мы будем прославлять или красных полководцев, или белых генералов, или зеленых вожаков, мы не выйдем из этого замкнутого круга…

МОСКВИН:

– Повторю, я сторонник того, чтобы учебник истории давал сущностные моменты. Задумайтесь: Дания сопротивлялась вторжению нацистов два часа, Голландия – пять дней, Польша – семнадцать, Бельгия – восемнадцать, Франция сорок два дня. А мы сражались 1418 дней и победили! Почему этого сравнения нет в учебнике? А это надо писать, надо прививать гордость детям за свой народ! Надо говорить о том, что 9 Мая – это вершина русской советской истории, а цепочка к нему идет непосредственно от октября 1917 года. Я этого не вижу в учебнике.

Или возьмем блокаду Ленинграда – она прописана скупо. А ведь это был величайший взлет русского духа! Англичане восхищались стойкостью и мужеством ленинградцев, брали с них пример. От имени американского народа президент США Рузвельт 17 мая 1944 года наградил Ленинград почетной грамотой. В ней говорилось, что жители города своим сопротивлением нацистам символизировали неустрашимый дух народов СССР «и всех народов мира, сопротивляющихся силам агрессии». Почему об этом ни слова не сказано?

В этом учебнике можно многое безболезненно сократить и дать детям смыслы, опорные точки для формирования мировоззрения и гордости за свою страну. Авторы учебника должны осознать свою ответственность за будущие поколения, поскольку речь сегодня идет о судьбе государства.

ЖУРАВЛЕВА:

– Надо все-таки понимать, что учебник истории – особый жанр. Это не бестселлер, не эссе, не полемический трактат и тем более не монография. Как бы мы ни старались, но были вынуждены резать по живому, оставляли самое главное.

Важно еще соотносить то, что мы хотим донести до детей, с особенностями их возраста. Наивно спрашивать у ученика 10–13 лет по поводу спорных исторических событий: «А как ты думаешь?». Тут серьезные историки не могут договориться… А ребенок начнет фантазировать. Мне доводилось видеть открытый урок в голландской школе, где ребята, практически не обладая информацией, легко рассуждают обо всем. Наши дети, конечно, более фундаментально подготовлены. И если уж они высказывают свою позицию, то подкрепляют ее фактами.

На мой взгляд, самое главное – дать ребенку инструментарий познания прошлого. Основу знаний. Поэтому новые учебники подразумевают большой объем самостоятельной дополнительной работы ученика с источниками. Работу над проектами, в команде.

Другое дело, что в более старших классах программа предполагает углубленный уровень изучения. Там есть курсы по выбору, и любую сложную тему, например, ту же Вторую российскую революцию, можно изучать весь год на дополнительных (факультативных) занятиях. И учитель будет более подготовлен, и ребята будут другого уровня. Вот здесь уже, наверное, нужно и спорить, и дискутировать, и высказывать разные позиции. В средних классах – еще рано…

А превращать учебник в собрание самых разных точек зрения, особенно в основной школе, – это и нереально, и вредно. Поэтому он и проходит жесточайшую экспертизу, причем даже несколько – научную историко-культурную, педагогическую и общественную. И еще при Министерстве образования предполагается создать научно-методический совет представителей самых разных дисциплин, который еще раз оценит все допущенные в школы учебники истории. Нет пределов для совершенства, но движение в нужном направлении, на мой взгляд, есть.

ИЗМОЗИК:

– Да, согласен, что нынешние учебники не идеал. В них есть лакуны. Но учебник вообще нельзя раздувать до бесконечности. По всем ГОСТам, он не может иметь больше определенного количества страниц, не может превышать определенный вес. Учебник, на мой взгляд, должен давать какой-то «скелет». А «мясо» уже должно наращиваться за счет хрестоматий.

ЕФИМОВ:

– Не вполне согласен. Вот передо мной страница из учебника издательства «Просвещение», где говорится про распад Советского Союза в 1991 году. В учебнике – только сухая беспристрастная констатация факта: 8 декабря – соглашение в Беловежской Пуще, 25 декабря Горбачев сложил полномочия. И никаких итогов, никаких элементарных сожалений по этому поводу. Или постановки какого-то вопроса.

Мне очень понравилась та фраза, которую однажды сказал президент нашей страны Владимир Владимирович Путин: «Кто не грустит о распаде Советского Союза, у того нет сердца, кто мечтает о его восстановлении, у того нет разума». Я считаю, что осмысление здесь все-таки должно присутствовать. Но учебник почему-то не дает такого посыла…

ЖУРАВЛЕВА:

– А вы посмотрите дальше пояснение к параграфу: «Историки спорят». Даются задания: обсудите, аргументируйте ту или иную точку зрения. И уже от мастерства учителя зависит, как он сможет организовать дискуссию. Есть методические пособия к этому учебнику, где даются конкретные рекомендации на этот счет. Насчет эмоциональной оценки – согласна с вами, но это будет уже авторская позиция.

При выработке историко-культурного стандарта вообще предполагалось ограничить курс истории России в школе 1990-ми годами. Потому что это уже не вполне история, а политология. Еще не вызрела историческая оценка, еще все очень болезненно, и надо встать над схваткой, чтобы дать трезвые правдивые оценки. Поэтому, когда историю «продлили», условно говоря, до вчерашнего дня, авторы учебника были вынуждены придерживаться, на мой взгляд, правильной позиции – повествовательной, беспристрастной…

Не судить, а понимать

– Какую же базу, говоря современным языком, должен иметь школьный учитель истории, чтобы он смог, не моргнув глазом, ответить на каверзные вопросы старшеклассников про генерала Власова или того же Маннергейма? Конечно, ученик может сам все прочитать в Интернете, но он обратится к учителю истории как к некоему арбитру. Насколько умелым, квалифицированным, беспристрастным будет педагог?

ЖУРАВЛЕВА:

– Вы совершенно правы. С этого и надо было начать: сначала подготовить историков-преподавателей в педагогических вузах, а потом уже менять все в школе.

ЕФИМОВ:

– Проблема, на самом деле, огромная. Конечно, надо отдавать себе отчет: главная фигура в классе на уроках истории – это учитель. Можно написать идеальнейший учебник, при этом если его дать в руки учителю, который не живет системой ценностей, изложенной в нем, то все усилия будут сведены к нулю. Поэтому кроме учебников нам нужно готовить учителей истории в педагогических вузах, университетах, закладывая мысль, что надо учить детей не судить историю, а понимать ее.

Господствует совсем другой посыл: учитель, стоящий у доски, как носитель истины, дает оценку и Ивану Грозному, и Петру, и Сталину. Пытается детям рассказать, кто же там был прав и неправ… Причем позиция учителя ярко прослеживается в зависимости от того, когда он оканчивал вуз: до «перестройки», в 1990-е годы, когда все советское время оценивалось как «черная дыра», или в последние пятнадцать лет. Есть, конечно, курсы переподготовки учителей, но это тоже не панацея…

Главное, на мой взгляд, на что надо сделать упор, – заложить в сознание педагогов-историков концепцию сопереживания истории. Дело не в том, как дети оценивают того или иного деятеля российской истории, а в том, что наблюдается некоторая отстраненность от прошлого своего же Отечества.

На первый взгляд, чем больше учебников истории – тем лучше. Но как избежать каши в голове? Фото Дмитрия Соколова.

Удивительный парадокс! В конце 1980-х – начале 1990-х годов в нашем обществе наблюдался колоссальный интерес к отечественной истории, хотя литературы было не так много, а спорных точек зрения – несравнимо больше, нежели даже теперь. Сейчас мы имеем потрясающие возможности – огромное количество информации, неплохие учебники. Но мы утеряли самое важное – интерес к истории… Как тут быть?..

Впрочем, чему удивляться? В десятом классе, когда изучают историю России ХХ века, Министерство образования предусмотрело на этот предмет всего два часа в неделю…

ЖУРАВЛЕВА:

– Конечно же, этого крайне недостаточно! Учителя, методисты предлагали оставить ХХ век так, как его преподавали в советское время: два года – в выпускных классах. Но наша позиция не была услышана.

МОСКВИН:

– Мы с вами можем собрать учителей, провести с ними откровенный разговор о методологических подходах к преподаванию трудных вопросов истории, а после обратиться к министру образования: «Если история в школе призвана воспитать гражданина, значит, надо переформатировать программу преподавания истории России в соответствии с этой целью».

ЖУРАВЛЕВА:

– Так надо было два года назад говорить, когда принимали историко-культурный стандарт. Где тогда была широкая общественность? Если увеличивать часы на историю, то за счет каких предметов? Сколько споров было два года назад по этому самому вопросу! И мы всегда говорим учителям: почему на форумах, экспертных сайтах не слышно вашего профессионального мнения?

Ситуацию по крайней мере спасает то, что преподавание курса истории – это не только урок в школе, а целая система внеурочной работы. И это как раз то, что отличает новые учебники. У их разработчиков ведь стояла задача, чтобы в них было на одну треть меньше параграфов, чем отводится часов. А все остальные часы должны быть отведены на проектную, учебно-исследовательскую, творческую деятельность, на изучение региональной истории. Среди заданий не только работа с источниками, но и предложение, например, придумать свой памятник героям Первой мировой войны.

ЕФИМОВ:

– Знаете, из уст патриарха Кирилла в его рождественском обращении 2015 года прозвучала, на мой взгляд, очень мудрая мысль, которую могли бы использовать учителя истории: чтобы нашему обществу двигаться дальше, от каждой исторической эпохи нужно взять какую-то ценную идею. От средневековой Руси – понятие веры, от Российской империи – понятие державности и величия на международной арене, от 1917 года – поиск справедливости, от советского периода – идею солидарности, от современной России – достоинство. Если мы будем преподавать историю нашим детям под таким углом зрения, показывая, что каждая историческая эпоха чем-то ценна для современной России и ее будущего, я думаю, это будет и конструктивно, и правильно.

Подготовили Сергей ГЛЕЗЕРОВ, Александр ВЕРТЯЧИХ

Опубликовано 23.11.2016 в № 219 (5836) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Если бы да кабы

Альтернативное прошлое находит все больше поклонников

Сегодня немалой популярностью пользуются книги на тему, что было бы, если бы… А дальше фантазировать можно о чем угодно. Например, если бы Ленин октябрьской ночью 1917 года не дошел до Смольного, а Гитлер погиб в результате покушения, устроенного на него летом 1944 года… Кто-то скажет: мол, все это ерунда, история не имеет сослагательного наклонения. И будет прав, однако знание неосуществившихся, возможных, но упущенных альтернатив учит нас не только лучше понимать прошлое, но и моделировать будущее.

Наш постоянный автор доктор исторических наук профессор Игорь ЗИМИН, занимающийся изучением повседневной жизни императорской семьи Романовых, сегодня откроется нам в новом качестве – как любитель и исследователь книг в жанре исторической альтернативы.

– Игорь Викторович, неужели вы считаете, что этот жанр имеет какое-то научное значение?

– Вы удивитесь, но имеет! Причем его основателем принято считать классика исторической науки английского историка и социолога Арнольда Тойнби, автора теории локальных цивилизаций, с его знаменитыми эссе «Если бы Александр не умер тогда…» и «Если бы Филипп и Артаксеркс уцелели…». Ученого многие годы волновала проблема многовариантности исторического процесса.

Вероятно, очень многие из коллег Тойнби тоже задавались вопросом «а что было бы, если…», но они были серьезными исследователями и не считали возможным позволить себе публично размышлять на легкомысленные темы, твердо зная, что «история не имеет сослагательного наклонения». Хотя можно предположить, что очень многие из них наедине с собой пытались представить, что было бы с миром, не умри Александр Македонский в 323 году до новой эры в Вавилоне. Вне всякого сомнения, завоевательные походы полководца, перекроившие геополитическую реальность Средиземноморья, продолжались бы, и он, наверное, покорил бы Аравию, дабы контролировать все морское побережье от Индии до Египта…

Но только Арнольд Тойнби, достигнув всех мыслимых профессиональных высот, будучи уже пожилым человеком, позволил себе опубликовать знаменитые эссе.

При этом следует иметь в виду, что еще за полтора десятка лет до публикаций Тойнби в печати появились первые серьезные альтернативные сценарии писателей-фантастов. Кто не размышлял над «эффектом бабочки», описанным в рассказе Рэя Брэдбери «И грянул гром…», увидевшем свет в 1952 году? Кто не зачитывался романом Пола Андерсона «Крестовый поход в небеса» или «Фантастической сагой» Гарри Гаррисона, вышедшими в 1960-х годах?

Брэдбери рассказывает фантастическую историю, как человек, отправившись в прошлое для охоты на динозавров, раздавил бабочку и, вернувшись в настоящее, увидел совершенно изменившийся мир. В современной науке «эффектом бабочки» называют влияние мизерных факторов на перспективы существования системы. Другими словами, те соломинки, которые могут сломать спину верблюда.

И подобных произведений в 1960 – 1970-х годах было опубликовано довольно много. Вполне возможно, что именно они и подвигли Арнольда Тойнби к изданию его знаменитых эссе.

– А как относились к подобному жанру в нашей стране?

– В советское время жанр альтернативной истории не очень приветствовался. Исключением стали лишь приключения дона Руматы из научно-фантастической повести Аркадия и Бориса Стругацких «Трудно быть богом», написанной в 1963-м и увидевшей свет годом позже. Речь шла о государстве Арканар, существующем на другой планете. Там оказались сотрудники Института экспериментальной истории – «прогрессоры», один из которых под личиной благородного дона Руматы пытался методами бескровного и непрямого воздействия скорректировать развитие Арканара, ускорив переход страны к эпохе Возрождения.

В 1968 году к жанру исторической литературы обратился писатель Кир Булычев, который написал повесть «Осечка-67» – о том, как к пятидесятилетию Октябрьской революции по указанию ЦК КПСС в Ленинграде была устроена грандиозная реконструкция революционных событий, происходившая как ролевая игра. А в результате участники спектакля настолько вжились в свои роли, что повернули историю вспять. «Ленин» и «Рахья» не добрались до Смольного – их задержали работники ОБХСС, приняв за жуликов, и революция оказалась без вождя. Крейсер «Аврора» сел на мель, а его «судьбоносный» залп пришелся по телефонному узлу Смольного. «Юнкера» отразили штурм Зимнего дворца, а к ним на помощь пробились «войска генерала Краснова»…

Повесть была написана «в стол», без особой надежды на публикацию, и увидела свет только в 1993 году. Тогда же она была экранизирована на петербургском телевидении.

Более серьезно теорию исторической альтернативы проиллюстрировал Василий Аксенов в романе «Остров Крым» (1979–1981), предположив возможность сохранения на полуострове белогвардейского анклава и после окончания Гражданской войны.

В 1980-х годах начал выходить цикл фантастических романов Василия Звягинцева «Одиссей покидает Итаку», в одной из глав которого описывался иной вариант начала Великой Отечественной войны. Два ключевых героя романа, оказавшись в телах Сталина и одного из командармов, пытаются переиграть катастрофу лета 1941 года, используя все доступные на тот момент людские и материальные ресурсы. Они прекрасно знали, как и когда начнется война, и смогли подготовиться. Вероятно, многим из нас подобный сценарий показался бы более «приемлемым».

Позже вышло множество романов и повестей, переписывавших историю не только Великой Отечественной войны, но и других войн, например, Русско-японской 1904–1905 годов.

В постсоветский период жанр альтернативной истории расцвел в нашей стране пышным цветом. Со временем он разделился на поджанры и родственные жанры: криптоистория, альтернативная география, постапокалиптика. Сегодня бум поутих, но интерес к теме сохраняется. К ней можно относиться по-разному: и снобистски-презрительно, и признавая эту нишу в современной российской литературе. В подобном жанре, как, впрочем, и во всяком другом, есть удачные вещи, а есть и откровенная макулатура.

Полки книжных магазинов пестрят изданиями в ярких обложках, героями которых служат всевозможные «засланцы» и «попаданцы». Это вовсе не мои термины – они бытуют у любителей подобных книг. «Засланцы» – это путешественники во времени, отправленные в прошлое либо будущее с помощью различных артефактов или технологий. «Попаданцы» – это те, кто в силу тех или иных причин, будучи вырваны из «своего» времени и оказавшись в «чужом», меняют мир и прежде всего историю России.

– А чем обусловлен ваш интерес к этой теме?

– Давным-давно, в школьные годы, я прочел книжку Марка Твена «Янки при дворе короля Артура». Роман понравился, а уже позже пришло понимание, что герой этого романа, изданного в 1889 году, фактически стал первым «попаданцем». Уже в этой книге были заложены основные каноны жанра альтернативной истории.

Каковы же они? Начнем со способа «переноса» во времени. Еще Марк Твен определил основной – хороший удар по голове. Этот универсальный способ широко используется и поныне. Как варианты популярны удар молнии, разрушение какого-либо артефакта, загадочный туман, автомобильная катастрофа и тому подобное. С легкой руки Марка Твена современных авторов мало заботит описание самого «способа переноса». Как правило, этому отводится только пара абзацев. Главное – последующий экшен!

Как правило, «попаданцы» обладают прекрасной памятью. Так же, как и герой Марка Твена, они помнят точные даты затмений, рецептуру, формулы и прочее, о чем мимоходом им рассказывалось в школе или институте. Если память подводит, то авторы прибегают к гипнозу, под действием которого из памяти можно извлечь что угодно. Все как один «попаданцы» становятся предсказателями, предупреждая верховных правителей о негативных сценариях развития событий.

С «засланцами» происходит как-то достовернее, поскольку авторы считают долгом упомянуть, что путешественники во времени, готовясь к хронопереносу, собирают и «упаковывают» в голове необходимые им сведения и технологии.

Но абсолютно все «попаданцы» и «засланцы» необыкновенно удачливы, что позволяет им выкрутиться из любой ситуации. Как вариант – сегодняшние «попаданцы» – это преимущественно офицеры ВДВ, ГРУ, ФСБ, обладающие соответствующей физической и специальной подготовкой. Приветствуется увлечение героя восточными единоборствами, фехтованием, верховой ездой, стрельбой из лука…

Весь этот набор позволяет герою выжить в первые дни пребывания «за хроногоризонтом», а затем и адаптироваться в том мире, в котором он оказался. Также допускается появление рядом с «попаданцем» «верных друзей», которые обладают всеми необходимыми для выживания навыками. Это как в романах в жанре фэнтези, когда герой последовательно обретает друзей в виде прекрасной феи, эльфа и гнома, «оснащенных» всеми необходимыми артефактами.

Фантазировать не возбраняется практически на любые темы, разумеется, в рамках разумного. Например, что было бы, если бы тевтонские рыцари подготовились к битве на Чудском озере и не проиграли ее? Рисунок Валерия Тарасенко

Характерно, что «попаданцы» в кратчайшие сроки оказываются в ближнем окружении первого лица, будь то Сталин или Фридрих Барбаросса. Широко популярен вариант, когда «попаданец» его даже замещает, что открывает перед ним огромные перспективы в деле модернизации «его времени».

Тем более что «попаданцы», так же как герой романа Марка Твена, делают ставку на технический прогресс, на стремительное внедрение новых технологий. Поэтому в книгах, написанных в жанре альтернативной истории, так много внимания уделяется описанию самых разных технологических процессов.

Как правило, технологические прорывы завершаются полным успехом, и просторы Балтийского моря начинают бороздить деревянные линкоры, оснащенные многобашенными орудиями с системами целенаведения. Или – подводные лодки Петра I ускоряют ход Северной войны и заканчивают ее нашей победой в два раза быстрее. Или – уже при Александре III на вооружение русской армии поступают автоматы и пулеметы Калашникова.

И, наконец, «попаданцы» активно используют привычные навыки XXI века. Мобильность мышления, способность молниеносно принимать решения… Не чураются они и грязных политтехнологий, столь привычных им в своем времени.

Перечисление законов жанра можно продолжать еще долго, но в результате большинство таких произведений можно разделить на две категории. Первая условно – «про людей». В этих книгах упор делается на межличностные отношения, на эволюцию психологического восприятия «нового мира». Вторая – «про железо», к примеру, в виде танков Т-34, внезапно появившихся на Куликовом поле в 1380 году.

– А как профессиональное сообщество историков относится к подобным трудам?

– По большей части – свысока, высокомерно, негативно. Говорить о них позитивно считается дурным тоном. Хотя лично мне, точно так же как, знаю, и некоторым другим моим коллегам, такие сюжеты кажутся интересными и привлекательными, но они как-то даже стесняются в этом признаться…

Притом далеко не все профессиональные историки могут написать увлекательный литературный текст даже на основании хорошо известных им сюжетов. Поэтому книги в жанре альтернативной истории небесполезны уже потому, что могут подвигнуть людей к изучению отечественного прошлого. Они подталкивают овладевать подлинными знаниями, обращаться к источникам.

Существуют крупные и очень популярные форумы, на которых по дискуссионным вопросам отечественной истории «рубятся» не только дилетанты, но и профессионалы. На этих форумах подчас встречаются такие «дилетанты», которые могут дать много очков вперед и профессиональным историкам. И это, вне всякого сомнения, носит положительный характер, поскольку к изучению прошлого подключается множество сетевых пользователей. Лично я отношусь к этим людям с уважением.

Хотя, как известно, на просторах Интернета можно встретить всякое… Например, тревожит то, что в достаточно большом числе «военных альтернативок» советские и немецкие солдаты, перенесенные в иные времена, воюют бок о бок. И тем самым ставится некий знак равенства между «белокурыми бестиями», безжалостно «зачищавшими» белорусские села, и советскими солдатами, защищавшими Родину. Конечно, по поводу подобных сюжетов можно дискутировать, но осадок остается… На этом фоне исторические ляпы воспринимаются как минимум без особого раздражения…

В этом же ключе многие наши молодые современники воспринимают и исторические компьютерные игры, посвященные тем или иным страницам мировой истории, самостоятельно переигрывая ее ключевые эпизоды. Например, те, кто регулярно «рубится» в World of Tanks, являются потенциальными читателями мемуаров танковых генералов Гудериана или Семена Ивановича Мельникова и в деталях знают тактико-технические характеристики танков Второй мировой войны, включая японские. А почитатели Silent Hunter рано или поздно обратятся к мемуарам подводников и, может быть, забредут на подводную лодку-музей Д-2 «Народоволец» в Гавани…

Сергей ГЛЕЗЕРОВ

Опубликовано 11.07.2018 в № 123 (6232) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Единство в разнообразии

Почему славянские народы столь не похожи друг на друга

Русские и чехи, сербы и поляки, болгары и хорваты… Как эти славянские народы не похожи друг на друга! Совершенно разные культуры, традиции, ментальность… Пожалуй, перечислить отличительные особенности этих народов легче, чем попытаться найти у них общие черты. Как появилась славянская общность и что она представляет собой сейчас? Наш собеседник – доцент кафедры истории славянских и балканских стран Института истории Санкт-Петербургского госуниверситета кандидат исторических наук Денис АЛИМОВ.

– Денис Евгеньевич, так кто же такие славяне?

– Прежде всего это народы, говорящие на славянских языках. Славяне – это лингвистическая общность. Если вы спросите, что еще помимо языка объединяет славян между собой, то существует мнение, что такого объединяющего начала у них попросту нет. Как выразился по этому поводу известный русский мыслитель Николай Сергеевич Трубецкой, «язык, и только язык, связывает славян друг с другом».

С одной стороны, в этом высказывании много справедливого. Те, кто имел опыт общения с зарубежными славянами, например, с болгарами или хорватами, наверняка обращали внимание, насколько сильно они отличаются от русских даже внешне. И это не обман зрения. Дело в том, что славяне не составляют единого расового типа. Генетические исследования также подтверждают, что в формировании современных славянских народов участвовали весьма разные популяции.

Этнография славянских народов красноречиво свидетельствует о том, что многие черты своей народной культуры современные славяне унаследовали от неславянских народов, некогда ассимилированных славянами. Скажем, хорваты многое унаследовали от иллирийцев, украинцы – от иранцев, белорусы – от балтов, русские – от финно-угров. Все это говорит о том, что единое происхождение славянских народов – это скорее иллюзия, чем реальность.

Самое большее, о чем мы можем говорить, это о существовании в глубокой древности некой первоначальной славянской общности, которая впоследствии стала интенсивно смешиваться со своими соседями. Впрочем, даже эта первоначальная славянская общность остается предметом дискуссий. Мы точно не знаем ни времени ее возникновения, ни того, каков был ее первоначальный характер.

И все-таки есть один важный фактор, объединяющий славян, помимо языка. Это славянское самосознание, вера славян, пусть, как мы видим, и довольно беспочвенная, в свое общее происхождение. Понятно, что всякая вера субъективна. Но для современной науки, имеющей дело с этничностью, именно этническое самосознание является основополагающим фактором. Так что в конечном итоге на ваш вопрос можно ответить и так: славяне – это те, кто считает себя славянами.

– Как получилось, что славянские народы расселились на такой огромной территории от Балкан до Дальнего Востока?

– Увы, на этот вопрос у ученых до сих пор нет однозначного ответа. Еще недавно было принято считать, что в древности в Европе существовал особый район, где зародилось славянство – так называемая славянская прародина. Обычно ее размещали в Польше или Западной Украине. Предполагалось, что с территории этой прародины славяне, колонизируя новые земли или воюя, разошлись по Европе.

Однако в последнее время ученые демонстрируют все большую осторожность в своих суждениях по данному вопросу. Они справедливо указывают, что необходимо различать процессы формирования языка (глоттогенез), общих черт культуры (культурогенез) и рождение этнического самосознания, а ведь только с появлением последнего можно говорить об этносе. Все эти процессы отнюдь не тождественны друг другу, и связь между ними бывает очень трудно проследить.

Памятник Кириллу и Мефодию в Москве. Фото Ирины Гуськовой

Если выразиться проще, то у нас не может быть уверенности в том, что все те, кто говорил в древности по-славянски, называли себя именно славянами. Возможно, что славянский язык действительно зародился где-то на Украине или в Польше, но как этнос, то есть общность, обладающая особым самосознанием, славяне могли появиться и в другом регионе, а именно – в Подунавье. По крайней мере древнейшие письменные свидетельства о славянах фиксируют их проживание именно на Среднем и Нижнем Дунае.

– Древнерусский летописец Нестор тоже, видимо, не случайно выводил славян именно с Дуная…

– Да, но в то же время мы не можем утверждать и того, что определенная археологическая культура является надежным атрибутом принадлежности оставившего ее населения к славянскому этносу. А как же мода, а как же стандартизированные формы быта, которые во все века объединяли разные народы в однообразные в культурном плане сообщества? Следовательно, пресловутая картина расселения славян во все концы является упрощением.

В последнее время ученые подчеркивают, что даже распространение славянского языка могло быть связано не столько с перемещениями масс людей, сколько с формированием новых центров власти и их потребностью в языке международного общения. По крайней мере на Балканах дело, судя по всему, обстояло именно так: славяне, разрушившие в VI веке существовавшие здесь римско-византийские политические структуры, отнюдь не уничтожили местных жителей. Заполнив собой вакуум власти, славяне тем самым вынудили местных жителей освоить славянский язык и принять славянскую идентичность.

Исключительно важным фактором славянизации, особенно когда речь заходит об этническом самосознании, было создание в IX веке славянской письменности Кириллом и Мефодием.

Первым славянским государством, где получила распространение славянская письменность, стала Великая Моравия, располагавшаяся на землях современных Словакии и Чехии. Отсюда славянская письменная культура распространилась в некоторые другие государства, которые еще трудно было назвать славянскими, но где существовало славяноязычное население.

Например, Болгарское государство на Балканах было основано тюрками-болгарами, подчинившими своей власти несколько славянских племен. Однако с приходом сюда в конце IX века учеников Кирилла и Мефодия, которые принесли в Болгарию славянскую письменность, медленная славянизация болгар значительно ускорилась, и болгары в конечном итоге стали воспринимать себя как славянский народ.

– Похожую эволюцию претерпела и Русь?

– В VIII–IX веках русы – дружинники скандинавского происхождения – поставили под свой контроль речные пути Восточной Европы, где бок о бок со славянами проживали финно-угры, балты, иранцы, тюрки. Однако, когда в Х веке верхушка русов, постепенно перешедшая на славянский язык, приняла из Византии христианство, а из Болгарии – славянскую письменность, славянский компонент в этом конгломерате настолько окреп, что Русь, первоначально являвшаяся объединением разноязыких племен, стала восприниматься как прежде всего славянское государство.

С тех самых пор территориальная экспансия Русского государства означала и распространение славянского, в данном случае русского, языка и славянского самосознания. Вот так славяне и добрались до Дальнего Востока…

– Учитывая все эти факты, вполне закономерно, что славянские народы столь не похожи друг на друга.

– Вряд ли стоит удивляться тому, что народы, говорящие на родственных языках, во всем остальном отличаются друг от друга. Вспомним, что коми-пермяки, к примеру, тоже мало похожи на эстонцев, хотя и те и другие говорят на финно-угорских языках, а румыны заметно отличаются от французов, несмотря на их общие языковые корни, восходящие к Римской империи.

Между Мальтой и Саудовской Аравией тоже особой близости не наблюдается, хотя мальтийский и арабский – это родственные языки. А тюркоязычные чуваши и азербайджанцы – много ли между ними сходства?

Говорить о культурном единстве славян, да и то с некоторыми оговорками, можно лишь применительно ко времени славянского язычества, когда славяне почитали Перуна и других богов. В процессе христианизации славян, который протекал приблизительно с VII до XII века, их культурное единство распалось. Христианские миссионеры приходили к славянам из самых разных краев – из Ирландии, Баварии, Италии, Византии. Результатом этого сложного процесса стало приобщение славян к христианству, причем одни славянские правители в силу своих исторических связей ориентировались на западную ветвь христианства, то есть на Рим, а другие – на восточную ветвь, то есть на Константинополь.

Таким образом, одна часть славянского мира вошла в состав западнохристианской цивилизации, а другая – в состав восточнохристианской, византийской. Принятие христианства автоматически означало приобщение ко всем благам цивилизации – письменности, развитой государственности, новым формам культуры и искусства.

Славяне, в особенности знатные люди, буквально копировали стиль жизни своих цивилизованных соседей. При этом те славяне, к которым христианство пришло с Запада, ориентировались на империю Карла Великого, а те, кто был связан с Востоком, естественно, на Византию. Отсюда и колоссальная разница между славянскими народами в культуре, социальном и политическом устройстве, взгляде на мир и менталитете.

Впрочем, не будем забывать, что есть еще и славяне-мусульмане, обратившиеся в ислам в период османского господства на Балканах. Так что различия между славянами – явление совершенно естественное. Они определены ходом истории. В этом смысле гораздо большего удивления достойно то, что эти столь не похожие друг на друга народы, относящиеся к разным конфессиям и цивилизациям, имеют очень стойкое славянское самосознание и всячески подчеркивают то, что они славяне. Ничего подобного не наблюдается ни у германцев, ни у романцев, ни у финно-угров…

Валерия ТУМКО

Опубликовано 26.08.2015 в № 157 (5530) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Bepul matn qismi tugad.