Kitobni o'qish: ««Царское дело» Н.А. Соколова и «Le prince de l'ombre». Книга 1»

Русский Издательский Центр измени святого Василия Великого

© Сергей Фомин, 2021

© Русский издательский центр имени святого Василия Великого, оригинал-макет, оформление, 2021

От издателя

Для тех, кто – вслед за большевиками – отрицает убийство всей Царской Семьи, а в последние годы активно продвигает идею тождества т. н. «екатеринбургских останков» Царским мощам основным камнем преткновения является следствие, проведенное в 1919–1924 гг. Николаем Алексеевичем Соколовым. Прежде, чем утверждать свои версии, им нужно сокрушить его. Иначе не получается… Именно этому расследованию, судьбе самого Н.А. Соколова и его дела и посвящено авторское исследование историка Сергея Владимировича Фомина, человека, большую часть своей жизни посвятившего поискам и доказательствам исторической правды.

В предлагаемой книге он подробно, опираясь на сохранившиеся документы и воспоминания очевидцев, раскрывает подлинную историю расследования зверского убийства Семьи последнего русского Императора, хронологически выстраивая непростую цепь политических обстоятельств, предшествующих этому злодеянию, и последовавших вслед за ним событий, продолжающихся вплоть до наших дней.

«Царское Дело» С.В. Фомина – это более чем достойный ответ всем, так называемым «историкам»¹, и их конъюнктурной попытке увести разговор о «екатеринбургских останках» в сферу «бесспорных научных доказательств», всякий раз возникающих накануне очередной попытки их «официального» признания.

Председатель Русского Просветительного Фонда имени Святителя Василия Великого

В.В. Бойко-Великий

«…Вновь назначенный судебный следователь Николай Алексеевич Соколов вступил в дело, составляющее эру в истории России и русского народа. В ту минуту по побледневшему, серьезному выражению его лица, по нервно дрожавшилм рукам было видно, что он глубоко и убежденно сознавал ответственность, принимавшуюся им на себя перед своим народом и историей. Он понимал, что впредь вся его дальнейшая жизнь должна быть посвящена исключительно работе по раскрытию этого кошмарного преступления и оставлению будущей России всестороннего, обоснованного, а, главное, правдивого материала для истинного понимания русским человеком истории трагической кончины прямой линии Дома Романовых и правильной оценки национально чистых и верных вере своего народа Главы и Членов Августейшей Семьи».

Генерал М.К. Дитерихс

Читателям

Книга эта² о следователе Николае Алексеевиче Соколове – человеке высокого мужества, необычайной стойкости и верности, неподкупном, честном и о главном его деле, но также – без преувеличения – деле жизни и смерти всей Исторической России – расследовании убийства Царской Семьи. Понявшем и всем сердцем принявшем сформулированное им самим: «Правда о смерти Царя – правда о страданиях России». Жизнью своей и смертью подтвердившем это.

Приняв назначение, одним лишь фактом добросовестного исполнения своих обязанностей он вошел в непримиримое противостояние с прямыми (большевиками, чекистами, коминтерновцами) и скрытыми (либералами и демократами местного разлива, западными союзниками и масонами) противниками Царя и Его России. (Спор этот, в котором каждый сам выбирает свою сторону, всё еще длится и не скоро будет завершен..)

Следствие проходило в сложной обстановке сначала гражданской войны, а потом нищей эмигрантской жизни послевоенной Европы.

Всё это время его поддерживали единицы. Лишь на первом официальном этапе следствия это были имевшие определенный вес люди (адмирал А.В. Колчак и генерал М.К. Дитерихс). На втором этапе их было также немного, но то были уже совершенно не имевшие никакого влияния люди, столь же обездоленные, как и сам Николай Алексеевич.

Но главное – неизменно верным делу оставался он сам. Вопреки хроническому безденежью, сильнейшему давлению, постоянному риску чекистской расправы.

Просто удивительно, сколько ему все же удалось сделать за сравнительно короткий период своей нищей эмиграции: провести множество допросов, добиться проведения экспертиз, изготовить копии коварно отнятого у него дела, написать итоговую книгу. Его и убили как раз тогда, когда ему уже почти удалось прорвать блокаду молчания, найти надежную материальную поддержку для завершения дела и широкого – на весь мiр – обнародования результатов расследования.

Жизнь следователя, ход расследования и судьба самого дела, пропавших вещдоков и частиц мощей Царственных Мучеников – всё это дает нам ответ на главный вопрос. Однако более полную правду об убийстве Царской Семьи мы узнаем не ранее, чем Россия освободится от морока, навалившегося на нее в 1917-м.

* * *

…Книга основана на серии из 83 постов «К пониманию “Le prince de l’ombre”», публиковавшихся в моем интернет-журнале «Царский Друг» (https://sergey-v-fomin.livejournal.com/) с 7 октября 2017 г. по 7 сентября 2018 г., написанных в жанре, продолжающем традицию серии моих книг «Григорий Распутин: расследование».

Повествование идет неспешно, что соответствует как временному, так и географическому пространству, на котором происходили интересующие нас события: Урал, Сибирь, Дальний Восток, Харбин, Пекин, Шанхай, Париж, Берлин, Детройт, Сальбри…

И на протяжении всей этой эпопеи «расследования в пути» забота о сохранности дела и вещественных доказательств, яростная охота за ними (с тех пор и доныне!), слежка за самим следователем, завершившаяся трагедией в Сальбри, случившейся не без помощи соблазненного при каких-то, пока что не до конца ясных, обстоятельствах «Le prince de l’ombre»/«князя тени» – Николая Владимiровича Орлова.

Именно поэтому книга и начинается с описания ряда жизненных обстоятельств этого персонажа; причем событий, предшествовавших его появлению в эмиграции во Франции. И лишь после этого о знакомстве его с Н.А. Соколовым – завязке «покровительства-противостояния», завершившегося смертью следователя.

Несколько слов следует сказать и об особенностях создания самого нашего текста. Дело в том, что появлялся он не вполне обычным для меня самого путем. Создавался он не как книга, а рождался прямо на страницах моего интернет-журнала.

…Это была не публикация ранее написанного. Всё время исследование с публикацией шли голова в голову. Некоторые сделанные автором находки от читательского взгляда отделяли каких-нибудь день-два. Такое новое качество (почти что эффект присутствия) предоставляет интернет-публикация.

Мне, человеку старого еще поколения, писавшего в первом классе перьевой ручкой, стальное жало которой время от времени следовало обмакивать в чернильницу-непроливашку, сидевшую в гнезде черной школьной парты, – не так-то просто вместить и осмыслить в полноте эту молниеносность передачи авторской мысли…

У всего этого есть, разумеется, и свои издержки. Приступая к этой работе, я предполагал затронуть в ней лишь одну фигуру – князя Николая Владимiровича Орлова; написать о его месте в парижском окружении Н.А. Соколова, о его роли в издании книги следователя, в переезде Николая Алексеевича в Сальбри и в его загадочной смерти. Отсюда, собственно, и первоначальное название самой серии интернет-по́стов «К пониманию “Le prince de l’ombre”».

Но работа с материалом диктовала своё. Когда тема берет тебя за шиворот и тащит – это, поверьте, непередаваемое чувство! Так у меня было когда-то со всеми книгами моего «расследования» о Григории Ефимовиче Распутине. Но там, прежде чем очередной том уходил на вёрстку и в типографию, всегда было время уточнить структуру, изменить очередность глав и даже название. Здесь такой возможности не было…

Этот сопровождающий интернет-публикацию вихрь нового, когда поиски или заинтересованный читательский отклик приводят к неожиданным открытиям, ставят тебя перед необходимостью (чтобы уж совсем не ломать структуру) делать самые необходимые дополнения к прежним постам.

* * *

При подготовке текста для книги ссылки на интернет-публикации, для удобства читателей, мы посчитали нужным свести до необходимого минимума. Любопытствующие могут их найти в публикации в моем ЖЖ.

В основной текст включена отдельная серия из пяти постов (с 27 марта по 2 апреля 2018 г.) «Еще о книге П.М. Быкова»; в приложение вынесены еще четыре публикации: один из первых опубликованных отчетов о следствии, напечатанный в 1920 г. в Константинополе; письма следователя 1922 г.; серия «Вокруг Н.А. Соколова» (7 постов с 1 по 10 сентября 2017 г.) и перевод автобиографии князя Н.В. Орлова, на которые есть множество ссылок в самой книге.

Для интересующихся темой расследования цареубийства укажу еще на две последующие мои публикации в моем интернет-журнале, касающиеся этого вопроса: «Свидетель “Русской Агонии” Роберт Вильтон» (44 поста с 8 февраля по 24 августа 2019 г.) и «Верховный Правитель и Царственные Мученики» (32 поста с 9 апреля по 11 июня 2020 г.).

Автор

Явление «Le prince de l’ombre»

Князь Николай Владимирович Орлов

Бой с тенью

Нашу книгу о следователе Николае Алексеевиче и его расследовании мы начинаем несколько необычно: с рассказа о фигуре малоизвестной, однако все же встречающейся на страницах биографии нашего героя, – князе Николае Владимiровиче Орлове (1896–1961). Наша задача – разобраться в том, кем на самом деле он был и какую роль в действительности он сыграл в судьбе следователя Н.А. Соколова и его дела.

Разумеется, само имя князя не могло быть вовсе обойдено теми, кто так или иначе интересовался цареубийством, в силу того простого обстоятельства, что его имя стояло под предисловием к книге Н.А. Соколова в посмертном русском издании.

На первый взгляд, об этом человеке написано немного. Некоторые, заслуживающие внимания, упоминания о нем появлялись в 2009–2013 гг. в печатных изданиях и в интернете (в отдельных статьях и при обсуждении на форумах).

Всё это – с одной стороны. А с другой, например, – в 2008 г. в Париже вышла даже целая книга, в которой имя героя нашего повествования вынесено на обложку, как «Le prince de l’ombre»/«князь тени».

Обложка книги Elie Durel. «L’autre fin des Romanof et le prince de l’ombre». Editions Lanore. Paris. 2008

При всей фантасмагоричности основного содержания этой книги «Другой конец Романовых и князь тени»), написанной историком-любителем Эли Дюрелем, всё же она содержит (в части касающейся, прежде всего, личности князя Н.В. Орлова; «князя тени», по определению автора) немало ценной информации¹.

Автор, Кристиан Дюро, пишущий под псевдонимом Эли Дюрель, родившийся в 1946 г. в Сомюре (Мэн на Луаре), сам в течение десяти лет жил в Сальбри и общался с людьми, близко знавшими как самого князя, так и следователя.

Владимiр Григорьевич Орлов

Один из них Pierre Bouliere, знал и Н.А. Соколова и князя Н.В. Орлова, а также их ближайших знакомых. Тот, по словам Дюреля, был «уверен, что они знали правду о конце Романовых (Соколов, скорее всего, был даже убит по этой причине)».

Собрав, по его словам, «неожиданную информацию», исследователь решил «убедиться в ее правдоподобности». С этой целью он и провел свое собственное расследование.

При этом автор, в известной мере, упрощает сложность фигуры «князя тени», а в какой-то степени и подлинную меру ее зловещести, сводя всё к совершенно мифической принадлежности князя Н.В. Орлова к «тайной царской полиции» и к не менее фантастической его якобы роли в формировании советских спецслужб. По словам Дюреля, он был «одним из пяти организаторов политической полиции большевиков».

В последнем случае путаница, вероятно, произошла оттого, что французский автор перепутал князя Николая Владимiровича Орлова с Владимiром Григорьевичем Орловым (1882–1941) – не князем, но дворянином, профессиональным русским контрразведчиком, по приказу генерала М.В. Алексеева внедрившимся после октябрьского переворота 1917 г. в Петрочека и даже общавшимся там с Дзержинским, а после поражения Белого движения продолжавшим борьбу с большевиками за границей, автора вышедших на Западе на европейских языках нескольких книг.

Впрочем, ничего удивительного в этом нет, если даже архивистка Л.А. Лыкова, публикатор Соколовского дела, тоже спутала этих Орловых.

Таким образом, и после выхода этой книги ясности не прибавилось.

И всё это на фоне разноголосицы даже среди отечественных исследователей-единомышленников, принадлежащих к православно-монархическому направлению. Разномыслие это во многом было предопределено как малоисследованностью самой темы, так авторитетом личности самого Н.А. Соколова.

Да и современники, близкие Николаю Алекеевичу, отзывались о князе вполне благоприятно. Тот же А. Ирин в своем очерке «На могиле Н.А. Соколова» (см. приложение к нашей книге), напомним, писал: «Да, Соколов был один, покинутый почти всеми, если не считать нескольких личных его друзей, среди которых нужно отметить, по роли сыгранной ими, князя Н.В. Орлова…»

В том же смысле высказывался и зарубежный исследователь Царского дела Николай Росс: «Чуть ли не единственную поддержку он нашел у проживавшего в Париже кн. Николая Орлова» («Гибель Царской Семьи». 1987).

Издательская обложка книги Л.Е. Болотина «Царское Дело. Материалы к расследованию убийства Царской Семьи» (М. 1996. 360 с.) Тираж 500 экземпляров

О.А. Платонов оживил этот, следует признать, весьма сдержанный, отклик. «Никто его почти не поддерживал, – пишет он, имея в виду следователя Н.А. Соколова, – радостное исключение составлял князь Н. Орлов» («История цареубийства». 2001).

В ранних своих работах и Л.Е. Болотин (см. книгу «Царское дело». М. 1990) отзывался о князе Н.В. Орлове вполне благожелательно: «приятель, единомышленник или сподвижник» Н.А. Соколова. При этом он оговаривался: «Нам мало известно, что из себя представлял князь Н. Орлов, однако, если ему доверял Н.А. Соколов, мы не можем подозревать, что он после смерти следователя присвоил национальное достояние России, не вяжется это с обликом человека, который имел мужество не анонимно, а взяв всю полноту ответственности на себя, после гибели Н.А. Соколова издать его книгу со своим предисловием».

Обложкка книги Татьяны Мироновой «Из-под лжи». Книга посвящена личностям Царя Николая II и Григория Распутина

Впоследствии в статье «Правда Твоя – правда вовеки!» (2005 г.) Леонид Евгеньевич резко изменил свое мнение об этом персонаже. Произошло это во многом под влиянием статьи Т.Л. Мироновой («Русский Вестник». 25.12.2003), в которой едва ли не впервые появляется крайне отрицательный взгляд на роль князя.

Интерес Татьяны Леонидовны к этой фигуре был вызван, главным образом, необходимостью объяснить некоторые «странности» книги Н.А. Соколова, не вписывающиеся в представления о личности следователя, как твердого монархиста.

Обоснование своему взгляду на Н.В. Орлова Миронова находит исключительно в позиции его отца, приведшей, в конце концов, к возникновению родственных отношений его сына с Николаевичами, находившимися в прямой оппозиции к Государю:

«…Отец “благодетеля” Соколова и издателя его записок – злейший враг Государыни Александры Феодоровны, приветствовавший отречение Государя, а родня его жены и того хуже, это ее отец (Великий Князь Петр Николаевич) и ее дядя (Великий Князь Николай Николаевич)».

В принципе подход этот верен, однако объяснить только этим роль Н.В. Орлова при следователе, а также все действия князя по отношению к следственным материалам в дальнейшем будет страшным упрощением реальной проблемы, такому же, как и предложенное Т.Л. Мироновой объяснение дружбы Соколова с князем:

«…Как следователь мог потом принять помощь от ближайшего родственника Николая Николаевича и доверить ему свои записки. Видимо, либо князь Н. Орлов при встречах с Соколовым скрывал свою принадлежность к этому клану, либо контактов между Орловым и Соколовым до таинственной кончины последнего просто не было, и материалы следственного дела были изъяты князем после смерти следователя».

Всё это, конечно, свидетельствует, как мы уже писали, о том, что Татьяна Леонидовна не обладала никакими конкретными, кроме самых общих, сведениями об этом человеке.

Вот почему столь важно собрать и, по возможности, систематизировать все малейшие осколки сведений об этом человеке, чтобы уже на их основе составить некое подобие цельной мозаики, чтобы вывести эту фигуру, хотя бы частично, из полной тени.

Князь Владимiр Николаевич Орлов в костюме сокольничего времен Царя Алексея Михайловича. Костюмированный бал 1903 г.

И начнем мы традиционно – с родителей князя, с которыми на протяжении моего многолетнего «расследования», связанного с историей Царского Друга (Г.Е. Распутина), мне не раз приходилось сталкиваться.

Отец его князь Владимiр Николаевич Орлов (1868–1927) был сыном генерал-адъютанта, генерала от кавалерии князя Николая Алекеевича Орлова (1827–1885), с детства близкого к Царскому Дому: он был соучеником Великого Князя Константина Николаевича, при котором затем состоял; в 1850–1852 гг. сопровождал Императора Николая I в Его поездках по России и за границей.

Тяжкие раны, полученные Николаем Алексеевичем в сражении при штурме турецкого форта Араб-Табия в мае 1854 г., круто изменили его карьеру. Император назначил его чрезвычайным посланником и полномочным министром при Бельгийском дворе (1859). Затем он был чрезвычайным посланником в Австрии (1869), в Великобритании (1870) и во Франции (1871). Последнее назначение полномочным послом в Берлине он получил в 1884 г.

Продолжателем рода стал младший его сын Владимiр (старший Алексей, не дожив и до пятидесяти, умер бездетным). Как и отец, он окончил Пажеский корпус (1889), и также был выпущен корнетом в Лейб-Гвардии Конный полк, которым когда-то, еще во времена Императора Николая I, командовал его дед (первый носитель княжеского титула).

Постепенно продвигаясь по службе (1893 г. – поручик; 1899 г. – штабс-ротмистр), 17 января 1901 г. князь В.Н. Орлов получил назначение помощником начальника Военно-походной Его Императорского Величества канцелярии, получив в апреле звание ротмистра. В 1903 г. последовало пожалование его во флигель-адъютанты ЕИВ, а в марте 1904 г. присвоение звания полковника.

Наконец, 26 августа 1906 г. князь был назначен начальником Канцелярии.

«В круг деятельности этого учреждения, – вспоминал Дворцовый комендант В.Н. Воейков, – входили вопросы, касавшиеся лиц Свиты Государя и Собственного Его Величества Конвоя.

Князь В.Н. Орлов, владелец крупного состояния, принадлежал к высшей аристократии и пользовался в начале своей службы при Дворе поддержкою Министра Двора (бывшего одновременно командующим Императорскою Главною Квартирою) и очень милостивым к нему отношением Государя, назначившего его в 1903 г. Своим флигель-адъютантом.

Императорская Чета на автомобиле под управлением князя В.Н. Орлова

Благодаря тому, что расшифровывание телеграмм с театра военных действий в период Японской войны было поручено Военно-походной канцелярии, князь Орлов ежедневно являлся Его Величеству, что создало ему репутацию человека, пользовавшегося полным доверием Царя и как бы Его личного секретаря. Князь Орлов часто устраивал в своём богатом особняке на Мойке приёмы для дипломатов и лиц высшего общества. Со слов князя Орлова, у них составилось убеждение, что Государь не принимает ни одного решения, не посоветовавшись с ним.

Князь Орлов был одним из первых владельцев автомобилей в России, и в пятом году предложил Их Величествам совершить несколько поездок на моторе, которым управлял сам; а когда у Государя явилось желание иметь свои автомобили, организация этого дела была поручена князю Орлову. Как всё при Дворе, введение моторов дало основание для создания целого нового ведомства, с большими штатами. Считая себя ответственным за езду Государя на автомобилях, князь Орлов стал лично управлять мотором при всех поездках Его Величества».

Тут самое время рассказать и о супруге Владимiра Николаевича – княгине Ольге Константиновне Орловой (1872–1923). Родилась она в Петербурге 12 ноября 1874 г. В жилах ее текла кровь Рюриковичей. Княгиня Орлова была дочерью генерал-адъютанта князя Константина Эсперовича Белосельского-Белозерского (1843–1920) и Надежды Дмитриевны (1847–1920), урожденной Скобелевой, сестры знаменитого «Белого генерала».

В свое время многих потрясло скандальное известие: «Состоящий в Свите Государя более 25 лет ген. – лейт. князь Константин Эсперович Белосельский-Белозерский перешел, по словам “Биржевых Ведомостей”, из православия в католичество» ³.

Княгиня Ольга Константиновна Орлова на Костюмированном балу 1903 г.

29 апреля 1894 г., в 19 лет Ольга Константиновна обвенчалась с конногвардейским поручиком, князем В.Н. Орловым.

По отзывам современников, княгиня была гордой, несколько ограниченной женщиной; она не отличалась ни высокими духовными качествами, ни интеллектом, ни даже красотой. Однако она «была, как говорится, “дамой приятной во всех отношениях”. Изящество и изысканный вкус, а также немалое состояние сделали ее заметной фигурой в Петербургском свете»². То была, писал о ней знавший ее князь С.А. Щербатов, «первая модница Петербурга, тратившая на роскошные туалеты огромные средства и ими славившаяся».

Петербургский салон Орловых в их доме на набережной Мойки, 90, отличался утонченным аристократизмом. Хорошо осведомленный современник (генерал А.А. Мосолов) отмечал, что «Ольга Орлова […] любила приемы у себя на Мойке. Особняк этот по внутренней обстановке походил на музей. У нее собирались дипломаты и дамы, щеголявшие в платьях от лучших портных Парижа».

В этом-то салоне и изобразил ее В.А. Серов на знаменитом портрете, благодаря которому имя княгини, собственно, и осталось в истории.

«Роскошная светская дама, нарядная красавица, законодательница мод написана в окружении своей пышной обстановки… Так она и трактована, эта женщина-орхидея, закутанная в меха и шелка, присевшая на кончик стула в ожидании, когда ей подадут лимузин, чтобы ехать на придворный бал», – так говорится об этом портрете в беллетризированной биографии художника.

Леон Бакст. Портрет княгини Ольги Константиновны Орловой. 1909 г. Русский музей. Санкт-Петербург

В.А. Серов писал этот портрет по заказу самой княгини. Некоторые подробности в связи с этим содержатся в мемуарах князя Ф.Ф. Юсупова (убийцы Царского Друга), общавшегося с художником, писавшим и его портрет: «…Серов не торговал талантом и заказ принимал, только если ему нравилась модель. Он, например, не захотел писать портрет великосветской петербургской красавицы, потому что лицо ее счел неинтересным. Красавица все ж уговорила художника. Но, когда Серов приступил к работе, нахлобучил ей на голову широкополую шляпу до подбородка. Красавица возмутилась было, но Серов отвечал с дерзостью, что весь смысл картины – в шляпе».

Художник работал над картиной на протяжении 1910–1911 гг. одновременно с портретом своей соплеменницы Иды Рубинштейн. То были итоговые работы В.А. Серова.

Современники свидетельствовали, что Валентин Александрович остался доволен своим творением, что случалось с ним не столь уж часто. А вот отношение современников к портрету княгини было весьма противоречивым. «Одни восхищались высоким стилем картины, талантом и мастерством Серова. Другие отмечали безкомпромиссность взгляда художника на заказчицу и подозревали его в сарказме».

Валентин Серов. Портрет княгини Ольги Орловой. 1911 г. Русский музей. Санкт-Петербу

Известный художник и искусствовед И.Э. Грабарь считал, что картина эта является по существу «злой сатирой на вырождающуюся аристократию». Ныне это, по существу весьма верное, замечание подвергнуто – причем, совершенно бездоказательно – уничижительной критике, а сам академик обвинен при этом в лакействе: «по угодливому выражению И. Грабаря». Сделано это в комментариях к изданию нового извода воспоминаний Т.Е. Мельник, дочери Лейб-медика Е.С. Боткина, вышедших в 2011 г..

Мы не имеем ничего против публикации подобного рода исторических источников, содержащих клеветнические выпады против Государыни, А.А. Вырубовой и Г.Е. Распутина, но в книге, содержащей комментарии и предисловие (т. е. при наличии всех инструментов, потребных для восстановления правды), ни словом не упомянуть о давно и основательно, с документами в руках, опровергнутой лжи и подтасовках, увидевшей свет к тому же в уважаемом петербургском издательстве «Царское Дело», это, по меньшей мере, странно.

Такой позицией издательства была удивлена и составитель книги О.Т. Ковалевская, выразившая в разделе благодарности особую признательность директору «Царского Дела» за то, что тот, «несмотря на то, что не разделяет мнение автора по некоторым вопросам, в частности, касающимся личностей Г.Е. Распутина и А.А. Вырубовой, проявил широту, независимость взглядов». (Теперь то же самое издательство выпускает апологетические книги о Царском Друге.)…Что до «широты», то это как раз тот случай, о которым в свое время писал великий петербуржец Ф.М. Достоевский, полагая, что русский человек слишком уж иногда широк, не мешало бы его и обузить.

Но имеет ли, однако, такое мнение о портрете княгини О.К. Орловой право на существование? Оставляя за скобками само имя и профессиональный авторитет И.Э. Грабаря, по поводу самой сути сказанного им мы должны со всей ответственностью заявить: прав академик, а не его нынешние критики-любители, не разбирающиеся в том, о чем они взяли на себя смелость судить.

Современные искусствоведы пишут, что портрет был исполнен В.А. Серовым «с утонченной живописной техникой и наполнен психологическим анализом. Под кистью мастера О.К. Орлова одновременно и живой человек, и гротеск – она навязчиво демонстративна в роскошном интерьере своего особняка. Поза ее претенциозна: обнаженные плечи, на которых соболий палантин, руки, сжимающие жемчуга, выставленная лакированная туфля придают всему образу вычурное изящество. На вопрос, почему он изобразил княгиню в столь непропорционально большой шляпе, В.А. Серов отвечал: “Иначе не была бы княгиня Орлова”. […]…Художника упрекали, что нога графини плохо нарисована, но на самом деле у этой женщины тела будто бы вовсе нет, и не потому, что В.А. Серов его игнорирует, но его исключение – еще одна живописная характеристика модели. Взгляд портретиста на заказчицу безкомпромиссен, ей вынесен уничижительный вердикт»³.

«Портреты Серова, – писал поэт Валерий Брюсов, – всегда суд над современниками […] Собрание этих портретов сохранит будущим поколениям всю безотрадную правду о людях нашего времени».

Понятно, что этот портрет-разоблачение заказчице не понравился. После смерти художника в 1911 г. она подарила его Музею Императора Александра III (ныне Государственный Русский музей) «с довольно “капризным” условием, что он никогда не будет выставляться в экспозиции музея рядом с портретом Иды Рубинштейн, кисти того же Валентина Серова… А она [княгиня Орлова] и была такой на самом деле – капризной и непредсказуемой. Хотя в основном о ней можно прочесть в довольно немногочисленных исторических источниках то, что Бог не наделил ее ни умом, ни особой яркой красотой. Но зато она была аристократкой, причем той самой породистой, которую не стыдно было принимать на придворных балах…»⁴

И еще одно забавное обстоятельство: все три заказанные княгиней Ольгой Константиновной Орловой портреты писали евреи: Леон Бакст (1909), Валентин Серов (1911) и Савелий Сорин (1917).

Причем на последнем портрете, по мнению искусствоведа А.В. Шило, она «не менее надменна и своенравна, чем это показал Серов».

Родовая травма

Князь Владимiр Николаевич Орлов продолжал уверенно двигаться по карьерной лестнице: в 1909 г. он получил звание генерал-майора с зачислением в Свиту Его Величества, в 1915 г. он уже генерал-лейтенант.

Однако ему всё было мало, хотелось еще большего.

«Одним из домов, откуда исходили ложные слухи об Императрице, – свидетельствовал Дворцовый комендант В.Н. Воейков, – был дом князя В.Н. Орлова, занимавшего должность начальника Военно-походной канцелярии […]…До Государя стали доходить слухи о высмеивании князем Орловым отношений Государыни к А.А. Вырубовой».

Князя В.Н. Орлов

По словам Анны Александровны, «особенно нерасположен к Государыне был князь Орлов. Их Величества не любили его за его честолюбие, цинизм и злой язык […] Ненавидел и меня князь Орлов и не было той гнусности, которой бы он на меня не сказал! Сплетни и выдумки на меня менялись как платья, по сезону, и я, просыпаясь утром, не знала, что мне принесет день, в смысле душевных переживаний и оскорблений».

В этом, по словам А.А. Вырубовой, князь был, увы, не одинок: «…Хронически обиженная “ближайшая” Свита распускала небывалые слухи об влиянии Распутина, обо мне […] и вторили этим слухам, подливая масло в огонь, “обиженные” на Её Величество Великие Княгини Стана и Милица Николаевны за то, что, поняв их игру, Её Величество, после дружбы, их отстранила. Великие Княгини Черногорки стали заклятые враги Государыни. Помню, как посол в Черногории А. Гирс говорил моему отцу в Петергофе, что он должен бы обратить внимание Государыни или Государя на Великих Княгинь, которые хуже заговорщиков против Государыни: “одна умна и зла, другая глупа и зла”, говорил он. Императрица знала, что они Её ненавидят, но Ей было всё равно».

Всему, однако, приходит конец.

«Когда я вошёл в жизнь Двора, – припоминал уже будучи в эмиграции В.Н. Воейков, – счастливая звезда князя Орлова, очевидно, уже закатилась, и из друга Царя, каким он себя выставлял перед высшим обществом, дорожившим блестящими приёмами четы Орловых, он обратился в опального придворного, которого только терпели; также относились и к его главному товарищу по измышлению нелепых, дискредитировавших Государыню, сплетен – бывшему командиру конвоя князю Ю.И. Трубецкому. Их сообщницу – фрейлину С.И. Тютчеву, состоявшую при Великих Княжнах, я уже не застал, так как она была раньше уволена Императрицею».

То же подтверждал также небезупречный верноподданный да к тому же еще и масон начальник Канцелярии Императорского Двора генерал А.А. Мосолов.

Князь В.Н. Орлов, по его словам, «имел неосторожность пустить в обращение несколько весьма едких словечек по адресу старца» (Г.Е. Распутина). Императрица, писал он далее, «стала высказывать Свое неудовольствие Фредериксу, говоря, что Орлов вмешивается в то, что до него не касается, и что Она этого допустить не может. Министр передал Орлову, что ему следует быть осторожнее в своих разговорах». Но, увы, для людей, подобных князю Орлову, Царское слово уже мало что значило.

«Можно было надеяться, – писал далее генерал Мосолов, – что при большей сдержанности князя недоразумение удастся уладить». Однако клеветник уже закусил удила и несся, не разбирая дороги.

По словам В.Н. Воейкова, «расположение Его Величества к князю изменилось, и министру Двора было поручено передать ему, что Государь не желает больше иметь его шофёром, предпочитая ездить с Кегрессом – главным механиком придворного гаража. Это был первый видимый знак охлаждения Государя к князю Орлову.

Второй эпизод произошёл в Ревеле, после свидания Его Величества с Императором Вильгельмом в Балтийском порту.

На это свидание, по настоянию министра Двора, князь Орлов был включён в список лиц, сопровождавших Их Величества на яхте “Штандарт”.

Из Ревеля “Штандарт” шёл с Царской Семьёй в шхеры, и на эту поездку князь Орлов в списке сопровождавших особ не состоял.

Почти перед самым отходом яхты Государыня, узнав, что князь Орлов ещё не съехал на берег, поручила министру Двора напомнить ему, чтобы он покинул “Штандарт”».

В мемуарах А.А. Мосолова читаем: «Был назначен отъезд на “Штандарт”. Когда Орлов туда явился, Царица позвала Фредерикса и заявила ему, чтобы граф приказал князю съехать с яхты, ибо Ее Величество не желает его видеть».

Император Николай II и князь В.Н. Орлов (слева от Него, спиной к зрителю) у Царского автомобиля с гамматическом крестом на капоте

Более подробно этот эпизод описала А.А. Вырубова: «Вспоминаю случай, после которого князь Орлов обиделся окончательно, – это было после одной из официальных встреч в Ревеле или Балтийском порту. Их Величества уходили в шхеры и было приказано графу Фредериксу передать князю Орлову, чтобы он уехал с остальными официально прибывшими лицами обратно в Петроград. «We wanted it to be way in Finland without any gossips» [Нам бы хотелось на пути в Финляндию избавиться от всяких сплетен (англ.)]; Их Величества знали, что gossips (сплетни) шли, главным образом, от князя Орлова».

Император Николай II и князь В.Н. Орлов (слева от Него, спиной к зрителю) у Царского автомобиля с гамматическом крестом на капоте

«Приведённый в ярость переменой отношения к нему Государя, и приписывая всё это Императрице, князь Орлов, – пишет В.Н. Воейков, – стал изощряться в насмешках и издевательствах над Государынею, совершенно ни перед кем не стесняясь, чем наносил большой вред престижу Трона.

Несмотря на всё ухудшавшиеся к нему отношения со стороны Государя, князь Орлов, тем не менее, продолжал оставаться на занимаемом им посту.

Под конец пребывания Царя в Ливадии, в Ялту приехал на несколько дней Распутин, о чём мои подчинённые мне немедленно донесли, и затем ставили меня в известность о том, где он бывал и с кем виделся.

Приезд его дал лицам Свиты обильную тему для всевозможных острот. Князь Орлов, в ожидании выхода Их Величеств к завтраку, при посторонних Двору лицах, со смехом сказал: “Теперь я спокоен. Распутин приехал – значит, всё пойдёт хорошо”».

Парадокс, однако, был в том, что князь В.Н. Орлов был участником первой встречи Императора Николая II с будущим Его Другом – Григорием Ефимовичем Распутиным, состоявшейся в Петергофе в 1906 г. – в пятницу 13 октября, в день Иверской иконы Божией Матери.

Заведовавший в то время Царской охраной генерал А.И. Спиридович этот день и на склоне лет помнил ясно: «13 октября 1906 года Государь пригласил к Себе одного из придворных чинов [князя В.Н. Орлова. – С.Ф.], и подавая ему большой лист бумаги, сказал:

– Вот прочтите, князь, тут и вас касается.

Приглашённый стал читать. То было письмо, которым автор обращался к Государю, прося принять приехавшего из Сибири старца Григория Ефимовича, который привёз Государю икону святого Симеона Верхотурского. В письме говорилось, что старца того можно найти у автора письма, настоятеля одной из петербургских церквей и что, если Государь смилостивится его принять, то пусть он прикажет это дело служащему при нём князю такому-то, и он уже разыщет старца и представит его Государю.

Письмо было подписано: священник Ярослав Медведь.

Государь сказал, чтобы князь навёл все нужные справки, сделал все распоряжения и завтра встретил бы старца на вокзале и привёз бы его во Дворец. Можно было заметить, что Государь знал уже всё относительно письма и что всё было сделано не без Его согласия.

На другой день, в назначенный час, князь выехал на вокзал в придворном экипаже, без труда узнал приехавшего с узелком старца и привёз его сначала к начальнику Дворцовой полиции.

Убедившись после короткого разговора, что приехавший есть то самое лицо, которое ожидается Государем, князь повёз старца во Дворец.

По приезде во Дворец, старец был принят Государем и Царицей. Он благословил Их образками. Государю он дал писаную на дереве икону Симеона Верхотурского, вершков 6–7 вышиной. Благословил он и всех Детей, поднёс им по образку и по просфоре, Наследника приласкал.

После приёма Государь приказал угостить Григория чаем. Когда же гость ушёл, Государь спросил князя, какое впечатление произвёл на него старец и что он об нём думает.

Князь ответил, что мужичёк кажется ему неискренним, и что, по его мнению, это человек с воспалённым мозгом.

Такой ответ, видимо, не понравился Государю. Поглаживая усы и бороду, Государь смотрел в сторону, затем высказал, что во всяком случае Он очень доволен, что старец привёз Ему икону Симеона Верхотурского. Что при путешествии по Сибири [еще будучи Наследником. – С.Ф.] это был единственный святой, мощам которого Государю не пришлось поклониться, т. к. путь лежал мимо Верхотурья. И что это всегда было грустно Государю.

Государь с начальником Своей военно-походной канцелярии князем В.Н. Орловым

Поблагодарив затем князя за хлопоты, Государь отпустил его и никогда более с ним о Григории не говорил».

И впоследствии Государь не раз пытался увещевать князя В.Н. Орлова. По свидетельству флигель-адъютанта полковника А.А. Мордвинова Император не раз говорил князю: «Если Вы Меня любите, то прошу больше никогда со Мной об этом не говорить, Мне это слишком больно и тяжело».

В разговоре с флигель-адъютантом А.А. Дрентельном Государь искренне недоумевал: «Я не могу Себе объяснить, почему князь Орлов выказывал себя таким нетерпимым по отношению к Распутину; он не переставал говорить Мне о нем плохое и повторял, что его дружба для Меня гибельна. Совсем напротив…»

«Не помню я ни одного случая, – писал тот же полковник А.А. Мордвинов, – чтобы люди из ближайшего окружения Государя за такие, идущие от души и сердца, мнения впадали в немилость. Мне будут сейчас указывать на опалу, постигшую и князя Орлова, и флигель-адъютанта Дрентельна, и фрейлину Тютчеву. Но удаление этих верных, любивших Государя людей было вызвано такими сложными и тонкими интригами со стороны, о которых сейчас трудно кратко, да и не хочется говорить, а вовсе не их откровенными предостережениями.

И адмирал Нилов, и граф Фредерикс, отец Шавельский, даже Воейков, и многие другие в своих интимных разговорах с Государем приводили с не меньшей определенностью, а подчас и с большей, те же доводы, какие высказывали и князь Орлов, и А.А. Дрентельн, и фрейлина Тютчева, и от этого нисколько не пострадали. Да и князь Орлов после своей откровенной беседы с Государем о Распутине продолжал и после того, в течение 4 или 5 лет, пользоваться искренним расположением Его Величества.

Я вновь повторяю, что Государю можно было безбоязненно говорить всё, но при условии, чтобы это шло от души и в особенности, чтобы об этих их настояниях данные лица не разглашали по сторонам с печалованием, что их не слушаются, и, главное, чтобы в этих разговорах с посторонними не упоминалось имя Императрицы. Многие в этом последнем случае бывали неосторожны, хотя должны были бы знать, насколько сильно любил Императрицу Государь, а также и то, что все их слова, сказанные на стороне даже друзьям, доходили старанием болтливого общества до Государя и Императрицы с изумительной быстротой и часто искажёнными».

Тем не менее, имя князя В.Н. Орлова оказалось прочно вписанным в список жертв отрицательного отношения к Г.Е. Распутину.

Мало кто желал прислушиваться к мнению тех, кто, несомненно, по занимаемому ими положению, был хорошо осведомлен о положении дел, не будучи при этом ангажированным какой-либо группировкой при Дворе.

Одним из них был товарищ министра внутренних дел, командир Отдельного корпуса жандармов генерал П.Г. Курлов, писавший о Государе, что только «негодование на непрошенное вмешательство и повторение всё тех же нападок» у Него «влекло за собой удаление настойчивых советников, причём это удаление никогда не выражалось в резкой форме, а являлось лишь устранением таких лиц с тех мест, на которых они, в силу неправильно понятых своих обязанностей, считали такое вмешательство возможным. Доброта Государя проявлялась и в таких случаях. Князь Орлов был назначен на высший пост помощника Наместника Его Величества на Кавказе по гражданской части, а генерал Джунковский был оставлен в Свите. Я не могу заподозрить, что эти случаи были результатом мести Распутина: он был несомненно добрым человеком и неоднократно высказывал чувство христианского прощения своим врагам».

«Настойчивости» же в «непрошенном вмешательстве» князю В.Н. Орлову было не занимать.

Благодаря своему происхождению, занимаемому положению, связям и выказываемой им активности князь становился весьма опасным человеком.

Судя по дошедшим до нас многочисленным дневниковым записям вдовствующей Императрицы, князь пользовался и Ее особым доверием и уважением; благосклонно относилась Мария Феодоровна и к его супруге.

Через свое близкое знакомство со скандально известной воспитательницей Царских Детей С.И. Тютчевой и генералом-масоном В.Ф. Джунковским князь В.Н. Орлов был связан с московским кружком Великой Княгини Елизаветы Феодоровны.

Митя Козельский. Снимок предоставлен С.Ю. Паламодовым (Петербург)

Из мемуаров митрополита Вениамина (Федченкова) известно, что он (в то время еще иеромонах), по поручению епископа Феофана (Быстрова), «дал сведения для Двора через князя О[рлова], ездил к другим, но нас мало слушали, он [Распутин] был сильнее».

Не брезговал он связями (пусть и опосредованными) с иеромонахом Илиодором (Труфановым) и епископом Гермогеном, подготавливавшими покушение на Царского Друга.

«На квартире у Гермогена, – описывал события, относившиеся к началу декабря 1911 г., расстрига, – я каждый день встречал Митю-блаженненько-го и писателя И.А. Родионова.

Они рассказывали мне про Григория и его придворную деятельность невероятные вещи. Родионов передавал со слов Щегловитова, а Митя – со слов [Начальник Дворцового управления] князя [М.С.] Путятина и князя [В.Н.] Орлова».

Известны доверительные контакты князя с еще одним влиятельным антираспутинцем и ненавистником Государыни – протопресвитером Армии и Флота о. Георгием Шавельским, происходившим из выкрестов.

«Во второй половине мая 1914 года, – читаем в мемуарах отца Георгия, – ко мне однажды заехали князь В.М. Волконский, товарищ председателя Государственной думы, и Свиты Его Величества генерал-майор князь В.Н. Орлов, начальник Походной Его Величества канцелярии. Первый был знаком со мной более заочно, со слов фрейлины Двора Елизаветы Сергеевны Олив, моей духовной дочери; со вторым я очень часто встречался при Дворе на разных парадных торжествах. Я знал, что князь Орлов – самое близкое к Государю лицо.

Приехавшие заявили, что они хотят вести со мной совершенно секретную беседу. Я увел их в свой кабинет, совершенно удаленный от жилых комнат. Никто подслушать нас не мог. Там они изложили мне цель своего приезда. Суть ее была в следующем. Влияние Распутина на Царя и Царицу всё растет, пропорционально чему растут в обществе и народе разговоры об этом и недовольство, граничащее с возмущением. Содействующих Распутину много, противодействующих ему мало. Активно или пассивно содействуют ему те, которые должны были бы бороться с ним. К таким лицам принадлежит духовник Их Величеств протоиерей А.В. Васильев. […]

– Я чрезвычайно чту и люблю о. Васильева, – говорил князь Орлов, – как прекрасного пастыря и чудного человека, и потому особенно страдаю, видя тут его искреннее заблуждение в отношении Распутина. Несколько раз я пытался разубедить, вразумить его, – все мои усилия до настоящего времени оставались безплодными. Мы приехали просить вас, не повлияете ли вы на о. Васильева, не убедите ли его изменить свое отношение к Распутину.

Я пообещал сделать всё возможное. Условились так: я позвоню по телефону к о. Васильеву и буду просить его спешно переговорить со мною по весьма серьезному делу. Переговоривши с ним, я чрез кн. Волконского извещу кн. Орлова об исполнении обещания, а затем в назначенный час побываю у последнего один без кн. Волконского. Вообще, чтобы не возбудить ни у кого, не исключая прислуги, каких-либо подозрений, мы условились соблюдать крайнюю осторожность, как при посещениях друг друга, так и в разговорах по телефону. […]

Из беседы с князем Орловым я окончательно убедился, что распутинское дело зашло очень далеко».

Только война и возникшие вместе с ней непростые проблемы приостановила эту попытку (увы, не единственную) насильственного вмешательства в личную жизнь Царской Семьи. Но, конечно, не пресекла вовсе, а лишь отодвинула на время, поскольку участники ее не отказались от своих замыслов.

Генерал Александр Александрович Мосолов

Гораздо более опасными по своим возможности (а потому и по последствиям) были близкие отношения князя В.Н. Орлова с Великим Князем Николаем Николаевичем, с началом Великой войны ставшим Верховным Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами.

Близкие отношения (особенно это было явно во время выездов Государя за пределы Царского Села: в Ставку и на фронт) связывали князя В.Н. Орлова, с одной стороны, с генералом В.Ф. Джунковским, а с другой, с адмиралом К.Д. Ниловым и «всезнающим осведомителем ближайшей Свиты» – помощником начальника Дворцовой полиции генерал-лейтенантом князем Н.Г. Тумановым. Нужно ли говорить, что все эти люди были также не только врагами Г.Е. Распутина и А.А. Вырубовой, но и скрытыми недоброжелателями Императрицы.

«Состоя в переписке с видными политическими деятелями, – высказывался о князе его более осторожный во внешних проявлениях единомышленник генерал А.А. Мосолов, – он был хорошо осведомлен об окружающей его действительности и один из всей Свиты был политически зрелым человеком. К его несчастию, окружение Государыни было ему явно несимпатично, он не скрывал своего отношения к распутинскому штату, и Императрице об этом доносили».

Солидарен с генералом-масоном был и французский посол при Русском Дворе Морис Палеолог. «Чтобы уравновесить зловредные происки этой шайки, – писал он, имея в виду усиление влияния Царского Друга, – я вижу около Государя только одно лицо – начальника военной Его Величества канцелярии, князя Владимiра Орлова, сына прежнего посла в Париже. Человек прямой, гордый, всей душой преданный Императору, он с первого же дня высказался против Распутина и не устает бороться с ним, что, конечно, вызывает враждебное к нему отношение со стороны Государыни и г-жи Вырубовой».

Анна Александровна Вырубова

Рука опытных интриганов чувствуется в предвоенной интриге с отстранением А.А. Вырубовой, составлявшей по существу часть почти что удавшегося заговора.

События разворачивались весной 1914 г. в Крыму. Впервые подробно они описаны в седьмой книге нашего «расследования» «Милые, дорогие, не отчаивайтесь» (2013).

Чисто внешне инициатива последовавшей размолвки принадлежала Государыне. Разумеется, кроме Нее, этого никто бы и не смог сделать. Однако то, что время этого разрыва подозрительно предшествовало, с одной стороны, убийству Наследника Австро-Венгерского Престола в Сараеве, а, с другой, совпало с отъездом Г.Е. Распутина на родину и готовившимся там покушением на его жизнь, всё это наводит нас на мысль о неслучайности всего произошедшего в Крыму.

Обратим в связи с этим внимание также на особую роль, которую в нагнетании ситуации сыграли флигель-адъютанты Его Величества: начальник Военно-походной канцелярии ЕИВ генерал-лейтенант князь В.Н. Орлов и капитан II ранга Н.П. Саблин.

Удалить от Государыни А.А. Вырубову, через которую шло общение Царской Семьи с Их Другом, – значило, с одной стороны, заставить Царя и Царицу вновь обратиться к услугам черногорок и их мужей (прежде всего, Великого Князя Николая Николаевича), а, с другой, – поставить эти контакты под жесткий контроль.

Свидетельством того, что люди, причастные к этому разрыву, прекрасно это понимали, являются вот эти слова Н.П. Саблина, записанные одним из его знакомых уже в эмиграции: «На мой вопрос, почему сейчас Распутин ближе к Вырубовой, чем Великому Князю Николаю Николаевичу и его окружению, Вырубова ответила, что это желание Императрицы: Ей легче и удобней сноситься с Распутиным через Вырубову, чем через Николая Николаевича или через Сандро Лейхтенбергского».

Был и еще один нюанс, который удаление Анны Александровны от Государыни делал выгодным для сторонников Великого Князя. Именно через А.А. Вырубову, считал П. Жильяр, Императрица получала сведения о подготовляемом Великим Князем Николаем Николаевичем дворцовом перевороте.

Императрица Александра Феодоровна с Николаем Павловичем Саблиным

Лишаясь А.А. Вырубовой, Государыня вообще теряла независимые (неконтролируемые заинтересованными лицами) контакты с внешним мiром, что, в случае последующего физического устранения Г.Е. Распутина, вело к Ее тотальной изоляции и лишало, таким образом, возможности оказывать действенную помощь Своему Августейшему Супругу.

«Госпожа Вырубова, – писала одна из фрейлин Государыни (С.К. Буксгевден), – считала, что ее служба Императрице заключается в том, что она выступает в качестве связующего звена между Александрой Феодоровной и мiром за стенами Дворца».

Несколько слов стоит сказать и о другом участнике комбинации – флигель-адъютанте, капитане I ранга Николае Павловиче Саблине (1880–1937), старшем офицере Императорской яхты «Штандарт», человеке весьма близком Царской Семье.

«О Саблине, – читаем в исключенных А.А. Вырубовой отрывках из своих опубликованных мемуаров, – можно писать тома. Но скажу вкратце, что его увлеченье Государыней Ее очень трогало, т. к. Она утверждала, что если кто Ее любит, то только как Царицу, а не человека, что Она всюду вносит холод, – помню первые письма Она в шутку мне подписывала: “The Iceberg”.

Склонную к мечтательности, Ее трогало, когда Саблин простаивал в Царском Селе зимой по колено в снегу, чтобы увидеть как Она проедет мимо в экипаже, или ходил в Крыму по 20 вёрст по горным дорогам, надеясь Ее встретить, в дни, когда почему-либо не бывало приглашения на tennis. В 1914 г. Саблину, вероятно, надоела его игра, он стал ухаживать за какой-то дамой и под разными предлогами отклонял приглашения в Ливадию.

Узнав от товарищей настоящую причину, я имела неосторожность сказать Ее Величеству, чего он [Саблин] мне конечно не простил, и стал всячески сплетничать, а что говорил Саблин было свято, – и вот тут я пережила страданья хуже тюрьмы!

Валентин Серов. Портрет княгини О.К. Орловой. Эскиз. 1910 г.

Можно себе представить радость придворных. Князь Орлов вызвал телеграммой свою жену, в надежде, что она займет мое место. Никто из них не понимал, уйди я, всё равно, на моё место никто не станет».

Духовные скорби, принесенные усилиями ближайшего окружения Императрице и Ее подруге, были уврачёваны Григорием Ефимовичем по возвращении того, когда он поправился после ранения, нанесенного ему в Покровском заговорщиками.

Но пред этим Анна Александровна должна была перенести еще последствия железнодорожной катастрофы, случившейся 2 января 1915 г., характер которой до сих пор не вполне ясен.

Впоследствии газетчики сообщали одну небезынтересную подробность: как раз к отходу этого злополучного поезда на Царскосельский вокзал пришли несколько высокопоставленных лиц, в том числе товарищ министра внутренних дел генерал В.Ф. Джунковский и уже известная нам княгиня Ольга Константиновна Орлова. Все они решили не спешить занимать места в I классе, а дождаться следующего поезда.

А.А. Вырубова в Царскосельском госпитале после ранения в железнодорожной катастр

Генерал и княгиня наверняка общались между собой. Хорошо известно, что Владимiр Федорович находился в дружественных отношениях с ее мужем. У генерала В.Ф. Джунковского и супругов Орловых было много общего: и ненависть к Г.Е. Распутину, и зложелательство по отношению к А.А. Вырубовой, и нелюбовь к Императрице. Не будем гадать, чем было вызвано их решение оставаться ждать следующего поезда: случайностью или они что-то знали. Во всяком случае, это позволило тому и другому одними из первых оказаться на месте трагедии.

«Часа через два, – вспоминая первые минуты после крушения поезда, писала впоследствии А.А. Вырубова, – появилась княжна Гедройц в сопровождении княгини Орловой. Я обрадовалась приходу Гедройц, думая, что она сразу мне поможет. Они подошли ко мне; княгиня Орлова смотрела на меня в лорнетку, Гедройц пощупала переломленную кость под глазом и, обернувшись к княгине Орловой, произнесла: “Она умирает”, – и вышла. Оставшись совершенно одной, так как остальных раненых уносили, я только молилась, чтобы Бог дал мне терпение. Только около 10 часов вечера по настоянию генерала Ресина, который приехал из Царского Села, меня перенесли в вагон-теплушку какие-то добрые студенты-санитары».

Дама с лорнеткой была никто иная как княгиня О.К. Орлова, содержавшая, начиная с 1914 г., свой лазарет в Царском Селе и, выходит, дружившая с княжной В.И. Гедройц, личностью также, следует признать, весьма странной в окружении Императрицы.

Что касается Ольги Константиновны, то был, кажется, ее звездный час: женщина, стоявшая, по ее мнению, на пути к вожделенной цели (быть рядом с Государыней), лежала поверженной перед лицом, казалось, неизбежной смерти…

«Быть может, за стеной Кавказа»

Политические интриги в Ставке Великого Князя Николая Николаевича, являвшегося Верховным Главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами, приводившие к смене министров, что, в свою очередь, способствовало изменению курса Правительства, заставило в конце концов Императора Николая II принять решение о смещении безпокойного дядюшки, а заодно и активно действовавшего на стороне последнего князя В.Н. Орлова.

26 августа 1915 г. в Ставку прибыл Военный министр генерал А.А. Поливанов, сообщив Великому Князю об отставке с поста Верховного главнокомандующего и назначении его командующим Кавказской армией и Наместником Кавказа. Сразу же после получения этого столь неприятного известия Великий Князь вызвал к себе близких ему по духу людей, начальника штаба Ставки генерала Н.Н. Янушкевича и протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского, и совещался с ними около часа.

По наблюдению близко стоявших к нему людей, Великий Князь после этого «сильно постарел» и, хотя не высказывался вслух, «чувствовалось, что его отношения с Государем кончены». Супруга же его, Великая Княгиня Анастасия Николаевна «не скрывала своей неприязни к Государю и Государыне Александре Федоровне. “Россией правят темные силы”, – говорила она не раз».

Что касается князя В.Н. Орлова, то об изменениях в своем положении он узнал после того, как Император, отправлявшийся в Ставку в качестве Верховного Главнокомандующего, вычеркнул его имя из списка лиц, которые должны были отправиться вместе с Ним на Царском поезде.

Великий Князь Николай Николаевич обходит строй казаков в сопровождении князя В.Н. Орлова. Ставка. 1915 г.

«Владимiр Николаевич, – писал французский посол Морис Палеолог, – узнал о своей опале неприятным и неожиданным образом. Сообщая Великому Князю Николаю о назначении его Императорским наместником на Кавказе, Царь прибавил к Своему письму такой postscriptum: “Что касается Владимiра Орлова, которого ты так любишь, Я отдаю его тебе; он может быть тебе полезен для гражданских дел”. Великий Князь, который связан тесной дружбой с Орловым, тотчас же через одного из своих адъютантов спросил его о том, что означает это неожиданное решение».

Так, 27 августа 1915 г. завершилось долголетнее (с 26 августа 1906 г.) управление князем В.Н. Орловым Военно-походной канцелярией Его Императорского Величества.

Да, велико было долготерпение Царево, но и не безконечно…

Итак, к новому месту назначения Великий Князь отправился со своим окружением, которое современники оценивали весьма невысоко. «…При Николае Николаевиче, – считал Великий Князь Николай Михайлович, – нет ни одного даровитого советника, а лишь группа случайных людей и даже выскочек…» Известен также отзыв и генерала М.В. Алексеева: «Какие бездарности окружают Великого Князя!»

Он вытребовал с собой не только генерала Н.Н. Янушкевича (1868–1918), несшего при нем фактически придворно-дипломатическую службу. (Официально же он был назначен помощником по военной части Наместника (с 18.8.1915), а позднее (с 13.9.1916), одновременно, главным начальником снабжения Кавказской армии.)

Князь В.Н. Орлов (слева) с Лейб-хирургом Императорской Семьи профессором Сергеем Петровичем Федоровым (1869–1936) в Ставке.

Трудно поверить что этот поистине необъятных размеров князь в 1900 г. участвовал в летних Олимпийских играх в Париже, заняв в конных состязаниях 31-е место из 57-ми

Помощником по гражданской части Наместника стал тесно связанный с Великим Князем генерал князь В.Н. Орлов. Наконец, директором канцелярии Кавказского Наместника был поставлен П.В. Истомин (1879–1937), также, как и предыдущий, непримиримый враг Царского Друга.

Эта фигура в окружении Николая Николаевича также не была случайна.

Петр Владимирович был близок Великой Княгине Елизавете Феодоровне и еще одному человеку из ближайшего ее окружения – генералу и масону В.Ф. Джунковскому, после октябрьского переворота 1917 г. активно сотрудничавшему с чекистами.

На Кавказ П.В. Истомин попал сразу же после своей отставки (25.9.1915) с поста товарища Обер-прокурора Св. Синода вместе со своим шефом А.Д. Самариным, попытавшимся дать бой Государю Императору и Императрице в связи с прославлением святителя Иоанна Тобольского. (Подробно об этом мы писали в нашей книге. «Последний Царский Святой». СПб. 2003).

Кстати, сам князь В.Н. Орлов, в отличие от В.Ф. Джунковского или своего патрона, Великого Князя, масоном не был. Ни в списках Н.Н. Берберовой или О.А. Платонова, равно как и в авторитетном словаре А.И. Серкова, его имя не значится. В последнем фигурирует лишь его отец – князь Николай Алексеевич Орлов, принадлежавший к московской ложе Теоретического градуса.

Упор на масонство Владимiра Николаевича (видимо, для вящей убедительности общей концепции) делает в своей книжке лишь Т.Л. Миронова, не подкрепляя это какими-либо ссылками на источники. Поддавшись убедительности тона, и я (в подстраничном примечании к одной из своих книг) повторил однажды это совершенно безосновательное утверждение.

Бытует и еще одна легенда: о «княжеском благородстве» (да и как иначе, если Владимiр Николаевич фрондировал по отношению к Царю, Царице и Их Другу?). Так, автор очерка о князьях Орловых, работник Эрмитажа В.М. Файбисович утверждает: «С полным достоинством он воздержался от всякой жалобы, от упреков, и отправился в путь в Тифлис».

Тем не менее, и этот свой уход князь завершил решительным протестом, которым, как ему, видимо, хотелось думать, он утверждал среди ближайшего Царского окружения свою правоту.

По свидетельству французского посла Палеолога (о чем тот знал, скорее всего, со слов того же князя), В.Н. Орлов написал письмо на имя Министра Императорского Двора графа В.Б. Фредерикса, явно рассчитанного на уши Царя и придворных, в котором «умолял этого старого слугу открыть глаза Монарху на гнусную роль Распутина и его сообщников, на которых он указывал, как на агентов Германии».

Послание завершалось зловещим предупреждением-ультиматумом: «Император не может более терять ни одного дня для того, чтобы освободиться от темных сил, которые его угнетают. В противном случае, скоро наступит конец Романовым и России».

Одновременно была предпринята атака и с другой стороны.

«Ах, Моя Душка, – сообщала Государю Императрица в письме 11 ноября 1915 г., – Я принимала Ольгу Орлову, нарочно просила Ольгу и Анастасию остаться в комнате, всё обошлось хорошо, но когда Я встала, она попросила позволения говорить со Мной наедине, и тогда она всё выпалила насчет своего мужа и стала спрашивать, что у Меня против него, и говорила, что надеется, что Я не верю тем клеветам, которые против него распространяют.

Мне было жаль ее, но было страшно больно, так как Я не могла ее огорчить. Я как-то отделалась, но не думаю, чтобы она ушла сколько-нибудь разъяснив себе вопрос – Я была любезна и спокойна, и никакой неправды не говорила – ну Я не буду надоедать Тебе этим разговором. Слава Богу, что он прошел, – приходится выбирать Свои слова, чтобы потом они не были повернуты против Меня».

Назначение князя В.Н. Орлова помощником по гражданской части Наместника на Кавказе с производством в генерал-лейтенанты последовало 16 ноября 1915 г.

Вскоре лица, прибывшие на Кавказ вместе с Великим Князем, приобрели в Тифлисском обществе название «штаб-двора», развернув привычную им деятельность.

«…Вечером, – записала в свой дневник 1 января 1916 г. прибывшая в Тифлис англичанка Сара Макнафтан, – мы отправились в ложу Орлова на спектакль “Кармен”. Это было очень по-русски и роскошно. В глубине ложи были две гостиные, где мы располагались для бесед между актами и где нам подавали чай, шоколад и т. п.».

По свидетельству очевидца, «в среду высшего командного состава поползли неизвестные раньше интриганство и политиканство».

Сам Великий Князь, даже оказавшись на Кавказе, не оставлял своих политических амбиций, позволяя использовать себя известным силам для давления на Государя.

Широко известна попытка привлечения Николая Николаевича к заговору.

Великий Князь Николай Николаевич с членами Георгиевской Думы Кавказского фронта 1916 г.

Проект этого заговора (точнее, дворцового переворота) исходил из среды земско-городских деятелей. В случае успеха Трон должен был перейти к Великому Князю. Воцарение же должно было сопровождаться образованием ответственного министерства.

9 декабря 1916 г. в 10 вечера, после закрытия в Москве полицией V съезда представителей Всероссийского союза городов, на квартире князя Г.Е. Львова собралось секретное совещание. В нем приняли участие Н.М. Кишкин, М.М. Федоров, М.В. Челноков и А.И. Хатисов. Все масоны. Да и сам Николай Николаевич, о котором там зашла речь, как известно, также принадлежал к ложе мартинистов.

На совещании решено было свергнуть с Престола Императора Николая II, заменив Его Великим Князем Николаем Николаевичем.

«Главное препятствие, – заявил собравшимся князь Г.Е. Львов, – в личности Государя: Его пребывание у власти более невозможно! […] Единственный человек, могущий сейчас спасти положение – это Великий Князь Николай Николаевич, Наместник Кавказа. Ему доверяет армия и страна. Мы должны просить его взять власть в свои руки и вывести страну из ужасного положения».

Вступить в переговоры с Великим Князем заговорщиками был уполномочен городской голова Тифлиса Александр Иванович Хатисов (Хатисян) (1874–1945)⁴.

Еще в 1902 г. он стал гласным Тифлисской городской думы и советником городского совета, а в 1904 г. – членом Тифлисской городской управы. Находясь на этих постах, принимал участие в революции 1905–1907 гг. В 1907 г. он занимал пост заместителя, а с 1910 г. – городского головы Тифлиса.

Тесные отношения связывали его с партией «Дашнакцутюн». Одновременно А.И. Хатисов поддерживал контакты с известными большевиками: Б. Мдивани, Ф. Махарадзе, М. Орахелашвили, С. А. Тер-Петросяном (Камо), Н. Элиавой.

Александр Иванович Хатисов

В годы Великой войны А.И. Хатисов состоял председателем Кавказского отдела Союза городов, уполномоченным Союза городов по Кавказу, а также членом Государственной думы.

Большевик С.С. Спандарян характеризовал его следующим образом: «Любимец наместницы, всей администрации, благословляемый армянским католикосом, экзархом Грузии, поздравляемый охранным отделением, сыскной полицией и комендантским управлением, пьющий за здоровье русского воинства, одновременно дашнакцукан, эсдек и кадет». Словом, всё было так, как, видимо, и приличествовало масону 33 градуса…

Прежде чем отправиться на Кавказ А.И. Хатисов выехал в Петроград, где беседовал с П.Н. Милюковым и Н.С. Чхеидзе. В Тифлис он прибыл 30 декабря. Проект, выработанный на секретном московском совещании, А.И. Хатисов изложил Великому Князю сразу же после новогоднего приема 1 января 1917 г.

Беседа длилась около часа. Наместник попросил два дня «на размышления». Подумав, Николай Николаевич решил не рисковать…

Тем не менее, Государю об этих переговорах стало известно. Доложил Ему об этом директор Департамента полиции генерал Е.К. Климович. В середине февраля 1917 г., по словам А.И. Хатисова, за десять дней до переворота, доверенное лицо Великого Князя пришло к нему в кабинет, сообщив: «Я должен вам сказать, что поручение, которые вы взялись выполнить, стало известно Департаменту полиции и доложено Государю. Результатом этого является проект назначения Его Высочества Наместником Дальнего Востока с местожительством во Владивостоке…»

«27-го февраля, получив по прямому проводу сведения о начавшейся в Петрограде революции и захвате власти Государственной думой, – писал генерал В.Н. Воейков, – Великий Князь вызвал к себе А.И. Хатисова и дал ему поручение оповестить о происходящих событиях население Тифлиса, Тифлисский гарнизон и политические партии, заявив им, что Великий Князь сочувствует начавшемуся народному движению.

На Эриванской площади был созван всенародный митинг; А.И. Хатисов с генералом князем Вачнадзе объехали казармы, где объявляли солдатам Тифлисского гарнизона о сочувствии Великого Князя революции. После объезда Хатисов вернулся во Дворец в сопровождении главарей социал-демократических партий, которым Наместник Его Величества лично заявил о своем присоединении к народному движению. На вопрос Великого Князя, верят ли ему социал-демократы, Жордания ответил: “Да”».

В тот же день Великий Князь попросил А.И. Хатисова пригласить к нему лидеров социал-демократов и дашнаков.

Послав телеграмму Государю, в которой «коленопреклоненно» умолял Племянника отречься от Престола, Великий Князь посчитал необходимым отчитаться о проделанной работе перед председателем мятежной Думы М.В. Родзянко (2 марта 12 ч. 47 м.): «Сейчас я в согласии с мнением генерал-адъютанта Алексеева обратился к Государю Императору с верноподданнической мольбой – ради спасения России и победоносного окончания войны принять решение, признаваемое нами единственным выходом при создавшихся роковых условиях. Главнокомандующий Кавказской армией, генерал-адъютант Николай».

Однако сами временщики в начале марта уже вряд ли нуждались в Великом Князе. Еще недавно он им был нужен для осуществления заговора. Сейчас же, во избежание неприятных неожиданностей, его необходимо было выманить с Кавказа, призвать его именем войска к подчинению, его самого заставить присягнуть (т. е. связать его клятвой), а потом под тем или иным предлогом избавиться от него.

7 марта в 10 часов утра ничего не подозревавший Николай Николаевич выехал из Тифлиса.

Великий Князь действительно добрался до Ставки. По пути его не остановили. Более того, толпы народа на железнодорожных станциях приветствовали Николая Николаевича, но он предпочитал не выходить из вагона.

В Могилев поезд прибыл 10 марта рано утром.

11 марта присягнувший временщикам Великий Князь Николай Николаевич был официально отчислен от должности, так и не приступив к обещанным ему обязанностям.

Всё окружение несостоявшегося Императора тут же подало прошения об отставке.

Служивший в Ставке дежурный генерал П.К. Кондзеровский обратился к подававшему бумагу князю В.Н. Орлову с вопросом, что его побудило принять такое решение. Присутствовавший при этом генерал М.Е. Крупенский, упредив ответ, сказал: «Какая же может быть причина – довольно посмотреть на князя, и будет ясно, что он служить не может».

Зрелище, что и говорить, действительно было жалким…

Именно при таких обстоятельствах состоялось отставка князя В.Н. Орлова «с мундиром и пенсией».

«В парке Чаир распускаются розы»

Однако Владимiр Николаевич оружия складывать не собирался, пытаясь разыграть новую комбинацию.

Вслед за Великим Князем Николаем Николаевичем и его супругой Великой Княгиней Анастасией Николаевной, уехавшими в их крымскую резиденцию Чаир, за ними последовали князь В.Н. Орлов с женой.

Вскоре к ним присоединился и их единственный сын Николай – главный предмет нашего интереса.

Имение Чаир

Николай Владимирович родился в Петербурге 12 марта 1896 г.

Получив домашнее образование, он поступил в Императорский Александровский лицей, который закончил в 1915 г. Затем было Михайловское артиллерийское училище, в котором, после ускоренного восьмимесячного курса, в том же 1915 г. он был выпущен в Лейб-Гвардии конную артиллерию прапорщиком.

Находясь в составе 1-й батареи Гвардейской конно-артиллерийской бригады, в течение года он получил чин поручика, а заодно и флигель-адъютантские аксельбанты.

Служба Николая Владимiровича проходила на Кавказе под началом Великого Князя Николая Николаевича. В 1915–1917 гг. его направляли с двумя миссиями: в Персию и на Турецкий фронт. Вместе с отцом он в марте 1917 г. сопровождал Царского дядюшку в Ставку…

При Временном правительстве князь Н.В. Орлов остался на службе. Летом и осенью 1917 г. он был со своей батареей в районе Стохода и Тарнополя. После прихода к власти большевиков был избран солдатами членом Совета артиллерийского дивизиона. Дальнейшие события заставили его в конце декабря бежать в Крым к семье.

«Остроумный и обаятельный человек с большим знанием света, он был типичным представителем аристократической культуры и кроме родного языка владел английским, французским, немецким, итальянским, испанским и сербским», – так пишет о нем Джон Стюарт – английский эксперт, готовивший к продаже на аукционе «Сотбис» архив Н.А. Соколова, оказавшийся в ведении наследников князя Н.В. Орлова.

На своего сына у Орлова старшего были далеко идущие планы. Дело в том, что по соседству с Чаиром, в имении Дюльбер обосновался брат бывшего Кавказского Наместника – Великий Князь Петр Николаевич с супругой Великой Княгиней Милицей Николаевной и детьми.

Среди них была младшая дочь – Княжна Императорской Крови Надежда Петровна, появившаяся на свет 3 марта 1898 г. как раз в этой крымской резиденции своего отца, внука Императора Николая Павловича, на мысе Мисхор.

Имение Дюльбер

К тому времени она пережила большое горе, потеряв жениха – Князя Императорской Крови Олега Константиновича (1892–1914) – четвертого сына Великого Князя Константина Константиновича. Он был единственным представителем Императорской Фамилии, получившим не военное, как обычно, а светское образование, окончив Александровский Лицей двумя годами ранее князя Н.В. Орлова.

Княжна Надежда Петровна с братом Князем Романом Петровичем. Крым. 1917 г.

С Олегом Константиновичем Надежда Петровна была знакома с детства, встречаясь с ним не только в Петербурге, но и в Крыму. Он приходился ей троюродным братом. Помолвка состоялась в начале 1914 г., а вскоре началась война…

«Мы все пять братьев, – записал Князь Олег в своем дневнике, – идем на войну со своими полками. Мне это страшно нравится, так как это показывает, что в трудную минуту Царская Семья держит себя на высоте положения. Пишу и подчеркиваю это, вовсе не желая хвастаться. Мне приятно, мне радостно, что мы, Константиновичи, все впятером на войне».

Князь Олег Константинович. Февраль 1914 г.

Князь Олег Константинович скончался 29 сентября 1914 г. от ран, полученных им в первом же бою, став единственным Членом Российского Императорского Дома, погибшим в Великой войне.

Весть о гибели жениха Княжна Надежда Петровна получила в Киеве, где с матерью и сестрой они работали сестрами милосердия в госпитале при Покровском монастыре, основанном их бабушкой – Великой Княгиней Анастасией Петровной, в монашестве Анастасией.

Княжна Надежда Петровна с братом Князем Романом Петровичем. Крым. 1917 г.

С тех пор минуло два с половиной года. И вот, находясь на изломе времен, в обстановке безвременья и неясностей, на пороге новых, еще более грозных событий и еще более крутых перемен, был заключен этот союз, пусть и морганатический, неравнородный, но зато проверенный временем и испытанием на верность между родителями жениха и невесты.

Таким образом, герой нашего разыскания – князь Николай Владимiрович Орлов – изначально оказывался встроенным в интригу Великого Князя Николая Николаевича и своего отца, имевшую ярко выраженный антираспутинский оттенок, которую им впоследствии удалось ретранслировать и следователю Н.А. Соколову, к тому времени вполне готовому к восприятию этого посыла.

Последнее подмечал даже помянутый нами Джон Стюарт: «Слухи вроде тех, что распространял [В.Н.] Орлов, сыграли видную роль в подготовке почвы для крушения Монархии в феврале 1917 года. […] [Н.А.] Соколов также был убежден в темной природе влияния Распутина на Императрицу и в его участии в германском заговоре, направленном на уничтожение Царской Семьи».

Храм Святой Равноапостольной Нины в Хараксе. Фото 1918 г.

Знакомство Княжны Надежды Петровны с будущим мужем произошло еще в Тифлисе, во время Кавказского наместничества ее дяди.

Венчание состоялось в храме Святой Равноапостольной Нины в Хараксе, имении Великого Князя Георгия Михайловича, 10 апреля 1917 г. (иногда, правда, называют и другую дату: 12 апреля).

Жениху исполнилось двадцать четыре. Невесте было девятнадцать.

Князья Орловы: Николай Владимiрович и Надежда Петровна. В день венчания

Свадебные торжества, учитывая политическую обстановку, прошли весьма скромно. И на венчании и на свадебном застолье присутствовали только самые близкие родственники.

Савелий Сорин. Портрет княгини Ольги Константиновны Орловой. 1917 г. Бумага на коленкоре, карандаш, сангина, белила. Государственный Русский музей в Петербурге

Царские Дочери, будучи в Царскосельском заточении узнав об этом событии, расспрашивали своих немногочисленных корреспондентов о подробностях.

В течение двух лет – с весны 1917-го до весны 1919-го – молодые супруги безвыездно прожили в Крыму.

Савелий Сорин. Портрет княгини Надежды Петровны Орловой. 1917 г. Бумага, карандаш, цветные мелки. В 2009 г. подарен Государственному Эрмитажу Морисом Барошем, владельцем парижской художественной галереи

Летом 1917 г. среди беженцев, наполнивших Ялту, оказался модный в то время художник-портретист Савелий Абрамович Сорин (1878–1953) – сын еврея-портного из Полоцка и матери-молоканки.

Изрядно постаревшая, но все еще молодящаяся светская львица княгиня Ольга Константиновна Орлова тотчас же заказала ему портрет своей невестки, ну и свой, конечно.

Портрет княгини О.К. Орловой кисти Савелия Сорина находится ныне в Русском музее в Петербурге, рядом со знаменитым серовским ее портретом.

У Сорина, пишут искусствоведы, она «не менее надменна и своенравна, чем это показал Серов». Однако, в отличие от предшественника, С.А. Сорин «никогда оценок не ставил, наоборот, он, скорее, стремился “войти в положение” модели, быть по-человечески расположенным к ней даже в том случае, когда в жизни она не вызывала у него особых симпатий. Он оставался искателем “правды-красоты […] В этом смысле его портрет Орловой можно причислить к безусловным удачам».

Это, между прочим, признавал и сам портретист. В 1929 г. он в письме баронессе М.Д. Врангель называл этот портрет среди своих «наиболее отмеченных» работ.

Свадьба единственного сына была, пожалуй, одним из последних событий, в котором участвовали оба супруга.

Дело в том, что князь Владимiр Николаевич Орлов влюбился. Избранницей его сердца стала графиня Елизавета Александровна Лидере (Людерс) – Веймарн (1883–1969), разведенная супруга ротмистра Н.И. Кавелина.

В день свадьбы. В пером ряду (слева направо): Великий Князь Николай Николаевич, князь Н.В. Орлов, княгиня Н.П. Орлова и князь В.Н. Орлов. Во второго ряду: Великая Княгиня Анастасия Николаевна, Великий Князь Петр Николаевич, Великая Кянгиня Милица Николаевна и княгиня О.К. Орлова

Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна, благоволившая князю, весьма неодобрительно высказывалась по этому поводу, выказывая сочувствие Ольге Константиновне.

Вот свидетельствующие об этом записи из Ее дневника.

17 мая 1917 г.: «Встретили Орлова, ехавшего с какой-то дамой и двумя дочерьми, он пришел в замешательство, не мог решить, то ли здороваться с нами, то ли нет».

5 июля 1918 г.: «Накоротке побеседовала с Ольгой Орловой, которая рассказала, что ее муж был у нее в первый раз за целый месяц. Так дело продолжаться не может, мне ее очень жаль».

Влюбленные хотели даже покинуть Крым. «…Сообщили, – говорится в дневниковой записи от 23 сентября 1918 г. Государыни, – что наш славный Влади Орлов принял решение уехать отсюда в пятницу со своей мадам – вот уж действительно стыд и срам и такая глупость! Все, кто любит его, возмущены». Однако замысел расстроился и отъезд пришлось отложить.

Разница в возрасте между князем В.Н. Орловым и графиней Е.А. Лидерс-Веймарн была значительной: 15 лет. Однако, сильно похудев, князь как будто даже постройнел и помолодел.

Тем временем у молодоженов появился первенец: 17 марта 1918 г. в Кореизе у них родилась дочь Ирина.

Князь В.Н. Орлов с тросточкой во френче. Фрагмент групповой фотографии, сделанной в Дюльбере. 1918 г.

Тогда они еще не предполагали, что над всеми обитателями крымских романовских резиденций, живших уже в условиях большевицкого режима, нависла смертельная угроза.

В то время в Дюльбере, кроме Великого Князя Петра Николаевича, его семьи, включая зятя князя Н.В. Орлова, жили его брат, Великий Князь Николай Николаевич с семьей. Сюда же была перемещена вдовствующая Императрица Мария Феодоровна с дочерью, Великой Княгиней Ксенией Александровной и зятем, Великим Князем Александром Михайловичем и их детьми

Все они находились под домашним арестом, числясь за Севастопольским советом, чьи права активно оспаривал более радикальный Ялтинский совет, решивший в апреле 1918 г. казнить всех Романовых, проживавших в Крыму.

От этих крайних мер их спас комиссар Задорожный, по не до конца выясненным причинам симпатизировавший Великому Князю Александру Михайловичу.

Благодаря этому обстоятельству была спасена и жизнь князя Николая Владимiровича Орлова.

«В своих постоянных сношениях с Москвою, – вспоминал Великий Князь Александр Михайлович, – Ялтинский совет нашел новый повод для нашего преследования. Нас обвинили в укрывательстве генерала, Орлова, подавлявшего революционное движение в Эстонии в 1907 году. Из Москвы был получен приказ произвести у нас обыск под наблюдением нашего постоянного визитера, врага Задорожного.

Дворец Великого Князя Петра Николаевича в Дюльбере

В соседнем с нами имении действительно проживал бывший флигель-адъютант Государя князь Орлов, женатый на дочери Великого Князя Петра Николаевича, но он не имел ничего общего с генералом Орловым. Даже наш непримиримый ялтинский ненавистник согласился с тем, что князь Орлов по своему возрасту не мог быть генералом в 1907 году. Все же он решил арестовать князя, чтобы предъявить его эстонским товарищам.

– Ничего подобного, – возвысил голос Задорожный, который был крайне раздражен этим вмешательством: – в предписании из Москвы говорится о бывшем генерале Орлове, и это не дает вам никакого права арестовать бывшего князя Орлова. Со мной этот номер не пройдет. Я вас знаю. Вы его пристрелите за углом и потом будете уверять, что это был генерал Орлов, которого я укрывал. Лучше убирайтесь вон.

Молодой человек в кожаной куртке и галифе побледнел, как полотно.

– Товарищ Задорожный, ради Бога, – стал он умолять дрожащим голосом: – дайте мне его, а то мне несдобровать. Моим товарищам эти вечные поездки в Дюльбер надоели. Если я вернусь в Ялту без арестованного, они придут в ярость, и я ни знаю, что они со мною сделают.

– Это дело ваше, – ответил, насмешливо улыбаясь, Задорожный: – вы хотели подкопаться под меня, и сами себе вырыли яму. Убирайтесь теперь вон.

Он открыл настежь ворота и почти выбросил своего врага за порог.

Около полуночи Задорожный постучал в дверь нашей спальной и вызвал меня. Он говорил грубым шёпотом:

– Мы в затруднительном положении. Давайте, обсудим, что нам делать. Ялтинская банда его таки пристрелила…

– Кого? Орлова?

– Нет… Орлов спит в своей постели. С ним все обстоит благополучно. Они расстреляли того болтуна. Как он и говорил, они потеряли терпение, когда он явился с пустыми руками, и они, его пристрелили по дороге в Ялту».

Члены Дома Романовых после освобождения Крыма от большевиков немцами во дворе дворца Дюльбер

Окончательно от опасности обитатели Дюльбера были спасены лишь после прихода в Крым немцев в апреле 1918 г.

Вдовствующая Императрица переселилась в Харакс – имение Великого Князя Георгия Михайловича.

Великий Князь Александр Михайлович с семьей – в свой Ай-Тодор.

Великие Князья Николай Николаевич и Петр Николаевич с семьями, а также князья Орловы остались в Дюльбере.

Прощай, Россия!

Немецкая оккупация Крыма продолжалась с 1 мая по 15 ноября 1918 г.

26 ноября 22 судна Средиземноморской эскадры союзников подошли к Севастополю, а в сам город вступили французские части.

Почти за три недели до этого, 7 ноября, командующий английскими войсками адмирал Тёртл нанес визит вдовствующей Императрице, сообщив Ей, что Король Георг V обезпечит эвакуацию Государыни.

Королева Мария, Джо Бойл и Принцесса Иляна в Биказе. Лето 1918 г.

Мария Феодоровна отказалась, заявив, что Она «никогда не сможет позволить Себе бежать таким вот образом».

Через некоторое время, 12 ноября пришел прибывший на румынском судне английский полковник Бойл – посланец Румынской

Королевы Марии, внучки Императора Александра II – с аналогичным предложением.

Джозеф Уайтсайд Бойл (1867–1923) – уроженец Вудстока (Канада), участник Великой войны.

Встречавшийся с ним 29 ноября 1918 г. П.Н. Милюков писал, что он «провел 18 месяцев в России, занимаясь продовольствием войск на Румынском фронте, а потом, при большевиках, в Петрограде и Москве. […] Рассказывает о своих разговорах с Коллонтай, Залкиндом, Троцким, Подвойским. […] Был в Ставке в вагоне, в момент убийства Духонина […]… Boyle показал нам целую тетрадку удостоверений, выданных ему большевиками, за подписями Иоффе, Дзержинского […], Муравьева […], Антонова»⁵.

В декабре 1917 г. содействовал возвращению в Румынию переданных во время войны в Россию Королевского архива и ценных бумаг. В феврале 1918 г. был посредником при заключении соглашения с большевиками по прекращению огня в Бессарабии. Вместе с английским разведчиком Джорджем Александером Хиллом (1892–1968) провел операцию по возвращению в Румынию находившихся в Кремле Королевской Короны и исторических сокровищ. В марте-апреле 1918 г. Бойл способствовал освобождению захваченных в Одессе в качестве заложников 50 высокопоставленных румынских подданных. В ноябре 1918 г. через Бессарабию он вывез в Румынию Великую Княгиню Марию Павловну младшую и ее супруга князя С.М. Путятина.

Описывая дальнейшие приключения полковника Бойла, П.Н. Милюков записывает далее в дневнике: «В конце в Одессе с Раковским; в Феодосии с большевиками; оттуда под видом обмена на русских пленных в Румынию. […] Теперь был в Ялте, беседовал со Стаалем о намерениях Великого Князя Николая Николаевича. […] Он привез письмо от Румынской Королевы. Устный ответ: благодарит и ответит письменно, когда будет возможность. Я, говорит Бойл, хотел разузнать взгляды Великого Князя и для этого сказал Стаалю свой взгляд: Россия должна иметь голову, чтобы восстановить порядок. Республика в России равносильна большевизму. Разница между между русским (я поправляю: умеренным социалистом) и большевиком – только та, что один говорит, а другой делает. […] России нужна Монархия, и Николай Николаевич – единственный человек, чтобы стать во главе. […] Отвечаю: прежде всего не надо спешить с Великим Князем Николаем Николаевичем. Надо признать правительство при Деникине, и Деникина – главнокомандующим. – Ему это, видимо, не нравится»⁶.

На Парижской мирной конференции 1919 г. при посредничестве Бойла Румыния получила от канадского правительства кредит в 25 миллионов долларов. Ему было присвоено звание «Спасителя Румынии». Особую благодарность выказывала ему Королева Мария.

На обороте снимка надпись: «Полковник Джо Бойл во время осмотра дворца [Императора] Николая после убийства. 1918 г.» Речь, видимо, идет об одной из Крымских резиденций

Судя по сохранившимся дневникам вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны и воспоминаниям Великой Княгини Марии Павловны, будучи в эмиграции, они не раз встречались с полковником Бойлом. Во время последнего визита (28 февраля/13 марта 1923 г.) к Императрице, рассказав «о двух своих последних поездках в Россию», он сказал, что если Ей «понадобится человек, которого нужно направить в Сибирь для выяснения достоверных данных» о Царской Семье, то он сделал бы это «с радостью». Месяц спустя Императрица занесла в дневник весть о неожиданной кончине полковника, произошедшей 1/14 апреля 1923 г. Хэмптон Хилле в Англии.

По словам П.Н. Милюкова, полковник вел дневник, судьба которого, к сожалению, неизвестна.

…А три дня спустя после полковника Бойла (15 ноября) вдовствующую Императрицу Марию Феодоровну посетил еще один англичанин – капитан Ройдз, командир военного корабля «Кентербери», передавший Ей приглашение Итальянского Короля Виктора-Эммануила (женатого на сестре черногорок) выехать в Рим.

Мария Феодоровна твердо стояла на своем. Зато Ее зять, Великий Князь Александр Михайлович просил английского адмирала помочь ему оставить Россию. Когда 9 декабря Ее дочь, Великая Княгиня Ксения Александровна, сообщила о «решительном настрое» своего мужа, Императрица записала в дневнике: «не верится». Однако 13 декабря Александр Михайлович вместе со старшим сыном Князем Андреем Александровичем и его женой Елизаветой Фабрициевной, урожденной Сассо, на которой тот недавно (12.6.1918) женился, всё же отплыли на английском крейсере «Форсайт». Правда на территорию Великобритании, к их великому сожалению, не пустили. Пришлось им удовольствоваться Францией.

Имение Великого Князя Георгия Михайловича Харакс, в котором пребывала вдовствующая Императрица Мария Феодоровна. Вдали виден храм Св. Равноапостольной Нины, в котором венчались князья Орловы

Начиная с 12 марта 1919 г. до обитателей Харакса со стоявших неподалеку британских кораблей стала приходить тревожная информация о том, что «ситуация складывается угрожающая». Дурные новости стекались из самых разных мест: Херсона, Николаева, Керчи. 6 апреля пришло известие о взятие красными Перекопа.

Линкор «Мальборо»

Еще в первых числах апреля 1919 г. в Севастополь прибыл линкор «Мальборо», капитан которого С.Д. Джонстон доставил Ее Величеству личное письмо от Английской Королевы Александры, в котором та просила сестру срочно покинуть Россию.

В конце концов, Мария Феодоровна, понимая, что приход красных подвергает опасности жизни собравшихся здесь Членов Императорской Фамилии, согласилась покинуть Крым, взяв, однако, с английских моряков слово, что те примут на борт всех русских, жизни которых угрожает опасность.

7 апреля, в день рождения дочери, Великой Княгини Ксении Александровны, Мария Феодоровна сделала такую запись в дневнике: «Человек предполагает, Бог располагает. […]… Пришел граф Менгден и передал от Николаши, что нам необходимо в 4 % прибыть в Дюльбер, чтобы оттуда перебраться на борт корабля».

Дворец Великого Князя Петра Николаевича в Дюльбере, в котором в конце 1918-го и начале 1919-го жили домочадцы его и брата Николая, включая князей Орловых

Однако, когда в условленное время обитатели Харакса достигли Дюльбера, дворец оказался пуст. Великие Князья Николаевичи и их спутники уже садились на «Мальборо», заняв там, по словам Императрицы, «все лучшие каюты».

В тот день линкор начал принимать на борт первых пассажиров, которых оказалось гораздо больше, чем сначала рассчитывали. Пришлось срочно освобождать еще 35 кают, устанавливая дополнительные койки. Капитан Джонстон уступил Государыне Марии Феодоровне собственную каюту и салон.

В половине шестого линкор снялся с якоря, взяв курс на Ялту, где заночевали, пробыв затем еще почти что четыре дня.

Пассажиров принимали вплоть до 11 марта, когда в девять утра корабль вышел в открытое море, унося на своем борту 44 Члена Императорской Фамилии, других знатных особ, а также их экономок, гувернанток, нянек и слуг.

И вовремя: буквально на следующий день в Ялту ворвались отряды Красной армии.

Линкор отплывал ранним утром, уходя – по просьбе вдовствующей Императрицы – последним среди других кораблей, увозивших русских пассажиров с родной земли, на которую возвратиться им не будет суждено уже никогда.

С Марией Феодоровной плыла Ее дочь, Великая Княгиня Ксения Александровна с сыновьями Федором, Никитой, Дмитрием, Ростиславом и Василием, родственные им князья Юсуповы, Великие Князья Николай и Петр Николаевичи с семьями и князьями Орловыми.

Мы, вспоминал князь Ф.Ф. Юсупов, «смотрели с палубы “Мальборо”, как исчезает крымский берег, последние пяди родной земли, которую пришлось… покинуть. Одна и та же тревога, одна и та же мысль мучила их: когда возвращенье?..

Памятный знак с надписью на русском и английском языках: «11 апреля 1919 года Ялтинский рейд покинул британский крейсер «Мальборо», навсегда увозя в изгнание оставшихся в живых Членов Императорской Семьи Романовых, среди них вдовствующую Императрицу Марию Федоровну», установленный 11 апреля 2009 г., в 90-летнюю годовщину этого исторического события

Луч солнца, прорвавшись в тучах, осветил на миг побережье, усеянное белыми точечками, в которых всяк пытался различить свое жилище, бросаемое, быть может, навеки. Очертания гор таяли. Вскоре все исчезло. Осталось вокруг безкрайнее море.

На борту броненосца народу была тьма. Пожилые пассажиры занимали каюты. Кто помоложе устраивались в гамаках, на диванах и прочих случайных ложах. Спали где придется, многие просто на полу.

С горем пополам разместились все. Корабельная жизнь скоро наладилась. Главным занятием стала еда. После долгого-долгого вынужденного поста мы вдруг почувствовали, как оголодали. Никогда еще английская кухня не казалось столь изысканной! А белого хлеба мы и вкус-то забыли! Трехразового питания едва ли хватало утолить голод. Ели мы постоянно. Наша прожорливость не на шутку перепугала капитана. И то сказать: в два-три дня исчезали месячные припасы.

Сыновья Великой Княгини Ксении Александровны на борту линкора «Мальборо»

Утром мы вставали чуть свет, чтобы постоять на поднятии флагов и выслушать английский и русский гимны. Потом голодной ордой бежали на завтрак – сытный английский breakfast. Позавтракав, гуляли на палубе, с нетерпением ожидая обеда. Пообедав, ложились соснуть до пятичасового чая. После чая до ужина – жить еще три часа. В ожидании слонялись по каютам или играли в карты.

В первый вечер молодежь собралась в коридоре. Расселись на баулах и саквояжах. По просьбе друзей я взял гитару и запел цыганские песни. Открылась дверь, из каюты вышла Императрица Мария Федоровна. Кивком она просила меня продолжать, села на чей-то чемодан и стала слушать. Глянув на нее, я увидел, что глаза ее полны слез».

На палубе линкора «Мальборо»

В 11 утра 12 апреля, в канун Вербного воскресения, линкор стал на якорь у Принцевых островов в Мраморном море.

«Впереди над Босфором, – читаем в мемуарах князя Ф.Ф. Юсупова, – сияло солнце в ослепительно синем небе. Позади – черные грозовые тучи опускались на горизонт, как завеса на прошлое.

У Принцевых островов нас обогнали другие корабли с крымскими беженцами, соотечественниками нашими и друзьями. Все они знали, что на “Мальборо”– вдовствующая Императрица, и, проплывая мимо нас, встали на палубе на колени и спели “Боже, Царя храни”.

Пока стояли в константинопольском порту, побывали в соборе Св. Софии».

 
Забудем сны. Не надо – так не надо
Ни Золотого Рога, ни Царьграда.
 
 
И моря мы с тобою не увидим…
Смолчим, и дум не выдадим друг другу,
И выйдем врозь в одну и ту же вьюгу⁵.
 

16 апреля, записала в свой дневник вдовствующая Императрица, «в последний раз позавтракали с дюльберцами, которые наконец-то покидают нас вместе со своим многочисленным окружением и отправляются в Италию на борту “Лорда Нельсона” с адмиралом Сеймуром. […] Мы видели, как “Лорд Нельсон” со всеми дюльберцами на борту снялся с якоря и взял курс на Геную».

Итальянской Королевой, напомним, была Елена – сестра черногорок.

Великие Князья Николай и Петр Николаевичи с их женами и окружениями на борту линкора «Лорд Нельсон». Апрель 1919 г.

Освободившиеся места заняли новые пассажиры – близкие знакомые Марии Феодоровны.

Всё же не все «дюльберцы» отправились в Италию. Среди тех, кто продолжал пользоваться гостеприимством вдовствующей Государыни, были княгиня Ольга Константиновна Орлова, ее невестка Надежда Петровна и сын Николай Владимiрович.

Княгиня Надежда Петровна Орлова на борту линкора «Мальборо»

«Надя Орлова, – оставила запись в своем дневнике под 16 апреля Мария Феодоровна, – с мужем и милым маленьким беби останется у нас». Годовалая княжна Ирина Николаевна была самым маленьким пассажиром английского линкора.

Князя Николая Владимiровича Орлова вдовствующая Императрица оценивала невысоко, называя в приватных записях «несимпатичным мужем».

Графиня Елизавета Александровна Лидерс (Людерс) – Веймарн – вторая жена Князя Владимiра Николаевича Орлова, с которой он обвенчался в 1920 г. после развода

Введенный не так давно в оборот документ (автобиография 1944 г.) позволяет говорить о некоторой (пусть и незначительной) роли князя Орлова младшего в эвакуации Членов Дома Романовых с полуострова.

Сразу же после прихода Добровольческой армии генерала А.И. Деникина в Крым Н.В. Орлов присоединился к ней, исполняя обязанности офицера-переводчика при Британском флоте в Черном море, которым командовал адмирал Калтроп. «Помогал, – пишет он, – британцам организовывать эвакуацию нескольких тысяч беженцев из Крыма на Мальту; среди них была вдовствующая Императрица Мария (сестра Английской королевы Александры), Великий Князь Николай и другие Члены Императорской Фамилии».

«Начиная с мая 1919 г., – сообщает он далее, – служил офицером связи между представителем Русской Белой Армии (генералом Щербачевым) и Британской военной миссией (бригадный генерал Spears), позднее был прикреплен к Верховному союзническому командованию (штаб генерала, позднее маршала Фоша)». Служил Николай Владимiрович до конца Белой борьбы в 1921 г., получив чин капитана.

Что касается князя Орлова старшего, то он к тому времени уже был за границей. В дневнике Марии Феодоровны под 11 марта есть запись, в которой Она сообщала о В.Н. Орлове, что тот «находится на пути во Францию, разумеется, вместе с мадам».

18 апреля рано утром в половине шестого «Мальборо», снявшись с якоря, взял курс на Мальту. 20 апреля, в самый день Пасхи, в половине пятого пополудни появились очертания острова.

После того, как пристали к берегу, на борт поднялся губернатор Мальты лорд Метьюен, чтобы засвидетельствовать почтение вдовствующей Императрице.

Дворец «Сан-Антуан» ныне является резиденцией Президента Мальты. В дальнейшем нашем повествовании мы пользуемся информацией из статьи Снежаны Бодиштяну «Мифы и легенды Мальты: Белая эмиграция на Мальте 1919»

На берег пассажиры сошли на следующий день. Военный оркестр на берегу исполнял Русский народный гимн.

Мария Феодоровна с дочерью и внуками, а также небольшой свитой расположились во дворце «Сан-Антуан».

По свидетельству очевидцев, Императрица Мария Феодоровна часто посещала расположенную во дворце Русскую часовню, с которой связано любопытное предание.

Вот как передавала его княжна Наталья Павловна Путятина (1902–1984), прибывшая на Мальту в 1919 г. вместе с братом, вышедшая здесь замуж и основавшая тут академию русского балета.

Связана легенда с дочерью Императора Александра II – Великой Княжной Марией Александровной, выданной замуж за сына Английской Королевы Виктории – Альфреда Герцога Эдинбургского. В качестве свадебного подарка она получила исполненное по специальному заказу драгоценное колье, состоявшее из 28 уникальных по величине крупных рубинов, усыпанных бриллиантами, и диадему.

В 1876 г., рассказывала Н.П. Путятина, Герцогиня Эдинбургская Мария после появления на Мальте ее дочери Виктории-Мелиты молилась о ее здравии и благополучии именно в этой дворцовой Русской часовне, спрятав там один из крупных рубинов. (Речь идет о Великой Княгине Виктории Феодоровне – внучке Императора Александра II.)

Прочие пассажиры «Мальборо» разместились в разных отелях и особняках Валлетты.

Вскоре на Мальту прибыли новые беженцы. По примерным оценкам их было около 800 человек. Пришлось губернатору спешно искать места для их размещения. Временным пристанищем для них стали бараки St. George’s, St. Andrew’s, Tigne и колледж St. Ignatius.

В дни Своего пребывания на острове вдовствующая Императрица ежедневно обходила Своих поданных, утешая и оказывая посильную помощь.

В Русской часовне после недавней реставрации

Перед отплытием 29 апреля на корабле «Лорд Нельсон» в Англию Мария Феодоровна попрощалась со своими спутниками по плаванию на «Мальборо», в том числе и с семьей князей Орловых, живших в то время в отеле «Империал» в Слиме.

Располагавшаяся рядом с Валлеттой, эта тихая рыбацкая деревушка уже в то время являлась одним из самых популярных курортов Средиземного моря, в которой располагались гостиницы, славившиеся своей фешенебельностью.

Одним из самых популярных мест на острове был ломбард, располагавшийся по адресу: 46, Monte di Pieta Buildings, Merchant's Street, Valletta.

Именно сюда бежавшие от ужасов революции русские люди снесли в 1919–1922 гг. многие фамильные ценности. Не были исключением семьи князей Юсуповых и Орловых.

Из этого мальтийского ломбарда многие уникальные шедевры ювелирного искусства попали затем на аукционы Кристи и Сотбис, пополнив частные европейские и заокеанские коллекции.

Лишь немногие из русских беженцев остались затем на Мальте. Большинство же продолжили свой нелегкий путь изгнанников.

Среди последних были и князья Орловы. Тем более, что им было, куда ехать…

Урало-сибирское следствие

Следователь Н.А. Соколов

Ну, а теперь оставим на время князей Орловых и перенесемся из Европы в Россию, к тому, кто еще не знал о том, что ему в самом скором времени предстоит этот путь, но до этого начнется дело всей его жизни – Царское дело.

10 января 1918 г. следователь по особо важным делам Пензенского Окружного суда Николай Алексеевич Соколов подал заявление с просьбой освободить его от службы в связи с ухудшением состояния здоровья.

Причина была в другом. По словам Роберта Вильтона, «в течение многих лет он служил судебным следователем в г. Пензе. Когда там воцарилась советская власть, он оставил свой дом, свою семью и ушел буквально пешком в Сибирь, не желая подчиниться, как он говорил, “предателям моей Родины”».

По свидетельству другого его будущего сотрудника, капитана П.П. Булыгина, Николай Алексеевич был хотя и молодым, но уже известным в своих кругах. «Он был назначен следователем по важнейшим делам при пензенском окружном суде министром юстиции Щегловитовым, который очень выдвигал его». То есть происходил из тех же «щегловитовских птенцов», что и сотрудник Генри Форда – Б.Л. Бразоль, что, несомненно, потом еще сыграет свою роль.

Н.А. Соколов в крестьянской одежде, в которой – через занятый красными Урал – он пробрался в Белую Сибирь. Фото из собрания М.К. Дитерихса

Десять дней спустя Н.А. Соколов покинул город – подальше от захвативших город большевиков. В Пензе, как пишут, осталась его жена, с которой впоследствии, по каким-то причинам, он так и не смог воссоединиться. Брак был венчанный со всеми вытекающими отсюда трудными последствиями.

(В Париж в 1920 г. Соколов приедет уже со второй женой, беременной его ребенком, о чем речь еще впереди.)

С тех пор у него уже никогда не будет собственного дома: снятые на время комнаты, железнодорожные вагоны, гостиницы, предоставленное временное жилье.

Будет жизнь на колесах, полностью посвященная единственному и самому главному, ибо, как он сформулировал сам: «Правда о смерти Царя – правда о страданиях России».

Путь Н.А. Соколову предстоял дальний да к тому же и непростой.

Роберт Вильтон: «Он переоделся в костюм крестьянина-оборванца и после долгих скитаний и полных всевозможных опасностей приключений, перейдя фронт, достиг, наконец, Сибири».

П.П. Булыгин: «В Омск Соколов пришел переодетым бродягой, что ему прекрасно удалось из-за его исключительного знания жизни и быта простонародья».

Источник этих знаний, давших следователю возможность не только совершить эту одиссею по красным тылам, но и впоследствии вести следствие по цареубийству, раскрыл в своей книге генерал М.К. Дитерихс:

«Окончив университет, как молодой юрист, он возвращается снова в народ и на этот раз проникает в другую среду народа – среду преступную, уголовную, порой жестокую до зверства. Но она не отталкивает его, не заставляет разлюбить свой народ; наоборот, как развитой, образованный, начитанный и идейный человек, он и тут находит место любви, ибо видит всегда основные причины, корень зла преступности в большинстве обследуемых им объектов – темноту и некультурность – и привязывается к народу еще больше по основному качеству русского человека – жалости.

Он приобретает способность разговаривать с преступником, добиваться от него правды, исповеди, признания; он беседует с ним, гуляет, живет, пьет чай, курит, и еще накануне упорствовавший уголовник, назавтра начинает говорить, рассказывать, увлекается, плачет даже иногда. Поразительно, что преступники, выводившиеся им на свет Божий, почти никогда не питали к нему чувства злобы; чаще всего их отношение к нему выражалось словами: “ловко он меня поймал”, с тоном удивления, а не злобы».

Другая фотография, сделанная тогда же (после путешествия по большевицким тылам) в одном из сибирских фотоателье

В той же книге генерала содержатся и более подробные сведения об этом переходе:

«Когда, бежав от большевиков из Пензы, он переоделся простым, бедным крестьянином, из него создался характернейший тип бродяги, босяка, хитровца из повестей Максима Горького. […]

Директор Екатеринбургского отделения Волжско-Камского банка Владимир Петрович Аничков (1871–1939)

Скрываясь во время своего бегства из Пензы от большевиков и направляясь к нашим линиям, в одной деревне он наткнулся на мужика, который года за три до этого был изобличен им в убийстве и ограблении своей жертвы. Мужик судился и был присужден к большому наказанию. Революция дала ему возможность вернуться к себе в разоренное за его отсутствие гнездо.

Он узнал Соколова, и Соколов узнал его. Кругом были красноармейцы. Мужик мог легко отомстить. Но он не сделал этого, взял к себе в избу, накормил и дал переночевать. А наутро, отправляя Соколова, принес ему старую, продранную шапку и подал со словами: “Одень эту, а то твоя хороша, догадаются”».

Живой рассказ самого Н.А. Соколова присутствует и на страницах мемуаров екатеринбуржца В.П. Аничкова, в доме которого он жил во время следствия:

«Про себя Соколов говорил, что пешком пробрался из Пензы, где служил следователем по особо важным делам, в Самару и на этом опасном пути чуть было не попался в руки к красным. Переодевшись крестьянином, он проходил какое-то село, в котором оказались красные войска. Узнав об этом, Соколов решил войти в первую попавшуюся избу. Изба, в которую его пустили, принадлежала зажиточному крестьянину, и он рассчитывал, что её хозяин не большевик. Расчёты оправдались: хозяин недружелюбно отзывался о Красной армии.

Генерал-лейтенант С.Н. Розанов

Соколов попросил дать ему самовар. Разговорившись с крестьянином дальше, этот мужик ему казался всё знакомее. Когда же бабы вышли из избы, хозяин, оставшись с Соколовым наедине, обратился к нему со следующими словами, от которых гостя бросило в пот:

– А ты что же, ваше высокоблагородие, меня-то не узнаёшь, что ли? Ведь я такой-то (он назвал свою фамилию). Ты же меня тогда допрашивал; по твоей милости я и в арестантские роты попал. Что, небось теперь узнал? Не бойся, ваше высокоблагородие, я тебя всё же не выдам, потому что, по правде сказать, ты тогда правильно поступил. А вторую тебе правду должен сказать, почему не выдам, – что уж больно сволочь эта красная рвань, что теперь в начальство лезет… А ты вот что, собирайся в путь. Да дай-ка я тебя научу, как в лапти обуваться следует, а то ты так онучи повязал, что сам себя с головой выдашь.

И он обул ему ноги.

Спасибо ему. После этой встречи с арестантом следователь так шёл, что, кажется, и на лошадях его не догнали бы.

– А какое интересное, по воспоминаниям, было это путешествие! – продолжал Соколов. – Дня через два в лесу я встретил девку и монашку и разговорился с ними. Вдруг вижу, что монашка мне отлично знакома. Ею оказалась некая Патрикеева, жена племянника богатого фабриканта Шатрова. […]

…Стало веселее идти, проводил я её до самого монастыря, в котором она думала укрыться от большевиков. Муж её находился в Петрограде и не мог до неё добраться».

«Последние 40 верст, – рассказывал Вильтон, – Соколов прошел с большим трудом, т. к. его ноги представляли собой сплошные раны».

«Верховному Правителю, – вспоминал П.П. Булыгин, – его рекомендовал генерал Розанов, знавший его по прежним временам, и адмирал Колчак ему доверяет».

Начальник штаба Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами Уфимской директории генерал Сергей Николаевич Розанов (1869–1937)⁶ и сам бежавший от красных, рекомендуя Н.А. Соколова министру юстиции, писал: «В последнее время пребывания его на территории советской власти стало положительно невозможным, и он почти одновременно со мною прорвался через фронт, пройдя расстояние он Пензы до Сызрани пешком под видом нищего».

Князь В.В. Голицы

По рассказам потомков генерала (человека неоднозначного, о чем у нас еще будет случай поговорить в своем месте), тот знал следователя еще по Пензе, когда в июле 1910 г. был назначен командиром расквартированного там 178-го Венденского пехотного полка, с которым в 1914-м вступил в войну. Сблизила же их охота, которую они вели в имении тещи С.Н. Розанова – баронессы фон Розен.

Знакомство это имело свое продолжение, о чем нам еще придется рассказать далее.

Другим поручителем Н.А. Соколова был полковник князь Владимiр Васильевич Голицын (1878–1919)⁷.

Князь был одним из тех, кто в конце июля 1918-го освободил от красных Екатеринбург, став первым командующим городским гарнизоном, инициировав своим приказом первое расследование убийства большевиками Царской Семьи.

19 октября 1918 г. Н.А. Соколов получил официальное назначение: товарищем прокурора Иркутского Окружного суда, а 5 ноября – следователем по особо важным делам Омского Окружного суда.

Объявление о взятии белыми Екатеринбурга

Обстановка, в которой – накануне передачи дела Н.А. Соколову – проводилось расследование цареубийства, была просто ужасающей.

Посетивший Ипатьевский дом профессор Томского университета Э.В. Диль был поражен: «Чья-то оставленная контора, двери настежь, всякий желающий мог приходить и видеть или слышать всё, что там происходило. Охраны, тайны или конспиративности я не заметил. […] Осмотр дома Ипатьева оставил во мне очень неприятный осадок. Охрана дома была далеко не на высоте. Часовые гуляли по всем комнатам; бывали случаи проникновения посторонних лиц в сад, расположенный около дома. […]

Караул чешских солдат у Ипатьевского дома. Зима 1918–1919 гг.

На мой вопрос, насколько подробно зафотографированы дом, сад и комнаты немедленно по овладении им белыми и в начале следствия, член суда Сергеев [ведший следствие. – С.Ф.] сообщил, что он не делал снимков…»

Обстоятельства, при которых передавалось дело, можно почерпнуть из книги Вильтона (сочетая русский перевод его книги и оригинальный русский текст, написанный им):

«Колчаковские министры, избранные из среды прежних сотрудников Директории, весьма мало интересовались вопросом Монархии и налагали на судебное следствие свой политический отпечаток. Министр юстиции, бывший петербургский адвокат, сосланный в Сибирь, оказывал давление на следствие. Он сам в этом признался письменно».

Министр юстиции Сергей Созонтович Старынкевич (1874–1933) с молодости был замешан в антиправительственных делах. Еще в студенческие годы он подвергался административным наказаниям: в 1896–1897 гг. за участие в демонстрации по случаю Ходынской трагедии, а в 1899 гг. – за членство в совете Союза объединенных землячеств. С 1905 г. он член партии эсеров, входил в ее военную организацию, участник Московского вооруженного восстания, после которого вынужден был бежать за границу. Пребывал сначала в Баварии, а потом в Швейцарии.

В 1907 г., перебравшись в Великое княжество Финляндское, организовывал там революционный офицерский союз и солдатские объединения, за что осенью 1907 г. был арестован, заключен в Петропавловскую крепость, а затем выслан в Восточную Сибирь. После февраля 1917 г. Старынкевич возобновил свою революционную деятельность, опираясь в том числе и на свое знакомство с А.Ф. Керенским.

Стоит ли при таком послужном списке удивляться тому, что Сергей Созонтович позволял себе проделывать, занимая пост министра юстиции.

«Чрезвычайно характерна та роль, – отмечает Вильтон, – которую играл Старынкевич по отношению к евреям в Екатеринбургском избиении [цареубийстве]. Как это ни странно, но Старынкевич категорически отвергал участие евреев в этом убийстве, несмотря на неопровержимые улики следствия. Это может быть удостоверено документально письмом секретаря Еврейского комитета [“Alliance Israelite”], который пишет о своем интервью со Старынкевичем следующее:

“Министр юстиции Старынкевич выдал мне удостоверение, в котором собственной рукой написал: «Удостоверяю, что, как по данным предварительного следствия, так и по другим, в числе привлеченных по делу убийства последнего Императора Николая II и Его Семьи нет ни одного человека еврейского происхождения»”.

Далее в том же письме говорится следующее:

“Я (секретарь еврейского комитета) задал министру (Старынкевичу) вопрос: «Как он объясняет тот факт, что генерал Нокс послал в Британское Военное министерство рапорт противоположного содержания?» Старынкевич объяснил, что русские военные круги энергично отстаивали свое убеждение, что убийство Царской Семьи – дело еврейских рук. С этим убеждением ему, Старынкевичу, пришлось бороться, и хотя данные предварительного следствия вполне выяснили полное отсутствие евреев, но военные круги настойчиво стояли на своем и заставили Министерство взять дело из рук члена Суда Сергеева и передать другому судебному следователю. Эта военная компания была так сильна, что Старынкевич был вынужден подчиниться. Но и новый судебный следователь Н.А. Соколов также не нашел участия евреев в этом деле”».

«“Военные”, – уточняет далее английский журналист, – о которых говорит Старынкевич, никто иной, как один генерал Дитерихс, в то время командовавший Уральским фронтом. Именно М.К. Дитерихс настаивал на передаче дела в другие руки. Адмирал Колчак, разделяя взгляды Дитерихса, дал ему особые полномочия (2/15 января 1919 года)».

Что же до сути дела, то она нашла свое отражение в представлении генерал-лейтенанта М.К. Дитерихса Верховному Правителю А.В. Колчаку от 28 апреля 1919 г.

«Мне, лично, – писал Михаил Константинович, – на основании изучения всей совокупности обстоятельств: предшествовавших убийству, характера самого убийства и, особенно, сокрытия следов преступления – вполне обрисовывается, что руководительство этим злодеянием исходило не из русского ума, не из русской среды. Эта сторона дела придает убийству б. Царской Семьи совершенно исключительное по исторической важности значение…»

Екатеринбург после занятия его белыми. Вид на Вознесенскую площадь. На заднем плане виден Ипатьевский дом. Фотография сделана от усадьбы Разумовских

Именно этого больше всего и боялся министр-революционер С.С. Старынкевич, инициировав рассмотрение 15 апреля 1919 г. в Правительстве своего заявления «о незакономерных действиях некоторых военных начальников».

Пусть, конечно, и безуспешно, но, как говорится, «отметился».

На том же самом, напомним, настаивал и происходивший из выкрестов И.А. Сергеев (предшественник Н.А. Соколова), дававший интервью своему единоплеменнику – американскому журналисту Герману Бернштейну, посланцу Я. Шиффа и, одновременно, сотруднику Коминтерна и ОГПУ.

Того же впоследствии пытались добиться от Н.А. Соколова уже в Париже «лидеры российского умеренного еврейства – Пасманик и Слиозберг».

В ту же дуду продолжали дудеть и позже: англичане Энтони Саммерс и Том Мангольд (1976) и американка Шэй МакНил (2001), а вслед за ними и некоторые наши исследователи, пусть и не разделяющие основную концепцию этих авторов о мнимом спасении Царской Семьи, но солидарные с ними в главном для них — о «цареубийственном навете». (Не зря говорится: Бог шельму метит.)

Имея в виду деятельность (вернее намеренное бездействие) С.С. Старынкевича и всех подведомственных ему судебных и следственных властей, Вильтон замечал: «Адмирал Колчак, ставши Верховным Правителем в ноябре, не хотел дать ему приказ прекратить ту трагическую пародию на следствие, которую разыгрывал Сергеев, и терпеливо ждал до января».

Сам Н.А. Соколов так описывал последовательность передачи ему дела:

«18 ноября 1918 года верховная власть сосредоточилась в руках Верховного Правителя Адмирала Колчака.

17 января 1919 года за № 36 Адмирал дал повеление генералу Дитерихсу, бывшему главнокомандующему фронтом, представить ему все найденные вещи Царской Семьи и все материалы следствия.

Постановлением от 25 января 1919 года член суда Сергеев, в силу повеления Верховного Правителя, как специального закона, выдал Дитерихсу подлинное следственное производство и все вещественные доказательства. […]

В первых числах февраля месяца генерал Дитерихс доставил все материалы в г. Омск в распоряжение Верховного Правителя.

Высшей власти представлялось опасным оставлять дело в общей категории местных “екатеринбургских” дел, хотя бы уже по одним стратегическим соображениям. Казалось необходимым принятие особых мер для охраны исторических документов. […]

5 февраля меня вызвал к себе Адмирал. […] Он приказал мне ознакомиться с материалами следствия и представить ему мои соображения о дальнейшем порядке расследования. […]

6 февраля Адмирал сказал мне, что он решил сохранить обычный порядок расследования и возложить его на меня.

7 февраля я получил предложение министра юстиции о производстве предварительного следствия и в тот же день принял от генерала Дитерихса все акты следствия и вещественные доказательства.

3 марта, перед моим отъездом к фронту, Адмирал нашел необходимым оградить свободу моих действий особым актом»:

«Настоящим повелеваю всем местам и лицам исполнять безпрекословно и точно все законные требования Судебного Следователя по особо важным делам Соколова и оказывать ему содействие при выполнении возложенных на него по моей воле обязанностей по производству предварительных следствий об убийстве бывшего Императора, Его Семьи и Великих Князей.

Адмирал Колчак».

Верховный Правитель, по словам капитана П.П. Булыгина, говорил ему о Николае Алексеевиче Соколове: «Я ему верю, это золотой человек».

«Колчак, – вспоминал Павел Петрович, – в период работы следствия в Екатеринбурге, приезжая на фронт, всегда вызывал к себе Соколова для обстоятельного доклада, интересуясь всеми подробностями работы. Особенно живо интересовался он судьбой Великого Князя Михаила Александровича. […]

Верховный Правитель адмирал А.В. Колчак в Екатеринбурге

Соколова подкупала в Верховном Правителе искренность и простота. Однажды в Екатеринбурге доклад Соколова адмиралу и совещание с ним о нужных мерах в работе затянулись до 4-х часов утра. Усталый и раздражительный Соколов в пылу разговора, возражая на какую-то фразу адмирала, ударил его по колену:

– Да что вы мне ерунду говорите!..

Но сейчас же опомнился:

– Простите, Ваше Высокопревосходительство, – я забылся…

– Что? Полноте, Николай Алексеевич, я и не заметил…»

«Он был в хороших отношениях, – писал сдававший Н.А. Соколову комнату В.П. Аничков, – и с Верховным Правителем, а особенно с генералом Дитерихсом, о котором отзывался лестно, говоря, что тот много раз оказывал ему незаменимые услуги».

Прикосновенность к расследованию цареубийства изменила обоих: и адмирала А.В. Колчака, и генерала М.К. Дитерихса.

Михаил Константинович стал, в конце концов, убежденным монархистом.

Генерал-лейтенант М.К. Дитерихс

Адмиралу же Колчаку это на многое раскрыло глаза, следствием чего стала выдача его «союзниками» эсеро-меньшевицкому (т. е. по существу красному) «Политцентру», завершившаяся его убийством.

Недаром сохранивший к Верховному Правителю благодарную память Н.А. Соколов хотел сразу же после завершения расследования по Царскому делу написать о нем книгу.

«Я должен, – говорил он в Париже П.П. Булыгину, – начать эту книгу сразу же по завершению теперешней работы. Это мой долг перед памятью Адмирала…»

Что касается самого Николая Алексеевича Соколова, то знавшие его люди воспринимали его поначалу и потом, после более близкого с ним знакомства, по-разному.

Хозяин дома, в котором он жил в Екатеринбурге В.П. Аничков: «Не могу сказать, чтобы следователь произвёл на меня приятное впечатление, но его присутствие вносило много интересного в нашу жизнь. Приходя из суда обычно к вечернему чаю, он рассказывал нам о результатах следствия».

«Он показался мне очень квалифицированным, полной противоположностью своего предшественника», – так описывал свои впечатления после первого допроса Чарльз Сидней Гиббс.

А вот каким его увидел в августе 1919 г. в Омске П.П. Булыгин:

«Из двери вышел небольшого роста человек лет 40 в защитном френче и валенках. […].У него были черные, редкие волосы, громадный, далеко на голову уходящий лоб – просторная коробка для многих знаний и больших дум, утомленное серое лицо, которому неподвижный вставной треснувший стеклянный глаз и пристальный внимательный взгляд другого придавали странное выражение.

Адмирал А.В. Колча

Ясно чувствовалось впечатление асиметрии и безпокойства. Этому способствовало и неодинаковое положение черных усов, один из которых Соколов постоянно нервно теребил и кусал. У него была еще и другая привычка: говоря с вами, он сутуло горбился, раскачивался и медленно потирал свои руки.

Руки у него были красивые: небольшие, но сильные, твердые – мужские руки. Глядя на них, невольно чувствуешь уверенность в деле, за которое они осторожно, но твердо взялись.

Говорил он медленно и тихо, как бы обдумывая и взвешивая каждое слово, низко наклоняясь над своими руками и потом быстро вскидывая голову и прямо глядя вам в глаза.

Он мне понравился сразу».

Более обстоятельное описание внешнего и внутреннего облика Николая Алексеевича оставил генерал М.К. Дитерихс:

«Среднего роста, худощавый, даже просто худой, несколько сутулый, с нервно двигавшимися руками и нервным, постоянным прикусыванием усов; редкие, темно-шатеновые волосы на голове, большой рот, черные, как уголь, глаза, большие губы, землистый цвет лица – вот внешний облик Соколова.

Отличительной приметой его был вставной стеклянный глаз и некоторое кошение другого, что производило впечатление, что он всегда смотрит несколько в сторону.

Первое впечатление неприятное. […]

Многие в то время, сталкиваясь с ним, выносили по внешнему его облику сомнение в благонадежности передачи ему следственного производства по Царскому делу и высказывали это даже Верховному Правителю.

А многие, вообще недоброжелательно настроенные к расследованию этого дела, пользовались внешностью Соколова, чтобы в глубоком тылу вперед подрывать доверие к работе Соколова и представлять постановку следствия и расследования как совершенно несерьезное предприятие некоторых досужих высших чинов».

Но, писал Михаил Константинович, далее, «Соколова надо было знать, во-первых, как следователя, а во-вторых, как человека, человека русского и национального патриота.

Первое определится само собою из всего последующего рассказа. О втором необходимо сказать несколько слов теперь же, так как оно в данном деле имело тоже значение, какое в художестве имеет талант подбора красок для приближения изображаемого на полотне предмета к истинно природному виду по точности, цвету и яркости светового впечатления.

Экспансивный, страстный, он отдавался всякому делу всей душой, всем существом. С душой несравненно большей, чем его внешность, он был вечно ищущим, жаждущим любви, тепла, идеальности.

Как человек самолюбивый и фанатик своей профессии, он нередко проявлял вспыльчивость, горячность и подозрительность к другим людям. Особенно это случалось на первых порах, при первом знакомстве, когда он сталкивался с людьми, близко стоявшими к покойной Царской Семье.

Отдавшись этому делу, не только как профессионал и глубоко русский человек, но и по исключительной преданности погибшему Главе Царствовавшего Дома и Его Семье, он склонен был видеть по своей экспансивности недоброжелательство со стороны этих свидетелей, если они не могли дать ему ответа на задававшиеся им вопросы.

С детства природный охотник, привыкший к лишениям бродячей охотничьей жизни, к высиживанию по часам глухаря или тетерева на току, он развил в себе до максимального предела наблюдательность, угадывание примет и безконечное терпение в достижении цели.

Постоянное общение на охоте с деревней, с крестьянином, родили в нем с детства привязанность к простому народу, любовь ко всему русскому, патриархальному, и большое знание крестьянской души, достоинств и недостатков своего народа, своей среды. […]

Как сын русской, простой и честной семьи, Соколов воспитывался, вырос и созрел в твердом, непоколебимом сознании, что Россия и русский народ “без Бога на Небе и Царя на Земле” не проживут. Образование и университет не только не поколебали в нем этой веры, но укрепили еще более, а страстность натуры и любовь к законности делали его исключительно преданным монархистом по убеждению. Керенского и все порожденное и оставшееся в наследство от керенщины он ненавидел до глубины души, а самого Керенского иначе как “Ааронкой” не называл.

Нелюбовь к нему разжигалась у Соколова и чисто на профессиональной почве юриста, так как Керенский дал доступ присяжным поверенным в ряды прокуратуры, чем, по мнению Соколова, подорвал в корне “святая святых” всего нашего судопроизводства.

Вот таков был краткий внутренний облик судебного следователя Соколова».

Приступив к непосредственному ведению дела 7 февраля 1919 г. (постановление Екатеринбургского Окружного суда последовало лишь 24 февраля), Николая Алексеевич Соколов с тех пор до самой своей безвременной кончины был занят только этим, ни дня не предаваясь праздности.

Соколов сразу повел дело серьезно и профессионально.

Вплоть до начала марта следователь вел работу в Омске, знакомясь с материалами дела, допрашивая свидетелей, среди которых был наставник Цесаревича Пьер Жильяр. Еще в сентябре 1918 г. он в Екатеринбурге давал показания И.А. Сергееву, а 4–6 марта 1919 г. в Омске – Н.А. Соколову.

По переезде в Екатеринбург Николай Алексеевич встречался и с преподавателем английского языка Наследника – Чарльзом Сиднеем Гиббсом. Тот давал ему показания 1 июля 1919 г.

В следствии оба они играли роль не только важнейших свидетелей, которых привлекали к разного рода экспертизам (со временем они даже играли роль своего рода «советников»), но и фотографов, фиксировавших на фотопластинки важнейшие моменты следствия и добытые во время него материалы.

С 8 марта Н.А. Соколов приступил к проведению следственных действий в Екатеринбурге.

Поселился он в доме уже известного нам В.П. Аничкова, входившего в то время в состав Министерства финансов Омского правительства. Дом этот был исторический: 1918 г. в нем останавливался Великий Князь Сергей Михайлович – один из Алапаевских мучеников: другим постояльцем был камердинер Государя – Т.П. Чемодуров.

«В то время, – вспоминал Владимiр Петрович, – все комнаты были на учёте. Одну из них я сдал дежурному полковнику при Гайде Николаю Алексеевичу Тюнегову, а в другую пустил судебного следователя по Царскому делу Николая Алексеевича Соколова».

Ипатьевский дом в Екатеринбурге. Хорошо видна часовня Спасителя (на месте снесенного деревянного Вознесенского храма), на одной из сторон которой была икона св. праведного Симеона Верхотурского. Зима 1918–1919 гг.

В Екатеринбурге среди помощников следствия появился английский журналист Р. Вильтон, ввел которого генерал М.К. Дитерихс.

«Я находился в Сибири, – вспоминал Роберт Арчибальбович, – для выполнения одного поручения; в марте 1919 года я встретился во Владивостоке с генералом Дитерихсом. […] Мы были с ним давнишние знакомые по русскому фронту. Генерал отвел чешские эшелоны на восток; затем он принял командование Уральским фронтом, но интриги вынудили его оставить армию. Верховный Правитель приказом от 17-го января 1919 г. возложил на М.К. Дитерихса особые полномочия по расследованию убийства Царской Семьи на Урале. Я сделался его спутником и сопутствовал ему в течение всего 1919 года, столь обильного трагическими событиями. Через месяц я был в Екатеринбурге.

Комнаты второго этажа Ипатьевского дома, которые занимала Царская Семья, в том виде, в котором их оставили большевики. Снимок из дела Н.А. Соколова

Там мы застали Николая Алексеевича Соколова, вновь назначенного судебного следователя. […] По просьбе Н.А. Соколова я помогал ему фотографированием многих мест и вещей. Я же служил и переводчиком писем Императрицы на английском языке, которым Соколов придавал громадное значение».

Николай Алексеевич сразу понял значимость Ипатьевского дома не только как места преступления, но, прежде всего, как места Мученического подвига Царской Семьи, а в связи с этим приобретавшего значение важнейшего памятника Русской истории.

27 апреля он докладывал генералу М.К. Дитерихсу: «Мной окончен осмотр дома Ипатьева, где пала жертвой неслыханного злодеяния Августейшая Семья. […]

Сохранение в доме Ипатьева, хотя на некоторое время, всего того, что констатировано в нем к настоящему моменту, представляется для дела необходимым. Я считаю излишним касаться значения дома Ипатьева в историческом отношении, так как эта точка зрения должна быть совершенно ясна для каждого человека, не живущего минутой.

Но я не могу не коснуться моральной стороны этого дела. Характер “следов”, оставленных после себя убийцами неумолимо жестоко рисует их духовный облик. Сопоставление с этим фактом содержания молитвы, с которой одна из жертв Августейшей Семьи обращалась к Владычице, моля Ее дать Ей достаточно духовных сил, чтобы простить своих “палачей”, также неумолимо ясно характеризует духовный облик жертв злодеяния.

Вся совокупность приведенных соображений заставляет меня признать, что дом Ипатьева, хотя бы на некоторое время, должен остаться в таком виде, в каком он является хотя бы к настоящему моменту следствия. […]

Ввиду изложенного и полагая Вас лицом, призванным волей Верховного Правителя к охране всего того, что имеет исторический интерес в связи с судьбой злодейски убитой Августейшей Семьи, я полагаю себя обязанным о всем изложенном доложить Вашему превосходительству».

К чести Дитерихса следует признать, что он сразу же принял сторону следователя, буквально на следующий же день (28 апреля) обратившись к адмиралу А.В. Колчаку с просьбой «об отчуждении владения г. Ипатьева в собственность государства» для «обезпечения следствию выяснить все обстоятельства злодеяния, а равно и в целях ограждения уже теперь памятников события для нашего потомства.

Однако сам Верховный Правитель высказывал те же мысли еще раньше. Во время своего пребывания в Екатеринбурге 16–17 февраля 1919 г. адмирал посетил Ипатьевский дом вместе с сопровождавшими его генералом М.К. Дитерихсом, прокурором Екатеринбургского Окружного суда В.Ф. Иорданским, генералами Морисом Жаненом, Р. Гайдой и начальником штаба последнего Б.П. Богословским. После рассказа об обстоятельствах цареубийства и хода следствия Александр Васильевич заявил, что место это приобретает для потомков большое историческое значение.

Комната, где была убита Царская Семья. Восточная стена. Отмеченные Н.А. Соколовым обнаруженные им пятна и брызги Царской крови. «13 капель этой крови, помещенные в мышьяковые капсулы, – писал капитан П.П. Булыгин, – находятся среди вещественных доказательств следственного материала». Они «осторожно сохранены до наших дней»

Особое внимание следствием было уделено полуподвальной комнате, где произошло само убийство. На фотографии ее восточной стены Н.А. Соколов особо отметил обнаруженные там пятна и брызги Царской крови. «13 капель этой крови, помещенные в мышьяковые капсулы, – писал капитан П.П. Булыгин, – находятся среди вещественных доказательств следственного материала». Они «осторожно сохранены до наших дней».

Как только позволили погодные условия, Н.А. Соколов отправился на место уничтожения Царских Тел.

Генерал С.А. Домонтович

Помощником М.К. Дитерихса, осуществлявшим по приказу Верховного Правителя «общее руководство по расследованию и следствию», специально для проведения розыскных работ и раскопок был назначен начальник Военно-административного управления Екатеринбургского района генерал-майор С.А. Домонтович (1883–1920).

Сергей Алексеевич был участником Великой войны и Белого движения на Востоке России, в т. ч. восстания в Екатеринбурге летом 1918 г. С декабря 1918-го он помощник Главного начальника Уральского края и уполномоченного командующего Сибирской армией по охране государственного порядка. С 13 мая по 8 июля (т. е. до оставления Екатеринбурга) состоял при генерале М.К. Дитерихсе. Скончался во время Сибирского Ледяного похода от тифа у станции Зима.

В деле сохранился протокол осмотра «рудника и окружающей его местности», проходивший с 23 мая по 17 июля в присутствии судебного следователя Н.А. Соколова, генерала М.К. Дитерихса, прокурора Екатеринбургского Окружного суда В.Ф. Иорданского, генерала С.А. Домонтовича и «великобританского подданного Роберта Альфредовича [sic!] Вильтона».

В тот день было сделано немало снимков. Официально для следствия фотографировал инженер Виктор Янович Пржездзецкий, составивший и сохранившийся в деле «План дороги из Екатеринбурга к руднику».

Снимали на руднике также Вильтон и Гиббс. Многие из этих фотографий сохранились и опубликованы в разных изданиях.

«Осмотр и исследование им [Н.А. Соколовым] места в лесу, где были уничтожены трупы Царя и Его Семьи, – вспоминал Р. Вильтон, – производился при мне. Кроме генерала Дитерихса и еще трех лиц, акт, составленный Н.А. Соколовым об этом осмотре и изысканиях, имеет еще подпись только автора».

Н.А. Соколов у кострища близ старой березы на руднике «Четыре Брата». Фото Роберта Вильтона

«Автора, – пишет в своей книге английский журналист, – свела с Соколовым одна страсть, которая только одна может, кажется, быстро и крепко свести и сблизить самых различных людей: охота. Я понял этого человека, что для него его ремесло судебного следователя есть сама жизнь, борьба с хитрейшим зверем – самим человеком. Общие наши с ним охоты исключительно вдвоем сблизили нас. […]

Страстный охотник и спортсмен, потерявший на охоте, вследствие неосторожности товарища, правый глаз, он пользовался известностью среди русских охотников и своих товарищей по профессии. Но еще более значительное имя составил себе Н.А. Соколов сегодня своим неутомимым расследованием дела убийства Царской Семьи.

Опытный и неутомимый в преследовании диких зверей, он проявил ту же смелость и неутомимость и в обнаружении убийц. Благодаря его энергии, безстрашию и упорству собран неопровержимый, полный материал для будущего суда. Составлена несокрушимая цепь улик и доказательств, продолжающих увеличиваться и теперь.

Поисковые работы на Ганиной яме. На этом снимке, сделанном Ч. Гиббсом, запечатлена глиняная площадка перед «Открытой шахтой». Видны вороты над большим и малым колодцами. На переднем плане полотнища брезента для обнаруженных человеческих останков. Справа видна фигура Н.А. Соколова. Май 1919 г.

Несмотря на железную руку большевицкого режима, на все хитросплетения большевицкой лжи, Екатеринбург-Пермь-Омск и окружающие первый леса выдали Соколову свои тайны и правда Царского дела теперь раскрыта».

11 июля Н.А. Соколов получил от генерала М.К. Дитерихса предписание: ввиду приближения красных к Екатеринбургу немедленно покинуть город, забрав с собой следственные материалы.

«Когда белые оставляли Екатеринбург, – писал П.П. Булыгин, – Соколов с последними частями отступающих войск покинул “Шахту четырех братьев”, где сгорели тела Царской Семьи. Уходил Соколов уже под выстрелами красных разъездов.

Ворот над «Открытой шахтой». Справа лоток для промывки грунта. Весна 1919 г. Фото Ч. Гиббса

По агентурным сведениям известно, что въехавший в Екатеринбург с первыми частями большевиков Юровский тотчас же кинулся на шахту, чтобы узнать, что там было сделано белым следствием. Сделано было много».

«Ганина яма». Прямо над шахтой склонился Роберт Вильтон (в фуражке с тросточкой) крайний слева (в пальто и кепке) – наставник Наследника Ч.С. Гиббс

Самого Павла Петровича не было тогда с Н.А. Соколовым; писал он это с его слов. Был с ним тогда Роберт Вильтон, рассказывавший впоследствии об этом так:

«Я вспоминаю ночь нашего отъезда из Екатеринбурга. Красные приближались, но Соколов отправился во мрак и дождь, чтобы получить сведения от важных свидетелей-крестьян. Они могли посадить его в погреб и выдать красным. Он назвал себя и объяснил цель своего посещения. Снабжая его информацией, крестьяне подвергались большому риску. Соколов объяснил им, кто он. “А теперь, что вы намерены сделать? – спросил он – Поможете ли вы правосудию? Помните ли вы, что тот, кто убит, был вашим Царем?” И они выбрали путь чести и самопожертвования».

Екатеринбург в 1919 году.

Будущая улица Карла Либкнехта

Свидетельство, говорящее о многом: и о Соколове, и о Русском народе!

15 июля красные ворвались в Екатеринбург.

Следователь имел в своем распоряжении всего пять месяцев работы, включая первоначальное пребывание в Омске. Однако, как верно замечал Жильяр, «посвятив себя целиком предпринятому делу и проявляя неутомимое терпение и самоотвержение, Соколов в несколько месяцев восстановил с замечательной стройностью все обстоятельства преступления».

«Убийство членов б. Царской Семьи в доме Ипатьева – уже 28 апреля доносил адмиралу А.В. Колчаку генерал М.К. Дитерихс, – устанавливается следствием безусловно».

«…Следователь, – вспоминал В.П. Аничков, – был уверен в убийстве всей Царской семьи без исключения. Следователь разыскивал всевозможные доказательства убийства, говоря, что этим он борется с возможностью появления самозванцев».

«С первого нашего свидания, – читаем у П. Жильяра, – я понял, что убеждение его составлено, и у него не остается никакой надежды».

Расследование убийств Великого Князя Михаила Александровича и Членов Императорской Фамилии в Алапаевске, которые также вел Н.А. Соколов, убедили его в существовании заранее разработанного плана уничтожения Дома Романовых.

Следует подчеркнуть, что с самого начала расследования дела о цареубийстве Н.А. Соколов, решительно прервавший предшествовавшую череду лжи, подтасовок и откровенного саботажа, находился под постоянным давлением и наблюдением самых разных враждебных Исторической России сил.

Прежде всего, это, конечно, были преступники. Красная рука дотягивалась и до белых тылов.

Смотр войск и военный парад в Екатеринбурге на Кафедральной площади рядом с Богоявленским собором. Зима 1918–1919 гг.

Прибывший в Екатеринбург почти сразу после освобождения города от большевиков профессор Томского университета Э.В. Диль приводил рассказ мичмана X, «одного из главных агентов екатеринбургской русской контрразведки». Он говорил о том, что «чья-то рука систематически вмешивается в дела контрразведки. “Не проходит суток, чтобы мы не находили кого-либо из наших убитым предательской пулей из-за угла”. Только ценой больших жертв и усилий удалось наконец чехам ликвидировать организацию, обладавшую списками всех контрразведчиков и систематически “снимавшую” их поодиночке в пригодных для тайной расправы местах города».

Требование комиссара Войкова в магазин химикатов на серную кислоту. 17 июля 1918 г.

По словам П. Жильяра, «убийцы безпокоились. Агенты, которых они оставили в Екатеринбурге, чтобы замести следы, ставили их в известность о ходе следствия. Они шаг за шагом наблюдали за его успехами. И когда, наконец, они поняли, что правда обнаружится и что весь мiр вскоре узнает, что произошло, они испугались и попытались перевалить на других ответственность за свое злодеяние.

Они стали тогда обвинять социалистов-революционеров в том, что они виновники преступления и что они хотели таким путем скомпрометировать партию большевиков. В сентябре 1919 года двадцать восемь человек были арестованы ими в Перми и судимы по ложному обвинению в участии в убийстве Царской Семьи. Пять из них были присуждены к смерти и казнены.

Эта постыдная комедия свидетельствует еще раз о цинизме этих людей, не усомнившихся предать смерти невинных, чтобы не нести ответственности за одно из величайших в истории преступлений».

Тогда, в самом начале кровавого правления большевиков, всё это, конечно, казалось невиданным варварством и вероломством. «В летописях уголовных преступлений, – писал Р. Вильтон, – не встречается другого такого преступления, в котором бы авторы его употребили столько уловок и столько предусмотрительности, чтобы уничтожить все улики своего злодеяния или навести следователя на ложный след, как в избиении Семьи Романовых. В этом деле они:

1) придумали и выпустили ложное объявление народу;

2) уничтожили тела своих жертв:

3) организовали “похороны”;

4) устроили и инспирировали ложный суд над мнимыми убийцами».

То же и с Алапаевскими мучениками

Точно такую же мистификацию и безпредельный цинизм увидел Н.А. Соколов и в Алапаевском убийстве.

К делу была приобщена телеграмма, отправленная пермскими большевиками екатеринбургскому начальству: «18 июля утром два часа банда неизвестных вооруженных людей напала Напольную школу где помещались Великие Князья. Во время перестрелки один бандит убит и видимо есть раненые. Князьям с прислугой удалось бежать в неизвестном направлении. Когда прибыл отряд красноармейцев бандиты бежали по направлению к лесу… розыски продолжаются».

При осмотре извлеченных из шахты тел Алапаевских Мучеников были обнаружены клочки бумаги – в крови и земле – расписки о конфискации у них перед убийством денег.

Почерк был один – тот, принадлежность которого вскрыл в своем апрельском докладе 1919 г. Верховному Правителю М.К. Дитерихс: «…Вполне обрисовывается, что руководительство этим злодеянием исходило не из русского ума, не из русской среды».

Однако гораздо сложнее обстояло дело со «своими» – теми кто, казалось бы, были по одну сторону фронта.

Сами Алапаевские узники прекрасно сознавали свое положение. Приобщенная к делу телеграмма Князя Константина Константиновича в Петроград Ухтомскому от 21 июня 1918 г. кончается выразительными словами: «Не пишите!»

Своей въедливостью и честностью Н.А. Соколов сломал игру не только большевикам, революционерам всех мастей и либералам, но, как оказалось, и «союзникам»…

«…Далеко не все, – передавал свои наблюдения в мемуарах В.П. Аничков – относились к Соколову так, как Колчак и Дитерихс. Этому отношению мешала боязнь прослыть монархистом. […] Соколов частенько жаловался на недостаточно внимательное отношение к делу со стороны министра юстиции Омского правительства и на частый недостаток средств для ведения дела».

В своей книге генерал М.К. Дитерихс описывает один из эпизодов, раскрывающих суть дела:

«В начале февраля 1919 года покойный Верховный Правитель Адмирал Колчак имел определенное намерение опубликовать официально о всех убийствах Членов Дома Романовых, совершенных большевиками на Урале летом 1918 года. Это сообщение, нося совершенно объективный характер и констатируя только факт происшедших злодеяний, должно было быть выпущенным как акт Правительства, для ознакомления которого с делом судебным следователем Соколовым по приказанию министра юстиции Старынкевича была составлена краткая сводка документальных данных, с упоминанием в ней только для членов Правительства таких материалов, которые по нашим законам до окончания следствия ни в коем случае опубликованию не подлежали. Такого рода справки для генерал-прокуроров (каковым является министр юстиции) в течение самого следственного производства законом установлены.

К сожалению, некоторые из лиц тогдашних высших сфер Омска, ослепленные узкой партийной борьбой между собой, решили использовать намерение адмирала Колчака для своих целей. Управлявший в то время делами Совета Министров Тельберг без ведома министра юстиции взял из ящика его письменного стола приготовленную Соколовым секретную справку и передал ее в редакцию газеты “Заря”, которая на следующее же утро поместила ее полностью на страницах газеты. Верховный Правитель приказал немедленно конфисковать еще не успевшие разойтись в розничной продаже номера; но дело было сорвано, шум поднялся невероятный, и адмирал Колчак был вынужден отказаться от идеи “официального правительственного сообщения”».

Р. Вильтон дополняет и уточняет сообщенное генералом: «После назначения, по настоянию Колчака, Соколова, заговорщики омского Министерства “юстиции” стали более задорны. В марте 1919 года эсеровская газета “Заря” напечатала сущность того, что заключалось в деле и, между прочим, весьма секретный рапорт Соколова о предшествовавшем следствии.

Адмирал Колчак был возмущен и навел справку. Выяснилось, что эту “нескромность” учинили трое официальных лиц: Старынкевич, Тельберг и Новиков, редактор “Зари”. Новиков был прокурором Сената в Омске; Тельберг был преемником Старынкевича на посту министра юстиции и впоследствии обнародовал протоколы дела в Америке.

Сообщение “Зари”, понятно, дало возможность виновным с полным удобством принять “предосторожности” – упразднить неудобных свидетелей и т. п.

Никогда судебный следователь не бывал ещё жертвой такой циничной измены со стороны своих начальников».

По существу, замечает Вильтон, «это был клич большевикам: спасайся, кто может! Но это было и натравливание, направленное на Соколова: во всеуслышание было объявлено и имя этого человека и его планы».

2 мая 1919 г. уволенного с поста министра юстиции («по личному прошению») эсера С.С. Старынкевича сменил кадет Г.Г. Тельберг, о котором мы уже писали⁷.

Он же был (о чем мы расскажем далее) промежуточным звеном при передаче материалов по делу цареубийства «союзникам».

Опубликованные им в марте 1919 г. в омской газете «Новая заря» (№ 46) некоторые следственные документы по цареубийству были лишь первой пробой пера.

Связь с «союзниками» просматривается в появлении 31 июля 1920 г. в американском еженедельнике «The Saturday Evening Post» публикации Георгия Густавовича «Последние дни и смерть Российского Императора и Его Семейства в официальных документах».

«Застрельщиком еврейской пропаганды, – писал А. Ирин, один из близких знакомых Н.А. Соколова, – явился Тельберг, бывший министром юстиции Омского правительства после Старынкевича. Воспользовавшись первоначальными рапортами Соколова, которые он оставил у себя, Тельберг, приехав в Америку, громогласно заявил о полной еврейской невиновности в деле цареубийства. Сигнал, поданный Тельбергом из Америки, был подхвачен в Париже»⁸.

Георгий Густавович Тельберг (1881–1954)

В 1924 г. в пятом томе берлинского историко-литературного сборника «Историк и современник» профессором Г.Г. Тельбергом были опубликованы протоколы допросов четырех важных свидетелей и обвиняемых (Е.С. Кобылинского, П. Медведева, Ф. Проскурякова и А. Акимова), по словам исследователя Николая Росса, изданных «очень плохо», да к тому же подвергавшимся «никак не обозначенным сокращениям, а иногда и переработке» (т. е. фальсифицированными).

В этом контексте представляется странным выход в 1920 г. в Лондоне совместной с Р. Вильтоном книги Г.Г. Тельберга «The Last Days of the Romanovs», в русском варианте неожиданно потерявшая второго автора.

Работа следователя и без того сложная, к тому же еще и ограниченная во времени, шла в чрезвычайных условиях.

По словам П.П. Булыгина, Николай Алексеевич говорил ему, что «он не доверяет и чинам омской контрразведки и боится, что, если он затребует арестантов к себе в Читу, то они не дойдут до него, как не доехали многие другие».

Отсюда и манера его изъясняться даже в частных разговорах. «Соколов, – вспоминал В.П. Аничков, – не любил говорить точно, изъясняясь намёками, отчего я плохо его понимал».

Но неприятие следователя простиралось много шире.

«По Чите, – писал П.П. Булыгин, – поползли слухи о том, что Соколов – автор приказа № 1, старый революционер, умышленно говорит, что Государь убит – началась травля».

Обер-гофмаршал Императорского Двора граф Павел Константинович Бенкендорф (1853–1921) в дневниковой записи от 1 июня 1920 г., сделанной им еще в Петрограде, перед самым отъездом за границу, отмечал: «Слухи, согласно которым Император и Его Семья находятся будто бы за границей, распространяются всё более и более широко… Говорят, что военнопленные видели Императора в Дании, Голландии или в Англии, что Его Величество говорил с ними и давал им деньги, что Он очень изменился внешне и волосы у Него совсем седые, но Он всем подает надежду на скорое возвращение в Россию и выход нашей несчастной страны из ее ужасного положения… В официальных сообщениях так много лжи, что трудно им верить. Загадка остается».

Нетрудно понять, что инициаторами распространения этих слухов были красные цареубийцы. Русские же монархисты, не вставшие на защиту своего Государя в феврале 1917 г., готовы были поверить этой сладкой лжи, снимающей с них не одну лишь моральную вину.

Не устояли и оставшиеся (оставленные?) в живых Члены Императорской Фамилии, оказавшиеся далеко не на высоте своего положения. Своей воистину страусиной позицией они породили так и не преодоленный Династический кризис, одним из последствий которого было самозванчество, чего, как мы писали, весьма опасался Н.А. Соколов.

«Это нежелание признавать гибель Царской Семьи, – писал о ретрансляторах запущенного большевиками слуха исследователь Царского Дела, русский эмигрант профессор П.Н. Пагануции, – дало возможность появиться разным самозванцам».

Верховный Правитель адмирал А.В. Колчак с генералами принимает в Екатеринбурге парад ударного батальона

Резоны у каждой из сторон (у левых и правых, белых, красных и серобуромалиновых) были свои. Все, однако, сошлись в единой ненависти к следователю, посмевшему открыто произнести неудобную – для каждого по своей причине – Правду.

Убийцы и наблюдатели

Гораздо более серьезным по своим последствиям для следствия было давление со стороны «союзников».

Издательская обложка книги: Josef Lasies «La tragédie sibérienne. Le drame d’Ékaterinbourg. La fin de l’amiral Koltchak» (Paris. 1921). Собрание музея «Наша Эпоха» (Москва)

Как свидетельствовал В.П. Аничков, его квартирант Н.А. Соколов «жаловался на вмешательство в следствие некоторых иностранных генералов, имевшее место, как ему казалось, из желания исказить истину с целью обелить большевиков».

Член Французской военной миссии в Сибири Жозеф Ласье в своей книге «Сибирская трагедия» (Париж. 1921)⁹ написал о своем разговоре с Робертом Вильтоном в мае 1919 г. на Екатеринбургском вокзале.

Генерал Морис Жанен инспектирует чешских легионеров. 1919 г.

Тот заметил, что «местные британские должностные лица поддерживают слишком близкие и компрометирующие их отношения со следователем Соколовым и различными белыми российскими должностными лицами».

Что же касается кажущейся противоестественной связи «союзников» с большевиками, вопреки долголетней пропаганде тех и других, то она на самом деле совершенно органична и объяснима.

Понимание это приходило постепенно и к самим русским участникам борьбы с большевиками.

Принимавший участие в ноябре 1919 г. в Ясском совещании, думский депутат кадет Н.В. Савич описал «жгучее чувство злобы к былым союзникам. Англичане отлично это сознают, они открыто встали на платформу разрушения, раздробления и ослабления России». По его мнению, англичане играли «главную роль» «в величайшей политической интриге, жертвой которой стала Россия»

«…Интересы Англии, – был уверен генерал П.Н. Краснов, – не в спасении России, а в её гибели».

Братья Зиновий Пешков и Яков Свердлов

Суть военной интервенции, по мнению атамана Г.М. Семенова, состояла в том, чтобы «создать препятствия на пути полного сближения Германии с Советами».

В опубликованной 19 июля 1919 г. в Англии статье «В поддержку Колчака» княгиня Барятинская заметила: «англичане боятся Русской Монархии».

Николай Алексеевич Соколов также ощущал на себе контроль со стороны «союзников», а через них и не противоречивших в то время интересам последних большевиков.

В качестве примера, как это могло происходить, напомню о никак не артикулированном самими его участниками триумвирате: Морис Жанен – Зиновий Пешков – Яков Свердлов. Французский генерал – состоявший при нем офицер родом из России и родной брат последнего – красный вождь, один из главных цареубийц.

В основе возможности такого рода отношений лежала причастность Запада к «Русской» революции, начиная еще с февральского переворота 1917 г. и кончая большевицким, октябрьским.

Три поколения Шиффов: отец, сын и внук. Снимок 1907 г.

Оценивая вклад деда в революционный процесс в России, внук известного американского еврейского финансиста Джейкоба Шиффа (в противодействии которому незадолго до своей смерти был причастен и Н.А. Соколов) называл цифру в двадцать миллионов долларов. Шиффовский банк «Кун, Лёб и К⁰» впоследствии вооружал чехов, а потом в режиме non-stop финансировал советские «пятилетки».

Еще в марте 1910 г. русский посол барон Р.Р. Розен доносил из Вашингтона министру иностранных дел А.П. Извольскому: «…На первый план выступает личность г-на Якова Шиффа, фанатического ненавистника России».

В комментарии к телеграмме американского посла в Петрограде Дэвида Фрэнсиса от 14 марта 1917 г. госсекретарь Роберт Лансинг следующим образом излагал президенту Вудро Вильсону свое (а также англичан и французов) видение ситуации в России: «…Союзники […] благоприятно настроены к революционерам, так как дворцовая партия была в течение войны секретно прогерманской».

«Мы сделали всё возможное, – откровенничал в своих мемуарах Ллойд Джордж, – чтобы поддерживать дружеские дипломатические отношения с большевиками и мы признали, что они де-факто являются правителями… Мы не собирались свергнуть большевицкое правительство в Москве».

«Всякая попытка интервенции в России без согласия советского правительства – приводил английский премьер далее слова президента США Вильсона – превратится в движение для свержения советского правительства ради реставрации царизма. Никто из нас не имел ни малейшего желания реставрировать в России царизм…»

Чувствуя все эти тайные пружины истории, русский философ И.А. Ильин конце 1930-х четко сформулировал: «Следуя тайным указаниям европейских политических центров, которые будут впоследствии установлены и раскрыты исторической наукой, Россия была клеветнически ославлена на весь мiр как оплот реакции, как гнездо деспотизма и рабства, как рассадник антисемитизма…

Парад британского экспедиционного корпуса в Омске. 1919 г.

Движимая враждебными побуждениями Европа была заинтересована в военном и революционном крушении России и помогала русским революционерам укрывательством, советом и деньгами. Она не скрывала этого. Она делала всё возможное, чтобы это осуществилось. А когда это совершилось, то Европа под всякими предлогами и видами делала всё, чтобы помочь главному врагу России – советской власти, выдавая ее за законную представительницу русских державных прав и интересов».

Для того, чтобы уяснить степень и направление влияния на открытое в 1918 г. в Екатеринбурге следствие со стороны представителей «дружественных держав» Антанты, следует дать хотя бы самый краткий обзор по теме: цареубийство и «союзники».

В качестве источников фактологии мы прибегаем в том числе к весьма одиозным работам, при полном, разумеется, несогласии с общей их концепцией.

Прежде всего, это вышедшая в 1976 г. известная книга журналистов ВВС уроженца Ирландии Энтони Брюса Саммерса (р. 1942) и родившегося в Германии Тома Мангольда ⁄ Томаса Корнелиуса (род. 1934) «The File of Tsar» (Досье на царя ⁄ Царское дело)¹⁰.

Даже хорошо известный своими взглядами на Россию госсекретарь США Генри Киссинджер назвал этот увесистый 400-страничный том «кучей дерьма».

Примечательна также характеристика, которую дал журналистам и их книге профессор Вермонтского университета П.Н. Пагануцци (1910–1991) – автор известной книги «Правда об убийстве Царской Семьи», изданной Свято-Троицким монастырем в Джорданвилле в 1981 г.

Вот фрагмент из его письма от 4 августа 1981 г., находящегося сегодня в собрании московского музея «Наша Эпоха»:

«Поражаюсь наглости двух английских жидкое Саммерса и Менгольда, авторов порочной, пасквильной и подлой книги об убийстве Царской Семьи, которая называется “Досье на Царя”. Книга не только пасквильная, но и порнографическая. Если Саммерс и Менгольд сделали всё, чтобы смешать с грязью Соколова и опорочить Царскую Семью, то я постараюсь в своей книге вывести этих господ на чистую воду, демаскировать их подтасовки фактов. […]

Ваш Павел Николаевич».

А вот отзывы об этой книге двух авторов, которые также присутствуют в заявленном нами списке.

Авторы «Досье…» Энтони Брюс Саммерс и Том Мангольд в 1976 году

«Саммерс и Мангольд, – пишет американка Шэй МакНил, – доказывают, что следователь, должно быть, участвовал в обмане».

«Её авторы, – считает красноярский исследователь Станислав Зверев, – несомненно заинтересованы в версии спасения, всё подгоняют под неё».

В 2001 г. в Нью-Йорке вышла книга американской исследовательницы Шэй МакНил ««The Secret Plot to Save the Tsar» («Секретный план спасения Царя»)¹¹.

Автор была президентом фирмы Smith McNeal, приносившей большие доходы. Продав ее, она предоставляла политические консультации, а затем занялась написанием исторических книг. Ныне она считается весьма известным исследователем, сотрудничающим с ВВС в передачах, рассказывающих о колониальной американской истории.

Издательская суперобложка книги: Antony Sammers, Tom Mangold «The File on the Tsar» (Harper & Row. New York. 1976)

«…Самое ценное у неё, – справедливо замечает историк Станислав Зверев, – материалы зарубежных архивов. МакНил приводит примеры горячей заинтересованности руководства Антанты в судьбе Царя».

Обе книги недавно переизданы у нас (причем, «Досье» четверть века спустя!).

Названия той и другой изменены, да и к переводам есть множество вопросов. Так что для серьезных целей нужно иметь под рукой оригинал.

К этим работам с их совершенно фантастической общей концепцией вполне применима аналогия с т. н. «документами Сиссона».

А. Саммерс, Т. Мангольд «Дело Романовых, или Расстрел, которого не было» (М. Эксмо. 2013). Первое издание вышло в 2011 г. Перевод Ю.И. Сенина

«Те, кто подделывал их, – высказывался известный американский дипломат и политолог Джордж Кеннан, – определенно имел доступ к какой-то необычно надежной информации».

«Если так, – комментирует эти слова отечественный исследователь М.В. Назаров, – то, возможно, назначение этих документов было – утопить в массе ложных фактов и дискредитировать некоторые крупицы истины, просочившейся наружу из закулисы».

Третьей работой, которую мы также используем, с точки зрения содержащихся в ней фактов, является недавнее (2011–2015 гг.) исследование молодого красноярского историка Станислава Викторовича Зверева «Сравнительные характеристики версий Екатеринбургского злодеяния 1918 г.», опубликованное в интернете.

Издательская обложка книги: Shay McNeal «The Secret Plot to Save the Tsar. New Truths Behind the Romanov Mystery» (Harper Collins Publishers. New York. 2001)

При бросающейся в глаза несогласии автора с основной концепцией первых двух книг о «спасении» Царской Семьи, эта работа также по существу направлена на диффамацию следствия, проведенного Н.А. Соколовым.

На первый взгляд, в ней сказано немало верного. Нельзя, к примеру, не согласиться с такими заявлениями автора:

«Германия до 1918 г. находилась в состоянии войны с Россией, подозревать её было естественно, но опрометчиво и нерасчётливо».

«Невозможно отрицать участие Антанты в заговоре против Императора, убийстве Г.Е. Распутина, свержении Государя, свержении атамана Краснова, выдаче на смерть адмирала Колчака. Список действий Антанты против Империи и Белого Движения столь длинен, что не признавать его или объяснять случайностями куда более не научно, чем говорить о международном заговоре против России».

Шэй МакНил «Секретный план спасения Царской Семьи». М. АСТ «Астрель». 2006. Перевод Б.А. Азарова

«Окраинная английская интервенция, создавая видимость борьбы с советским режимом, спасала его от полного разгрома силами Германии, обезопасила его сохранность как антинемецкой и антимонархической силы для продолжения предательской двойной игры и разжигания самоубийственной для русских гражданской войны. Как полное сближение красных с Германией, так и полное уничтожение большевизма с окончательным устранением для Германии угрозы на Востоке – обе крайности не входили в интересы Британии».

«Британия действительно вела двойную игру со всеми: с Николаем II, с Керенским, Лениным, Красновым, Колчаком, Деникиным, Юденичем – без исключения».

«Повсеместная предательская деятельность представителей Британии в России наводит на определённые подозрения и относительно Екатеринбургского злодеяния».

Станислав Викторович Зверев

Казалось бы, всё верно, однако есть в исследовании С.В. Зверева высказывания и иного рода, раскрывающие ускользающие при поверхностном чтении смыслы:

«…Нелепости и противоречия следствия Соколова».

«Качественно новым шагом книги Мультатули стало отрицание чисто еврейского характера ритуального убийства…» (Сомнительная, прямо скажем, похвала, хотя с фактической стороны, учитывая сам текст Петра Валентиновича, и верная.)

Далее С.В. Зверев развивает и углубляет все эти смыслы:

«В 1918 г. произошло не то что оскорбление словом, но осуществление самого ужасного, в глазах монархистов, преступления. Несомненным исполнителем его был Яков Юровский. Явным организатором – Яков Свердлов, контролировавший содержание Царской Семьи. Предполагаемым заказчиком – Яков Шифф. Даже с вычетом верхнего звена “якобинцев”, не подлежащих сомнению имён злодеев достаточно для одиозного, но не утихающего существования антисемитской составляющей монархической историографии. […]

Вымысел о Шиффе появился в газете “Царский вестник” за 1939 г., т. к. правая эмиграция к этому времени уверилась в вине Шиффа. Поэтому сотрудники газеты предприняли попытку обвинениями Шиффа укрепить репутацию следователя Н.А. Соколова, предложившего безоговорочно провальную гипотезу ответственности Германии. Что лишний раз доказывает отсутствие улик против американских банкиров».

Ахиллесовой пятой всех этих трех авторов (англичан, американки и русского), а также еще многих других, является отрицание версии Н.А. Соколова, о которой тот же С.В. Зверев весьма верно заметил: «Очень часто у противников версии Соколова есть существенная проблема: они не могут представить более убедительную и обоснованную гипотезу. И получается, что в ход идут… явные фальшивки…» Что, заметим, не помещало и ему самому наступить на те же грабли.

В наиболее кратком и доступном виде основные выводы Н.А. Соколова изложены им самим в докладе вдовствующей Императрице Марии Феодоровне, написанном им уже в Париже:

«Принимая во внимание данные осмотра этой местности и совокупность обнаруженных здесь нахождений, следственная власть не питает никаких сомнений и совершенно убеждена в том, что трупы Августейших Особ и всех остальных, погибших вместе с Ними, около одной из шахт сначала расчленяли на части, а затем сжигали на кострах при помощи бензина. Трудно поддававшиеся действию огня части разрушались при помощи серной кислоты. […]

Когда шло уничтожение трупов, охрана не снималась с постов при доме Ипатьева. Когда же все трупы были уничтожены, охрана была снята и большевики объявили в своих газетах и путем особых объявлений о “расстреле” Государя Императора и об “эвакуации” Августейшей Семьи в “надежное место”, охрана была уже не нужна, так как уничтожением трупов они отнимали возможность опровергнуть их ложь.

С того времени они тщательно поддерживают, особенно в зарубежной прессе, версию об “увозе” Августейшей Семьи из России».

Отрицание выводов следствия Н.А. Соколова, ритуального характера убийства или уничтожения разрубленных тел огнем и кислотой; допуск мнимого «спасения» Царской Семьи или «казни одного лишь Царя», – всё это роднит людей, чисто внешне занимающих противоположные (иногда даже вроде бы враждебные) позиции, раскрывая нам неявное их родство, будь то авторы ранних писаний большевики-цареубийцы и их кураторы-«союзники», обнаружившие «екатеринбургские останки» Гелий Рябов и Александр Авдонин, английские журналисты Том Манголд и Энтони Саммерс, американка Шэй МакНил или свердловский писатель Лев Сонин (Хайкельсон), вплоть до нынешних следователя Владимiра Соловьева и главы фонда «S.E.A.R.C.H.» («Поиск») русского американца Петра Сарандинаки и журналистов Алексея Венедиктова и Анатолия Степанова.

Обращаясь к теме роли «союзников» в цареубийстве, не следует забывать, что сторонники сближения с Францией и Англией в русском правящем слое способствовали сначала (еще при Императоре Александре III) внешнеполитической переориентации России – вопреки традиционным Династическим связям и национальным интересам – на страны будущей Антанты, а затем предотвратили попытку возврата к прежнему курсу (Бьоркское соглашение 1905 г.).

Логика дальнейших событий привела к разрушительной войне за абсолютно чуждые России интересы, завершившейся падением трех континентальных Монархий.

Страх перед фантомом «сепаратного мира» вызвал организованное в Петрограде английской разведкой убийство Царского Друга, явившееся прологом поддержанных «союзниками» свержения Русского Самодержавия, революции и гражданской войны в наиболее выгодном державам Антанты и присоединившихся к ним США варианте.

Цареубийство было своего рода гарантией для них слабости России, что – если трезво взглянуть даже на советскую империю с ядерной дубиной, но без Бога (а значит и без ума) и, в особенности, на постсоветскую действительность, никак не могущую обрести законное родство, войдя в (отнюдь не только материальное) Русское наследство, – вполне подтвердилось.

Генералы М.К. Дитерихс (справа) и Радола Гайда (слева) с командовавшим американскими экспедиционными силами на Дальнем Востоке и в Сибири генералом Уильямом Сиднеем Грейвсом (1865–1940), резко настроенным против адмирала А.В. Колчака и открыто поддерживавшим большевиков и эсеров

Присутствие союзников рядом с Ипатьевским домом в 1918 г. при большевиках не должно вводить в заблуждение. Задачей их, что бы потом они ни говорили, было не спасение Царской Семьи, а наблюдение.

Одной из ключевых и наиболее влиятельных фигур в Екатеринбурге в то время, несомненно, был британский консул Томас Хильдебранд Престон (1886–1976). Именно к нему сходились в ту пору многие нити.

Будущий дипломат получил хорошую подготовку. После окончания Вестминстерской школы в Лондоне он учился в Кембридже, в Школе политических наук в Париже и в Мюнхенском университете.

Дипломатическая карьера Престона началась в 1910 году. 23 мая 1913 г. он был назначен британским вице-консулом в Екатеринбург, а 29 июля 1916 г. консулом, в зону ответственности которого входили Пермь, Тобольск и Акмолинск.

В октябре 1913 г. Томас Престон женился на Элле Генриетте фон Шиканданц (ум. 1989), в связи с чем, видимо, некоторые недруги впоследствии поговаривали даже о его германофильстве – обвинение, в условиях начавшейся войны, было исключительно действенным.

Современная британская исследовательница Хелен Раппапорт, работавшая с личным архивом дипломата в университетской библиотеке Лидса, в своей книге «Екатеринбург: последние дни Романовых» (2008) пишет, что Престон впервые побывал в Екатеринбурге в 1903 г., когда еще работал на компанию, занимающуюся разведкой и добычей платины.

Была ли у консула, однако, сама возможность помочь Царской Семье?

В январе 1960 г., давая под присягой показания по делу Лжеанастасии (Анны Андерсон), он утверждал: «Членами президиума Екатеринбургского совета были Белобородов (председатель), Сыромолотов, Голощекин, Сафаров, Войков и Чуцкаев. Чуцкаев не всегда упоминался в качестве члена президиума, но действовал как заместитель Белобородова; именно с ним я встречался почти ежедневно […] Из других членов президиума я много лет был знаком с Сыромолотовым, работавшим в горнорудной промышленности. С Войковым я тоже был прежде знаком».

Английское консульство в Екатеринбурге в 1918 г. располагалось на Вознесенском проспекте. На этой дореволюционной открытке – это здание справа

Двенадцать лет спустя, в интервью лондонскому еженедельнику, Престон подтвердил это: «Товарищ Чуцкаев, лидер Совета, с которым я встречался постоянно в течение одиннадцати месяцев при их режиме…» («The Spectator». 11.3.1972).

По его словам это были, «в основном, молодые люди от девятнадцати до двадцати пяти лет, одетые в кожаные куртки (обычная одежда ГПУ). Все они были вооружены до зубов». Френсис Уэлч, автор одной из английских биографий Ч.С. Гиббса, прибавляет, что, по мнению Престона, «местное большевицкое руководство являет собой группу неуправляемых молодых людей в кожаных куртках».

«Замечание это, – пишет историк Станислав Зверев, – естественно наводит на мысль, что Престон стремился управлять большевиками».

Томас Хильдебранд Престон. Февраль 1919 г

Но манипулировать – ведь это излюбленное занятие английских политиков и дипломатов.

«Противостояние» англичан большевикам было столь же показным, как и «помощь» их белым.

И тут самое время задаться еще одни важным вопросом: было ли у английского консула вообще желание заниматься спасением Царской Семьи? Вернее даже, каковы у него были на этот счет инструкции?

Сам Престон отвечал на вопрос о помощи утвердительно. В тех же показаниях 1960 г., данных под присягой, он утверждал, что неоднократно «делал представления по поводу безопасности и обращения с Императорской Семьей».

Подтверждал это и Роберт Вильтон – не только подданный Его Королевского Величества, но и тесно сотрудничавший с Foreign Office. Однако текст этот присутствовал только в первом английском издании (в русском его нет): «Британский консул (г-н Престон), благородно оставаясь на своем посту на протяжении красного террора, оказав неисчислимую помощь жертвам большевистского гнета, не смог сделать всё, чтобы облегчить страдания и мучения Романовых».

В «Американской гостинице» или, как еще ее называли «Американских номерах» (слева) в 1918 г. размещалась УралоблЧК. Неподалеку, на том же Покровском проспекте, была когда-то фотография Юровского

И еще в одном месте: «Князь Долгорукий остался некоторое время в Екатеринбургском доме предварительного заключения. Он был часто в связи с достойным г-м Престоном, пытаясь облегчить страдания пленников в доме Ипатьева. Возможно, это ускорило его конец. Мы знаем, что британскому консулу угрожали смертью, если он ещё будет “вмешиваться”».

То же утверждал и Пьер Жильяр, работавший в это время во французской разведке (о чем далее): «Я считаю долгом отдать справедливость весьма мужественному поведению английского консула г. Престона, который не побоялся вступить в открытую борьбу с большевистскими властями, рискуя своей личной безопасностью».

В 1918 г. Престон действительно не раз встречался с Жильяром, и не с ним одним. В показаниях 1960 г. дипломат вспоминал: «…Баронесса Буксгевден, мистер Гиббс и месье Жильяр часто приходили ко мне в консульство, и мы целыми часами обсуждали возможности и способы спасения Царской Семьи».

Контакты эти не подлежат сомнению. Весь вопрос в том – для чего это он делал? Не для того ли, чтобы просто быть в курсе происходившего вокруг Царской Семьи?

В альтруизм и благородство Престона как-то мало верится. Судя по всему, человеком он был весьма прагматичным. Да ведь и должность к тому обязывала.

Уже знакомый нам В.П. Аничков, поминал в своих мемуарах о «хорошо мне знакомом и бывавшем у меня английском консуле Томасе Гиндебрандовиче Престоне».

Владимiр Петрович, напомним, был до революции директором Екатеринбургского отделения Волжско-Камского банка, а при белых входил в состав Министерства финансов Омского правительства. Но не этим он был интересен дипломату, а тем, что в его екатеринбургском доме останавливался на пути в Алапаевск Великий Князь Сергей Михайлович, жил личный камердинер Императора Николая II Терентий Иванович Чемодуров, важный свидетель по Царскому делу, да и, как мы уже писали, ведший его само следователь Н.А. Соколов.

Велико же было разочарование В.П. Аничкова, когда позднее (видимо, по миновании надобности в нем) ему был оказан «сухой прием» тем самым английским консулом, когда-то в Екатеринбурге «охотно посещавшим наш дом, а здесь даже не ответившим на визит».

Авторы «Досье» Саммерс и Мангольд пытаются подойти к этому бездействию Престона с другой стороны. Он-де просто «не имел никаких определённых оснований для того, чтобы расследовать судьбу Романовых, и не проявлял к этому никакого интереса».

Дело, однако, обстояло совершенно противоположным образом.

«Расстрельные деньги». Областной кредитный 5-рублевый билет Урала чрезвычайного выпуска 1918 г., имевший хождение на территории Пермской, Вятской, Оренбургской и Уфимской губерний. На лицевой стороне подписи председателя Областного Комитета Советов Урала А. Белобородова и комиссара финансов Урала Ф. Сыромолотова.

После получения известий о революции в Германии на части пятирублевок была сделана надпечатка на немецком языке: «В память первого года гражданской борьбы Российской Социалистической Федеративной Советской Республики – немецкому пролетариату и его вождю Карлу Либкнехту от пламенно-боевого пролетариата Урала. Да здравствует ясный ум, горячее сердце и мозолистая рука пролетариата всего мiра! Да здравствует коммунизм! Исполнительный комитет Областного Совета Рабочих, Крестьянских, Казачьих и Красноармейских Депутатов Урала»

В интервью 1972 г. в журнале «The Spectator», вспоминая о своей службе в Екатеринбурге, он рассказывал: «Из окна моего консульства я видел, как Царя привезли на машине от станции к дому Ипатьева. Это было гордостью Уральского Совета, что они уничтожат всю семью Романовых».

Странен сам по себе этот выбор тюремщиками места для заключения Царской Семьи: в пределах видимости английского дипломата. Чтобы мог контролировать и докладывать?

«Майор Сергей Смирнов, офицер, находившийся в Екатеринбурге в июле 1918 года, – читаем в книге Саммерса и Мангольда, – написал почти идентичный (американскому журналисту Аккерману. – С.Ф.) рассказ об иностранцах, наблюдавших за Домом Ипатьева. Его источником был не названный американец, которого он встретил в то время, и майор узнал от него, что наблюдателем на чердаке в доме напротив был британский консул. Сэр Томас Престон никогда не подтверждал эту историю».

Авторы «Досье», с присущим им дилетантизмом, объединяют в «майоре Сергее Смирнове» двух людей: отправившихся за Княгиней Еленой Петровной (супругой Князя Иоанна Константиновича) помощника военного атташе Сербской миссии в России Жарко Константиновича Мичича (1873-?) и Сергея Николаевича Смирнова (1877–1958), управляющего Павловским дворцом и делами Князя Иоанна Константиновича.

Ипатьевский дохм (слева) и Харитоновская усадьба (справа) на Вознесенской площади, переименованной большевиками в Площадь Народной Мести. Вот только хорошо бы уяснить какого народа. – Неужто «малого»?

Сведения эти содержатся в довольно редкой книге С.Н. Смирнова «Вокруг убийства Великих Князей: Екатеринбург – Алапаевск – Пермь – Петроград», вышедшей на французском языке в парижском издательстве Payot в 1928 году¹².

Опираясь на эту книгу, известный зарубежный русский историк С.П. Мельгунов писал в своем исследовании «Судьба Императора Николая II после отречения» (1951): «Смирнов с Мичичем, прибывшие в Екатеринбург 4 июля, на другой день, т. е. по старому стилю 22 июня (это был момент, когда в “доме особого назначения” происходила “крутая перемена”), посетили одного американца, который передал им, что чехи находятся уже в 80 кил. от Екатеринбурга и что глава “белой гвардии” готов действовать. Американец рассказал им, что из окна мансарды английского консула виден сад дома Ипатьева. Каждое утро консул, наблюдая прогулку Николая II, телефонировал другим консулам, что “товар ещё на станции”».

«Т. е. задачей Престона, – пишет исследователь Станислав Зверев, – было следить за тем, дабы “товар” оставался за решёткой. И с приближением белогвардейских войск к Екатеринбургу, появилась угроза потери “товара”. Когда Государь мог попасть в руки русской контрреволюции с потенциальной угрозой восстановления Самодержавного строя».

Майор Жарко Константинович Мичич

С.Н. Смирнова, ставшего секретарем Княгини Елены Петровны, следователь Н.А. Соколов подробно допрашивал 16 марта 1922 г. в доме князей Орловых в Фонтенбло. Однако фигуру консула при этом обошли стороной. Не упоминает о нем в своей книге и генерал М.К. Дитерихс, молчит и капитан П.П. Булыгин.

Английская исследовательница Хелен Раппапорт пишет в своей книге, основанной, как мы уже говорили, на документах британских архивов, включая личный фонд дипломата, о том, что Томас Престон осуществлял слежку за Ипатьевским домом, в том числе и через британских агентов, находившихся в Екатеринбурге. (О некоторых из них мы еще расскажем.)

Издательская обложка книги: Serge Smirnoff «Autour de l'assassinat des Grands Ducs: Ekate-rinbourg – Alapaievsk – Perm – Petrograd» (Paris. Payot. 1928

В донесениях консул настаивал на необходимости захватить Царскую Семью, которая, в противном случае, попадет-де в руки немцев и таким образом «станет козырной картой для будущего германофильской монархической ориентации» (таковы подлинные слова сохранившегося документа!).

При белых особо близкие отношения у Престона были со всеми, кто так или иначе был причастен к расследованию цареубийства. Постоянные контакты у него были с генералом Радолой Гайдой, занявшим Ипатьевский дом под свой штаб и упорно не желавшим выселяться оттуда, конфликтуя с Екатеринбургским Окружным судом.

Внимательно он следил и за участью других Членов Дома Романовых.

«Консул Престон, – читаем в английском варианте книги Р. Вильтона, – телеграфировал из Екатеринбурга, 28 октября 1918 г., что при повторном захвате Алапаевска Белыми войсками 28 сентября, тела Князей Романовых, Великой Княгини и сопровождающих лиц были найдены достаточно сохранившимися, чтобы быть опознанными, и что они были похоронены при большом стечении народа».

Весьма важно указание в книге Хелен Раппапорт и на то, что еще задолго до цареубийства Престон «слышал» о поручении доктору Архипову закупить 400 фунтов серной кислоты. (Выходит, и об этом знал тесно контактировавший с Войковым англичанин!)

Роль его весьма точно обрисована историком С.В. Зверевым: «Невидимая фигура Томаса Престона начинает повисать над всем Екатеринбургским действом. Он на короткой ноге с организаторами убийства Царской Семьи при красных, и он в курсе всего расследования при белых, но всё что мы знаем о его действиях и мотивах – слегка приоткрыто им самим».

Ипатьевский дом во время пребывания там Царственных Мучеников. Снимок иркутского фотографа Юлиана Александровича Андрулайтиса

Разрешить многие существующие недоумения помог бы дневник, который вел в это время Престон. (Об этом он упоминает в своем интервью 1972 г.: «…Я вел дневник развития событий».)

Однако доступ к нему закрыт. Когда еще в 1971 г. Ирен Уорд подала запрос Госсекретарю по иностранным и Содружества наций делам сэру Алеку Дугласу-Хьюму, не даст ли тот разрешения просмотреть дневник Престона, мотивировав это тем, что, возможно, «там сохранились записи о событиях в день расстрела Царя и Его Семьи», ей ответили, что необходимости в этом нет, поскольку с согласия Foreign Office в 1950 г. уже были опубликованы его мемуары «Перед занавесом»¹³.

В полном согласии с этим в следующем году в своем интервью высказался и сам Томас Престон, заявив о том, что дневник «вошел в мою книгу, озаглавленную “Перед занавесом”, опубликованную Джоном Мюрреем в Лондоне».

Helen Rappaport «Ekaterinburg: The Last Days of the Romanovs». Hutchinson, 2009 г.

Было также сообщено, что официальные отчеты Томаса Престона о событиях в Екатеринбурге в 1918 г. доступны для изучения.

Что это за «официальные отчеты» мы еще увидим, но уже и сейчас понятно, что в них не будет ничего лишнего.

Thomas Hildebrand Preston. «Before the curtain». London, 1950

Неопубликованный ведомственный документ, который составил Престон по возвращении из России, назывался «Краткой и безпристрастной ретроспективой событий, происходивших на Урале и в Сибири в течение 1917–1920 гг.».

Единственным исследователем пока что работавшим с документами личного архива Томаса Престона, является, как мы уже писали, Хелен Раппапорт¹⁴.

Хелен Раппапорт, урожденная Уор (род. 1947), бывшая актриса. Автор более десятка исторических исследований, в основном о викторианской эпохе и революционной России. Еще в школе она изучала русский язык, получив научную степень в области исследований по русской истории в Университете Лидса (Западный Йоркшир)

Вслед за оставившими Екатеринбург белыми частями покинул его 13 июля 1919 г. и Томас Престон. 20 октября, находясь уже во Владивостоке, он был назначен там британским консулом. В круг его обязанностей входило исполнение разведывательных задач. Вскоре его отозвали в Лондон, где он временно работал в отделе иностранной торговли Foreign Office.

То было время, когда Министерство иностранных дел Великобритании обдумывало выстраивание своих будущих отношений с большевицкой Россией, определяя, как с наибольшей пользой для себя можно было использовать тех своих работников, которые не только имели опыт работы с красными, но при этом не слишком раздражали их своими сочувственными отношениями с белыми.

Связи, которые завел бывший Екатеринбургский консул, оказались отнюдь не мимолетны. Да и наработанный им капитал надлежало использовать с целью получения полной отдачи.

Исходя из этого, Престон и получил свое новое назначение: 4 августа 1922 г. его включили в состав Британской торговой миссии, отправлявшейся в Москву.

К тому времени там работали все участники цареубийства, с которыми Престон, по его словам, поддерживал когда-то близкие отношения:

Федор Федорович Сыромолотов (1877–1949), бывший член Уральского обкома партии, член исполкома Уралоблсовета и комиссар финансов, стал членом коллегии Наркомфина, членом президиума ВСНХ и Малого Совнаркома.

Сергей Егорович Чуцкаев (1876–1944), в 1918 г. председатель исполкома Екатеринбургского горсовета и член Уралоблсовета, член коллегии УралоблЧК, с лета 1922 г. работал членом коллегии Наркомфина и заместителем наркома РКИ СССР.

Петр Лазаревич Войков (1888–1927), бывший комиссар снабжения Уральской области, с октября 1920 г. был членом коллегии Наркомвнешторга и членом правления треста «Северолес», являлся одним из руководителей секретной акции советского правительства по продаже по заниженным ценам сокровищ Императорской Фамилии, ценностей Оружейной палаты и Алмазного фонда.

О контактах Престона с этими людьми мало что известно, однако, разумеется, они были. Не случайным было и его назначение британским консулом в Петроград в ноябре 1922 г. Город и его окрестности представляли для Intelligence Service большое значение, причем даже и после завершения миссии Престона в 1927 году¹⁵.

В Петрограде в это время также работали его прежние знакомые, которые, как, видимо, посчитали в Лондоне, представляли гораздо больший интерес, нежели московские.

Один из них Георгий Иванович Сафаров (1891–1942) – в 1918 г. член президиума Уральского обкома партии, активный сторонник цареубийства. Именно он, будучи редактором газеты «Уральский рабочий», был автором статьи, впервые сообщившей о цареубийстве: «Нет больше Николая Кровавого… И рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: “Вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита, получите сдачи одну пустую коронованную голову!”».

В этом здании Екатеринбургского отделения Волжско-Камского банка в 1918 г. заседал Уралоблсовет

Ко времени прибытия Престона в город на Неве Сафаров был крупной политической фигурой: членом исполкома Коминтерна, секретарем его исполкома, редактором «Ленинградской правды», кандидатом в члены ЦК.

Но самое главное – он был ставленником Григория Евсеевича Зиновьева (1883–1936) – члена Политбюро, председателя исполкома Коминтерна, председателя Петросовета, с которым, как пишут исследователи, у английского консула также сложились хорошие отношения.

Роль Зиновьева в цареубийстве была немалая, но до сих пор не до конца выявленная. О ней стало известно благодаря не так давно обнаруженной и опубликованной телеграмме, отправленной из Екатеринбурга в самый канун цареубийства 16 июля. В Москву она шла кружным путем – через Петроград, вернее через главу Петросовета Г.Е. Зиновьева.

В адресе значилось: «Свердлову, копия Ленину».

Время принятия: 16 июля в

21 час 22 минуты.

Текст: «Из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: сообщите Москву, что условленный с Филипповым [Ф.И.Голощекиным. – С.Ф.] суд по военным обстоятельствам не терпит отлагательства, ждать не можем. Если ваше мнение противоположно, сейчас же вне всякой очереди сообщите. Голощекин. Сафаров».

Приписка: «Снеситесь по этому поводу сами с Екатеринбургом. Зиновьев».

Подлинность этого документа никем не оспаривалась.

Говоря о времени работы Престона консулом в Петрограде/ Ленинграде, нельзя обойти одну интересную подробность: 15 сентября 1924 г. британский МИД получил от МИ-5 копию секретного письма, подписанного Г.Е. Зиновьевым, председателем английских коммунистов Артуром МакМанусом и одним из руководителей Коминтерна Отто Куусиненом. (Письмо было доставлено рижским резидентом английской разведки.)

25 октября, за четыре дня до выборов, его опубликовала лондонская газета «Daily Mail».

В СССР письмо сразу же было объявлено фальшивкой, но одновременно на заседании Политбюро 18 декабря было предложено «лицу, доставившему “письмо Зиновьева”», заявить о себе, гарантируя признавшемуся «безопасность и безнаказанность».

«Письмо Зиновьева» – безусловно, фабрикация, однако, подобно «Документам Сиссона», основано на реалиях: «Сказка ложь, да в ней намек!»

Миссия Престона в Ленинграде завершилась 3 июня 1927 г., когда он был вынужден оставить город.

Перед этим 26 марта 1926 г. потерял свой пост председателя Петросовета Г.Е. Зиновьев (23 июля его убрали и из Коминтерна). 18 декабря 1927 г., вскоре после отъезда англичанина, исключили из партии и арестовали также и Г.И. Сафарова.

Проведя некоторое время в дипломатическом представительстве в Турине, 31 июля 1929 г. Престон получил место вблизи советской границы – консула в Каунасе в Литве. Здесь он находился в течение десяти лет, вплоть до начала советской оккупации.

12 июня 1940 г. его статус был повышен до чрезвычайного посла и полномочного министра; расширилась и сфера его полномочий, распространявшаяся теперь на все республики Прибалтики.

В сентябре 1940 г. Престона перевели в Стамбул. В 1941–1948 гг. он исполнял свою последнюю миссию: в британском посольстве в Каире.

В 1940 г. имя Престона было включено в «Специальный список для розысков в Великобритании» (2820 имен), составленный в РСХА на случай германского вторжения в Англию.

Скончался дипломат 30 декабря 1976 года.

В письме ко мне К.А. Протопопов (составитель двухтомника воспоминаний баронессы С.К. Буксгевден и сборника английских биографий Ч.С. Гиббса «Наставник») пишет: «Обратите внимание на это фото, сделанное в Екатеринбурге в 1918 г. Было бы очень интересно расшифровать, кто это из большевиков там стоит. По-моему там есть Зиновьев».

На нижнем снимке (слева направо): Ф.И. Голощёкин, В.И. Зоф, Г.Е. Зиновьев, М.В. Васильев, С.В. Мрачковский и М.М. Лашевич. Станция Кушва. Октябрь 1918 г.

Ну, а теперь пришел срок рассказать о тех, кто был глазами и ушами английского консула в Екатеринбурге для освещения событий, связанных с Царственными Узниками Ипатьевского дома.

По словам авторов «Досье» Саммерса и Мангольда (сторонников «спасения» Царской Семьи), американский журналист Карл Аккерман, приехавший в Екатеринбург осенью 1918 г., «связывался с какими-то неизвестными нам людьми, которые наблюдали за Домом Ипатьева до того момента, когда Семья исчезла».

Томас Престон во время пребывания в Каунасе

В июле 1918 г., по их словам, «по крайней мере один британский офицер тайно находился в консульстве, так как Престон пишет в своих мемуарах о “британском офицере в штатском, который проник через линию фронта от генерала Пула, командующего военными силами, высадившимися в Архангельске”. Престон говорит об этом офицере, как “капитане Джонсе” и сообщил, что его послали для того, чтобы он связался с наступающими чехами».

Имя этого британского агента открыла американская исследовательница Шэй МакНил: «британский агент капитан Кеннет Дигби-Джонс».

В действительности капитана звали Чарльз Кенелм Дигби-Джонс/ Charles Kenelm Digby Jones (28.6.1873-25.9.1918).

Уроженец Эдинбурга, горный инженер по профессии, он числился в Королевском корпусе военных инженеров, но в действительности, как видим, исполнял деликатные поручения.

Разведчик покинул Вологду около 10 июля 1918 г., формально, чтобы сообщить чехам, что время наступило и пора, наконец, выступать, взять Пермь и Вятку. Но мятеж-то ведь уже начался 25 мая, о чем англичане не могли не знать.

Ссылаясь на мемуары Томаса Престона «Перед занавесом» (1950), американка пишет, что ночью 15 июля 1918 г. этот «британский офицер в крестьянской одежде перешел линию фронта от экспедиционного корпуса генерала Пула в Архангельске и прибыл в Екатеринбург». Его разместили в британском консульстве, расположенном на расстоянии вержения камня от Ипатьевского дома.

Американский журналист Карл Аккерман

Однако накануне убийства капитан почему-то срочно покинул Екатеринбург и вскоре 25 сентября в Челябинске – удивительно вовремя (чтобы уж и концы в воду) – умирает «от менингита и остановки сердца».

Похоронили капитана Чарльза Кенелма Дигби-Джонса на действующем и до сей поры Морском кладбище Владивостока, расположенном в юго-восточной части города у горы Монастырской.

Оно было открыто еще в 1903 г. и первоначально называлось Братским морским кладбищем. На нем погребали военных моряков и воинов Действующей армии. В годы гражданской войны здесь были похоронены британские, канадские, французские, чехословацкие, японские и американские солдаты.

В английской прессе было опубликовано два некролога, посвященных памяти капитана Дигби-Джонса: в газете «The Times» (18.11.1918) и в журнале «Quarterly Journal of the Geological Society» (Vol. 75. London. 1919).

При советском режиме каменные надгробья были частью похищены, частью опрокинуты. В 2001 г., по инициативе Комитета Британского Содружества по захоронениям британских военнослужащих был подготовлен проект реконструкции, которая и была успешно завершена.

Современный писатель и публицист В.Е. Шамбаров в недавней публикации называет еще одно имя:

«…Один из лучших британских разведчиков в России, майор Стивен Аллей, якобы получил задание – подготовить операцию по спасению Царя. Он создал группу из 6 “русскоговорящих” агентов. За домом Ипатьева установили наблюдение. Однако в мае операция без всяких объяснений была прекращена. Это вызывает множество вопросов. Престон, силившийся показать, что усилия к спасению предпринимались, нигде на эту операцию не ссылается. А Аллей не упоминает Престона. Хотя обойтись без контактов они никак не могли, и лучшим местом для наблюдения за домом Ипатьева было консульство, Престон каждое утро смотрел с чердака на прогулки Императора. Но свидетельство об операции Аллея подтверждает – в Екатеринбург прислали группу британских агентов».

На чем основано это утверждение неясно. Никаких ссылок автор статьи, почти целиком основанной на упомянутой уже нами работе красноярского исследователя С.В. Зверева, не дает. В помянутой же работе Зверева об этом нет ни слова. В «Досье» Саммерса и Мангольда имя разведчика упоминается мимоходом да и то в связи с делом Лжеанастасии: «В 1976 году мы расспросили вдову майора Аллей, который в 1918 году был одним из главных британских агентов разведки, действующих в России. М-с Беатрисса Аллей рассказала нам: “Он верил, что Анастасия жива, поскольку он знал, что один из семейства был спасен”».

Но если это действительно так, то речь идет о Стивене Элли (1876–1969) – так правильно звучит его имя – действительно опытном английском разведчике, появившемся на свет в одном из подмосковных дворцов князей Юсуповых, принимавшем какое-то (не до конца ясное) участие в убийстве ЕЕ. Распутина, в связи с чем мы о нем и писали¹⁶.

Ипатьевский дом во время пребывания там Царственных Мучеников

В отличие от Стивена Элли, совершенно несомненно присутствие в Екатеринбурге в дни, предшествовавшие цареубийству, американского разведчика Хомера Слаутера (1885–1953).

Родившийся в пригороде Канзас Сити (штат Миссури), он был старшим ребенком в семье, в которой, кроме него, было восемь детей. После окончания школы, он учился в Военной академии (1904–1908). Женившись (1911), Слаутер преподавал в Вест Пойнте.

В 1917 г., будучи капитаном, он был назначен помощником военного атташе в Румынию, однако 17 февраля 1918 г. был перенаправлен в Россию, задержавшись перед этим ненадолго в Китае (Тяньцзине). Впоследствии его супруга проговорилась, что главной его задачей было «занять благоприятное положение среди большевиков».

Майор Стивен Элли (1876–1969)

В течение трех лет он осуществлял свою деятельность на огромной территории от Урала до Владивостока, будучи первым военным атташе Дальневосточной республики, военным представителем, осуществлявшим связи между американскими экспедиционными силами и Сибирской армией А.В. Колчака, отрядами атамана Г.М. Семенова, а также с генералами британской и французской военных миссий.

Подобно своему британскому коллеге капитану Дигби-Джонсу, в обязанности Слаутера входила связь с чехами. За эту помощь майор Слаутер впоследствии был награжден чехословацкой медалью Яна Гуса, а в 1920 г. еще и «Военной медалью».

Обычно утверждают, что в самую ночь цареубийства Слаутера (как и Дигби-Джонса) не было в Екатеринбурге. На этом даже как-то слишком упорно, с перебором, настаивают, что способно лишь порождать новые вопросы… Впрочем, некоторые авторы утверждают, что он не только был в городе, но и в самом доме…

Следили американцы и за другими Членами Императорской Фамилии. Авторы одной из современных американских книжек Дональд и Розмари Крауфорды («Michael and Natasha». N.Y. 1997) утверждают, что 25 мая 1918 г. к Великому Князю Михаилу Александровичу, находившемуся под арестом в Перми, заявились неожиданные посетители: американцы О'Брайен и Гесс. И большевицкий караул их почему-то безоговорочно пропустил…

Как бы то ни было, совершенно очевидно: в июле 1918-го Екатеринбург был центром притяжения для разведок «союзников». Факты определенно подтверждают это.

Готовились, ожидали, убирая лишних свидетелей из города, а иногда и из этой жизни, чтобы не болтали лишнего…

Майор Хомер Слаутер

В своих позднейших отчетах майор Слаутер, называл имена других офицеров-разведчиков, находившихся в это время в Екатеринбурге, в частности, французского майора Альфонса Ги-не. Кстати, о французах. В начале июля в Екатеринбург из Москвы прибыл французский дипломат К. Боар (Boar) с целью получения достоверных сведений о судьбе Царской Семьи. Как свидетельствовал В.П. Аничков, у английского консула Томаса Престона «остановился и французский консул».

Личности дипломата было даже посвящено специально весьма интересное обсуждение в интернете¹⁷.

Представляет интерес и сохранившаяся в деле о цареубийстве телеграмма этого французского дипломата.

Разночтения в ее датировке при публикациях в книгах Виктора Александрова («The End of the Romanovs». London. 1966) и Н.Г. Росса («Гибель Царской Семьи». Франкфурт-на-Майне. 1987) также подробно разбиралось в одной интернет-публика-ции: «Бросается в глаза разница в дате телеграммы: 7 июля у В.А., 9 июля у Росса, и замена Россом Boar на Бояр и Boyard».

А вот и сам текст: «Подлинная телеграмма. Она написана чернилами черного цвета от руки на части листа белой писчей бумаги. Лист бумаги с текстом телеграммы наклеен на обыкновенном телеграфном бланке, где сделаны телеграфные служебные пометки черным карандашом. Из содержания пометок видно, что телеграмма была подана в Екатеринбурге 9 июля в 16 часов 22 минуты, адресована в Москву и записана в книге под № 535/6.

Содержание телеграммы следующее: “Французскому Консулу Москва. Приехал Екатеринбург пока живу Английском Консульстве слухи о Романовых ложны. Бояр”. […]

Ниже этого текста мастичный оттиск с изображением Франции и текст французскими буквами: “вице-консулат а Екатеринбург”.

На телеграмме указан адрес подателя, написанный также чернилами черного цвета, тем же лицом, которое писало и самый текст телеграммы: “К Бояр, Вознесенская 27”».

Согласно недавно обнаруженным сообщениям в прессе, последующая деятельность в Екатеринбурге сначала вице-консула и подполковника, а затем консула и полковника Бояра/Буаяра (Boar/Boyard) прослеживается между сентябрем 1918 г. и январем 1919 г. Кроме того, в ноябре 1918 г. он упоминается как французский военный атташе при при чехо-словацком штабе генерала Гайды, а в январе 1919 г. как представитель французской военной миссии при Сибирской армии.

Адресатом той самой екатеринбургской телеграммы был находившийся в Москве с конца мая по сентябрь 1918 г. генеральный консул Франции Жозеф Фернан Гренар (1866–1942).

Следует сказать и о присутствии французских разведчиков в Екатеринбурге.

Большинство из них состояли при Французской военной миссии, организованной с началом Великой войны. Ее представители, как и других союзников, находились при Ставке Верховного Главнокомандующего. Основной задачей ее сотрудников было удержание любой ценой России в состоянии войны с Центральными державами.

С апреля 1916 г. Миссию возглавлял (а с начала 1917 г. был советником) генерал Морис Жанен, дважды (в 1891 и 1910–1911 гг.) стажировавшийся в Николаевской Академии Генерального Штаба.

Будучи самой многочисленной из других союзнических миссий (с осени 1917-го в ней состояло 250 офицеров и 500 рядовых) руководство ее дальше всех пошло навстречу большевикам (в силу, видимо, политических предпочтений истеблишмента Французской республики и личной ангажированности ее начальства).

В сентябре 1917 г. атташе при Французской военной миссии в Петрограде был назначен служивший в Военном министерстве капитан Жак Садуль (1881–1956), бывший до войны адвокатом, а по политическим убеждениям социалистом.

Здание в Екатеринбурге на Главном проспекте, где размещалась почта и телеграф. Отсюда французский дипломат отбивал свою телеграмму в Москву. Здесь уральские большевики вели переговоры с Центром о судьбе Царской Семьи

Сблизившись с большевиками, он даже вступил в их партию. Его примеру последовали другие его коллеги: лейтенант Пьер Паскаль (1890–1983), солдат Марсель Боди (1894–1984), открыто принявшие сторону красных.

Капитан Садуль неоднократно встречался с Лениным. Об одной из них последний упоминал в «Письме к американским рабочим», написанном в августе 1918 г.: «Французский капитан Садуль, на словах сочувствовавший большевикам, на деле служивший верой и правдой французскому империализму, привел ко мне французского офицера де Люберсака. “Я монархист, моя единственная цель – поражение Германии”, – заявил мне де Люберсак. Это само собою, ответил я (cela va sans dire). Это нисколько не помешало мне “согласиться” с де Люберсаком насчет услуг, которые желали оказать нам специалисты подрывного дела, французские офицеры, для взрыва железнодорожных путей в интересах помехи нашествию немцев».

Без особого энтузиазма были восприняты и другим большевицким вождем Троцким попытки французов помочь ему в организации Красной армии. «Французская военная миссия, – писал он в книге “Моя жизнь”, – как и дипломатия, оказалась вскоре в центре всех заговоров и вооруженных выступлений против советской власти».

Однако капитан Садуль проявлял упорство в попытках помочь большевикам. В 1918 г. он осуществлял секретные контакты между Советским правительством и французскими войсками в Одессе.

Приняв решение не возвращаться на родину, он был одним из основателей Французской группы РКП(б) и Коминтерна, входя даже в руководивший им Исполком.

Генерал М.К. Дитерихс был знаком с Морисом Жаненом еще в годы Великой войны

За измену и дезертирство Французским военным трибуналом он заочно был приговорен к смертной казни, но, по возращении в 1924 г., оправдан в суде.

Садуль и далее продолжал оказывать помощь СССР, представляя интересы Советского государства во Франции, налаживая связи с государственными учреждениями разного уровня. В 1927 г. он был награжден орденом Красного знамени.

Жак Садуль. 1925 г.

В мае 1918 г. посольство Франции в Москве направило в Омск двух сотрудников Военной миссии: майора Альфонса Гине и лейтенанта Пьера Паскаля.

Выезд совпадал не только с намечавшимся выступлением чехословаков, но и с водворением в Ипатьевском доме 10/23 мая части остававшейся до этого в Тобольске Царской Семьи (Цесаревича Алексей Николаевича, Великих Княжон Ольги, Татьяны и Анастасии Николаевен). То есть Семья была в сборе и можно было приступать к Ее ликвидации.

Майор Альфонс Гине, чье присутствие в Екатеринбурге было засвидетельствовано, как мы помним, в рапорте американского разведчика майора Хомера Слаутера, входил в состав Высшего совета снабжения союзных армий в России. С апреля по сентябрь 1918 г. наряду с Екатеринбургом он побывал в Уфе и Челябинске.

Что касается лейтенанта Пьера Паскаля, то он, как мы уже писали, был другом капитана Жака Садуля, а заодно коммунистом.

В его пятитомном «Русском дневнике» сохранились свидетельства пребывания рядом с Ипатьевским домом:

20 мая: «К двум часам прибыли в Екатеринбург. Отправил шифрованную телеграмму, принятую, думаю, по оплошности телеграфиста. Масса австрийских и даже немецких пленных: нас часто с ними путают. […] Много китайцев, солдат, рабочих».

Капитан Жак Садуль (второй справа) в окружении лейтенанта Пьера Паскаля и рядового Марселя Боди. 1922 г.

6 июня: «По прибытии в Екатеринбург наш вагон оставили без явной охраны […] Екатеринбург являлся местом пребывания Областного Совета, руководившего практически всем Уралом без особых консультаций с Москвой. Меня несколько раз вызывали в его резиденцию для строгих допросов. Подозревали, что я был направлен в Омск французской миссией в Москве для содействия чешскому восстанию […]

Каждый день мы ходили мимо белого “Дома Ипатьева”, места заключения Императорской Фамилии. Это был довольно симпатичный с виду особняк какого-то инженера, реквизированный и обнесенный высоким и крепким палисадом. Внешней охраны не было видно. Прохожие, казалось, не уделяли никакого особого внимания внезапно возникшей посреди города тюрьме».

Инструмент влияния

«Союзники решили воспользоваться происходящим в Сибири противобольшевицким движением и использовать на месте чехословацкие войска, создав на Волге против германо-большевицких войск новый фронт, который мог бы произвести диверсию и притянуть часть немецких сил, освободившихся после Брест-Литовского договора. Отсюда – посылка Англией и Францией военных и гражданских миссий в Сибирь. Во главе антибольшевицкого правительства в Омске стоял тогда адмирал Колчак», – так объясняет П. Жильяр появление союзнических миссий в Сибири.

Однако, читая это, мы должны учитывать, что писал это не просто швейцарец, долгие годы находившийся на службе Царской Семье, но человек, с февраля 1919 г. официально состоявший в штате французской разведки. То есть, исходя из этого, человек не совсем свободный в своих суждениях.

Мало что проясняют и слова Екатеринбургского консула Томаса Престона из его интервью 1972 г. лондонскому журналу «The Spectator»: «У меня были инструкции от правительства Его Величества поддерживать чехов и Сибирскую Армию, поскольку их следовало использовать в качестве ядра наступающей Союзной интервенции в России». Против кого? С какой целью?

Ну да дипломату язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли, не так ли?

В чем же, однако, заключалась главная нужда союзников?

Растянувшийся в 1918 г. через всю Россию, включая Поволжье, Урал и Сибирь, чехо-словацкий корпус превратился в руках «союзников» в мощный рычаг влияния. Сначала на Советы. Позднее – на Белые правительства. Но всегда в своих собственных интересах.

Обладая необходимыми контактами как с большевиками, так и с их разнообразными противниками, сами «союзники» были ни за красных, ни за белых. Они были на своей стороне.

Осуществить это они могли благодаря детальной информированности, используя как внедренную во все российские политические спектры агентуру влияния, так и мобильные спец-группы хорошо обученных профессионалов, чье своевременное вмешательство было в состоянии скорректировать ситуацию в нужном для руководившего ими центра направлении.

В условиях, когда, по мнению «союзников», между большевиками и немцами (вне зависимости, как всё было на самом деле) была возможна сделка с вероятной передачей германской стороне Царской Семьи (пусть и без Государя), находившийся как раз рядом с местом Ее содержания чехо-словацкий корпус приобретал для них особое значение. Опираясь на него, можно было контролировать ситуацию.

Целью, таким образом, было держать под контролем (не допускать освобождения) Царскую Семью, воспрепятствовав тем самым – из опасения восстановления Самодержавной Монархии – свободному Ее контакту с Русским народом. В крайнем же случае, допускалась даже ликвидация Семьи. Тут был, конечно, для них соблазн. И немалый. Но и опасность!.. Хотя бы, скажем, огласки…

Союзники тут работали рука об руку. С одной стороны, заигрывая с большевиками, с другой – контролируя и сдерживая противостоявшие им силы. С третьей (самой важной для них) – направляя чехов.

«Поцелуй Иуды». Австрийская медаль. 1915 г.

Французское посольство для связи с корпусом направило из Москвы сотрудников своей миссии майора Альфонса Гине и лейтенанта Пьера Паскаля. С Дальнего Востока для связи с чехами выехал американский разведчик майор Хомер Слаутер. С той же целью из Вологды через фронт перешел британский агент капитан Чарльз Кенелм Дигби-Джонс. (О них мы уже упоминали.) «Я находился в связи с чехами и с Сибирской Армией через курьера», – подтверждал Екатеринбургский консул Престон.

Это синхронное прибытие в Екатеринбург, в самый канун цареубийства, агентуры не может не обратить на себя внимание. Неожиданный общий интерес в конце июня – начале июля именно к контактам с командованием чехо-словацкого корпуса, уже выступившего против Советской власти 25 мая, вызывает большие сомнения. Уж не прикрытие ли это совершенно иных целей?..

Что касается самого корпуса, то об особенностях этого детища Ставки (в период главнокомандования Великого Князя Николая Николаевича), против которого выступала Императрица Александра Феодоровна, мы подробно писали в главе «Братья-Враги» седьмой книги нашего «расследования» о Царском Друге «Милые, дорогие, не отчаивайтесь» (2013).

Эту и другие книги серии "Григорий Распутин: расследование", как все вместе, так и по отдельности, можно получить по почте, заказав их наложенным платежом по телефону 8-985-426-97-86

Для того, чтобы докопаться до корней всей этой истории, следует обратить внимание на одну из ключевых фигур: политического лидера чехов Томаша Гаррига Масарика (1850–1937), депутата австро-венгерского рейхсрата. (Хотя никаким чехом он не был: отец его – словак, мать – немка. Сильное влияние оказала на него жена – американка гугенотсткого происхождения, по вероисповеданию униатка. Ее фамилию – Гарриг – он использовал как второе свое имя.)

Пренебрежительное отношение к России и ко всему истинно русскому для этого поклонника англо-американской культуры было характерным издавна. Весьма показательны его «мысли» о Ф.М. Достоевском, высказанные им в трехтомнике «Россия и Европа» (1907–1913), запрещенном русской цензурой. Верно понимая Достоевского как ключевую фигуру для понимания России, «всечеловечность» Федора Михайловича Масарик трактовал как «русский шовинизм и империализм», называл писателя «апологетом войны». В произведениях Достоевского он видел «отражение тяжелой нравственной болезни Царского режима и вместе с ним всего русского народа».

Таков был этот человек, во многом определявший в 1918 г. линию поведения чехов-легионеров в России.

До поры до времени он, однако, умело прикрывал сокровенные свои мысли. Бежавший с началом войны из Праги, Масарик в декабре 1914 г. в Риме развивал перед русским послом идеи «чешского вице-королевства под Державой Государя Императора», подчеркивая при этом «выгоды такового решения для чешских интересов, особенно в смысле таможенного объединения с Россией».

При этом сам Масарик находился в тесной связи с британским истеблишментом, а заодно, как мы увидим далее, и разведкой.

Некоторые подробности его биографии позволяют понять, что первую скрипку в Русской драме 1917–1920 гг. играла не Франция или США (при всём большом их вкладе в общее дело), а Великобритания, что вполне закономерно, учитывая огромный опыт в такого рода делах и глубинную близость (имея в виду, прежде всего, Монархический строй и Династическую реальность).

В апреле 1915 г. Масарик представил министру иностранных дел Великобритании сэру Эдуарду Грею свой меморандум «Независимая Богемия» с приложением карты «Независимых соединенных штатов Богемии». «Для Богемии и для балканских славян, – говорилось в документе, – самое существенное – это дружба России. Богемские политики считают, что Константинополь и проливы должны принадлежать только России. Богемия проектируется, как монархическое государство; богемская республика находит защиту только у немногих радикальных политиков. Вопрос Династии мог бы быть решен двумя способами. Или союзники могли бы дать одного из своих Принцев, или могла бы быть заключена персональная уния между Богемией и Сербией. Русская Династия, всё равно в какой форме, была бы особенно популярна». (Ближайшее будущее покажет, что то были не более чем слова безпринципного безчестного политика.)

Томаш Гарриг Масарик

13 февраля 1916 г. в Париже был создан Чехо-Словацкий национальный совет (ЧНС) – прообраз правительства будущего государства, главной задачей которого было подчинение себе всех чешских воинских частей, действовавших на стороне Антанты как на Западном, так и на Восточном фронтах. Председателем его был избран Томаш Масарик, заместителями – Йозеф Дюрих и Милан Штефаник, генеральным секретарем – Эдвард Бенеш. (Двое последних – масоны высоких степеней.) Руководители Совета продвигали идею коренного изменения политической географии Средней Европы – в частности, расчленения Австро-Венгрии и создания самостоятельных чехо-словацкого и югославского государств – и предпринимали активнейшие усилия для получения согласия и содействия стран Антанты (в первую очередь, Франции и России) и США в формировании самостоятельной добровольческой чехо-словацкой армии.

Накануне своего решающего приезда в Россию весной 1917 г. (уже после переворота) у Т. Масарика в Лондоне, где он тогда находился, произошла важная встреча, о которой он довольно скупо пишет в своих воспоминаниях: «Я устроил всё необходимое в Лондоне и, между прочим, переговорил еще о положении в России с лордом Мильнером, который как раз вернулся из своей официальной миссии в России».

Это «благословение» полученное от одного из самых важных членов Военного кабинета Ллойд-Джорджа, дорогого стоит. Именно ему, как главе британской делегации на проходившей во второй половине января – начале февраля 1917 г. в Петрограде конференции союзников, Правительством Его Королевского Величества были предоставлены особые полномочия для предъявления ультиматума Императору Николаю II.

Во время одной из январских встреч с Государем лорд Мильнер передал Ему записку с предложением, «не считаясь с официальными традициями», назначить на высшие государственные посты деятелей оппозиции. В противном случае, сообщала британская пресса, у Царского правительства могут возникнуть серьезные затруднения с поставками необходимых для ведения боевых действий военных материалов.

«В некоторых кругах, – разъяснял требования авторов ультиматума в своих “Военных мемуарах” Ллойд-Джордж – существовали радужные надежды на то, что союзная конференция может привести к какому-либо соглашению, которое поможет выслать Николая и Его Жену из России и возложить управление страной на регента».

Лорд Альфред Мильнер (1854–1925) в довершение всего был одним из руководителей Великой национальной ложи Англии, получив также известность и как сионист

Давление это, как известно, не оказало никакого влияния на Государя. И в дело пошел 21 миллион рублей, полученный, по данным генерала Свиты ЕИВ А.А. Гулевича, лордом Мильнером от банкиров на организацию русской смуты.

Впоследствии, уже после переворота в России, один из британских парламентариев, выступая на заседании, объявил, что лорд Мильнер специально послан был в Петроград для подготовки революции, уничтожившей там Самодержавие. Подтверждение этому мы находим и у генерала Мориса Жанена, писавшего, что революция в Петрограде «руководилась англичанами, и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом».

Таким образом, в Россию Томаш Масарик заявился с уже прочищенными мозгами и твердым заданием. Здесь он провел целый год – с мая 1917 г. по апрель 1918-го.

«…В 1915 году Масарик, – комментирует его мемуары “Мiровая революция” генерал К.В. Сахаров, – русофил, монархист, возлагает все надежды на “братьев русских”, заискивает перед Россией и перед Династией. А в 1917 году, после революции, он заявляет, что “он царизм и его неспособность давно разгадал и осудил”. Книга Масарика полна затаенной ненависти против России, против русских и всего русского; пренебрежение, хула и ложь на наше отечество брызжут почти с каждой страницы, точно ядовитая слюна змеи».

По словам Константина Вячеславовича из его книги «Чешские легионы в Сибири: чешское предательство» (Берлин. 1930), по приезде в Россию Масарик связался прежде всего со всеми «вождями» февралистами, после чего «поступил всецело в распоряжение французской военной миссии в России». Сам Масарик называл чехо-словацкий корпус «автономной армией, но в то же время и составной частью французской армии», поскольку тот «зависел в денежном отношении от Франции и от Антанты».

И действительно, как известно, 16 декабря 1917 г. президент Франции Р. Пуанкарэ подписал декрет о создании подчиненного ЧНС «Чешско-Словацкого войска во Франции».

Масарик среди легионеров в России

7 марта 1918 года из Москвы, через Владивосток, Масарик выехал в Америку. Ехал он под именем английского доктора Томаса Марсдона в сопровождении Мюриэл Пэджет (1876–1938) – агента британской разведки, одной из руководительниц Англо-русского госпиталя в Петрограде, размещавшегося во дворце Великого Князя Дмитрия Павловича, служившем местом встречи и обсуждения планов убийства Г.Е. Распутина.

17 апреля Мюриэл Пэджет и «доктор Марсдон» благополучно прибыли в Токио, 7 мая они уже были в Торонто, откуда выехали в США. Англичанке предстоял долгий путь в Лондон, где 9 июля Король Георг V удостоил ее только что учрежденного Ордена Британской Империи. Теперь ее имя предварялось словом «леди»¹⁸.

Превратившемуся же из «английского врача» в чешского политика» Масарику предстояли ответственные переговоры.

В США у него были давние и надежные связи. Дело было, понятно, не только в жене-американке. Они определялись его тесными контактами с Чарльзом Крейном (1858–1939)⁸ – промышленником, мультимиллионером, дипломатом, ближайшим советником по русским делам президента Вудро Вильсона.

«…Чарльз Крейн, друг и соратник Вудро Вильсона, – пишет в книге “Уолл-стрит и большевицкая революция” профессор Энтони Саттон, – сыграл известную роль в “первой” российской революции и ездил в Россию в середине 1917 года в компании с американским коммунистом Линкольном Стеффенсом, который был в контакте с Вудро Вильсоном и с Троцким. Последний, в свою очередь, имел паспорт, выданный по указанию президента Вильсона… […]

Леди Мюриэл Эвелин Вернон Пэджет (1876–1938)

…Хотя Крейн и не занимал официального поста, его сын Ричард был доверенным помощником государственного секретаря Роберта Лансинга […]…Письма Стеффенса подтверждают, что Крейн рассматривал период правления Керенского лишь как первый шаг в развитии революции».

Участие Чарльза Крейна в чехословацких делах во многом проистекало из его личных отношений с Томашем Масариком.

Чарльз Ричард Крейн

Сын Масарика Ян (1886–1948) жил в США в семье Крейнов. В конце концов, он женился на дочери промышленника Фрэнсис Крейн Лизерби.

Старший сын промышленника Ричард Теллер Крейн (1882–1938) – дипломат, секретарь госсекретаря США Роберта Лансинга, в 1919–1922 гг. занимал пост чрезвычайного и полномочного посла в Праге.

Другой сын Чарльза Крейна – Джон стал с 1922 г. личным секретарем Президента Масарика.

Лев Троцкий. Почтовая открытка 1918 г. 27 марта 1917 г. сразу же после переворота Чарльз Крейн отправился в Россию на трансатлантическом лайнере «Kristi-aniafjord» вместе с Троцким

Однако прежде, чем достичь власти, Масарику-отцу предстояло совершить немало грязных дел.

«…В мае 1918 года, – пишет в своей книге американская исследовательница Шэй МакНил, – чехи под руководством Томаша Масарика […] были более тесно связаны с судьбой Романовых, чем это описывается в условной истории».

В качестве связного между Масариком и легионом, с одной стороны, и американским правительством, с другой, выступали Чарльз Крейн и чешский агент Эммануэль Воска (1875–1960), создатель шпионской организации, работавшей в США, России, Европе.

Не были обойдены и англичане.

По личному поручению Масарика, Воска вел переговоры с главой британской разведки в США Уильямом Вайзмэном.

Таким образом, британские, американские, французские и чешские тайные агенты в «Царском деле» работали сообща.

Наградой за услуги стало возникновение Чехо-Словакии.

Призом – русское золото и награбленное легионерами по пути следования эшелонов имущество, погруженное в дальневосточных портах на предоставленные «союзниками» корабли, чтобы было на чем строить одну из созданных в Версале уродливых республик, народам которой ужиться между собой так и не удалось.

Масарик в Сан-Франциско. 1918 г.

Инструкциям, полученным весной 1917 г. в Лондоне от влиятельнейшего лорда Мильнера (как мы уже писали, масона и сиониста «в одном флаконе»), Томаш Масарик следовал всю свою жизнь, завещая это послушание своим политическим и кровным наследникам.

Ричард Телер Крейн

И действительно, в его книгах и выступлениях можно обнаружить антинемецкие, антивенгерские и антирусинские мотивы (о России уже и речи нет), однако вы не найдете там ни одного неполиткоректного высказывания о евреях; нет там также и критики масонов. Более того, биографы Масарика пишут, что наиболее активно он выступал с разоблачениями «мифов» о «злой силе вольных каменщиков» и о, конечно же, ритуальных убийствах.

Что касается самого Томаша Масарика, то его членство в какой-либо ложе обычно отрицают. Говорят, что он ниспроверг всех идолов, чтобы стать идолом самому. Отец-основатель Первой республики (или как его еще именовали, «Президент-Освободитель») был в своем государстве кем-то вроде некоронованного монарха, имея полуофициальное прозвище «Батюшка» (Tatfcek). Но вот что интересно: значительный вклад в формирование «масариковского мифа» внёс масон Карел Чапек, автор многотомных «Бесед с Т.Г. Масариком». Сын президента, Ян Масарик, также был весьма известным вольным каменщиком. Преемником же «Батюшки» был его ближайший сподвижник и также масон Эдвард Бенеш (1884–1948).

Масарик встречается с легионерами в Америке. 1918 г.

Всю свою жизнь сын первого президента, Ян Масарик был тесно связан с Англией и США. В Америке он завершил свое образование. В 1924 г., продолжив семейную традицию, он, как мы уже упоминали, женился на дочери известного американского промышленника и дипломата масона Чарльза Ричарда Крейна, спонсировавшего чешского художника Альфонса Муху, также вольного каменщика.

Тело Яна Масарика

Что касается Яна Масарика, то в 1919–1922 гг. он был поверенным в делах Чехо-Словакии в США, с 1925 г. – послом в Великобритании. Там же в Лондоне в 1940 г. он занял пост министра иностранных дел в правительстве в изгнании, а с 1945 г. и до смерти уже на родине⁹.

Еще один пункт лондонской инструкции лорда Мильнера и, одновременно, завет Томаша Масарика – сионизм.

Находясь во время Великой войны в эмиграции, будущий президент Чехо-Словакии сошелся со многими еврейскими лидерами Европы и Америки. Придя к власти, Масарик не только уравнял евреев в правах с другими гражданами, но и обезпечил им статус особой национальной группы, позволивший им безпрепятственно осуществлять на территории страны свои традиции. В благодарность в 1930 г. евреи посадили в Палестине лес имени Масарика, а в 1938 г. основали поселение Кфар-Масарик. Его именем названа также площадь в центре Тель-Авива.

Масарик с сыном, внуком и дочерьми Анной и Ольгой. 1935 г.

И еще одно, думается, не случайное, созвучие. Ставшая неофициальным чешским гимном симфоническая поэма композитора Бедржиха Сметаны «Влтава» (цикл «Моя Родина» 1874–1879 гг.) полностью совпадает с национальным гимном «государства Израиль». В официальной справке говорится, что стихи этого еврейского гимна «Атиква» написал выходец из Галиции, а музыку – его соплеменник из Бессарабии. Последняя, с одной стороны, повторяет народную молдавскую песню «Повозка с волом», а, с другой, – «Влтаву» чешского композитора Б. Сметаны. Словом, как и во многом ином, ничего своего, всё заёмное. Племя ловких имитаторов. О чем в свое время и писал Рихард Вагнер.

На этой аллегорической картинке, нарисованной легионером, в лучах американской статути Свободы даны портреты тех, кому Чехо-Словакия была обязана «свободой и самостоятельностью», в том числе американский президент Вильсон и французский маршал Фош

Возвратимся, однако, в «наши палестины».

К весне 1918 г. численность чехо-словацкого корпуса составляла до 40 тысяч человек. В июне-сентябре 1918 г. чехо-словацкий национальный совет был признан правительствами Франции, Великобритании, США и Японии в качестве официального представителя будущего государства. В соответствии с этим 14 октября он был преобразован в т. н. Временное чехо-словацкое правительство в Париже, прекратив свое существование в связи с созданием 14 ноября первого правительства Чехо-Словацкой Республики. 29 октября Национальный комитет в Праге провозгласил создание независимой Чехо-Словакии. 1 февраля 1919 г. Чешско-словацкий корпус, торивший себе путь по железной дороге на Дальний Восток, был переименован в Чехо-Словацкую армию в России.

Масарик среди евреев-талмудистов во время своей поездки в Палестину. 1927 г.

Враждебность чехов к Советской власти, открыто исповедовавших антирусскую идеологию, носила не принципиальный, а скорее, шкурный характер. Тот же Эдвард Бенеш проговаривался, что «Масарик с самого начала поставил себя против русской антибольшевицкой акции, вследствие чего и чехи-легионеры всегда были против русских и уже в июне 1918 года взяли путь на Францию».

Влчек. Могилы погибших чехов в Екатеринбурге

Подобные задачи исполнял впоследствии и американский экспедиционный корпус в Сибири. Изучивший инструкции американскому командованию президента Вильсона, профессор Й. Энтони Саттон пришел к выводу: «Соединенные Штаты захватили Транссибирскую магистраль и удерживали ее (от японцев. – С.Ф.) до тех пор, пока Советы не окрепли настолько, чтобы ее контролировать […] Имеются данные Госдепартамента, что большевикам поставлялось оружие и снаряжение […] Советы были так благодарны за американскую помощь революции, что в 1920 году, когда последние американские войска уходили из Владивостока, большевики устроили им дружеские проводы».

Радола Гайда / Рудольф Гейдль

Всё это кажется странным лишь на первый, самый поверхностный взгляд. Неслучайность этого подтвердила история. Как пишет современный немецкий историк Эрнст Нольте: «…Несмотря на Архипелаг ГУЛАГ, Советский Союз внутренне (был) ближе западному мiрy… чем национал-социализм с его Освенцимом».

В связи со сказанным нами ранее (о линии Масарик – «союзники» и, в первую очередь, Великобритания) более понятными становятся некоторые действия одного из руководителей выступления корпуса – генерала Гайды¹⁰ и подчиненных ему чехов.

Вспомним противодействие следствию по цареубийству, которое оказывал Гайда, заняв в октябре 1918 г. Ипатьевский дом для своего штаба и долгое время наотрез отказываясь уходить оттуда, допуская в то же время осматривать место преступления лицам по собственному произволу.

В разгар гражданской войны в Иркутске в типографии на улице Большой на японской бумаге печатали необычные почтовые марки с надписью «Чехо-словацкое войско на Руси». На одной из них была изображена траурная урна на фоне местной Князе-Владимiрской церкви, на другой – бронепоезд «Орлик», а на третьей – силуэт чешского легионера с винтовкой наперевес. Немногие из этих марок использовались по их прямому назначению. Большинство предприимчивые чехи вывезли на родину, организовав их продажу коллекционерам

Или его игру в поддавки с красными, когда в начале мая 1919 г. Гайда проигнорировал прямой приказ Верховного Правителя оказать помощь терпящей поражение Западной армии, обернувшееся ее разгромом и падением всего Восточного фронта.

А подготовленный эсерами мятеж во Владивостоке 17 ноября 1919 г., который лично возглавил Гайда, явившись посреди вооруженной толпы в генеральской шинели без погон?

Легионеры маршируют по Владивостоку. 1919 г.

Главный начальник Приамурского края генерал-лейтенант Н.Н. Розанов (тот самый знакомый следователя Н.А. Соколова, дававший ему рекомендацию осенью 1918 г.) отстранился от противодействия мятежу, который подавила учебная инструкторская рота с острова Русский. Сами владивостокцы также не поддержали бунт.

Не подчинился генерал Розанов и другому приказу адмирала А.В. Колчака, выпустив Гайду и других задержанных бунтарей из города. По словам министра Г.К. Гинса: «…Розанов успел окончательно подорвать престиж омской власти на Дальнем Востоке. Сумбурный, нечистоплотный, пускавшийся на все, чтобы укрепить свою власть…»

Правнука именно этого человека, американца, занятого розысками на Урале «могилы Великого Князя Михаила Александровича», а заодно помогающего организации генетической экспертизы «екатеринбургских останков» специалистами из US Army, пиарит сегодня главред РНЛ Анатолий Степанов¹⁹.

Генерал-лейтенант Н.Н. Розанов среди японских и чехо-словацких военных. Владивосток. 1919 г.

Закончилось же всё тем, чем завершается любое заигрывание и полумеры в таких грозных обстоятельствах: 15 января 1920 г. чехи, с санкции главнокомандующего союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке, «генерала без чести» Мориса Жанена, адмирала А.В. Колчака передали эсеро-меньшевицкому Политцентру. Выдали на расправу, в обмен на возможность проехать на Дальний Восток со 180 вагонами награбленного на Волге, Урале и в Сибири имущества.

Что же касается Гайды, то в 1926 г., уже на родине, против него, занимавшего тогда пост первого заместителя начальника Главного штаба, было выдвинуто обвинение в шпионаже в пользу Советского Союза.

Стервятники

Одно из первых описаний Ипатьевского дома после цареубийства принадлежит екатеринбургскому журналисту Н. Молочковскому. Его очерк «К пребыванию Николая II в Екатеринбурге» был опубликован в газете «Уральская жизнь» в августе 1918 г.

В доме, по его словам, царил полнейший безпорядок, свидетельствующий о том, что покидали его в крайней спешке. Около печей каминов были целые кучи полусожженных бумаг и разного мусора.

«…Караульный, заглянув в печь, вытащил оттуда помятую, со сломанным замком коробку фирмы “Фаберже”, в которой оказалась полуистлевшая записка, где ясно можно прочитать надпись “золотые вещи, принадлежащие Анастасии Николаевне”. Тут же валялись полуобгоревший детский погон подъесаула с инициалами “А.Н.”, разорванный на части портрет Григория Распутина, стреляные гильзы…

В столовой в шкафу находится небольшое количество посуды, а в нижнем отделении в хаотическом беспорядке лежат иконы самого разнообразного формата. Мое внимание остановилось на чудном письме Аба лакской иконы Б[ожией] М[атери]. Смотрю, на обороте надпись карандашом: “Дорогой Татьяне благословение на 12 января 1918 г. Тобольск. Папа и Мама”. […] Тут же небольшая икона старинного письма с изображением Георгия Победоносца […] с надписью на обороте “Х.В. Маша. 1913 г.”

… Выходящая из столовой на балкон дверь закрыта железной ставней, на балконе, очевидно, дежурила стража и стоял пулемет… Из дома спускаемся во двор… Со двора идет вход в садик, огороженный тёсом. В садике скамейки, колодезь и много зелени»²⁰.

Не лишним тут будет напомнить краткую хронологию событий:

25 июля Екатеринбург был освобожден от большевиков.

30 июля, постановлением Екатеринбургского Окружного суда началось следствие, которое поручено было вести следователю по важнейшим делам А.П. Наметкину.

12 августа ведение расследование было передано члену Екатеринбургского Окружного суда И.А. Сергееву.

18 ноября в результате переворота в Омске единоличная верховная власть во Временном Всероссийском правительстве (Директории) перешла к военному и морскому министру адмиралу А.В. Колчаку, ставшему Верховным Правителем России.

17 января 1919 г. А.В. Колчак поручил надзор за ведением расследования генерал-лейтенанту М.К. Дитерихсу.

6 февраля расследование дела по цареубийству было передано следователю по особо важным делам Омского Окружного суда Н.А. Соколову.

Большую роль в перевороте 18 ноября, считают исследователи, сыграли англичане.

Слабосилие лево-социалистической Директории не внушало им доверия. Требовалась твердая рука, которой, как они предполагали, можно было управлять. Какое-то время так и было, пока природа русского человека не взяла своё. Но это уже отдельная история…

Ведущую роль в возведении адмирала на пост Верховного Правителя историки приписывают трем англичанам: полковнику Уорду, генералу Ноксу и дипломату Элиоту.

На первый взгляд, это были люди совершенно разного калибра.

Командир британского добровольческого экспедиционного отряда полковник Джон Уорд (1866–1934) – сын штукатура, тред-юнионист, лейборист, парламентарий. Именно он сопровождал адмирала А.В. Колчака во время его поездки в Екатеринбург 9 ноября 1918 г.

Полковник Джон Уорд и один из организаторов чехо-словацких легионов в России генерал французской армии Милан Штефаник (1880–1919) во время инспекции на Уссурийском фронте

Генерал-майор Альфред Уильям Фортескью Нокс (1870–1964) в 1911–1918 гг. был британским военным атташе в России. Находился в Царской Ставке. Тесно сотрудничал с британским послом Джорджем Бьюкененом. Будучи одним из крупнейших британских специалистов по России, симпатизировал корниловским элементам в армии, поддерживая их стремление установить военную диктатуру.

Именно он предложил адмиралу А.В. Колчаку, опираясь на британскую помощь, воссоздать Русскую армию в Сибири, давая ему в своих донесениях в Лондон весьма лестные характеристики: «…Нет никакого сомнения в том, что он является лучшим русским для осуществления наших целей на Дальнем Востоке».

Назначенный начальником Английской военной миссии в Омске, генерал Нокс ведал поступающим из Англии снабжением Восточного фронта, организовав подготовку британскими инструкторами русского офицерского состава.

Наконец, третьей, пожалуй, самой важной для нашего дальнейшего повествования, фигурой является Чарльз Нортон Элиот (1862–1931).

На футбольном матче. Верховный Правитель А.В. Колчак и А.В. Тимирева (сидят). Рядом с Тимиревой, скорее всего, жена генерала А.Н. Гришина-Алмазова – Мария Александровна, урожденная Захарова, свидетель последних дней адмирала, описавшая их потом в харбинской газете. Позади адмирала стоит генерал Альфред Нокс, в центре (справа у скамейки) – служивший при английском генерале полковник Павел Павлович Родзянко (1880–1965) с группой офицеров Британской военной миссии. Омск. Весна 1919 г.

Он был не только дипломатом, но и биологом, выпускником Оксфорда. Первая часть его жизни была посвящена дипломатической службе: Россия (в 1886–1892 гг. он был 3-м секретарем британского посольства в Петербурге), Марокко (1892), Турция (1893), США (1899). В 1900–1904 гг. его назначили комиссаром протектората Британская Восточная Африка.

В 1905 г. он резко меняет свою жизнь в пользу академической карьеры: с 1905 г. Элиот вице-канцлер Шеффилдского университета, а с 1912 г. переходит на такую же должность в Гонконгском.

Чарльз Нортон Элиот

В 1918 г. Чарльзу Элиоту пришлось вернуться на дипломатическую службу. 16 августа он получил назначение Верховным комиссаром и генеральным консулом в Сибири. Ехать предстояло в Омск.

5 октября 1918 г. Чарльз Элиот получил новый приказ: выехать в Екатеринбург с «ознакомительной миссией, касающейся Императорского Семейства».

Ему предстояло «расследовать обстоятельства исчезновения Царской Семьи», вне зависимости от находившегося в городе консула Томаса Престона.

Наверное, Foreign Office требовалась независимая – из разных источников – информация, чтобы на ее основе уже делать выводы и вести выверенную политику.

Однако не исключено, что миссия комиссара Элиота была и не столь уж однозначна. «Был ли сэр Чарльз, – задается вопросом в своей книге американская исследовательница Шэй МакНил, – в самом деле направлен британским правительством с миссией по поиску фактов или его роль была сеять дезинформацию, которая могла в конечном счете отрезать оба пути из-за преднамеренной двусмысленности?»

Вообще после изгнания большевиков в Екатеринбург, словно мухи на мед, стали слетаться представители самых разных сил. Много было иностранцев.

Помимо англичан были французы и американцы.

«Пол Джеймс Рейни, американский путешественник, – описывает фрагмент сделанной им киносъемки современный исследователь, – прибыл в Екатеринбург в июле 1918 года вместе с чехами.

Уникальные кадры дома Ипатьева в первые дни после убийства Царской Семьи

Оба забора (наружный и внутренний) уже разобраны, но их остатки лежат вдоль Вознесенского переулка (слева). Видно окно расстрельной комнаты (второе снизу слева по Вознесенскому переулку). Будка часового наружной охраны не разобрана. Хорошо видны чердачные окна, в ближнем к углу дома (как раз над комнатой Государя) стоял пулемет […] Не видно четко, освобождены ли стекла окон от закраски и заклейки. Часовня на месте алтаря церкви XVIII века цела»²¹.

Другим «союзным» дипломатом в Сибири, следившим в 1918–1920 гг. за расследованием цареубийства, был француз Мартель.

«…В исторической литературе, – считает красноярский исследователь Станислав Зверев, – в отличие от данных о политическом влиянии Престона и Элиота, не имеется достаточного числа сведений по Мартелю, ввиду его кратковременного пребывания в Сибири…»

Далее он приводит две довольно любопытных выписки.

Первая из книги генерала П.П. Краснова «От Двуглавого Орла к красному знамени»:

«Граф де Мартель – видный масон. Не коньячный, конечно, а генерал… Он приехал к адмиралу Колчаку – и… чехословаки изменили, а генерал Жанен предал на смерть Колчака. Настало время нажать кнопку – её нажали – и Колчака не стало. Перед крушением Деникина Мартель был у него. Теперь он едет к Врангелю».

Дарственная надпись генерала П.Н. Краснова на втором томе первого издания романа-эпопеи «От Двуглавого Орла к красному знамени» (Берлин. 1921) писателю и предпринимателю В.П. Крымову (1878–1968). Собрание московского музея «Наша Эпоха»

Вторая – из книги «Герои и изображаемые портреты» (Берлин. 1922) русского эмигрантского писателя и публициста В.И. Рындзюна (1897–1953), писавшего под литературным псевдонимом «А. Ветлугин»:

«Начиная с 1919, меня крайне интересовал граф де Мартель, французский верховный комиссар для белых армий и для лимитрофов. Есть ли что-нибудь роковое в его лице, в голосе, в манерах? Оказывается, ничего: обычный французский дипломат, архилюбезный, архикрасноречивый, архипредупредительный. Никакой угловатости, никакой отличительности, никакого особенного поворота зрачка… А между тем этот человек был определённым джеттаторэ.

С его приездом в Сибирь счастье изменило Колчаку – начался развал, закончившийся иркутской трагедией. С его приездом в Закавказье кончается кратковременное цветение южных республик: падает Баку, агонизирует Тифлис и де Мартель переезжает в Крым».

Однако граф Дамьен де Мартель (1878–1940) оказался вовсе и не столь уж неуловим.

Дипломатическая его карьера началась в 1908 г., когда он был назначен поверенным в делах французской миссии в Пекине. На его глазах происходила революция 1911 г., завершившаяся отречением малолетнего Императора Пу И.

Вероятно, его действиями были довольны, поскольку он получил повышение, заняв пост полномочного посла. А в 1918 г. его, видимо, как имевшего опыт пребывания в стране во время революционных событий, направили в Россию.

Во время своей русской командировки бывал он и в Екатеринбурге, останавливаясь у британского консула Престона.

В дальнейшем граф завел контакты с эсерами, заявив в 1919 г. себя сторонником переговоров Франции с большевиками.

Роль Мартеля несколько проясняют мемуары генерала Жанена. Вспоминая свой разговор с министром иностранных дел колчаковского правительства И.И. Сукиным в конце мая 1919 г., он пишет:

«Я энергично настаивал, чтобы он направил адмирала на путь смягчительных мер и ослабления режима, которые многие объясняют реакционными намерениями. […] Я указал министру, что для восстановления престижа адмирала было бы лучше не увеличивать количества людей, гниющих без суда в тюрьмах. Не думаю, чтобы он убедился в необходимости либеральных мер; у меня […] осталось впечатление обратного.

Мы получили по радио текст благодарственной телеграммы, адресованной Колчаком Пишону [министру иностранных дел Франции. – С.Ф.] в ответ на поздравления […] Телеграмма полна трогательного либерализма. Колчак, хотя и подписал телеграмму, составленную Мартелем, но это вовсе не означает, что здесь так именно думают или имеют хотя бы малейшее намерение провести все это в жизнь. Во всяком случае, вчера Сукин отказывался что-нибудь в этом отношении сделать. Чтобы быть “признанным”, они подпишут все, что угодно. Как я уже говорил Мартелю, это опасная игра. В Париже, где есть охотники развешивать уши, это будет принято за чистую монету…»

В первых числах июня, читаем далее у Жанена, «адмирал отбыл […] на фронт, Мартель поехал, чтобы передать ему обширную телеграмму, полученную из Парижа. Кажется, в ней ставят условием его “признания” ряд гарантий о выполнении либеральных и демократических обещаний. Не знаю, говорится ли в телеграмме и об избирательном праве для женщин […] Здешняя публика, учитывая материальные и моральные выгоды, которые доставит им «признание», будет обещать все, что от нее потребуют, и даже больше. Другое дело – сдержать обещание». (А забавно, чем все-таки были озабочены в 1919 г. в России «союзники»: недостатком либерализма и правами женщин, которые, кстати, в избытке предоставили слабому полу большевики.)

В гораздо большей степени на виду была деятельность генерала Мориса Жанена.

Верховный комиссар Французской республики в Сибири граф Дамьен де Мартель среди французских и английских офицеров. Омск. Лето 1919 г.

Сразу же после выступления чехо-словацкого легиона 4 августа 1918 г. его назначили командующим войсками Антанты в России. С ноября он начальник Французской военной миссии при Российском правительстве адмирала А.В. Колчака и главнокомандующий чехо-словацкими войсками в России. А с января следующего года еще и представитель Высшего межсоюзного командования и главнокомандующий союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке. Именно он отвечал за эвакуацию войск чехо-словацкого корпуса сначала во Владивосток, а оттуда в Европу.

Р. Гайда в своем кабинете, находившемся в Ипатьевском доме. Редкая открытка из коллекции С.А. Савченко

Жанен неоднократно посещал Ипатьевский дом. Некоторые из визитов описаны в его мемуарах «Моя миссия в Сибири» (Payot. Paris. 1933):

26 декабря 1918 г.: «Встреча с генералом Гайдой. Штаб Гайды работал хорошо. Он был расположен на первом этаже Ипатьевского дома, видевшего смерть Императорской Семьи. Ничто в этих комнатах не напоминало об этих мрачных событиях, кроме личного кабинета Гайды, который до этого был комнатой, отведенной Царю и Царице. Возле одного из окон надпись Царицы: дата “17/30” апреля со “свастикой”. Я удивился, что ни один любитель сувениров не похитил их, тогда как я, признаюсь, имел большое желание сделать это…»

16–17 февраля 1919 года Верховный Правитель России адмирал А.В. Колчак в сопровождении генералов Д.А. Лебедева, М. Жанена, Р. Гайды, Б.П. Богословского и М.К. Дитерихса, прокурора Екатеринбургского Окружного суда В.Ф. Иорданского и других посетил Ипатьевский дом. Здесь их информировали о ходе следствия и обстоятельствах убийства Царской Семьи. Именно тогда адмирал А.В. Колчак сказал историческую фразу о том, что дом этот приобретает теперь важное историческое значение для потомства. (Слова эти, несомненно, взяли на заметку. Тот же генерал Жанен. Неизвестно, кстати говоря, сопровождал ли его в тот день состоявший при нем французский офицер Зиновий Пешков, брат Янкеля Свердлова. Но если даже и нет, всё равно, конечно, знал, о чем там шел разговор.)

15 мая 1919 г. генерал Жанен вновь побывал в Ипатьевском доме, на этот раз с разрешения следователя Н.А. Соколова.

Но об этом посещении мы расскажем позднее, к месту. А пока о визитах туда других французов.

Один из них – капеллан, аббат Альбер Грасье (1874–1951), находившийся в чехо-словацком корпусе.

Этот известный французский богослов, историк и литератор не раз бывал в России еще до революции, стараясь понять Православие и донести правду о нем до французской публики. В 1917 г. премьер-министр Жорж Клемансо включил его в состав официальной дипломатической миссии с целью «сближения католической и православной церквей».

Миссия в растерзанной революцией и гражданской войной России окзалась безуспешной, зато аббат в 1917–1919 гг. объехал всю страну – от Малороссии до Сибири. Осенью 1919 г. он возвратился на родину.

В своем неопубликованном дневнике «Сибирь. 1919» содержатся упоминания о посещении им Ипатьевского дома.

22 января 1919 г.: «Хорошая погода. Хотел найти французскую миссию. Меня проводили в Чешский штаб, который располагался в доме, где был заключен с апреля по июль 1918 года Император и Его Семья. Это обыкновенный буржуазный дом, на вид еще новый, одноэтажный… Рядом церковь Вознесения Господня и дом купца Харитонова. Напротив этой мощи дом Ипатьева, который служил Царской тюрьмой, кажется совсем маленьким. Но он вовсе не лачуга: комнаты чистые, просторные и светлые.

Адмирал А.В. Колчак с представителями союзных держав на Георгиевском празднике в Омске 9 декабря 1918 г. Справа от Колчака: генерал Морис Жанен, заместитель Верховного комиссара Французского правительства граф де Мартель, представитель отделения Чехо-Словацкого Национального Совета Б.И. Павлу

Без эмоций туда зайти невозможно. Вот столовая, где располагается чешское правление, чуть далее – комната Царя и Царицы. В ней 4 окна, два из которых выходят на площадь Вознесения, а другие на улицу, которая ведет к реке. Комната выходит в некое подобие прихожей, она, в свою очередь, служила комнатой для юных Принцесс. Маленький Цесаревич, как мне сказали, жил вместе с Родителями.

В настоящее время за решетками окон видно площадь, церковь и совсем близко что-то вроде маленькой часовни, скорее стелы, с иконами. Но взоры бедных заключенных могли отдыхать только лишь на двойных деревянных ограждениях, которые окружали дом. Их охраняли снаружи и изнутри: до крыши были установлены пулеметы. Какая драма развернулась в этих стенах в ожидании еще большей трагедии, которая разыграется в подвале 17 июля 1918 года!

Ипатьевский дом. Кадр из документальной съемки. Осень 1918 г.

Сегодня туда спускаться нельзя. Остается довольствоваться лишь осмотром верхних комнат. Внимательно обводишь взглядом стены: не сохранили ли они каких-либо следов, тайн? Да, есть, там нескладно начерченные цифры. Вот в оконном проеме свастика, сопровожденная датой 14/27 апреля, единственная надпись, сделанная рукой Императрицы.

На стене читаем (написано совсем другим почерком): “ангелы-хранители” на французском и Жизнь Иисуса Христа. И это все, что мне удалось обнаружить на этих стенах, которые могли бы рассказать об этом еще».

26 января: «Утром пошел повидаться с епископом Екатеринбургским Григорием Яцковским. Настоящий великан – “русский богатырь”. Он был очень любезен. Немного поговорили о политике: он ей почти не занимается. Не смогли удержаться от воспоминаний о жертвах Царской трагедии: “Они вышли из Ипатьевского монастыря и закончили в Ипатьевском доме”».

23 февраля: «Вернулся в дом Ипатьева. С несколькими французами мы спустились в подвал, где и были убиты Жертвы. Это не подвал, а настоящая комната, с полом, потолком, стенами, оклеенными обоями, и окном на нисходящую улицу. Два куска стены и пола были вырезаны и вынуты как вещественные доказательства комиссией по расследованию, созданной адмиралом Колчаком. Если хорошо присмотреться, там видны следы пуль браунинга: я их видел в глубине на двери, которая ведет к какому-то чулану, расположенному позади комнаты. Один солдат с помощью ножа на наших глазах вынул маленькую пулю, застрявшую в дереве… Капитан Суб вернулся из Омска. В качестве юриста он должен заняться расследованием убийства Императорской Семьи»²².

Что это за «капитан Суб», чье это было расследование и для кого его вели – всё это пока что неведомо…

Миф о «спасении»: создатели и ретрансляторы

Дело фальсификации обстоятельств цареубийства, начатой большевиками, немедленно по освобождении Екатеринбурга подхватили западные «союзники» и все внутрироссийские силы, так или иначе следовавшие в их фарватере.

Что касается представителей Запада, то в их деятельности в интересующей нас области прослеживаются три основные тенденции: скрытая перепроверка фактической стороны дела, с одновременным внедрением в общественное сознание определенной (дозволенной и полезной) точки зрения и установлением контроля за русским следствием. Чуть раньше мы приводили выдвинутое американской исследовательницей Шэй МакНил предположение о том, что истинной миссией посланного Английским правительством в Екатеринбург генерального консула в Сибири Чарльза Элиота было, скорее всего, не получение информации о судьбе Царской Семьи (хотя, наверное, и такая задача тоже ставилась), а «дезинформация» по этому поводу.

Генерал Р. Гайда и Верховный комиссар и генеральный консул в Сибири Чарльз Элиот на параде войск Сибирской армии. Екатеринбург. Площадь у кафедрального Богоявленского собора. 30 апреля 1919 г.

Сэр Чарльз получил приказ отправиться в город 5 октября, в то время как Екатеринбургский консул Томас Престон еще 16 сентября, по свидетельству авторов «Досье» Саммерса и Мангольда, доносил в Лондон о том, что «не найдено никаких следов трупа» (Императора Николая II), а «остальная часть Членов Императорской Семьи была увезена в неизвестном направлении».

Иными словами Престон присоединился к версии цареубийц, хотя и был, как мы уже писали об этом ранее, хорошо и всесторонне информированным, да к тому же находившимся в тесных отношениях с местной большевицкой верхушкой.

Штаб американских экспедиционных сил во Владивостоке. Фото из книги Карла Аккермана

Таким образом, у истоков фальсификации стояли именно англичане. Однако, держась в тени, первую роль в публичном пространстве они уступили американцам. Именно последние и были хорошо заметны.

В первую очередь это были журналисты, участие которых дополнительно мотивировалось еврейским происхождением их лично и СМИ, которые они представляли. (Понимая, что так или иначе придется отвечать за содеянное их единоплеменниками в Екатеринбурге, они были заинтересованы в упреждающем ударе.)

Именно два таких корреспондента и прибыли в Россию в конце 1918 г.

Въезжали они через Дальний Восток, контролировавшийся американцами.

Об одном из журналистов – Германе Бернштейне (1876–1935) – мы уже упоминали²³. Речь, напомню, шла об интервью в «New-York Tribune» – влиятельной американской газете, лондонскими корреспондентами которой в 1851–1861 гг. состояли Маркс и Энгельс, – взятом в конце декабря 1918 г. Бернштейном у ведшего в ту пору следствие по цареубийству своего единоплеменника И.А. Сергеева.

Тот, как уже было сказано, категорически заявлял, что убит был Один только Царь со слугами (привет, как говорится, от «товарища Гейне»: «Von seinen Knechten umgebracht»!).

Атаман Уссурийского казачьего войска генерал Калмыков с лейтенантом армии США Брауном в Хабаровске

Одновременно с Германом Бернштейном там появился сотрудник газет «Saturday Evening Post» и «New York Times» Карл Уильям Аккерман (1890–1970), въехавший во Владивосток (мы это точно знаем) 7 сентября.

Одновременность въезда обоих еврейских журналистов из США устанавливается документально при помощи сопоставления двух фотографий: одной из книги Аккермана, изданной в 1919 г. в Нью-Йорке, и другой, найденной нами на одном из интернет-ресурсов, атрибутируемой там, как «Атаман И.П. Калмыков с американскими офицерами Карлом Акерманом (Karl Akerman) и Бернштейном (Bernstein). Хабаровск»²⁴.

Разумеется это никакие не «офицеры», а те самые журналисты.

То, что оба газетчика оказались под крылом тесно сотрудничавшего с американцами атамана И.П. Калмыкова (1890–1920), – тоже довольно любопытная деталь. Особенно если вспомнить о поддержке Калмыкова генералом С.Н. Розановым, тем самым, который, вопреки приказу Верховного Правителя А.В. Колчака, освободил – по указанию «союзников» – поднявшего в ноябре 1919 г. эсеровский мятеж во Владивостоке разжалованного генерала Р. Гайду.

Адольф Окс

Карл Аккерман в 1915–1916 гг. работал в «New-York Tribune», а потому не мог не быть знаком со своим спутником Германом Бернштейном.

На сей раз Аккерман представлял газету «New York Times» – крупнейшую по тиражу (после «The Wall Street Journal») американскую газету, принадлежавшую еврею Адольфу Саймону Оксу (1858–1935)¹¹.

Однако журналистское удостоверение было для Аккермана лишь прикрытием настоящей его деятельности.

Предваряя прибытие журналиста в Россию, Госсекретарь США Роберт Лансинг, сделал относительно него личные указания соответствующим службам, рекомендуя его «для сотрудничества […] в американской службе информации и в сборе разведывательных сведений». Выяснилось также, что Аккерман не только работал на Госдеп, но получал жалованье от этого ведомства.

Эта его работа прослеживается еще ранее: еще в 1917 г. появилась его статья «Germany, The Next Republic?», в которой он обсуждал пути успешной демократизации в посткайзеровской Германии.

О довольно высоком статусе журналиста свидетельствует его посредничество в переговорах начала 1920-х годов между Ирландским и Британским правительствами.

Эдвард Манделл Хауз

Как пишут Саммерс и Мангольд, Аккерман «был личным другом и доверенным лицом советника по иностранным делам президента Вильсона в 1918 году, полковника Хауза¹². По словам Генри Киссинджера, полковник Хауз переписывался с Аккерманом и ценил его достаточно высоко, чтобы поручить ему посылать политические сообщения».

Хомер Слау

Как раз в то время, когда Аккерман отправился в командировку, Хауз записал в своем дневнике (19 сентября 1918 г.): «…Остальной мiр будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мiрe будут четыре России. Одна – Сибирь, а остальные – поделенная европейская часть страны».

Именно в это время Карл Аккерман выходил в Сибири на контакт с нужными людьми, в результате чего 23 декабря 1918 г. в газете «New York Times» появляется сенсационная статья об участи Царской Семьи. Это был первый вброс дезинформации в общественное поле. Тут впервые прозвучало имя-фантом: «Парфен Домнин».

Дело было архиважное, что можно было понять хотя бы из того, что одна передача этого материала по телеграфу стоила Аккерману шесть тысяч долларов – сумма по тем временам огромная.

Откуда же журналист мог получить саму эту информацию? Об одном из источников сообщают Саммерс и Мангольд: «Карл Аккерман связывался с какими-то неизвестными нам людьми, которые наблюдали за Домом Ипатьева до того момента, когда Семья исчезла». А ведь, наблюдали, как мы уже писали, из дома британского консула Престона агенты английских спецслужб.

Но была и более адресная помощь. Со времени появления в Сибири Карл Аккерман был в компании помощника военного атташе майора Хомера Слаутера¹³, о котором мы уже писали. Оба были оперативными сотрудниками американской разведки.

В сохранившемся, по словам американки Шэй МакНил, в одном из вашингтонских архивов отчете последнего фигурирует переданный ему американским консулом в Екатеринбурге Палмером (данные о нем нам пока что не удалось разыскать) документ, полученный им якобы из «местного монастыря».

Рукопись эта, направленная Слаутером 12 декабря 1918 г. в штаб Американских экспедиционных сил во Владивостоке, озаглавлена «Последние дни бывшего царя Николая Романова». Основана она на свидетельстве пресловутого «Парфена Домнина», под которым легко «угадывался» личный камердинер Императора Николая II Терентий Иванович Чемодуров. Позднее в литературе фабрикация эта получила название «Отчет Парфена Домнина».

«Активность консула США Палмера в Екатеринбурге, – весьма точно замечает красноярский историк Станислав Зверев, – проявилась, по всей видимости, только в фабрикации записки Домнина. Он первое известное лицо, через которое текст распространился далее». И далее: «Аккерман работал курьером американской разведывательной службы, в ее интересах запутывания следов цареубийства и был сфальсифицирован этот документ. Отчет Домнина недостоверен не в деталях, а целиком и полностью».

Карл Аккерман

Кстати, «Отчет Парфена Домнина» был далеко не последней фальшивкой, запущенной Карлом Аккерманом в общественное пространство¹⁴.

27 и 28 октября 1919 г. в выходившей в Филадельфии газете «Public Ledger» он опубликовал статью «The Red Bible» («Красная Библия») с публикацией отрывков из Протоколов Сионских мудрецов, в которой, как они это умеют, он переводил стрелки: «евреи» в тексте всюду были заменены на «большевиков».

В 1919 г. в нью-йоркском издательстве Скрибнер и сыновья Карл Аккерман напечатал книгу «По следам большевиков. Двенадцать тысяч миль с союзниками по Сибири»²⁵. В пятой главе «The fate of the Tzar» («Участь Царя»), помимо «Отчета Парфена Домнина», автор писал о своем знакомстве с «профессором Ипатьевым», а также утверждал, что чехи были связаны со «спасением» Царя.

31 июля 1920 г., видимо, не без помощи Аккермана, в еженедельнике «Saturday Evening Post», с которой тот сотрудничал, появилась статья Г.Г. Тельберга «Последние дни и смерть Российского Императора и Его Семейства в официальных документах». Эмигрировав в США, этот экс-министр юстиции колчаковского правительства выступал с публичными заявлениями «о полной еврейской невиновности в деле цареубийства».

В том же 1920 году, более того, опять-таки в июле, в Сан-Франциско – месте особого присутствия русских эмигрантов (сюда они прибывали, ища спасения в США, и отсюда отплывали в Европу) – была напечатана книга «Спасение Царя», «доказывавшая», что Царь и Его Семья живы, что Им удалось бежать²⁶. По свидетельству Шэй МакНил, под именем автора (Джеймс П. Смит) скрывался Уильям Рутледж МакГарри – агент американских спецслужб, нанятый британским правительством для создания военно-пропагандистских фильмов.

Титульный лист книги: Ackerman Karl. «Trailing the Bolsheviki. Twelve Thous-and Miles with the Allies in Sibiria». N.Y. 1919

Книга состоит из дневников двух человек:

– Действующего британского разведчика Чарльза Джеймса Фокса, американца, родившегося в Париже. (По некоторым сведениям, он возглавлял британскую секретную службу в США.) Существовал и еще один Чарльз Джеймс Фокс – друживший с Карлом Аккерманом американский журналист, работавший в 1918 г. в Тяньцзине, куда в то время как раз перед тем, как отправиться в Екатеринбург, заезжал американский разведчик Хомер Слаутер.

– И русского дворянина Алексея Сыворотки, монархиста, действовавшего под видом большевика.

Фигурирует в книге и «Парафин Домино» (без Парфена Домнина куда же!).

Одна из иллюстраций книги Аккермана, в подписи к которой он утверждал, что фотографию эту ему передал «профессор Ипатьев»

Переводчик, Георгий Сергеевич Романовский, служил в Сан-Франциско генеральным консулом Временного правительства. Тесно связанный с операциями по продаже оружия и золота, он был женат на Голде Бианкини из Чикаго, по слухам племяннице Томаша Масарика. (Как говорилось в одной комедии: «Шпионов целая семья!»)

Издательство было тоже специфическим и вполне угадываемым: компания еврея Генри Хаскина. Для «придания убедительности» книге в ее выпуске участвовали его сын Давид и невестка Грета. «Убедительности» должно было придать, видимо, их происхождение из черты оседлости.

Титульный лист книги: Rescuing the Czar. Two authentic Diaries arranged and translated by James P. Smythe, A.M., Ph.D.California Printing Co. San Francisco (CA). 1920. 269 p. Предисловие помечено: «Нью-Йорк. 1920 г.»

Английские интересы в этой американо-еврейской книге весьма явственны. «Чудесному спасению» предшествовало заключенное якобы между Английским Королем Георгом V и Германским Императором Вильгельмом II тайное соглашение.

Царская Семья, утверждают авторы книги, через потайной туннель была выведена из Ипатьевского дома прямо к британскому консульству английским агентом разведки Джеймсом Фоксом. Из Екатеринбургского консульства Царскую Семью переправили в Туркестан, потом в Тибет и Китай. Окончательным местом Их назначения был остров Цейлон.