Kitobni o'qish: «Экипаж лейтенанта Родина»
Моей любимой семье – Наталье, Надежде и Вере
Литературный редактор:
заслуженный учитель Российской Федерации
Л.А. Умникова
Глава первая
– А что сильнее любви, любимый?
Смерть… Ненависть… Разлука… Война?
– Сильнее любви только любовь…
Сергей Вологодский
– Какая первая обязанность солдата на войне?
– Умереть за свою Родину!
– Неправильно.
Первая обязанность солдата —
сделать так, чтобы за свою родину
умерли враги!
Солдатская мудрость
После Прохоровского побоища Иван вдруг понял и остро ощутил, что прошёл невидимый Рубикон, и кто был с ним, тоже миновал запредельную грань небытия и кромешного ада. Горели деревни, в тот черный, прогорклый от дыма пожарищ день сшиблись, столкнулись, чтобы растерзать друг друга, сотни и тысячи боевых машин-монстров; на дыбы вставала земля, разрываемая снарядами и минами, кипела и сгорала человеческая кровь вместе с железом.
И секундное, минутное прошлое замирало в дымящих танках и САУ, сорванных башнях, вывороченных рванувшим боекомплектом внутренностях машин и застывших телах.
А настоящее продолжало долбить снарядами, давить гусеницами, крошить пехотные цепи раскалёнными пулеметами и пытаться выжить, вылезти из огня, вжаться в землю в эти секунды и мгновения.
А будущего – реально зримого и обозримого – даже в ближайшую секунду ни у кого не было…
Командир гвардейского танкового взвода лейтенант Иван Родин потерял в этом бою одну боевую машину. Из-за дымовой завесы, как призрак, выполз «фердинанд» и со второго выстрела поджег танк сержанта Мустафина. И то же дымное облако, будто с небес гонимое горним ветром, накрыло подбитую машину, дав возможность экипажу уйти целым и избежать участи попасть под пулеметный «душ».
К своему боевому счёту, а воевал Родин с мая 1942 года, он прибавил еще два танка, со звериным рыком всадив одному снаряд под башню, а второму сначала в закопчённый, едва видимый крест, потом – в корму. А радист-пулеметчик Руслан Баграев росчерками очередей добил отчаянно цеплявшихся за жизнь танкистов экипажей. «Давай, Руслик, гаси их, гадов!» – кричал Иван в ТПУ, и эти дергающиеся черные фигурки так напоминали разбегающихся тараканов, застигнутых ярким светом на хозяйской кухне.
И когда казалось, уже самое страшное позади, и черный дым затмил солнце, и обессилевшие стороны вот-вот должны уползти на рубежи, обозначенные генералами, на исходе боя танк вдруг понесло в сторону.
И когда, завалившись в неглубокий овраг, он вздрогнул и замер, Родин, Баграев и Сидорский остро, как от пронзительного удара штыка, осознали: с механиком-водителем Степкой беда. Чуть ли не кубарем в доли секунды Иван был рядом с ним. И еще не успели приземлиться остальные члены экипажа, Родин понял: Одиноков погиб. Он сидел по-походному, с бессильно завалившейся головой; на черном от копоти и грязи лице, прямо из-под танкошлема – ярко-вишневые потеки крови. Пуля или осколок – прямо в лоб и наповал. Нелепо, глупо, хоть волком вой.
– А ну по местам! Кто разрешил? – мертво произнес командир.
Потом Баграев стащил тело Степана с сиденья; Иван занял его место, не стал закрывать люк над головой, включил заднюю передачу и, пятясь, выполз из оврага.
Тут в танкошлеме засвербил голос ротного.
– Что там у тебя, куда пропал? – нетерпеливо спросил Бражкин, потерявший из виду не отвечавший на вызовы танк.
Как раз в тот момент весь экипаж поочерёдно отрубился от ТПУ.
– Механика убило, – ответил глухо Иван.
– Понятно… – сказал капитан. И после паузы приказал занять рубежи у деревни, которая догорала в полукилометре за ними.
Рота уже ушла вперед, к назначенным рубежам. Родин резко развернул машину, так что Сидорский треснулся головой о броню, и рванул догонять к незаселенному пункту, от которого остались обугленные остовы печей, как квадратные кулаки с большими торчащими пальцами.
«Будем жить!» – произнес Родин сам для себя, потому что никто его не смог бы услышать.
На войне всегда можно оправдать нелепую и дурную смерть. «Пуля дура – лоб молодец!» – скользнул в мыслях пустой афоризм. Степан всегда даже в самой опасной заварухе ездил по-походному: всё поле боя перед тобой, не то что в «амбразуре» триплекса. И с этим не поспоришь: бывало, полсекунды решали жизнь или смерть от нацеленного ствола «тигра», где под башней упревший Отто или Уве ловил в перекрестье твою «тридцатьчетверку». Бороться со Степаном было бесполезно, еще одним аргументом он называл «психический фактор»: его черная рожа с горящими, как фары, глазами да с пулемётной приправой, конечно, вселяла ужас.
Ну а если поймали бронебойный под башню, спасу так и так нет, по-походному сидишь или под броней…
На войне мечтает каждый по-своему. Не о далеком будущем – о близких, о встрече с любимыми, о возвращении к родимым местам.
У Степана ещё была мечта проехать на танке по Унтер-ден-Линден. «А это что за хрень?» – спросил тогда Сидорский.
«Темнота, – усмехнулся Одиноков. – Это главная улица Берлина». Так с этой мечтой и жил…
Глава вторая
Стратегические планы командования были так же далеки и неведомы личному составу, как планета бога войны Марс. Лишь по косвенным признакам и чисто интуитивно бывалый фронтовик мог строить догадки: будет привал, ночевка или скорое наступление. Тревожными признаками были срочный вызов командиров к комбригу Чугуну, загрузка полным боекомплектом и заправка под горловину горючим. А благоприятными – прибытие полевой кухни, оборудование места для штаба батальона, приказ отрывать окопы для танков и сортирные ямы.
От комбата Бражкин пришел, похоже, в добром расположении духа: не морщит лоб под танкошлемом, не рыскает глазами, к чему бы приколупаться. И даже по его неторопливой, враскачку походке Родин предположил, что на совещании были доведены, по крайней мере, две важные новости: занимаем оборонительные рубежи и когда прибудет пополнение. После гибели Одинокова экипаж уже два месяца воевал втроем, в бою за механика-водителя был Сидорский, а на марше за рычаги садился Иван.
Трое взводных: Андрей Бобер, Борис Штокман и Иван Родин – выстроились в подобие строя на раскисшей и раздолбанной гусеницами глинистой земле. Откашлявшись, видно, по пути от комбата торопливо выкурил пару папирос, Бражкин произнес:
– В общем, так, товарищи командиры, дан приказ перейти к обороне.
Бражкин достал командирскую карту и показал уже нанесенные на ней «яйца» – опорные пункты взводов и в целом всей роты. Потом он выслушал доклады командиров взводов, главной составляющей которых было состояние техники. Когда уставали люди, их восстанавливал отдых, а если уставало и отказывало железо, на марше, или того хуже в бою, беда была просто фатальной.
– К рассвету танки должны быть в окопах. Вопросы есть? – спросил Бражкин и снял новенький танкошлем, который явно жал ему, но зато был кожаным, вытер пот со лба тыльной стороной ладони.
– А пополнение будет? – поинтересовался Родин, обескураженно поняв, что не будет. Иначе ротный бы непременно порадовал.
– А зачем тебе пополнение? – с легкой усмешкой спросил ротный. – Вы и втроем справляетесь. Изучаете смежные специальности!
– Уже давно изучили, – пробурчал Иван.
– Повторение – мать учения, – назидательно сказал Бражкин и пошел к своей «тридцатьчетвёрке».
В обороне каждая пара рук – на вес золота. Танк, зарытый по башню, замаскированный, стоит трех-четырех атакующих во чистом поле. А вот каждый танковый окоп – это более двадцати кубометров вынутого обыкновенной саперной лопатой грунта. А если готовиться к обороне обстоятельно, по правилам, то кроме основной, отрывали ещё две-три запасные позиции на танк и вырубали подходы к ним от кустарника. И даже загрубелые, привычные к любой работе руки танкистов, в эти сутки покрывались волдырями и кровавыми мозолями…
Сидорский притащил с полевой кухни термос с вечерней кашей. Любил это дело, потому что каждый раз убедительно получал от повара пайку на отсутствующего члена экипажа. От дневной каша отличалась наличием запаха тушенки, и эта пониженная калорийность тоже считалась верной приметой залегания в оборону. Потому как перед боем кормили хоть не на убой, но плотно и основательно, с американской тушенкой и куском сала. Полагалось и сто наркомовских граммов, но выдавали их исключительно после боя.
Ужинали в танке, на своих местах, и тепло есть, и свет, даже музыку можно найти по радиостанции. Выскребая ложкой кашу, Сидорский снова затеял разговор, а не испросить ли у ротного на процесс выемки грунта зажравшегося писарчука. Ведь на троих нормы человека-грунта возрастают.
– А вот труд на земле несет большую воспитательную нагрузку, – продолжал, все более увлекаясь, Сидорский. – Вот взять Льва Толстого, граф, великий писатель, а пахал на земле босым, как простой крестьянин. А зажравшийся писарчук Прошка перышком чирикает, ничего тяжелее в руках не держал.
– Да когда же ты наконец заткнёшься? – не выдержал Родин.
И тут вдруг раздался стук по броне.
– Кого тут черт принес? – выругался Иван и открыл люк.
– Это я, писарь Прохор Потемкин, – послышался голос.
Экипаж дружно рассмеялся.
Внизу стоял ротный писарь с пальцем (стержнем от трака).
– Чего пальцем колотишь?
– Товарищ лейтенант, командир роты вас вызывает!
Иван спрыгнул вниз, подошел ближе, спросил, не знает ли, по какой надобности. Прохор пожал плечами, мол, не могу знать, командир сам скажет. Родин призадумался, и тут, как веселые бесенята мелькнули в его глазах. Он с легкостью залез на броню, склонившись в люк, негромко, но выразительно сказал:
– Сидорский, командир роты прислал нам на усиление писаря Потемкина.
– Да ну? – Кирилл даже рот открыл от такой фантастической новости.
– Он приказал прямо сейчас выдать ему лопату и обозначить участок работы, – продолжил Иван.
– Это мы мигом! – загорелся Сидорский. – Ну, ротный, мужик правильный. Уважаю!
Родин неторопливо пошел к танку Бражкина, а Кирилл в мгновение ока очутился на земле, схватил лопату, лежавшую на броне, и протянул уже собиравшемуся идти следом Потемкину.
– Держи, граф, – весело сказал он. – Поработаешь Львом Толстым!
Прохор опешил:
– На кой хрен ты мне ее суешь?
– Бери шанцевый инструмент, есть шанс – принять участие в героической обороне села Кукуево!
Потемкин уже рассвирепел, сдурел, что ли, Киря?
Тут из люка появилась голова Баграева, и он с ходу поддержал игру, мол, писарчук, ты в своем уме, приказы ротного не обсуждаются. Руслан, сидя на командирском месте, с таким жаром наседал, что Сидорский стал остывать, заподозрив неладное. Хорошо, лопата в ход не пошла. Он воткнул ее с силой в землю, наконец сообразив, что Иван его разыграл.
Прошка обозвал их придурками, так и не поняв, что это было, поторопился к Бражкину, непременно доложить о случившемся инциденте. Вдруг и был такой неожиданный приказ, а он не выполнил. И чем ближе Потемкин подходил к палатке командира роты, тем больше скользкий и гадкий страх заползал ему куда-то в область подбрюшья. Да, у него самый красивый каллиграфически выверенный почерк не только в батальоне, но и во всей бригаде. В школе по чистописанию всегда получал «пять»! Но месяц назад он допустил просто кошмарную ошибку: делая документацию для командира батальона, фамилию командира бригады написал через «ю»: Чюгун. Бражкин, увидев это «чудо», рассвирепел, обещал засунуть его в пушку и выстрелить и тут же спокойно и очень внятно сказал, что отправит башенным под первую же вакансию. А за год в роте, батальоне и во всей бригаде сменилось, считай, 80 процентов личного состава от безвозвратных потерь.
Родин, подходя к командирской палатке, еще издали понял причину неясного вызова. Бражкин, любивший напустить туману, и на этот раз сотворил по возможности фронтовой жизни сюрприз – в виде обещанного пополнения.
И сейчас прохаживался перед вытянувшимся строем «великолепной семерки», видно, уже успев накоротке расспросить каждого, и теперь рассказывал о славных боевых традициях гвардейской танковой бригады и 1-й роты, в частности.
Родин доложил о прибытии, следом за ним доложил Бобёр. Штокмана не вызвали, видно, разнарядки не было. Бражкин кивнул лейтенантам, чтобы стали рядом.
Выждав, вслед за взводными, несмело проявился пред очами ротного Потемкин.
– Ты ещё здесь, писарюга?! – раздраженно спросил командир. – Взял лопату – и на окоп!
Хотел Прошка уточнить, на какой окоп. Но вовремя прикусил язык, оценив запредельную борзоту этого вопроса, мол, какой там еще окоп, командир! Сразу путевка в экипаж! Потемкин скрылся из глаз и остановился как Витязь на распутье. Куда идти, к Родину или к экипажу командира роты? На два окопа поочередно – здоровья не хватит. Ближе был командирский, там экипаж уже как час вгрызался лопатами в грунт, а башенный командир Коля Свердун, увидев озадаченного писаря, заорал:
– Ты где шляешься, ротный тебя куда послал?
Потемкин буркнул, что не его ума дело, взял лопату, разрешив таким образом внутренние метания.
А Иван, пока еще говорил командир, как «покупатель», уже приценивался и пытался угадать, кто из этих добрых молодцев станет механиком-водителем их гвардейского экипажа. За пятнадцать месяцев войны командир взвода Родин поменял три танка, два раза горел, ранен был и контужен, но влегкую. И, быстро возвратившись в строй, в свой неизменный экипаж, что тоже было чудом, продолжал воевать. Взводные на фронте – расходный материал, и если в первом бою не убили зеленого летёху, считай, повезло, а если судьба отмерила ещё месяц, три, полгода и еще столько же, значит, это было где-то сверху и кем-то предписано…
Бывалый фронтовик Иван Родин в свои 25 лет порой чувствовал себя 40-летним, получил на грудь медаль «За отвагу», орден Красной Звезды, а сотни тысяч ребят остались в братских могилах, безвестные, без наград и почестей. После сражения под Прохоровкой он подумал: переплавить бы фашистские «тигры» и «фердинанды» и отлить из них солдатские медали и живым, и мертвым…
«Что ж вы, братцы, встали не по росту!» – подумал Иван, в мирном прошлом – спорторг класса и лучший нападающий футбольной команды школы.
На правом фланге стоял худой невысокий парнишка, комбинезон сидел, как пиджак на пугале, явно не по размеру. Голова выбрита под ноль, пилотка – на ушах, глазенки черные горят, старательно выпячивает грудь, кулачки – по швам. «Курносый защитник Родины из 8-А», – подумал Иван, дал ему кличку «недокормыш» и на глаз определил в радисты-пулеметчики.
Второй боец был на голову выше, в плечах – удалая ширь, лет 20–25, и с первого взгляда Иван понял, что это фронтовик, явно после госпиталя, рожа с хитринкой, руки – лопаты, вид простоватый, но цену себе знает. Этот траки таскать будет, как пулеметные ленты. Вот такого бы в механики-водители…
Третий был толстячок-узбек лет тридцати. Он смотрел отрешенно, и, видно, еще недавно на родной земле что-то ковал или собирал урожай для фронта и Победы. А дух полевой кухни, наверное, будоражил воспоминания об очаге под казаном с божественным, цвета червонного золота пловом (такой готовил дважды в год по каким-то своим праздникам в их московском дворике сосед Сулейман). «Вряд ли механик-водитель, скорей заряжающий, да и хватит одного упитанного на экипаж», – подумал Иван, имея в виду Сидорского. Кирюху после умятого в танке доппайка экипаж всякий раз предупреждал: смотри, Кир, из люка не вылезешь!
Одного взгляда на оплавленное огнем, без ресниц, с бордовым глянцем лицо четвертого бойца было достаточно, чтобы понять: чудом уцелел мужик, вернулся из огненного ада. И сколько лет ему, двадцать пять или сорок…
– Где воевал, братишка? – спросил Родин.
– В Сталинграде.
– А специальность какая?
– Башенный.
Ротный, перескочивший уже на свой конек о товарищеской взаимопомощи – «сам погибай, а друга выручай» – метнул взгляд на Ивана. Тот умолк и больше не рисковал со своими вопросами к пополнению. Он разом потерял интерес к остальным трем парням: черноусому грузину, нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу (дай команду – лезгинку спляшет), невозмутимому алтайцу (может, охотник хороший, мой глаз алмаз, белка в глаз) и простецкого вида парню из российской глубинки, измученной продразверсткой, затем коллективизацией и борьбой за светлое будущее (привыкли руки к тракторам, лапы, дай команду, рычаги узлом свяжет).
И чего гадать, если всё отгадано, и решение Бражкин по каждому бойцу уже принял: троих – мне, а четверых – Бобру.
– Рядовой Деревянко! – Бражкин перешел к делу.
– Я! – лихо отозвался «недокормыш».
– Выйти из строя! Назначен на должность механика-водителя во взвод лейтенанта Родина!
– Есть! – высоким звонким голосом ответил парнишка и глянул на Родина щеняче-просящим взглядом, сообразил, не такого ждали в экипаж на замену погибшего товарища.
Иван чуть не присвистнул от такого подарка. Совсем охренели штабные «мобилизаторы», этот пацан в лук со стрелами не наигрался, а его механиком-водителем на боевую машину прислали!
В экипаж Васи Огурцова его взвода определили Сергея Котова, удалого хитреца с лапами – совковыми лопатами, а Саидова, толстяка-узбека, – башенным в третий экипаж Игоря Еремеева.
А остальные четверо спецов по списку отправились во взвод Бобра.
– Пошли за мной! – без эмоций сказал Родин.
Теперь в колонну по одному и по росту встали Огурцов, Саидов и замыкающим Деревянко и, подстраиваясь под направляющего, в ногу двинули к «новому месту службы».
Построив взвод, Родин представил бойцов пополнения и поздравил их с назначением в 1-й гвардейский танковый взвод 1-й роты 1-го батальона гвардейской танковой бригады. Вышла заминка, первым петушиным голосом крикнул «ура!» Деревянко, за ним – Саидов, Огурцов промолчал.
– Слабовато, – недовольно заметил Родин.
И тут пополнение 2-го гвардейского взвода лейтенанта Бобра потрясло округу звучным троекратным «ура!»
– Во как надо, – оценил Родин и добавил: – Ничего, будем тренировать. А сейчас повторяю задачу: к рассвету, то есть к 7 часам, должны закончить капониры, то бишь окопы по уровню башен… Разойдись!
После официальной части Кирилл подошел к Деревянко, оценил физические данные, поинтересовался:
– Ты точно механик-водитель, ничего там не перепутали?
Деревянко насупился, молча скинул скатку и вещмешок на землю.
– Ладно, не обижайся. А звать-то тебя как?
– Александр. Деревянко…
– Ну, значит, Саня. – Он протянул руку. – А я – Кирилл, или просто – Киря.
Следом Баграев подошел, сунул руку:
– Ну, давай знакомиться. Руслан, можно Руслик.
Родин первым взял лопату, показывая без лишних команд, что время разговоров закончилось, пошел к окопу, который отрыли пока глубиной не более полуметра.
Сидорский взял свободную лопату, и это был бы не он, если б ее вручение не обставил с закавыками и загогулинами.
– А это БСЛ – большая саперная лопата. Ею немножко так окапываются перед боем, чтобы потом не тратить время на рытье могил. – И с этими словами он вручил инструмент Сашке.
– Ух ты, – подыграл Деревянко, – в нашей деревне таких не было. Попроще были.
Он взял лопату, вонзил в каменистый грунт, отхватил пласт земли и сбросил на бруствер. Несмотря на хлипкость, получилось сноровисто и ловко, деревенские руки будто и на час не расставались с лопатой.
– Правило первое. Удобных окопов не бывает по определению, – продолжил вещать Сидорский. – Правило второе. Вытекает из первого: делать максимальные удобства – по возможности.
– А третье правило? – с интересом спросил Санька.
Сидорский снисходительно усмехнулся:
– А это сам поймешь.
За работой Деревянко рассказал, что ему восемнадцать годков, хоть на вид и меньше, сам из деревни Большой Драгунской Орловской области. Закончил курсы механизаторов и лопату сменил на трактор.
– Вы не думайте, я среди комсомольцев был лучший тракторист! – переведя дыхание, сообщил Сашка.
– Кто б сомневался, – заметил Родин. – У нас в батальоне больше половины механиков – бывшие трактористы. Посмотрим завтра, на что способен.
Ждали, когда Деревянко расскажет про оккупацию: Орловская область почти два года была под фашистами.
– Вижу, хотите спросить, был ли на территории, оккупированной немецко-фашистскими войсками? – мрачно произнес Александр. – Был, не приведи господь, товарищи. В октябре 41-го гитлеровцы заняли нашу деревню, пришли как хозяева… Убивали, расстреливали, вешали за связь с партизанами и просто так.
Рассказывая, Саня так яростно вонзал лопату в землю, будто штык в глотку врага.
– А самое страшное было два месяца назад, в начале августа, когда шли бои за освобождение нашего района. Их танки ворвались в село, стали стрелять из пушек, а что уцелело, давить гусеницами… По живым людям. В нашу хату тоже выстрелил, я с бабулей и братишкой выскочил, а он на нас, огромная страшная громадина, и за нами по улице. И они… погибли, под гусеницами. А за мной он еще гнался, пока я в овраг не скатился…
– Да, это страшно… – тихо сказал командир, положил руку на плечо Сане и крепко сжал. – Давай перекур, ребята!
– Я эту фашистскую тварь, что на башне сидел, на всю жизнь запомню!
– У нас у каждого есть, что припомнить, – отозвался Сидорский.
Его отец и мать остались в Белоруссии, в начале войны слишком стремительно уходил фронт на восток, поглотив их деревеньку в первый же месяц, они не успели эвакуироваться, и что с ними, живы или нет, судьба их, как и миллионов наших людей под оккупантами, Кириллу была неведома.
Глава третья
С восходом солнца все три танка взвода Ивана Родина, рыкнув дизелями, заползли в отрытые окопы. Лучи золотом блеснули на стволах и башнях, продолжалось это всего несколько мгновений…
А к позициям взвода уже торопливо шел капитан Бражкин.
– Взвод, становись! – подал команду Родин.
Все экипажи заняли свои места, в шеренгу перед своими танками. Люди порядком измучились, поспать поочередно удалось не более часа.
Родин доложил и пошел сопровождать командира по «военприемке». Ротный осмотрел окопы и в принципе остался доволен, ограничившись небольшими замечаниями по маскировке ветвями. Начальник, обходящийся без замечаний, лишает подчиненных очень важного чувства – боевой настороженности. А без него солдату нельзя, как и без вечного чувства голода.
Бражкин знал, что сейчас ждут от него после ночных земляных работ командиры взводов, да и весь подуставший состав роты: надо ли оборудовать запасные позиции танков. И все знали, что дашь слабинку, махнешь на авось, на пронесет, как сразу, не по закону подлости, а жестокой войны, коварство, хитрость и маневр врага обрушатся и размажут тебя, как кусок масла на раскаленной сковородке.
– К 18 часам оборудовать по две запасные позиции на танк, – сказал Бражкин. (Все как один посмотрели на мозоли на ладонях.) И продолжил: – Круговую оборону никто не отменял… Вопросы есть?
– Есть вопрос! – Родин, как в школе, поднял руку. – Тут речушка в ста метрах отсюда. Разрешите, экипажи поочередно освежатся, то есть помоются?
– Разрешаю, поочередно, и чтоб охрана была! – произнес ротный и пошел к опорному пункту второго взвода.
– За мной, ребята! – весело крикнул Иван.
Настроение скакнуло вверх, ведь за работой упрели, как кони на пашне, несмотря на холодную ночь, пот катился градом, все поскидывали гимнастерки, оставшись в нательных рубахах. Да и те отсырели.
Упрашивать не приходилось, гурьбой пошли за командиром.
– Ребята, меня подождите! – встрепенулся Деревянко. – Я только полотенце и мыло возьму.
– Хорошее дело! – отозвался Руслик. – А то мы и забыли, когда последний раз получали.
Саня развязал рюкзак, достал оттуда вафельное полотенце и брусок темно-серого мыла, полученные от старшины учебной части, и бросился догонять экипаж.
На берегу Иван первым разделся донага и с уханьем бросился в реку, за ним с криками, охами, поскидав одежу, окунулись Кирилл и Руслан. Ледяная осенняя вода обожгла, пробрала до костей, дыхание перехватило. И минуты не прошло, все вылетели на берег. Иван схватил рубаху и растер до красноты тело. Кирилл и Руслан разогрелись приседаниями.
– А ты чего? – спросил Иван у Деревянко. – Сачкуешь?
А Саня тем временем скинул куртку, оставшись в рубахе, закатал штаны и, зайдя по щиколотку в воду, ограничился плесканием и умыванием.
– Холодно, застужусь, – намыливая лицо, пояснил ситуацию Деревянко. – Да и плавать я не умею!
– А я тебя сейчас научу, – прогудел Сидорский. – Скидывай комбез – и воду!
И он, видно, не шутил, с серьезной рожей направился к Сане. А тот шустро выскочил на берег, поднял с травы штатный кусок мыла и кинул Кириллу:
– Лови!
Сидорский машинально поймал.
А Саня со смехом добавил:
– Шею намыль себе!
Сидорский обомлел от такого нахальства.
– Ах ты, салажонок, хрен мартышкин, да я тебя сейчас всего намылю!
И широким шагом попёр на Саню с явными намерениями окунуть в речку. Кирилл было ухватил Деревянко за грудки, но тот, вдруг откинув голову, лбом резко припечатал сержантский нос и тут же с силой толкнул в грудь. Сидорский оступился и рухнул голым задом на кустик бодяка. Колючки впились, он дико заорал, подпрыгнул, будто под ним рванул взрывпакет. Все засмеялись, момент отмщения был упущен. Кирилл, ругаясь, вытащил колючки. А командир заметил мрачновато:
– Ещё не воевал, а у нас из-за тебя первые потери. Посмотрим, что покажешь на вождении.
Глава четвертая
Только дошли до своего танка, Родин скомандовал экипажу: «По местам!» Саня прыгнул на сиденье механика-водителя, чувствуя волнение, легкую дрожь, в просторечии мандраж, справиться с которыми можно только в полном единении с боевой машиной. И вот настал момент, о котором он грезил и мечтал в последние месяцы. Этот огромный сложнейший механизм для уничтожения врага и всего движущегося на поле боя молча выжидал, как и экипаж, занявший во главе с Родиным свои места. «Ну, посмотрим, что ты из себя значишь…»
Азарт вытеснит страх, когда все тело, руки и ноги сливаются с боевой машиной.
– Заводи! – подал команду Родин.
Деревянко мысленно перекрестился (видел, как это делала у суровых ликом образов погибшая под гусеницами бабушка Пелагея), вспомнил почему-то с острой жалостью сгоревшую в пожарище ладанку с Николаем Чудотворцем, бабушкой и подаренной, выдохнул, поправил танкошлем и, не торопясь, стал по инструкции пробуждать танк.
Сначала по надписям на моторной перегородке поставил топливный распределительный кран, затем воздушный кран на группу баков. Проверил, выключен ли мотор поворота башни, не дай бог, забудешь.
Включил «массу», что пару раз забывал сделать в учебке.
Ручным насосом качнул давление в топливных баках, открыл кран для выпуска воздуха из топливной системы и держал его, пока не потекла струйка топлива без пузырьков воздуха, потом закрыл кран. Все как у человека: с жилами, артериями и венами кровеносной системы. Ручным насосом добавил нужное давление в масляной магистрали. Проверил рычаг кулисы, стоит ли на «нейтралке».
Все до автоматизма: рукоятка ручной подачи топлива – и кнопка стартера дает обороты валу двигателя.
Саня слегка нажал педаль привода топливного насоса – и вот дизельное сердце танка оживает, стучит, непередаваемым железным грохотом поршней.
А чтоб это сердце дышало и работало без аритмии, механик-водитель через распределительный кран запустил в топливные баки атмосферу.
Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни. В учебке водили на «валентайне». И теперь, черт возьми, должно получиться!
Родин переключается на внутреннюю связь: «Вперед!» Но треск стоит такой, что Деревянко может и не услышать. Поэтому, как обычно, просто влегкую бьет сапогом по голове механика-водителя, который сидит прямо под ним. Ясно ощутимый сигнал «Вперед!»
Санька резко выключил главный фрикцион, выждал две-три секунды, врубил вторую передачу, а потом плавно, как в бочке меда, включил главный фрикцион, тут же добавил обороты двигателя. Машина, ревя двигателем, лязгая гусеницами, послушно тронулась с места. «Пошла, родимая!!!»
Ждать на войне некогда, тут же разгон – и переключение на высшую передачу.
Деревянко захлестнула безудержная эйфория, «тридцатьчетверка» грозной массой месила простирающееся поле, чахлые кустарники, ещё одна передача – и на оперативный простор. И в подметки не годились «валентайн» или «шерман», на которых ездил на учебном танкодроме. А реальный враг, немец, фашист, может, в нескольких километрах отсюда уже готовит танковую атаку, с пехотой в мышиных мундирах, нет, уже в шинелях…
Деревянко видел фрицев только на кинохронике, пленных с глуповато испуганным видом. Подумав о враге, Саня с досадой вспомнил, что надо двигаться, через каждые 50 метров меняя направление, зигзагами. Да и командир что-то прохрипел в ТПУ, не разберешь в грохоте и лязге, и еще дважды увесисто стукнул по голове сапогом. И Саня, поняв команду, пошел чертить по полю ломаную линию, ныряя в воронки, зная, что дважды снаряд в нее не попадает.
Но тут он получил такой силы удар по голове от командира, что если б не танкошлем, то на его лысом черепе навсегда бы остался отпечаток каблука.
И Саня понял, что надо остановиться, уже без ТПУ услышал жуткий крик: «Стой!» Причем орали все: командир, Киря и Руслик.
– Глуши! – приказал Родин. – Вылазь!
Деревянко, ни черта ни понимая, вылез на броню. Еще минуты три назад он втайне ожидал, что по итогам вождения получит если не благодарность, то хотя бы поощрительное командирское похлопывание по плечу. Спустились на броню и Сидорский, и Баграев. В их удрученном молчании было что-то зловеще-странное.
– Ребята, товарищи, а что случилось? – спросил Саня, обведя всех растерянным взглядом.
После паузы Родин пояснил:
– Деревянко, ты – мудак! Мудак, который заехал на минное поле.
– К-какое… минное поле? – упавшим голосом спросил Саня.
– Под нами… Ты не видел таблички с надписями «мины»? – продолжал убивать вопросами Иван.
– Нет… – с ужасом ответил Саня. (Вот так вырвался на оперативный простор!)
– А теперь скажи, голуба, почему ты не поехал направо вдоль позиций, как я тебе сразу дал команду, а попер прямо и налево? – уже без всякой злости, понимая, что расхлебывать, выпутываться из этой гиблой ситуации придется, как командиру, ему.
А ведь комбат четко на карте с ориентирами показал всем командирам участок, где немец засеял поле минами – противопехотными и противотанковыми. И теперь по вине этого придурка они как «во поле березы стояли».
– Не знаю, – убито ответил Саня. – Можете меня расстрелять… Я честное слово не видел этих табличек. Если б видел, разве поехал?
– А хрен тебя знает, придурка, – мрачно ответил командир. – Ну что делать будем? Саперов не дождемся. Их передали куда-то в распоряжение командира корпуса или еще повыше, комбат говорил… Второй раз так уже не повезет, по закону вероятности точно нарвемся на мину. Ладно, поехали, и так, и этак – трибунал. Все на броню, я за механика.
– Товарищ командир, – Деревянко буквально ожил, – разрешите, я сяду за рычаги. Я помню, как ехал, все четко, у меня память идеальная! И дуракам-то везет!
Не усмехнувшись и не раздумывая, Родин приказал:
– Садись. И шуруй по нашим следам, только не торопись!
А Сидорский и Баграев переглянулись и рассмеялись.
Деревянко поплевал на ладони, растер, «ну, родимая, не наступи», и через мгновения машина пошла по своим следам в обратный путь.
Баграев по традициям предков, чтивших на земле Осетии своего покровителя Георгия Победоносца, в мыслях обратился к небесному воину за защитой и оберегом.
Сидорский, лежа на трансмиссии рядом с Русликом, подумал, что погибать сейчас никак нельзя, впереди ждала освобождения его родная Белоруссия, растерзанная фашистским зверем, но непокоренная, ждала его деревня, его отец и мать, бабушки и дедушки; о судьбе их он, конечно, ничего не знал.
У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземлённее: если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные в лучшем случае отделаются контузиями и переломами. А для него, как командира, – верный трибунал за глупость, головотяпство, преступную халатность, приведшие к потере танка и гибели членов экипажа. На ровном месте… Или сразу шлепнут, или в штрафной батальон к матушке-пехоте.
Жизнь и судьба всего экипажа в буквальном смысле были в руках Сани Деревянко. Никогда еще: ни в колхозе на гусеничном тракторе, ни в учебке на «валентайне» или американском танке «шерман» – он с такой осторожностью, чуткостью и предельным до звона в ушах вниманием не вел машину. Но не везде каменистая земля приняла отпечатки траков, и здесь уже по памяти и интуиции Деревянко повторял в обратную сторону свои зигзаги. И когда до опорного пункта оставалось менее 100 метров, под левой гусеницей рвануло. Танк даже не тряхнуло, но душа у Саньки ушла в пятки. К счастью, наехали всего лишь на противопехотную мину, а для стальных траков – это все равно, что укус комара… Дальше обратная дорога шла только по прямой.
На позиции взвода их ждал капитан Бражкин. Его смуглое лицо было сейчас как очищенная вареная свекла, он еле сдерживался, но по разумной привычке сначала выслушал доклад взводного.
– Товарищ капитан, механик-водитель рядовой Деревянко в составе экипажа выполнял тренировочное вождение!
И тут Бражкин взорвался, с залпом «катюш» только и можно было сравнить этот шквал командирского разбора «полетов»:
– Какого рожна вас занесло на минное поле?! Кому я карту вчера показывал?! И танк, и людей чуть не угробил! Под трибунал пойдешь!
Он еще рвал и метал, обещая немыслимые кары, и так же резко прекратил, уже негромко и мрачно спросив:
– Объясни, лейтенант, у кого заклинило в мозгах.
«Неплохо б прозвучало, сказать, что тренировались в условиях, приближенных к боевым, – пришла Ивану дурацкая мысль. – Но тогда б точно посчитали стопроцентным идиотом».
– Вина целиком моя, товарищ капитан. Не согласовали четко с механиком-водителем условные знаки, – понуро глядя в сторону, ответил он. – В ТПУ во время движения слышимость плохая. И он превратно понял мои команды…
– Превратно… умничаешь тут, – снова вскипел ротный. – Напишешь объяснение. К 18 часам проверяю готовность запасных позиций. Вопросы есть?
– Есть, – мрачно сказал Родин. – Можно убрать куда-нибудь с механиков-водителей этого придурка?
– Еще разобраться надо, кто из вас больший придурок… И никаких замен!
Прежде чем уйти Бражкин протянул Родину пакет от командира батальона майора Дубасова и приказал немедленно отнести в штаб бригады.
Как только ротный отдалился, Сидоренко изрек:
– Кажется, пронесло, командир.
А Родин вдруг ни с того ни с сего попросил Кирилла скрутить ему цигарку из махорки, что делом было весьма редким. Свой офицерский табак отдавал ребятам. Сидорский щелкнул трофейной зажигалкой, Иван затянулся крепко, аж запершило, но сдержался, чтоб не закашляться.
– Ну и чему тебя там только учили, рядовой Деревянко?
Саня встал, но Родин махнул рукой, сиди.
– Сначала я на американском танке «шерман» водил. Горбатый какой-то, высоченный. Под днищем на карачках пролезть можно. Раз в канаву один из наших заехал и сразу кувыркнулся набок. Тягачом и вытаскивали. Про него наши ребята песню сложили: «Как Америка России подарила эмзеэс, шуму много, толку мало, высотою до небес!» А потом на «англичанина» перевели, на «валентайн», тоже средний танк.
– На «Валентину»? – уточнил с подначкой Сидорский.
– Не на «Валентину», а на «валентайна», – всерьез поправил Саня, не заметив, что подкалывают. – Броня 40–60 миллиметров, пушечка калибром 40, мощность двигателя 130 «лошадок». Дизель, а пашет на бензине.
– Молодец, знаток! А на «тридцатьчетверке» первый раз, что ли? – поинтересовался Родин.
– Первый, честное слово!
Вот и приплыли. Решение руководства не обсуждалось, и теперь этот пострел будет по иерархии вторым после командира членом экипажа. Незыблемая данность, константа со всеми последствиями. И что будет, когда зеленый, как огурец, пацан поведет в бою танк на «тигры», «фердинанды» и «пантеры». И если на марше ошибка механика-водителя обернется остановкой в пути и ремонтом, то в бою выход из строя трансмиссии по его вине может стать фатально-летальным исходом для экипажа.
– Ну что, ребята, принимаем в наш гвардейский экипаж Александра Деревянко? – и в шутку, и всерьез спросил Иван.
Он дал сорок минут послеобеденного перекура. Это время каждый обычно использовал по-своему. Руслик расстилал на земле неведомо где добытый кусок овечьей шкуры и делал сложный ремонт старинных часов с кукушкой, которые нашел в разбомбленном авиабомбой особняке.
Башнер Кирилл, у которого руки не созданы были для столь тонкой работы, но хорошо метали снаряды в казенник пушки, занятие избирал схожее: находил ближайшее дерево или уцелевшие ворота и кидал на попадание в центр круга финский нож. Удовлетворившись десятью попаданиями, он ложился, где придется, в основном на трансмиссии, и засыпал до командирской побудки.
Первым отозвался Руслан:
– Конечно, принимаем, командир! По минному полю покатал, да еще обратно привез. Настоящий джигит! Главное, чтоб удача была за ним. У нас, осетин, говорят, дуб свой рост не спеша набирает.
– Берем, берем, – прогудел Кирилл, влепив финку в ствол обугленного дуба. – Нам таких безбашенных как раз и не хватало! Но только, чтоб выжить в бою, Саня, одной дури да удали мало. Еще башкой соображать надо…
Выслушав парней, Родин подвел итог разговора:
– Видишь ли, товарищ Деревянко, ты, конечно, назначен на должность вышестоящим командованием, но главное, что сейчас твои боевые товарищи оказали тебе доверие. И ты должен его оправдать и не подвести. В бою мы все как один кулак. Один – за всех, и все – за одного! Как говорил Александр Василевич Суворов, «сам погибай, а товарища выручай!» А чтоб не погибать, чтоб не подбили, ты должен по полю боя метаться как волчара на охоте: от укрытия до броска на цель.
Глава пятая
Теперь, после посвящения в члены экипажа Александра Деревянко, Ивану оставалось выполнить приказ: доставить донесение комбата в штаб бригады. Вот там он и встретил ее впервые. Родин выполнил поручение, передал пакет, расправил привычно складки под ремнем на гимнастерке. И… увидел сначала ее глаза, озорные, горящие, с ироничным прищуром. Слово «споткнулся» тут не подходит – Родин вдруг ощутил, что ему надо замедлить разгон в сторону 1-й танковой роты. Девушка была просто совершенство: пилоточка чуть сдвинута, вздернутый носик, перетянутая ремешком изящная талия, короткие сапожки, погончики рядового… Нет, армейская форма совершенно не скрывала и не умаляла ее красоты. Но стоять с оглушенным видом, терять ту короткую связь, когда они встретились глазами, значит, уже не вернуть эти мгновения.
И он сказал первое, что пришло в голову: «Вы любите полевые цветы?» Иван понимал, симпатичной шатенке часто приходится слышать комплементарные притязания многочисленных армейских нахалов, плоские шутки, заигрывания изможденных войной сердцеедов, покровительственные намеки начальства. И уже готов был услышать, типа, не люблю, когда задают вопросы, не относящиеся к службе. Но она ответила просто: «Да, люблю…»
А цветы… Их было целое поле, огромное до горизонта, природа-матушка расстаралась почти всеми красками радуги, их неброская красота звала и манила… Протяни ладони и собирай в охапку.
Но это поле было минным. Не до горизонта, конечно, но прямо перед передним краем.
И торчали предостерегающие таблички с пририсованным черепом с костями – привычно-уродливая примета войны.
«Вы подождете? – хитрые бесенята заиграли в глазах Ивана. – Я мигом, одна нога здесь, другая – там!» Для минного поля прозвучало двусмысленно.
«Вы с ума сошли! – она на самом деле испугалась, когда Иван, махнув рукой, неторопливо пошел за цветами. – Там же мины!!!»
«Я заговоренный! – весело ответил Иван. – А даже маленькая мечта дамы для меня – закон!»
«Я вас ни о чем не просила, вернитесь, сумасшедший!» – она чуть не пальцы ломала от ужаса и бессилия. И даже хотела побежать за чокнутым лейтенантом, но сдержалась, и не из-за страха. Не пристало приличной девушке в звании рядовой у всех на виду гоняться по полю за офицером.
А Иван уходил все дальше, по траве, и казалось издали, что он уже не касался земли, воспарил. Сердце бедной телеграфистки сжалось, как птичка, угодившая в силок. «Господи, псих ненормальный, вернись…» – шептала она, понимая, что, если лейтенант подорвется прямо сейчас, на ее глазах, она не переживет, хоть самой бросайся на мины. И кляла себя, что ее бездумный ответ будет стоить жизни этому юноше-романтику.
Так он дошел до девственно-чистого, не тронутого колесами и гусеницами поля. Иван, зажмурившись, наклонился и самозабвенно вдохнул терпкий запах разнотравья: ромашки, дербенника, бузульника, васильков, полыни и еще многих других, белых, фиолетовых и желтых. «Эх, лечь бы сейчас в эти травы и глядеть в небо», – подумал он, как бывало в детстве в деревне. Но поле было изранено осколками и отравлено вживленными в него минами. Иван сорвал наугад самые красивые цветы, получился большой пышный букет. «Если начнут стрелять, – пришла мысль, – можно будет залечь и замаскировать хотя бы голову».
Обратно он шел торопливо, рисоваться и рисковать было уже ни к чему. Девушка ждала, бессильно опустив руки.
«Вы болван, товарищ лейтенант! – сумрачно произнесла она. – Вам жизнь не на что тратить!»
«Это вам от болвана-лейтенанта! – вдохновленно произнес Родин, протянув букет. – Кстати, звать болвана – Иван».
Она не взяла цветы, отвернулась и пошла. Но не так-то легко было отвадить Ивана.
«Тогда я посажу их обратно, где взял!» – крикнул он уходящей девушке.
И он действительно пошел, что возьмешь с Ивана-болвана.
Она остановилась, чуть было не сказала «скатертью дорожка», даже губу прикусила.
«Вернитесь… Я возьму ваши цветы!»
Иван просиял и в мгновение стоял уже возле дамы.
«Спасибо!» – сказала она, принимая букет.
«Ради такой красоты и… красавицы… – Иван не нашелся вдруг, что дальше сказать, и почувствовал себя мальчишкой. – В награду скажите хотя бы свое имя».
Она чуть усмехнулась:
«Ольга».
«Ольга… Какое красивое имя».
Не хотелось уходить, прерывать эту невидимую серебристую нить, которая их соединила; несколько минут, просто миг в океане времени, и сколько чувств, страха, негодования, обиды, растерянности и облегчения, когда он вернулся с романтичным букетом…
«Иван, мне пора». В глазах еще оставался укор, но на прощание Ольга улыбнулась.
«Мы еще встретимся», – без сомнений произнес Родин.
Ольга не ответила.
А Иван пошел в свою роту, размышляя о том, что его романтичный порыв был с хорошей свинской подкладкой. По сути, Иван не сильно-то и рисковал, единственно, что снайпер мог подстрелить. Прошлой ночью саперы именно на этом направлении сделали проходы в минном поле для каждого танкового взвода. Здесь была низина, и она позволяла скрытно выйти на рубеж развертывания. Передали проходы той же ночью, как говорится, из рук в руки. И обозначили, использовав стволы срубленных деревьев, покрасив их с тыльной стороны белой краской. Ольга их не заметила, а враг тем более, не увидит.
Глава шестая
Нет ничего хуже долгой дороги на марше. А если эта дорога изувечена нашими «Junkers-Ju-88» или советскими штурмовыми бомбардировщиками… Единственная надежда, что подложенные мины, вырванные из земли взрывами, не уцелеют.
Так размышлял командир взвода 2-й роты 505-го батальона тяжелых танков (schwerePanzerAbteilung 505), бортовой номер «тигра» 201, лейтенант Вильгельм Зиммель. Он восседал на башне, и только что ему пришла интуитивная мысль сменить фуражку на каску. Сделав это, он заодно снял и протер тряпицей от пыли защитные очки.
Серые, унылые и привычные приметы войны уже давно не трогали: смердящие мертвые лошади, остовы сгоревших грузовиков, раздавленные артиллерийские орудия, обугленные «Т-34» и «PzKpfw III» и останки экипажей. Пламя войны выжгло все деревья вдоль дорог, оставив где почерневшую листву, а где лишь огарок черного ствола. Вильгельм подумал, что в первых числах августа в Vaterland и его родном Потсдаме гораздо теплее. И уж точно по ночам совершенно не холодно. Ну а о предстоящей русской зиме вообще думалось с тоской и содроганием…
Не вызывали никакого чувства у Зиммеля и сгоревшие избы, от которых уже не ощущался и запах гари. От иных остались черные стены, от других лишь печи с трубой. Странное изобретение… У них в доме была уютная под потолок, с узорчатым кафелем печь. И как приятно было после зимней прогулки греть на ней свои руки…
Из приказов командования Зиммель знал, что большевики заставляют под страхом смерти идти весь народ в партизаны. Поголовно, в том числе и детей. И поэтому в каждой избе может сидеть потенциальный враг. И поэтому цена одного снаряда в дом врага гораздо дешевле, чем пуля из этой избы в спину нашему солдату…
Механик-водитель Клаус тяжко обводит по краям воронок боевую машину. Мины – это главная беда даже для «тигра». Большевики еще не придумали танка сильнее «тигра». На Т-34 пушка слаба и броня тоже. Поэтому на марше судьба всех в руках Клауса. Санта-Клауса, как тут же прозвали его, как только он появился в экипаже. Добрый парень, отличный семьянин, как только принимается за прием пищи, расплывается в потусторонней улыбке, витает в своей Саксонии. Молодец-отец, в каждый отпуск ухитряется заделать очередного «арийца». В тридцать три года пять или уже шесть детей, наверное, сам уже сбился со счету.
Заряжающий Куно, доблестный воспитанник «гитлерюгенда», из сельской семьи в Тюрингии, брюзга с большими амбициями. Говорит, вечно кидать снаряды в казенник – много ума не надо! Мечтает стать унтер-офицером и получить Железный крест. Говорю ему: ты ефрейтор, и наш великий фюрер тоже был ефрейтором! И кем стал! И ты тоже можешь стать фюрером! Призадумался болван… Да, фюрер, он великий, говорит. И чего он сделал тогда, когда был ефрейтором, чтобы стать потом великим? Куно, говорю, отпусти усики под носом! Отпустил… Потом все начали ржать над ним. Сбрил… Сейчас дрыхнет, качается, головой о броню постукивает… Проснется, покажу «вмятины» на броне. В первые три секунды поведется, потом зубы оскалит в ухмылке. Но реакция и шустрость у Куно отменные, снаряды идут, как на конвейере.
Наводчик Бруно, тот на марше никогда не спит. Соревнуется со мной, кто первым увидит цель. И уж пусть побежденными будет кто-то из нас двоих. А когда русские были первыми в этом поединке, слава богу, пока что наша немецкая броня выдерживала. Бруно сам из Гамбурга, самый загадочный и молчаливый член экипажа. Как-то он сказал, что у него в роду все флотские офицеры. А отец, старпом, погиб в 1916 году на подводной лодке. Они просто не вернулись в порт. Бруно было тогда два года. И на нем прервалась флотская династия. Зато его любимая фраза: «Ну, куда мы денемся с подводной лодки?»
Отнюдь не радужные мысли приходили в голову Вильгельму Зиммелю. В начале кампании нас объединяли вера в победу, желание и сознание необходимости служения великой Германии и своему фюреру. Сейчас веры в победу поубавилось и пришло осознание, что эта служба Vaterland ни к чему хорошему не привела. А божество по имени фюрер заметно потускнело после Сталинграда… Он вчера получил письмо от супруги из Потсдама. Эльза писала, что очень скучает по нему, волнуется и ждет не дождется, когда ему дадут отпуск за успехи в боевых действиях. Она вспоминала их прогулки по парку Сан-Суси вместе с их малышом Леоном. Сыночку их недавно исполнилось два года. Эльза в каждом письме обязательно рассказывала, какие новые слова говорит Леон. «Мама», «папа», «дай», «хочу». А в день рождения неожиданно к общей радости всех родственников выкрикнул: «Heil Hitler!» Тетя Ханна прослезилась от умиления… Эльза была полна силы духа (в тылу хорошо работала пропаганда): «Уверена, что вы скоро справитесь с русскими». Её пробирала дрожь, когда она читала экстренные сообщения, сводки с театра боевых действий, смотрела кинохронику. Для любимой женушки это было величественно и потрясающе. Да-да, все мы – герои и совершаем чудеса храбрости. «Вилли, тебя непременно наградят Железным крестом, – в заключение с восторгом писала она. – Очень хочется, чтобы грудь твоя украсилась орденом. Если тебя и не наградят, верю, что обязательно повысят в чине». В конце письма супруга сделала приписку – целый список вещей, которые надо прислать. «Мне нужны ботинки тридцать восьмого размера, черные или коричневые, желательно с низким каблуком. Только не старье. Ты же знаешь, как я брезглива. Белье сорок четвертого размера (трусики и лифчик) и все остальное по этому размеру. Кроме того, Леону уже нужны подтяжки, резинки для носков и рукавов рубашки. Пришли еще несколько кусков русского мыла, как в прошлый раз, и флакон духов. Наше мыло немецкое – просто навоз…» Письмо это вызвало глухое раздражение, Зиммелю пришла в голову старая немецкая пословица: «Лучше в своей стороне пить воду из башмака, нежели в чужой из кубка». «Просто дерьмо, – повторил он, мысленно усилив выражение, имея в виду их нынешнее существование, войну без конца и края на безграничных просторах России, и кровавое месиво сражения под Прохоровкой, страшнее которого он, прожжённый ветеран-фронтовик, не видел. Их 505-й батальон тяжелых танков (schwerePanzerAbteilung 505) сформировали в конце января 1943 года. Часть экипажей и технический персонал сразу набрали из 5-го и 10-го запасных батальонов. В 5-м батальоне с ним служили Хорст и Герман, они вместе воевали в составе танковой армии «Африка» у «лиса пустыни» генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, сражались с азартом и удовольствием, три лейтенанта, три удачливых, бесшабашных беса войны. Яркие воспоминания – июнь 1942 года, когда в битве за город Тобрук штурмовали самую укреплённую крепость в Африке. Её защитников, британцев и их союзников, множество раз безуспешно пытались выбить из крепости… И вот в то утро пикирующие бомбардировщики Ju-87 «Штука» сбросили бомбы на минное поле, сапёры расчистили проход, и сотни танков PzKpfw III рванули прямо на защитные линии. И ничто не могло остановить эту стальную лавину Роммеля. Ночью и утром следующего дня они уничтожали, давили и расстреливали последних сопротивляющихся. Все трое лейтенантов потом получили знаки «За танковый бой».
В январе 1943 года их отправили в резерв в один из городов Бельгии. Вскоре прошел слух, что их подразделение с африканским опытом собираются отправить в Тунис. И это была совсем неплохая перспектива. После страшной катастрофы в Сталинграде, когда стало известно о гибели 6-й армии Паулюса, трехдневного траура, объявленного Геббельсом 3 февраля, Восточный фронт был худшим вариантом. И пока Вилли, Хорст и Герман коротали время за картами, выигрывая друг у друга по 10–15 марок, в крепколобых генеральских головах решались их судьбы. А на других, штабных картах, шла другая игра, и взвешивался баланс сил на фронтах, на которых воевала великая Германия, и стало очевидно, что огромную брешь надо было затыкать на Востоке. И готовых к отправке в Тунис танкистов, которые значились на этой карте, развернули на 180 градусов. Так вот пять «африканских» экипажей, в том числе Вильгельма Зиммеля, Хорста Ланге и Германа Шульца, попали в 505-й тяжелый танковый батальон. Остальные экипажи для батальона перевели из порядком потрепанных 3 и 26 танковых дивизий, которых едва хватило для формирования штабной и первых двух рот. Третья рота появилась последней, в апреле 1943 года, эти ребята воевали во 2-й танковой дивизии.
Но на картах полководцев победные стрелы буквально прожигали бумагу, и 505-му танковому батальону уже было уготовано место в боевых порядках группы армий «Центр».
Конечно, и младший, и средний офицерский состав не знал о готовящейся операции «Цитадель». Узнали, когда неслаженный батальон, не в полном составе, без третьей еще не совсем сформированной роты, неожиданно перебросили на Восточный фронт в район Орла.
Вилли вспомнил, как при свете бортовой лампы всю ночь перечитывал инструкцию по эксплуатации «тигра», потому что на этом танке ему предстоял первый бой. Он вспоминал наставления инструкторов, обучавших различным ситуациям, и, конечно, сильно переживал. Командир батальона капитан фон Иоганн Кестлин накануне сказал, что такого сосредоточения сил с обеих сторон он не припоминал с начала операции «Барбаросса». И Вилли как мантру, заклинание мысленно произнес: «Наш девиз: только вперед, до победы! Наши “тигры” – сильнейшие в мире! Волю в кулак!» Это свершится, и надо сделать все возможное и невозможное в этой битве. И мы сорвем «иванам» башни вместе с головами!
Наутро 3 июля батальон вступил в бой у села Веселый Поселок (смешной перевод потом узнали). В боевых порядках был тридцать один «Тигр I» и пятнадцать танков PzKpfw III. «Тигры» сразу форсировали Оку. И тут начался обстрел. Нескольких минут русские вели неорганизованный огонь. Несколько снарядов ударило в броню «тигра» Вильгельма. Ему это не понравилось… Потом без видимых трудностей заняли Новый Хутор. Несколько танков Т-34/76, замеченных там, сразу обстреляли. Ответных выстрелов не было. Когда подъехали, выяснилось, что танки брошены своими экипажами. Особого впечатления первый бой на Восточном фронте на «тигре» на Вилли не произвел. Батальон продвинулся на 7 километров, прошёл бы, наверное, и больше, но замедляли ход минные поля и досаждающие самолёты противника.
Вилли, Хорст и Герман, не имея времени на картежные игры, а азартные пари никто не отменял, договорились поставить на кон по 100 марок: кто из троих сумеет достичь наибольшего боевого счёта к концу войны. Хорст, везунчик, первый отличился: записал на свой счёт две победы – два подбитых танка…
А через три дня под Ольховаткой, у высоты с отметкой 274, батальон столкнулся в жестокой схватке с русскими танкистами, которые прикрывали дорогу на Курск. И понесли уже первые потери: были сожжены три «тигра», вспыхнули, как коробки со спичками. Все сгорели, никто не уцелел. 9 июля наконец прибыла на подмогу третья рота. Но тщетно, все усилия батальона прорваться успеха не имели.
Зато Зиммель записал на свой счет первую победу, и его самолюбие, черт побери, было удовлетворено. Да, хоть это и был тягач, который буксировал артиллерийское орудие, все равно это подбитая цель. Наводчик Бруно несколько минут лупил по нему снарядами, выпустил 30 штук. Один бог знает, где его учили такой позорной стрельбе! А Хорст, пройдоха, добавил к своему счету еще три победы. Черт возьми, как ему это удается! Наверняка ему попался классный наводчик… В тот день были новые потери: четыре «тигра» подорвались на минных полях. И Зиммель, только узнав об этом, снизил скорость и дождался, чего хотел: группу саперов на танке с тралами. От судьбы не уйдешь, но и поторапливать ее не стоит.
16 июля 1943 года Вильгельм Зиммель запомнил, как день Апокалипсиса. Группа пехоты русских пыталась обойти гренадеров с фланга. Кто так бездумно послал их без поддержки хотя бы трех танков! И они попали в жесткие клещи. Это был просто расстрел, бойня с предельно близкого расстояния. Даже внутри «тигра» было слышно, как гренадеры всякий раз радостно орали, когда очередной снаряд взрывался прямо в середине русских. Им устроили кромешный ад! Да, это была легкая победа, и над беспомощным противником – вдвойне приятная. Но, по-честному, наблюдать за летающими повсюду разорванными кусками тела – зрелище тошнотворное. Заряжающего Куно от дел своих рук трижды вырвало прямо в пустые ячейки хранилища снарядов. Сам будет убирать, нежное животное… Хотя и сам Вилли в ту ночь с трудом смог уснуть. В течение трёх дней лишь забывался в полудреме.
3 августа уже ночью бесконечный марш наконец закончился в районе города Кромы. А на следующий день, сырым туманным утром, командир батальона капитан фон Кестлин, почерневший, как и все его танкисты, отдавая боевой приказ своим жестяным голосом, напомнил, что в операции «Цитадель» их героический 505-й тяжелый танковый батальон вновь бросают на самые важные направления. И самое важное направление на этот час, как тут же выяснилось, досталось командиру танкового взвода Вильгельму Зиммелю. В составе своего подразделения ему было приказано провести разведку боем.
И да поможет вам бог! Heil Hitler!
От такой «чести» радости и даже азарта, как некогда бывало, Вилли уже не испытал. Он выругался в душе, захотелось вдруг ни с того ни с сего выпить полстакана шнапса. Конечно, чушь и бред, пить перед боем для танкистов – дело нелепое, вредное и, случись что, даже подсудное. Это пехота в атаку прёт, заправившись для храбрости…
Поселок, который предстояло разведать, назывался Пушкарный. Вильгельм, изучивший к третьему году кампании несколько русских слов и военных терминов, понял, что связано это с артиллерией. Не хватало только, чтобы «иваны» сделали там соответствующий сюрприз в виде батареи 76-мм противотанковых пушек. Зиммель по радиосвязи дал команду «вперед», и командиры двух танков его взвода Вольф и Мюллер тут же пристроились за ним в колонну.
Заряжающий Куно забарабанил по каске, лежавшей рядом с казенником орудия, он был запевалой, и самое время настало для поднятия боевого духа грянуть «Песню панцерваффе».
Если ветер или идёт снег,
Или солнце улыбается нам,
Дневная обжигающая жара
Или ночной ледяной холод,
В пыли наши лица…
Куно пропел первые строки с надрывом голоса, сквозь рев мотора. И тут же подхватил наводчик Бруно, раскачиваясь и в такт музыке, и на кочках.
Но радость в наших мыслях,
Радость в наших мыслях,
Наш танк ревёт и рвётся вперёд
Сквозь штормовой ветер.
Когда вражеский танк
Появится перед нами,
Дадим полный газ.
И мы уже рядом с врагом.
Мы не дорожим своей жизнью.
Армия – наша семья,
Армия – наша семья!
Умереть за Германию —
Вот самая высокая заслуга.
Тут и Зиммель добавил свой голос в нестройный хор. Последним, кто уловил, что экипаж поет танковый гимн, был механик-водитель. И Клаус загорланил громче всех, не заботясь, попадает ли в такт вместе со всеми и та ли мелодия. Простая, правильная песня, и слова, как снаряды, на подбор – просто убойные!
И если мы оставлены
Этой капризной удачей,
И если мы не возвратимся
В своё отечество вновь,
Если пуля собьёт нас,
Если наша смерть позовёт нас,
Да, позовёт нас,
Тогда наш танк станет нам
Стальной могилой.
С грохочущими двигателями
Быстрые, как молния,
Завязываем бой с врагом.
С нашей бронёй
Впереди наших товарищей,
В битве все, как один,
Мы встанем все, как один.
Вот так мы поражаем глубоко
Вражеские порядки!
Так с песней они проехали около двух километров все по такой же грунтовой дороге, с раздолбанной колеей, чахлым кустарником по округе, будто пятнами лишая. «Победа идет по следам танков», – вспомнил Зиммель крылатую фразу Гейнца Гудериана, вглядываясь, не прошли ли здесь русские танки. Но следов траков он не увидел, лишь колесная техника оставила местами в засохшей грязи свои отпечатки.
Глава седьмая
Когда до Пушкарного оставался километр, просто интуитивно Вильгельм свернул на обочину, маневр повторили и командиры танков.
Так и шли теперь вдоль дороги, медленнее, но с большим шансом не нарваться на мину. Если какое-то подразделение русских и находилось в селе, их уже все равно на этой равнине заприметили. Они проехали метров триста, и Зиммель приказал Клаусу остановиться. В бинокль мало что можно было разглядеть: обычная, каких тысячи, русская деревня. Пушкарная… Одинаковые бревенчатые срубы, соломенные крыши, подслеповатые окошки, никому нельзя выделяться. Все равные и нищие… Его всегда поражало, почему не как в Германии и Европе, почему нельзя один раз построить дом из камня и жить в нем многими семейными поколениями? Еще Зиммель подумал, что плохо, что в поселке много деревьев, он просто утопал в зелени. Естественная маскировка для врага.
Тут его взгляд остановился на доме, стоявшем с краю. По лестнице, лежавшей на крыше, как котенок, карабкался годков трех-четырех мальчуган. Вильгельм даже разглядел его озорную мордашку и нестриженые светлые вихры. «Обитаемый поселок, – подумал он. – А где же маман?»
И мать, женщина лет двадцати пяти, тут же вслед за его мыслями появилась, увидела свое чадо, всплеснула руками, кинулась к крыше и что-то, жестикулируя, ему сказала. Но малец не стал прыгать ей в протянутые руки, а шустро переместился к сараю, там крыша была пониже, и оттуда он уже спрыгнул на землю.
– К бою! – приказал лейтенант, и танки сразу развернулись в боевую линию. И вот он знакомый холодок азарта и ненависти к врагу. Все ближе и ближе затаившаяся русская деревня.
И удар чужого снаряда – всегда жесткий и нежданный, со звоном в ушах. Он ненавидел этот металлический звук. Противотанковый, прямо в бортовую броню…
Траку конец!!! И нам тоже? Сейчас нас развернет, подставим бок, застынем, и русские всадят один за другим еще пяток снарядов в наш наводящий ужас танк.
– Клаус, доннерветтер, что с траком? Капут? Не молчи, оглох?!
Ожил механик-водитель, чтоб его треснуло.
– Лейтенант, разорвало защитный козырек над траком. Трак целый!
– Танк на ходу?
– Да, на ходу! Нормально управляется…
– Вперед, Клаус!
Зиммель немедля доложил командиру батальона, что попали под обстрел. Капитан фон Кестлин приказал действовать по обстановке. А это значило, что до подхода основных сил надо было прежде всего выявить и подавить огневые средства противника.
И они себя выявили. В том самом дворе, где чумазый мальчик следил за ними с соломенной крыши (а ведь точно наблюдатель!), обрисовалась очень умело замаскированная противотанковая пушка, та самая, 76-мм. Вспышка – еще выстрел!
Они хорошо прицелились: первый же снаряд угодил в гусеницу танка Мюллера. Машина дернулась, остановилась. И все понимали, что это как смертный приговор. И пока Зиммель лихорадочно наводил прицел, русские артиллеристы всадили в легкую цель, остановившийся танк, прямо под башню снаряд. Сноп, фонтан искр, прощальный салют…
Будь проклята, Пушкарная!
Зиммель успел: один за другим послал два фугасных снаряда. Один уничтожил противотанковое орудие, второй попал в крышу избы. Её снесло, как от удара огромного железного кулака. Остатки соломы занялись оранжевым огнем.
Танк Мюллера сразу загорелся, потом вспыхнул ярким пламенем, тут же повалил черный дым. Все так и остались под броней. В эти мгновения Вильгельма как жаром обдало, почувствовал на себе, как заживо сгорают его ребята. Пот заливал глаза, и надо продолжать бой.
Зиммель не стал лезть напролом в деревню. Он свою задачу разведки боем выполнил. Они потеряли «тигр». Но и уничтожили одно орудие.
Он приказал Вольфу отойти задним ходом до ближайших естественных укрытий.
Командир батальона фон Кестлин слово сдержал: два взвода во главе с командиром роты обер-лейтенантом Шварцкопфом пришли на подмогу уже через сорок минут. Взвод Ланге зашел с левого фланга русской батареи, а взвод Шульца – с правого. Артиллеристам удалось все же подбить у них по одному танку. А потом все вскрывшиеся позиции орудий накрыли фугасными снарядами. Оставшихся в живых солдат расчетов, оглохших, израненных, но пытавшихся еще вести огонь, добивали из пулеметов и размазывали гусеницами, раздавливая со страшным скрежетом орудия. «Будто кричали от боли», – подумал потом об уничтоженных пушках Зиммель.
После боя командир батальона фон Кестлин собрал командиров, он был зол и не скрывал этого. Три потерянных танка, правда, слава богу, двум экипажам удалось выбраться. Так батальон по численности станет как рота¸ и как мы будем выполнять замыслы нашего командования… Итогом этой филиппики стал приказ: уничтожить очередную деревню на пути «нашего победоносного наступления» (это прозвучало с сарказмом), то есть стереть с лица земли. Деревня эта тоже называлась воинственно – Большая Драгунская. С детства у них, что ли, к армии приписывают?
Первым атаковать деревню выпала «честь», сомневаться не приходилось, Зиммелю. Получив приказ, Вильгельм подумал, что есть хорошая возможность поквитаться с «иванами» за погибший экипаж Мюллера. Деревня располагалась на холмах, и единственный путь пролегал к ней по дороге. И единственный путь к успеху – уничтожать все до единого дома вдоль этой дороги. А все остальные избы будут добивать два других взвода роты. Простенькое, «гениальное» тактическое решение командира батальона! Единственно, что огонь надо вести на предельно коротких расстояниях. И так же почти в упор русские могут отрыть огонь из замаскированных во дворах орудий.
– Христиан, – по имени, хоть и ставил боевую задачу, назвал Зиммель командира полувзвода лейтенанта Вольфа. – Черт знает, что ждет нас в этой деревне. Но чувствую, с хлебом и солью, как у них там, встречать не будут. Поэтому все дома у дороги – наши с тобой. Ты берешь левую сторону, а я – правую.
– Я понял, командир! – козырнул Вольф.
– Ни одного не оставить! Здесь нет населения. Здесь есть только враг! Хватило бы только снарядов! – резко заключил Зиммель.
Вильгельм быстро поднялся на броню и скрылся в башне, закрыв за собой люк. «Тигр» рыкнул и пошел все быстрее под гору, механик-водитель Клаус включил все силы могучей машины. Вот и первая изба, ничем не выделяющаяся, разве что резным наличником на окне. Зиммель увидел, как на нем дрогнула белая с зеленым каймой занавеска. Наверное, ребёнок любопытный, не удержался глянуть на железные чудовища. Наверное, так же со страхом, трепетом и изумлением эти дикие славяне взирали на рыцарей Тевтонского ордена, облаченных в сверкающие латы. И от тяжелой боевой конницы дрожала земля, на которую пришли, чтобы завоевать её огнём и мечом. Эти мысли длились мгновения, и в эти же мгновения наводчик Бруно навел орудие прямо в это окошко. Фугасный снаряд разворотил избу, сорвал крышу, вырвал двери, в адском пламени не оставив следа ни от окна, ни от занавески, ни от обитателей домика.
– Отлично, Бруно! – заорал Зиммель. – Клаус, вперёд, в темпе, к следующей…
Почти одновременно разворотил взрывом избу и Христиан.
И тут Зиммелю пришла оригинальная, несомненно, идея: его воинственная натура не могла без азарта. Ведь бой без азарта, все равно что брачная ночь без невесты…
– Вольф, как слышишь меня?
– На связи… – тут же ответил Христиан.
И хоть Вильгельм чудовищно нарушал дисциплину связи, но будто уже сам дьявол предлагал вместо него этот спор:
– Послушай, Вольф, давай на пари, 150 марок, кто раньше дойдет до конца деревни?
Вольф призадумался, Зиммель ждал ответ сквозь шум помех.
– Хорошая идея, принимаю! – наконец ответил он, в этой чисто военной работе появлялся какой-то интерес.
Почти без остановки танка Бруно всадил фугасный снаряд в следующую избу. Все повторилось, только домик подпрыгнул, двери и крыша отлетели на несколько метров. Клаус объехал пылающие бревенчатые стены, таранить их дело непростое, но он отвел душу, когда свалил деревянный забор. За ним в маленьком дворике прятались обезумевшие от ужаса жильцы дома: старуха в телогрейке, повязанная платком, пятилетний мальчуган и русоволосый паренёк лет шестнадцати.
– Вперед, Клаус, чего застыл?! – потеря времени грозила Зиммелю потерей 150 марок.
Но лишь на мгновение оцепенение этих людей передалось механику-водителю. Он включил передачу, «тигр» пополз, потом рванул быстрее. Парнишка пытался оторвать брата, дергая, что есть силы за руку. Но, видно, так судорожно сжали бабушка и внук свои руки, что разъединить их могла только смерть. Они исчезли под днищем танка. Старший брат едва успел отскочить в сторону и пустился без оглядки в сторону обрыва.
Зиммель увидел, что у Христиана тоже все идёт по плану: фугасом разворотил вторую большевистскую избу.
Третий домик, маленький, как скворечник, они разнесли буквально в щепки, даже от печки ничего не осталось. Хозяйка, древняя старушка, в таком же старом тряпье, просто чудом уцелела. Она сидела, сгорбившись, на скамеечке под раскидистой грушей и, покачивая головой, смотрела в никуда. Наверное, она не понимала, что происходит. Клаус направил «тигр» к ней, с намерением сровнять с землей зажившуюся старуху, но Зиммель вмешался:
– Не теряй времени, Клаус! Оставим ее на расплод.
Механик расхохотался:
– Хорошая идея, командир!
…Эта Большая Драгунская – явно без признаков обороны. Но расслабляться нельзя. Русские могут устроить засаду в любом из домов. Расстрел из пушек идет планомерно, истинно с немецкой педантичностью.
Впереди – яблоневый сад. Ветер колышет ветви, и свисающие алого цвета яблоки едва раскачиваются. «Тигр» проходит через плетень, как через сотканную паутинку. «Жаль деревьев», – подумал Зиммель, когда Клаус пошел напрямую к избе, скрытой в уютном палисаднике. Короткая остановка, слаженности экипажу не занимать, и ее достаточно, чтобы послать фугасный прямо в окно. Все повторилось: уничтожение, убийство жилища, всей утвари, фотографий на стене, шкафа с вещами, жилого духа… В адском пламени сокрушающего взрыва ничто живое не выживало…
– Ты суперснайпер, Бруно! Клаус, вперед!
И тут как из-под земли выросли старушка, мальчик лет пяти и русая девушка. Они прятались за деревьями, в кустах в своем саду. Конечно, они уже увидели, во что превратились дома их сельчан. И пожирающий молох пришел к ним за новыми жертвами.
«Какая жалость, – подумал Зиммель, – потому что эти деревья и кусты их не спасут. Потому что наш Санта-Клаус вошёл в раж, и есть приказ сравнять с землей село с военным названием».
Кажется, Клаус решил дать этим людям фору. Он притормаживает, переходит на низшую передачу. Старушка бежит что есть сил, она спотыкается и падает, к ней бросается девчонка, помогает поняться, она что-то кричит мальчишке, показывая рукой в сторону. Мальчик плачет, он не хочет бросать бабушку, или просто оцепенел от страха. Клаус едет неумолимо, как страшный суд, под гусеницами с хрустом исчезают деревья, яблоки осыпаются, падаюти на этом месиве остаются следы траков.
Девчонка бьет мальчика по лицу, рвет его за руку. Старушка снова падает. Клаусу надоела эта игра с потерей скорости, и он не дал ей больше шансов подняться. Брат с сестрой бегут, держась за руки. Потом он прибавил газу, девушка обернулась и в последнее мгновение успела отскочить в сторону.
«Он уже никогда не станет драгуном, – подумал Зиммель о мальчике. – Сейчас Клаус нагонит эту девчонку, и потом мы раздолбаем поочерёдно все избы».
Вильгельм наполовину высунулся из башни, чтобы запомнить это село и дело своих рук. Христиан на своем участке как раз отправил в преисподнюю очередной дом и его обитателей. Он слышал их жуткие, просто душераздирающие крики.
А эта не кричит. Босая, в коротком белом платьишке в горошек, льняные волосы и косы разметалась на ветру. Она бежит по черной земле сожженного пшеничного поля, бросается в островок чудом не сгоревшей пшеницы. Обернувшись, девчонка бросает мимолетный взгляд, и Вильгельм видит не страх в ее серых, как сталь клинка, глазах, а испепеляющую ненависть и жажду мести. И – неожиданно исчезает!
Клаус рванул вперед, но Зиммель остановил этот порыв:
– Клаус, разворачивай, там овраг! Обманула нас девка!
– Провела, коза! Уйдет на приплод!
– Будет коммунистов рожать!
Дальше маневр был простой: не выезжая на дорогу, они приблизились к большому деревянному зданию с дощатой крышей, большим крыльцом и пятью окнами. Вильгельм понял, что здесь находилась администрация.
– Куно, – приказал он заряжающему, – два фугасных! Здесь у большевиков была администрация.
Бруно уже без интереса произвел выстрелы в первую и вторую половину здания.
Экипажи Зиммеля и Вольфа ехали уже по опустевшей деревне: возможно, люди прятались в земляных погребах или ушли по оврагу. Короткая остановка, выстрел – и обломки дома и стропил крыши, взметающиеся к небу. Ветхие избушки взрыв буквально разламывал, бревна вырывало, и они разлетались на несколько метров. И вновь вдоль дороги «тигры» шли почти вровень, тандем смерти, колесница бога войны…
Вильгельм первым вышел к околице, Бруно сделал заключительный выстрел в крайнюю избу, подумав, загорится сразу или нет. Эта загорелась… Огненный шар фугасного снаряда внутри дома-деревяшки не оставлял шансов. Дело было только в мгновениях или минутах.
Через три минуты работу на своем участке завершил Христиан. Он проиграл 150 марок и раздраженно подумал, что с этим пакостным делом с удовольствием бы справился взвод огнеметчиков.
Зиммель, бросив взгляд на подъехавший «тигр» Вольфа, доложил по рации командиру батальона, что вышли на окраину села. Боевая задача выполнена. Израсходовано по две трети боекомплекта осколочно-фугасных снарядов.
Капитан Иоганн фон Кестлин с удовлетворением выслушал доклад. Его «тигр» стоял у развилки на боковую улицу, он наблюдал, как добивали четыре или пять домов бравые танкисты роты обер-лейтенанта Мартина Шварцкопфа. Собственно говоря, на этом операцию по зачистке села можно было считать законченной.
Бруно вылез из танка, уселся на броню.
– Как удивительно быстро горят эти дома, – заметил он.
– Ничего удивительного, – ответил Вильгельм. – Хорошо высушенная древесина, соломенная крыша и попутный ветер… Туземцам не нужно основательное жилье. Они временные на этих землях и в этих хижинах.
– Все мы временные на этой земле, – усмехнулся Бруно.
– Какое величественное зрелище! – без особых эмоций произнес Зиммель.
– Так, наверное, восторгался и Нерон, – ехидно произнёс Бруно.
Зиммель спрыгнул с танка, чтобы размять ноги, сделал несколько приседаний, вытянув вперед руки. Подумал, стоит ли говорить, и не удержался:
– Командир батальона на совещании офицеров сказал, что скоро в нашу роту поступят несколько «Королевских тигров» – Panzerkampfwagen VI Ausf. И это прекрасно, с новыми «тиграми» мы должны суметь вернуться с боями к Москве.
Бруно, оставаясь на броне, продолжил тему в историческом ракурсе:
Bepul matn qismi tugad.
