Kitobni o'qish: «Миссионеры»

Весной 1868 года капитан торговой шхуны «Северная звезда» Фридрих Блюм потряс богословские круги Германии необычайным известием. На обратном пути из Австралии он сбился с курса и обнаружил в полинезийских водах неизвестный остров. Блюм назвал его «Insel des Friedens» — Островом Мира. Три недели, проведённые там в ожидании попутного ветра, открыли капитану поразительную картину: местное население не знало ни войн, ни убийств, ни воровства. На острове не было ни идолов, ни жрецов, ни капищ, ни представлений о загробной жизни. Туземцы жили в естественном согласии с природой («пели и любили», по выражению Блюма), не ведая частной собственности, лжи и зависти. Море и тропическая растительность щедро удовлетворяли их нужды, а язык не знал различия между смертью и сном. Свои наблюдения капитан изложил в статье для «Evangelische Kirchen-Zeitung» — уважаемого органа евангелической церкви, приложив точные координаты острова. Блюм заключал: «Это живой пример Эдема до грехопадения, где человек, не отягощённый первородным грехом, существует в единении с природой, подобно Адаму до вкушения запретного плода».

Трудно было представить более дерзкий вызов христианской антропологии. Ведь если человек может быть добродетелен без Откровения, то что остаётся от доктрины первородного греха и Божественного искупления?

Профессор систематической теологии из Тюбингена Карл Риттер первым выступил с опровержением. Опираясь на апостольские слова «все согрешили и лишены славы Божией» (Рим. 3:23), он утверждал: «Невозможно представить человеческое общество без понятия о Божественном. Отсутствие религии есть не признак невинности, но свидетельство крайнего падения, когда человек опускается ниже животного состояния, ибо даже язычник, по слову апостола, имеет закон, написанный в сердце».

Ему возражал молодой приват-доцент из Йены Фридрих Мюллер, утверждавший, что Блюм открыл живое доказательство падшей природы Европы, где цивилизация умножила грехи и раздоры.

Спор продолжился на страницах других церковных изданий и в университетских аудиториях. Одни видели в туземцах Острова Мира подтверждение теории естественного богословия, другие — торжество руссоистской идеи о благородном дикаре, третьи — опасный пример безбожия, требующий немедленного миссионерского вмешательства. «Если тамошние Адамы ещё не вкусили с древа познания, мы должны преподнести им плод Христов. Остров Мира — это остаток рая, где люди ещё не знают зла, и потому их обращение станет триумфом Евангелия», — писал профессор догматики Йоганн Кальвиц.

Пастор Иоганн Георг Вайсман читал эти споры с особенным вниманием. Сын сельского учителя, он с отличием окончил теологический факультет Кёнигсбергского университета, защитив диссертацию о переводах Библии на языки американских индейцев. Его всегда влекли дальние страны, но обстоятельства привязали его к тихому прусскому городку близ Кёнигсберга, где находился его приход. Жена Вайсмана умерла от чахотки за год до описываемых событий. Трое детей были пристроены к родственникам. Прочитав об Острове Мира, Вайсман вдруг понял: его семейные несчастья были не испытанием, а предуготовлением. Провидение освобождало его для великой миссии. «Господь дарует нам возможность заново пережить библейскую историю, — записал он в дневнике. — Эти невинные души ждут слова Божьего, как иссохшая земля ждёт дождя».

Он написал пространное прошение в консисторию Кёнигсберга, испросив средства на миссию. Его доводы были просты: «Там, где нет богов, легче всего укоренить Истинного. Там, где души чисты, они скорее примут крест».

Церковное начальство поначалу отнеслось к его планам скептически. Старший суперинтендент Краузе, человек практического склада, заметил: «Герр пастор, вы хотите оставить триста душ вверенных вам христиан ради нескольких тысяч дикарей, о которых мы знаем лишь из сомнительного рассказа какого-то капитана?»

Но Вайсман был настойчив. Он обратился к синоду Кёнигсберга, представив подробный план миссии. После нескольких месяцев переписки и дебатов, синод, впечатлённый его энтузиазмом и поддержкой влиятельных теологов, выделил средства — скромные, но достаточные для путешествия. Ему также выдали перевод Нового Завета 1835 года, выполненный Джоном Уильямсом специально для полинезийцев, медицинский набор, несколько тюков ткани и рекомендательное письмо, адресованное «любому капитану, который согласится доставить пастора Вайсмана н Остров Мира». Кое-какие вещи, по уверениям путешественников, особо ценимые дикарями, он приобрёл на свои средства. Синод обязался через два года прислать за ним корабль, чтобы осведомиться об успехах миссии.

В октябре 1868 года Вайсман взошёл на борт торгового брига «Нептун» в Гамбурге. Судно должно было доставить в Батавию партию рейнских вин и саксонского фарфора, а оттуда, через Сингапур и порты Австралии, добраться до островов Полинезии.

Плавание было утомительным. В трюмах пахло гниющей селёдкой, матросы ругались, казалось, на всех языках Европы. Первые недели он провёл в своей тесной каюте, борясь с морской болезнью и читая захваченные с собою книги о Полинезии — записки Кука, Бугенвиля, Лисянского. Он составлял словарь полинезийских слов, пытаясь найти в них созвучия с древнееврейскими корнями, и размышлял, не являются ли островитяне потомками одного из потерянных колен Израилевых. Наскучив чтением, принимался за дневник. Он писал о волнах, которые кажутся «словами безмолвной литании», о лицах матросов, «закалённых грехом и солью», о том, как ночь в океане напоминает «безбрежную тьму до сотворения». Иногда размышлял о том, как будет объяснять туземцам Троицу. Начал было составлять в уме упрощённые притчи: «Бог — как дерево: корни — Отец, ствол — Сын, листья — Дух». Но тут же отверг эту мысль: ведь дерево умирает, а Бог — вечен.

В остальное время он молился, — почти беззвучно шевеля тонкими, бескровными губами, чтобы не спугнуть надежду. В такие минуты океан казался ему метафорой божественного хаоса, из которого рождается порядок.