Мой кинематографический стаж официально начался в конце марта 1976-го года. Меня приняли осветителем на филиал киностудии Министерства обороны СССР – и тут же отправили в командировку: я повез коробки с лампами для киногруппы, застрявшей в Костроме. У них там перегорели все лампы от напряженной работы, и съемочный процесс встал. Вечером меня привезли на машине на Ярославский вокзал и погрузили в купе, а утром встретили в Костроме и помогли разгрузиться. Всю дорогу меня распирало чувство собственной важности. Я был горд и счастлив. Кинематограф нуждался во мне!
Утром по приезде я застал в гостиничном номере кинооператора. Он сидел на кровати в трусах и майке и тщетно боролся с икотой. В номере пластался табачный дым и стоял тяжелый кислый дух. На столе, посреди разоренной закуски торчал замызганный стеклянный графин.
Следом за мной в номер вошла немолодая добрая горничная.
– Третий день икают, – сказала она, оценив обстановку.
Она взяла со стола графин, сняла крышку и опрокинула остатки в раковину. Затхлую атмосферу оживил запах чистого спирта. Несчастный кинооператор дернулся всем телом, потянулся возмущенно остановить, но громко икнул – и смирился.
– И эти люди несут искусство в массы! – насмешливо произнесла горничная.
Я понял, что на филиале киностудии Министерства обороны СССР скучать мне не придется.
За два с лишним года до этого, весной 1973-го года я сдавал экзамен по теории вероятностей. Это оказался очень трудный для меня экзамен. Я был студентом Лесотехнического института и обучался на ФЭСТе, факультете электроники и счетно-решающей техники.
Пока я готовился к ответу вместе с остальными ребятами, наш молодой, невысокого роста красавчик-преподаватель по фамилии Авербух – веселый, умный, любимый всеми девчонками и уважаемый всеми парнями – прохаживался между нашими столами. Поравнявшись со мной, он как бы невзначай положил рядом с моим экзаменационным билетом копию повестки, которую я получил несколько дней назад – «В связи с воинской обязанностью…» Я вздрогнул от нехорошей догадки…
Я до сих пор помню одну необыкновенную лекцию Авербуха!
Он как всегда нес «отсебятину», которой нет в учебниках, доказывая какую-то теорему. Мелким почерком он исписал уже почти всю громадную черную доску, когда вдруг замер, сделал шаг назад, нахмурился и окинул критическим взором свою писанину.
– Вот она где! – выкрикнул он и рассмеялся.
Он ткнул мелом в самую середину своих иероглифов – аж крошки полетели! Оглянулся на аудиторию и со смешком добавил:
– Ошибся, извините!
Рукавом пиджака он стер полдоски и заново затеял свое доказательство.
Прилежные аккуратисты, бездумно копировавшие за ним каждую запятую, взвыли от досады и негодования. Вот было смеху!
Но теперь мне было не до смеха…
Той повесткой, копия которой оказалась у моего уважаемого преподавателя, несколько дней назад меня вызвал к себе институтский особист и во время беседы пытался завербовать в «стукачи». Дело было так…
– Проходи. Садись. Давай повестку.
Я присел на край стула. Комнату с этой неприметной дверью я обнаружил между кафедрой иностранных языков и кафедрой общественных наук. Тысячи раз проходил мимо нее и никогда раньше не замечал. Мне предписывалось явиться именно сюда – «В связи с воинской обязанностью…»
За столом сидел спортивного вида молодой мужчина в голубой рубашке с коротким рукавом.
– Давай повестку.
Он взял повестку и сжег ее в пепельнице. Достал из стола магнитофон. Проверил работу микрофона. Направил микрофон на меня и включил запись.
– Поговорим откровенно, Сергей! – произнес он громким голосом. – В комнате, кроме нас двоих, никого нет. Так что, стесняться некого.
Ничего себе, заявочки! Как это, кроме нас двоих, никого нет? А это что? Я выразительно поглядел на работающий магнитофон. Потом – на мужчину. Он сидел спиной к окну, за которым сияла весна, и я слеп от этого сияния и никак не мог разглядеть лица собеседника.
– Как у тебя с учебой? – спросил мужчина.
– Нормально, – пожал я плечами.
– Нормально? А мне говорили, тебя отчислять собираются.
– С чего это? – поразился я.
– Так уж и не с чего?
Я снова пожал плечами:
– Нет, вроде.
– Вроде…, – повторил за мной мужчина. – Закуривай, товарищ!
– Что-то не хочется.
– Хорошо. Итак, что ты делал с друзьями второго мая этого года?
– Понятия не имею. Наверное, что и все. Праздник же был.
– А ты подумай. Значит, говоришь, с учебой у тебя нормально? Или вроде?
– Нормально!
– А что ты нервничаешь? Успокойся. Что там случилось у вас второго мая?
Я молчал, даже не пытаясь вспомнить, что там было полмесяца назад.
– Итак, что ты делал с друзьями второго мая этого года?
– Понятия не имею! А вы?
– Не надо хамить, товарищ. Днем, второго, вас задержала милиция в поезде метрополитена.
– Ах, это! И из-за этой ерунды… И вообще, это не она нас задержала, а мы ее!
– Ты неверно оцениваешь ситуацию.
– А что такого? Какая-то мымра обозвала Тамарку проституткой. Это нашу-то недотрогу! Тамарка ответила. А та встала и за руку притащила к нам милиционера из другого конца вагона. Вы бы поглядели, как он упирался – смех!
– Ничего смешного! А какой у тебя был вид?
– Обыкновенный. Ах да! Сердце на лбу было нарисовано. Помадой. И еще – мы босиком были. Тамарка ногу натерла и разулась, а мы – за компанию.
– А плакат? У кого из вас был плакат? В протоколе зафиксировано: плакат «Ищу работу».
– Ах да! Была картонка. Для хохмы.
– И кто же из вас хохмил?
– В протоколе же зафиксировано. Вовка никак на работу не устроится.
– Его уже трудоустроили.
– А я смотрю, пропал, не заходит. А это вы!
– Можем и тебе помочь.
– Спасибо, не нуждаюсь.
– Не зарекайся. Мы можем пригодиться друг другу.
– Да что вы можете? Трудоустроить принудительно?
– Мы все можем. Мы знаем о тебе достаточно.
– Да что вы знаете!
– Мы всё знаем. Ты увлекаешься горными лыжами. Ходишь на танцы, где выступает «Авангард». Знаешь кое-кого из этой группы. И мы все можем. Мы предлагаем тебе свою помощь. Можем удачно трудоустроить после института. Или провалить на экзаменах.
– За что такая честь?
– Тебе и надо – только последить за некоторыми ребятами. Конечно, все зависит от тебя. Но напомню, выбор у тебя невелик: или – или. Иди и подумай! И еще: никто не должен знать о нашем разговоре…
«…В наше время так легко и сытно быть шпионом. Орел наш, благородный дон Рэба озабочен знать, что говорят и думают подданные короля…» (А. и Б. Стругацкие, «Трудно быть богом»)
Я досидел до конца экзамена и отвечать пошел самым последним, когда в аудитории уже никого кроме нас двоих не было.
– Присаживайся! – сказал Авербух и указал на стул.
– Я не готов, – сказал я, стоя рядом с преподавательским столом. – Я не могу.
Авербух вскинул голову и внимательно на меня посмотрел.
– Да ладно! Что так?
Я не мог смотреть ему в глаза. Мне было стыдно. В голове вертелось только одно: и он – тоже?! Я был ошарашен, растерян и не видел для себя иного выхода.
– Вы меня не поняли. Я – не могу! – повторил я и положил копию повестки на край стола.
Это было похоже на обвал. Я был одновременно и жертва, погребенная под обломками, и гора, освободившаяся от лишнего груза. Тяжесть и облегчение. Как после схода лавины.
Экзаменационный билет я положил рядышком, забрал свою зачетку и вышел вон.
Прежде, чем настраивать себя на армию, я сначала немного потрепыхался.
Я знал, что будет непросто. Только не знал, как.
Для начала я сдал оставшиеся экзамены.
Затем попытался перевестись с ФЭСТа на ИЭФ – инженерно-экономический факультет. Я переговорил с деканом этого факультета, и он пообещал помочь и по осени зачислить меня на третий курс без дополнительных экзаменов, – ФЭСТ высоко котировался в Лестехе, и его студентов с удовольствием принимали на другие факультеты. Добрый декан направил меня на летнюю практику в учебно-производственные мастерские, и я там честно отработал положенный срок. Но с переводом ничего не получилось. Декан смущенно извинялся и намекал, что на него надавили.
Стало проще. Если бы декан взял меня на факультет, не было никакой гарантии, что особист не продолжил бы свои наезды и искусы. Ясность избавляла от страха неизвестности. Определенность освобождала от забот. Хотя бы на пару лет.
Я ушел в армию 10-го ноября 1973-го года. Я служил в частях ПВО. Когда срок службы перевалил на третий год, я добавил на рукав третью годовую нашивку, и ребята уважительно стали называть меня «моряк».
Я демобилизовался 30-го ноября 1975-го года.
Куратор нашей институтской группы, правильная и строгая молодая дама, стращала нас армией, будто тюрьмой, пытаясь воспитать страх и послушание. Когда я через два года демобилизовался и пришел в институт забрать оставшиеся там документы – по-моему, профсоюзные – мы нос к носу столкнулись с ней на «сачкадроме», просторном фойе на первом этаже. Она с напряженной улыбкой сообщила, что теперь я могу восстановиться на ФЭСТе на ту же специальность – «системы дистанционного управления летательными аппаратами». Я, конечно, рассмеялся бы ей в лицо, но вы же знаете мою скромность и нелюбовь к демонстрациям! Я вежливо отказался. Мне показалось, она вздохнула с облегчением…
Меня ждала увлекательная жизнь и работа на филиале киностудии Министерства обороны СССР в Болшево – сначала в качестве осветителя, а потом в должности ассистента кинооператора. А еще через пять с половиной лет, в 1981-м году, пройдя предварительный творческий конкурс, я успешно сдам вступительные экзамены и буду зачислен во ВГИК на сценарный факультет.
Такой же предварительный творческий конкурс я прошел и в Литературный институт. Но я выбрал кино, потому что экзамены у киношников были на месяц раньше, чем у литераторов.
Так я оказался в мастерской Василия Ивановича Соловьева и Людмилы Александровны Кожиновой. Позже к ним присоединится Валентин Константинович Черных, автор сценария оскароносного фильма «Москва слезам не верит», наш третий мастер, который очень скоро станет самым первым.
В «учебке» в Загорске, перед «малым дембелем», мне сразу присвоили звание сержанта, как отличнику по всем статьям. Не видать бы мне этого звания, – да я о нем и не мечтал никогда, хотя по паспорту чистился «хохлом», а все знают, кто такой хохол без лычек, – не стал бы я сержантом, если бы меня не освободили от физкультуры.
Зимой я еще худо-бедно пробежал на лыжах «десятку» на третий разряд, но по весне я бы ни в жисть не осилил зачетные пять кэмэ в полной выкладке и противогазе! Мне подфартило: от смертельного кросса меня спас панариций на большом пальце левой руки. Садюга-фельдшер вырвал ноготь, залупил кожу на пальце и с удовольствием почистил фалангу стерильным рашпилем; намазал косточку мазью, вставил кусочек марли и забинтовал. Потом он несколько раз с удовольствием вырывал эту марлю, снова чистил кость, накладывал мазь, вставлял новую марлечку и снова туго забинтовывал. Все это время я был освобожден от физкультуры.
Так я получил внеочередное звание сержанта.
Меня оставляли в учебке инструктором, но я отказался, потому что подал заявление в Военный институт иностранных языков и посчитал нечестным попусту занимать место в учебке и освободил вакансию более подходящему выпускнику.
Я ушел в армию, в регулярные войска – в Подмосковную «тайгу». А там, когда пришло время поступать в Военный институт, мне пришел отказ – в связи с тем, что я превысил возрастной ценз. Мне уже был двадцать один год, а у них там брали только молоденьких, как девочек в балетную школу.
А под конец службы в армии справедливость восторжествовала, и меня разжаловали в младшие сержанты!
Это было торжественно и чудно – летом, на плацу, во время утреннего построения полка, под барабанную дробь.
– Сержант Бойко, выйти из строя! – скомандовал начальник штаба.
Я вышел и встал рядом с барабанщиком.
Сотни глаз с удивлением таращились на меня – сочувственно, испуганно и насмешливо.
Штабной писарь, чеканя шаг, вынес на плац красную бархатную подушечку, на которой лежали канцелярские ножницы, и остановился рядом со мной.
Начальник штаба зачитал приказ.
Под барабанную дробь дежурный офицер торжественно срезал мне по «сопле» с каждого погона – прямо как шпагу над головой сломал! Осталось только в кандалы – да на каторгу. Но обошлось.
– Встать в строй!
Я вернулся на свое место.
Вы меня спросите, за что тебе такая честь, Серёжа? Да я и сам не знаю, если честно. За шоколадный загар, неотличимый от южного, вот за что!
Я приобрел этот загар в последнее лето своей срочной службы, принимая солнечные ванны буквально каждый погожий день, отдыхая между дежурствами, вместо того, чтобы спать в казарме. За этим делом меня и застукал на пляже начальник штаба. Я должен был дрыхнуть в своей постели, но я был тут, среди юных тел капитанских дочек и сынков – не отличимый среди них, будто родной.
В это время высокая комиссия из округа внимала песням начштаба полка, который представлял им наши достопримечательности. Он как раз хвастался перед генералом большим чистым прудом с вышкой для прыжков и дорожками для плаванья, когда боковым зрением засек среди загорелых тел мои кирзовые сапоги. По его незаметному сигналу штабной писаришка «секретно» подхватил мои шмотки и удалился в сторону военного городка.
– В штабе заберешь, – уголком рта проговорил майор, проходя мимо меня.
Оказалось, преступно военнослужащему срочной службы загорать на пляже во время личного отдыха! В любое время суток военнослужащий срочной службы во время личного отдыха между дежурствами должен находиться в казарме и спать в своей кровати – руки поверх одеяла!
Вот и всё происшествие.
За настоящие правонарушения и преступления у нас в полку взысканий не налагали. Иногда даже поощряли. Но эти истории – не для этой книжки.
На дембель я поехал в последней команде – «под ёлочку» – «моряк» в звании младшего сержанта.
Bepul matn qismi tugad.