Kitobni o'qish: «Летать в облаках против ветра»

– Эй, Рамиль! Или как тебя? Рахиль! Что там тебе мамочка привезла?

Мальчишку на самом деле звали Равиль. Степчик и Михась выхватили у него коробку с гостинцами и стали всем раздавать, приговаривая:

– Мамочка тебя не учила, что надо делиться? Ах, как нехорошо.

Равиль был нежный и застенчивый, как девочка. Но объектом для насмешек он стал не из‑за этого. Нашему отряду поменяли вожатого. Вместо спортивного и веселого Андрея Ивановича подсунули студентку, которая не справлялась со старшим отрядом. Она была вполне симпатичная, косы красиво уложены, как у дамы, но мы все равно ее возненавидели. И заодно Равиля, про которого она сказала:

– Его семья недавно переехала в наш город. Думаю, вы станете ему друзьями, поможете приспособиться к жизни.

– Ага, поможем! – с угрозой сказал крепыш Михась.

Все засмеялись. И с этого момента весь отряд жил придумыванием издевок над Равилем. Тем более, что невыносимо было смотреть, как первый отряд под руководством Андрея Ивановича проводит туристские соревнования, играет в футбол и часто смеется над его шутками. А мы изнывали от скуки и смеялись только над Равилем.

Видя это, вожатая Татьяна Степановна (ее прозвали Степанидой) решила поговорить со мной как с положительным, на ее взгляд, мальчиком. Она просила повлиять на ребят и закончила словами:

– Надеюсь, этот разговор останется между нами.

Если бы она только знала, что для меня пойти против всех – самое страшное. Я старательно изучал повадки ребят в школе и во дворе, чтобы не быть белой вороной, как Равиль, не отличаться. После разговора со Степанидой я выскочил из палаты на улицу, где меня ждали пацаны, стал взахлеб пересказывать разговор. Поднял голову – и увидел в окне грустную Степаниду.

В наказание за плохое поведение нас не взяли в общелагерный поход с ночевкой.

В тот день плачущего Равиля привели к крапиве у забора, заставили раздеться и лезть в жгучие заросли.

Это была подлость. И я был подлец. Даже сейчас при воспоминании об этом горит лицо.

Я тогда сделал открытие: если записать мучащую тебя историю, то боль проходит. Исписанные случайные листочки я стал рассовывать в ящики письменного стола. Можно было, конечно, просто рвать их на клочки и выбрасывать, но я опасался: вдруг тогда не будет спасительного эффекта.

Спустя много лет я достал обувную коробку, перевязанную бельевой веревкой, куда однажды перекочевали записки, и решил их перечитать.

1.

Что я могу в этой жизни? Каждое утро плестись в школу, как велят взрослые. Ходить в кино, если мать даст денег. Что еще? Вокруг много дорог, которые ведут в неизвестность, но на них расставлены таблички: «Нельзя. Не дорос еще». Я бешусь от беспомощности, но плетусь по разрешенному пути, смиренно опустив голову.

– Ты, конечно, не против сходить к тете Марине и дяде Коле? Они все время вспоминают о тебе.

Их сын погиб в детском возрасте. Жалко, конечно, но тягостно приходить в квартиру, где книжки, игры, одежда напоминают о том, кого нет. Для них время остановилось. Мы пьем чай с пирожками, приготовленными тетей Мариной, и играем с дядей Колей в шахматы. Говорят, в шахматах проявляется характер. У меня не хватает терпения, чтобы подолгу продумывать ходы, я импровизирую. Из‑за этого дядя Коля легко обыгрывал меня и жертвовал фигурой, чтобы уравнять шансы. Сейчас я его обыгрываю. Старость. Дядя Коля растерянно смотрит на доску: неужели мат? Мама просит, чтобы я поддавался, не огорчал старика. С шифоньера следит за мной кот Базилио. Это я так прозвал его за огромный размер, вообще‑то он Фунтик. Кот предан своим хозяевам и готов защищать их, как собака. Сделаешь неосторожное движение, он начинает шипеть и изгибать спину к атаке. Несмотря на почтенный возраст, кот лихо прыгает со шкафа на плечи дяде Коле, когда тот командует: «Фунтик!». Дядя Коля не устает из года в год показывать этот фокус. Когда старики умрут, Базилио, наверняка, сядет на их могилу и превратится в памятник.

Я с тревогой думаю о том, что и мне придется повзрослеть, затем постареть. Трудно представить, как это произойдет. Кажется, есть два мира: взрослые и дети с невидимой границей. Переступил – и стал дяденькой, можешь сам определять свою судьбу.

Пока первый и единственный самостоятельный поступок – переход в другую школу, в класс с математическим уклоном. Я сам нашел ее, договорился о переводе, хотя директор бывшей школы не хотел отдавать документы. Он звонил и возмущался, что переманивают лучших учеников, будущих медалистов.

Дорога в новую школу занимает тридцать минут, но я преодолеваю это расстояние быстрее, чем прежние пять минут. Это мое открытие: радостная дорога короче грустной. Я решительно распрощался с прошлым, как судно очищается после долгого пути от наростов, которые тянут вниз и мешают плыть. Будь моя воля, я бы почаще менял жизнь, как старую одежду.

Я куколка. Я гусеница.

Я бабочка. Не то. Не то. Одно лицо, и разны лица. Я три лица, и я никто.

Я точка. Нить. Черта. Яичко. Я семечко. Я мысль. Зерно…

Это Бальмонт. Вроде они с Блоком были соперники, а сейчас стоят рядом на библиотечной полке. Я искал Блока, которым просто болею, открыл наугад Бальмонта и нашел эти строки. Надо собрать книгу про состояние перехода в нашем возрасте, чтобы легче преодолевать мучительное состояние гусеницы и куколки, готовиться взлететь.

Я читаю запоем все подряд. Это старомодная болезнь прошлого века. Вроде чумы, от которой человечество излечилось. От чтения тоже, а я заразился. Обнаружив первые признаки книжной болезни, мама привела меня в библиотеку.

Доброжелательная тетенька подвела к полке, где стояли книги для дошкольников. Увидев тонкие книжонки с картинками, я оскорбился и чуть не заплакал.

Мама объяснила:

– Это он давно прочитал. Нельзя ли повзрослее.

Так я получил право выбора. Теперь я знаю, что такое счастье.

Самым страшным наказанием для меня тогда был мамин запрет читать целый день. Пострашнее угрозы: «Не пойдешь играть в футбол». Правда, мама от этого наказания скоро отказалась. Я запирался в ванную комнату, якобы помыться, включал воду и доставал припрятанную книгу. Под шум воды читать было еще лучше, будто плывешь на корабле.

Прознав причину моей чистоплотности, мама стала придумывать другие наказания.

Из‑за книг я полюбил болеть. За какую‑нибудь неделю, лежа в постели, мог прочитать шесть томов Антона Павловича и открыть, что он не только смешные рассказы писал, но и серьезные повести, например «Дуэль». Потрясла она меня верой в то, что даже самый никудышный человек может переродиться. Значит, и я не безнадежен. Главный герой мне был гораздо симпатичнее праведника доктора.

Еще я сделал открытие, что герои книг могут быть друзьями не хуже настоящих, которых у меня нет. Кроме Димона.

А литературных сколько хочешь: Сережа из «Судьбы барабанщика» Гайдара, мальчик из «Последнего дюйма» Олдриджа, Овод из повести Войнич, Данко Горького, грустный Фонарщик из «Маленького принца» Экзюпери… В общем много.

В недалеком прошлом, в старой школе осталось неприятное прозвище «Монашка». Это из‑за того, что я не матерился и морщился, когда при мне через слово умудрялись вставлять бранные слова. Все дело в моем воображении: оно рисовало соответствующие матерному выражению картины, где извращенный секс, надругательство над матерями. Может быть, и название «мат» происходит от «матери»? Особенно мерзко это слышать от какого‑нибудь малька лет девяти. Если бы не мое непротивление злу насилием, напинал бы ему. В новом классе почти не матерятся. Если только сгоряча или по необходимости.

А мир светлячков нахлынет,

И прошлое в нем потонет…

Это Лорка. Федерико Гарсиа. Что‑то у меня поэтическое настроение. Не к добру.

Уходит в прошлое мой бывший одноклассник и друг Димон. Мать пристроила его в колледж, где делают мебель. Ему понравилось. Он уже починил у нас дома стулья, которые шатались всю жизнь, но их не выбрасывали. Может, я сделал ошибку, что не пошел в химико‑технологический? Может, прав отец – нужно быть практичным? Это – граница детства и взрослости?

В детстве – мучительное бессилие, когда я подтягивал Димона по математике накануне экзамена. Он – тупой. Я по сто раз объяснял простейшие основы тригонометрии.

– Понял?

– Нет.

Довел приятеля до слез. Это так противно – видеть мутные слезы у парня. Но и мне было не легче.

Димон получил тройку на выпускном экзамене, и я был счастлив, по‑моему, больше, чем он.

Мой приятель был еще знаменателен тем, что его все время останавливала милиция. За лохматые волосы, цепочки на штанах и куртке, за потрясающую независимость. За «а че» в ответ на вопросы и замечания. Про таких взрослые говорят: «Он ведет себя вызывающе». Я так не могу. Мне бы притаиться, чтобы меня не трогали. Так вот, увидев Димона, патрульная машина всегда останавливалась. Говорить о законах с их защитниками бесполезно, нарвешься на неприятности. В лучшем случае задержат, а то дадут по голове, как прежнему однокласснику Ваньке. Он долго отходил и стал неестественно добродушным с тех пор. Димона спасала моя мирная тактика и положительный вид. Но если меня не было рядом, он оказывался в милиции. Матери приходилось его вытаскивать, бросая все дела. Она боялась за судьбу строптивого сыночка.

Уход от драк методом заговаривания зубов я открыл довольно рано. Шел как‑то поздно вечером к дому через пустырь, чтобы сократить путь. Вдруг выдвинулась тень. Парень чуть постарше попросил закурить, а у меня не было. «Не курю» его не устроило. Он стал нарываться на конфликт, распаляя себя для драки. Я наивно, как бы не понимая, куда он клонит, дружелюбно поддерживал разговор. Перешли на звезды – это мой конек. Под рассуждения о том, что, может быть, видимые галактики уже не существуют, ведь свет от них идет к нам миллионы лет, парень довел меня до дома и на прощание сказал.

– У тебя «Б», а я в «Г» живу, меня все знают. Я – Аксакал. Обращайся если что.

Он крепко пожал руку на прощание.

Я считаю это не трусостью, а уходом от бессмысленности и унизительности драк. Однажды я попробовал, когда завязалась коллективная драка во дворе. Почему‑то она продолжалась долго, наверное, из‑за того, что мы не били друг друга по морде, а боролись, кто кого. Стало темнеть, я не заметил в пылу, что все разошлись. Мы продолжали барахтаться с парнем по прозвищу «Бомба». Когда заметили, что вокруг никого, сели в оторопении.

– Ты чего со мной сцепился?

– Не знаю. Сказали «бей их» – я и бил.

Засмеялись. Лень было вставать. Охватила усталость от долгой борьбы. Звездное полотно развернулось над нами. Красиво. В каждой точке – бесконечность, миллиарды звезд, мы по сравнению с ней даже не букашки, а вообще ничто.

Открылась бездна, звезд полна.

Звездам нет счета, бездне – дна.

Кажется, так у Ломоносова. Интересно, с каких времен мальчишки стали смотреть на звезды? Может, это было всегда? А с возрастом у большинства проходит?

Смуглое круглое лицо Бомбы показалось вполне дружелюбным.

– Тебя как зовут по‑настоящему? – спросил я.

– Витя.

Наша дружба продолжалась недолго, разные миры развели нас, но это не важно. На свете стало немного меньше вражды.

В старой школе не раз возникали поводы для мордобоя. К примеру, слышался клич: «Новичок дерется!». Сбегались пацаны разного возраста и накидывались на парня, которого злая судьба занесла в наше образовательное заведение.

Много желающих безнаказанно потренироваться на живой «груше». Пока появится кто‑то из учителей, у новичка кровь уже хлещет из носа. Одноклассники миролюбиво объясняют:

«Зато больше не тронут. Ты теперь свой». Я не бил, хотя поначалу хотелось перестать «быть слабаком», отличаться от других.

Полудрака была с огромным и толстым одноклассником Валеркой, но это совсем в детстве. Его дразнили и задевали.

Однажды он рассвирепел, как бык на корриде, и выбрал в жертву почему‑то меня, хотя я в травле не участвовал. Он ударил меня кулаком в щеку. Все сгрудились в ожидании спектакля – поединка гнома с великаном. Это было унизительно вдвойне – оказаться гладиатором на школьной арене. Я не ударил, ушел неотомщенным.

Один раз я был на стороне того, кто может ударить в решительную минуту. Это был Никита, мой бывший одноклассник. До четырнадцати лет он был ничем не примечателен, пока не столкнулся с Жанной. Противней девчонку трудно себя представить. Прыщавая, неуклюжая, она самоутверждалась тем, что придиралась и к одноклассницам, и к парням. В тот день Жанка стала говорить гадости про Ксюшу. Ее бойфренд Костян молчал, зная, чем может закончиться заступничество. Неожиданно выступил Никита:

– Может, хватит, Жанна.

Вот и все, что сказал. Эта кикимора так разозлилась, что плюнула Никите в лицо. Он вытерся рукавом, сказал:

– Какая же ты гадина. И дал ей в лоб.

Жанка пролетела не меньше метра и села, растерянно осматриваясь по сторонам. Потом она взревела и побежала звонить мамаше‑предпринимательнице. Та примчалась на иномарке, похожей на танк, потащила дочурку к директору.

Скоро стало известно, что она угрожает всех засудить, если родители Никиты не заплатят за оскорбление двести тысяч рублей. Папа у Никиты хоть и военный, но очень мирный человек, был готов уступить. Мама, невысокого роста, чуть полноватая, оказалась более боевой, она встала на сторону сына и платить отказалась.

Приехала инспектор по делам несовершеннолетних в милицейской форме. К чести класса, все встали на сторону Никиты и говорили, какая Жанка непорядочная, это она оскорбила Никиту. Инспектор грозила всех поставить на учет в милицию, но поскольку четырнадцать исполнилось только Никите, сосредоточилась на нем. Учителя уговаривали его родителей пойти на компромисс, но Никита пригрозил, что уйдет из дома. До суда не дошло, но парня поставили на учет как представляющего опасность для общества.

Я до сих пор восхищаюсь Никитой, хотя сам бы так не смог. Наверное, утерся и сказал, хотя еще не читал Достоевского: «Вам когда‑нибудь будет стыдно, Жанна». Черта с два ей станет стыдно!

Еду на автобусе по окраине города. С болота вспорхнула утка и полетела за нами. Наверное, она приняла автобус за птицу и решила посоревноваться, отчаянно махая крыльями.

«Дура, устанешь же, пари в воздухе», – мысленно посоветовал я. Спохватился. Совсем спятил, утку учу летать, а сам едва вылупился из защитной скорлупы детства. Долго долбил ее, вылез наружу – нелепый, беспомощный. «Эй, люди, я хочу быть нужным! Любимым». Молчание. У всех свои заботы. Обратно в скорлупу не залезешь. И нет сил, чтобы взмахнуть крыльями и полететь.

2.

Как хорошо я жил до тринадцати лет. Вместо подруги – футбольный мяч. Это увлечение было на втором месте после книг. Даже сейчас при воспоминании о мяче я испытываю радость, как от встречи с товарищем. Я мог гонять мяч целыми днями – это была территория свободы и беззаботности. Забить гол – высшее счастье. Если не собиралась команда, я вытаскивал Димона, чтобы постоял за вратаря. Не было его – один бил в ворота, воображая полный стадион игроков и зрителей. Играл до изнеможения. Приходил домой – и валился в постель в обнимку с мячом. Никаких сигарет, выпивки, девчонок не надо.

Отец пытался направить мою страсть в привычное русло – отвел в секцию. Я выдержал чуть больше недели. Мне хотелось играть, а не тренироваться. Достижения в будущем совершенно не грели.

Все закончилось само собой. В тринадцать лет я поехал в летний лагерь вместе с Димоном. Там тоже был футбол, но еще на меня стали обращать внимание девчонки. Я случайно подслушал, как они обсуждали парней из отряда:

– Димочка симпатичный, но у него футбольные ноги. А вот Алеша – это радость, а не мальчик.

Алеша – это я. Как после этого устоять? Я по голосу не узнал, кто так высоко оценил меня, поэтому с открытой улыбкой встречал взгляды всех девчонок. К концу смены три из них считались моими подружками. Одна написала огромное письмо – на трех листах, рассказывая, как страдает из‑за того, что не может каждый день, как в лагере, видеть меня.

Я все откладывал с ответом, а потом решил, что поздно. Вдруг она уже не может жить без кого‑нибудь другого и пишет ему длинные послания.

Любовные похождения продолжились, благодаря однокласснику Валерке, которому нужен был компаньон. Черноволосый, с пробивающимися усиками, он нравился девчонкам, несмотря на сутулость, почти горб. В подруги он выбрал круглолицую и радостную Олю из параллельного класса, а мне, за компанию, посоветовал обратить внимание на ее подругу Ларису. Пришлось часами простаивать в подъезде и изображать любовь, поддерживая разговоры ни о чем. Это называлось свиданием. Мне хотелось чего‑то большего. Я все время удивлялся, почему мы должны стоять на лестнице. Неужели родители не могут пригласить нас в дом, напоить чаем. Моя мама наверняка бы так поступила. И Валеркина тоже.

Она нам даже умеренную выпивку на днях рождения разрешала: «Лучше дома, чем где‑нибудь в подворотне».

Наконец, Ольга однажды объявила, перейдя на шепот, что завтра у нее никого не будет. Валерка предложил устроить вечеринку с вином.

Я перерыл в доме все ящики. Мама испуганно спросила:

– Что случилось?

– Где мои чистые трусы?

Мама нервно засмеялась, потом сказала строго:

– Ты все время твердишь, что уже взрослый. А взрослые мальчики сами следят за своим нижним бельем.

Пришлось доставать трусы из грязного тряпья. Мне хотелось белые, хлопчатобумажные. Я постирал их хозяйственным мылом и просушил утюгом. Натянул полусырые, ощущение не из приятных.

Я боялся опозориться с трусами, так как мы с Валеркой надеялись на что‑то вроде секса. За остальное я не волновался. К четырнадцати годам я во всех книжках перечитал соответствующие сцены. У Мопассана, о котором девочки говорят, закатывая глаза, на самом деле ничего особенного, преобладают описания раздеваний баб с невероятным количеством одежды. Самое полезное – «Тысяча и одна ночь», конечно, не детское издание, а многотомное, без сокращений. Я начал его читать на даче у родственников, приняв просто за сказки. Огромный набор способов секса меня поразил. Самое забавное, это как мужика заставили бегать, потому что его орудие не хотело готовиться к бою. А он провалился куда‑то и оказался голым на улице.

Ничего особенного на нашей вечеринке не произошло. Пока решались, тянули с началом, раньше времени пришла мать Ольги, устроила скандал, увидев нас и бутылку из‑под вина.

А с сексом надо что‑то решать. Трудно отмалчиваться, когда рассказывают, кто, кого и сколько. Так получается, что почему‑то не нравятся те девчонки, которым нравишься ты.

Вот Лариса. Молча смотрит влюбленными глазами, когда я рядом. И на все была готова на той вечеринке, я чувствовал. Но когда любовь легко достается, не дорожишь ею. Тянет на подвиги, ждешь даму сердца, завоеванную в трудной битве.

Правда, с красивыми девчонками скучно. Интересно с толстухой‑соседкой Светкой, но это за любовь не считается. Мы с ней обсуждаем книги, всяческие ситуации. Надо с кем‑то гулять по‑настоящему, с долгими поцелуями. Иначе прослывешь голубым. Мне по большому счету все равно, кто кого любит. Но об этом нельзя говорить вслух даже близкому другу. Не отмоешься.

Я недавно был в Москве у родственников. Не понравилось метро, может, из‑за замкнутости пространства. Неприятно, когда в любой момент нельзя выйти. Я старался бродяжничать пешком, в крайнем случае – на неторопливом троллейбусе. Пути‑дороги привели к памятнику Пушкину. Я присел на скамейку отдохнуть. Подсел молодой мужик, с толстыми ляжками.

– Ты из Москвы?.. Нет? Значит из Киева?

– Почему из Киева?

– В Москве и в Киеве самые симпатичные мальчики.

Я начал догадываться, что он клеится ко мне, но не знал, какую выбрать тактику, чтобы отвязался.

– Пойдем в гости, я тут недалеко живу. Ты ведь понимаешь меня?

Я решил прикинуться наивным простачком.

– Нет, не понимаю… У нас тут сбор группы, сейчас руководитель подойдет. Я не могу.

– Ну, как знаешь.

Мужик, косолапя, пошел прочь. Страх прошел. Осталась презрительная жалость.

Я понял, что наступает возраст, когда в тебе зреет любовь.

Она переполняет, и ты готов ею поделиться со многими.

Я недолго был влюблен в продавщицу книжного магазина. Ее чуть округлое лицо с гладко зачесанными назад волосами было всегда приветливо, во всяком случае, ко мне. Я часто интересовался новинками, вступал в разговор. Но однажды я зашел в магазин, а она, не обратив внимания, грызла семечки. Это настолько разрушило образ, который я любил, что я поспешил уйти. С тех пор, заходя за книгами, я старался не встречаться с ней глазами.

От таких вроде бы незначительных историй на душе остаются шрамы, как на теле. Иногда чуть заметные, иногда значительные, болезненные.

Я, совсем малышом, участвовал в школьном концерте, читал стихотворение Маршака «Про одного ученика и шесть единиц». Может, от скуки, может, всерьез, на меня обратили внимание старшеклассники – юноша и девушка. Девушка руководила хореографическим кружком в дворовом клубе. Под песню «В серебряном платье березка стоит…» ее девочки плыли по сцене и разводили ручками. Она мне предлагала танцевать вместе с ними. Я представил, как будут веселиться мои одноклассники – и решительно отказался. А юноша, Игнат, подбрасывал меня так высоко, что возникало ощущение полета. Еще серьезно беседовал, как с равным. Я в ожидании своего выхода перебегал от девушки к Игнату, ему это не понравилось.

– Слушай, ты уж выбери, кто твой друг.

Я растерянно переводил взгляд от одного к другой, выбирать не хотелось. Наконец, как в пропасть, шагнул к девушке. Это как‑то случайно получилось. Она победно засмеялась, а Игнат отвернулся и с тех пор меня не замечал. Вроде бы ну и что! Он сам был не прав, поставив перед выбором. Но я долго чувствовал себя предателем мужского товарищества. Прошло столько лет, а шрам болит. Почему детство считается беззаботной порой?

Кстати, с тех пор терпеть не могу ультиматумы.

Женщин до конца понять невозможно. Вот Валя – вполне симпатичная бывшая одноклассница, но большое родимое пятно на щеке мешает воспринимать ее больше, чем подружку. Однажды она спросила: «Я хорошая?». От растерянности я долго молчал, потом как бы пошутил: «Нет, ты ОЧЕНЬ плохая». Валя с тех пор со мной не разговаривает. А парни бы вместе посмеялись – и все.

Другая бывшая одноклассница, Лиза, повзрослела и подурнела, когда согласилась жить как жена с нашим второгодником. Ну, совсем в тетку какую‑то превратилась. А была такая недотрога, с длинной косой. Переросток Серега защищал меня, потому что сидел рядом на контрольных по математике. Приходилось решать два варианта. Однажды разговорились с ним, может ли он убить человека. Серега сказал:

«Запросто. Нож входит в тело как в масло». Я поверил, что может. Жутковато. Многие ребята в нашем районе ходят с ножами. Вспомнил строчки из Гарсиа Лорки: «И куда не пойдешь – всюду нож».

Смерть вообще неприятная штука. Бежал человек через дорогу, сбила машина – и это уже просто мешок костей.

Смерть вроде игры в офицерскую рулетку: осечка или пуля. Как‑то я чуть не нанизал себя, как на шампур, на острый прут забора, когда лез без билета на футбольный матч. Однажды в летнем лагере пришлось плыть, хотя я кое‑как умел держаться на воде. Это из‑за того, что отец, когда мне было лет шесть, решил учить плавать народным способом: бросил на глубине. Я вместо того, чтобы бороться за жизнь, с испуганной улыбкой пошел на дно. С тех пор тело боится воды, мне больших усилий стоит удерживаться на поверхности. Так вот, в лагере, пока не было взрослых рядом, зато наблюдали девчонки, мальчишки моего отряда решили переплыть речку. Я не мог признаться, что не умею плавать. Вроде противоположный берег недалеко, решил плыть. На середине почувствовал, что силы оставляют меня. Возвращаться обратно – такое же расстояние. Хотелось крикнуть: «Тону, спасите!» Но не смог. Решил плыть дальше, сколько выдержу. Невероятными усилиями продвинулся еще вперед. Только решил, что буду тонуть, как почувствовал под ногами дно. Обратно побежал через мостик.

Сколько раз я был на волоске от смерти, не сосчитать.

А вот Сашка, мой бывший одноклассник, напился и в темноте не смог выбраться из небольшого болотца в парке культуры и отдыха. Я представил себя на его месте, как теряешь ориентир, кругом вода. Куда идти?.. Его нашли недалеко от берега, поседевшего от страха. Ребята, с которыми он пил, оставили его. Потом поднимали стаканы с дешевой водкой за помин души. И я пил, хотя смотреть на этих пацанов, оставивших приятеля подыхать, было противно. Я не решился сказать им этого, промолчал.

Любовь и смерть – вот, пожалуй, главные проблемы в нашем возрасте. К такому выводу я прихожу. В четырнадцать лет у меня были романтические отношения с взрослой девушкой Натальей, музыкальным работником в лагере. Это на следующий год я еще раз поехал в надежде на любовь старых подруг. Они не обращали на меня внимания, не восхищались моей стройной фигурой, как прежде. Я вытянулся и стал тощий, как узник концлагеря. Наталья обращала, несмотря на разницу в возрасте. У нее были две косы, вьющаяся прядь волос на лбу и такая развитая грудь, что хотелось ее потрогать. Наталья играла на баяне и пела красивым грудным голосом. Мне нравилась незнакомая песня «Сплин ты мой милый…». Наталья иногда пела ее специально для меня и играла со мной в любовь. А я ей дарил свои стихи, которые щедро выливались на бумагу. Когда разъезжались по домам, Наталья написала мне записку с адресом и объяснила: «Приходи в субботу, если будет хорошая погода. Родители уедут на дачу». Трусы постирать время было, но случилась другая неприятность. Когда я вышел на улицу, погода была хорошая. Подошел к ее дому – начался дождь. Я не знал, что делать.

Успели родители уехать или нет, не известно. Не судьба. Вернулся, написал стихи о пропавшей любви, отослал. Больше не пошел, хоть Наталья младшую сестру ко мне подослала. Та с ухмылкой передала записку. Зря старалась.

3.

Мне пришла в голову мысль, что мы постепенно готовим себя к любви, иногда странным образом. Лет в одиннадцать, уж не помню, кто первый, уронил ручку, наклонился за ней, увидел под юбкой девчачьи трусики и сказал: «О‑о‑о!». Началась эпидемия. Все мальчишки стали ронять линейки, карандаши, учебники. Девчонки оказались беззащитны от нашего любопытства. Мне поручили записывать тех, кто уже осмотрен, чтобы не запутаться. Очередь дошла до учительниц.

Ха‑ха‑ха!

Главная территория свободы для меня в этой жизни – книги. Но добывать новые все трудней. Не могу читать их в электронном виде, не будят воображение, в отличие от печатных страниц. В специализированных библиотеках для нашего возраста я все прочитал. Беда. Я рыскал, как голодный в поисках жратвы, пока не сумел записаться во взрослую библиотеку. Настоящее ошаление я испытал от «Идиота» Достоевского. Я как раз повторял про себя: «Идиот, идиот, я – идиот». И вдруг книга с таким названием. Не мог уснуть, пока не прочитал. Утром проснулся, пропуская через себя всю жизнь князя Мышкина. Тронула история с мальчишками, с которыми он познакомился во время лечения. И как он ответил на пощечину от Иволгина: «Вам будет стыдно».

Если бы я раньше прочитал, то так бы ответил ударившему меня толстяку Валерке. Наверняка Достоевского били в детстве, вот он и придумал эту сцену с Мышкиным, чтобы избавиться от детского унижения.

История с Аглаей и Настасьей Филипповной – тоже про меня. И мне пришлось выбирать между двумя девчонками, как Мышкину. Из‑за Светки. Ей в принципе все равно, с кем я встречаюсь, но прочитав стихи моей новой знакомой Илоны, она сказала: «Выбирай, или я, или она».

Все началось с того, что на уроке литературы Инна Макаровна со вздохом сказала:

– Трагедия. В каком‑то веке проходит городской конкурс юных литераторов, а в нашей школе они не обнаруживаются. Компьютеры убили живую человеческую речь.

– Так Кириленко стихи пишет, – сообщила Кислицина.

Вот дура. Мы учились вместе в старой школе, и я ей подарил один стих, что‑то на меня нашло. Она теперь меня заложила. Дело даже не в учительнице. Весь класс хохотал. Ко мне могло прилепиться прозвище «поэт». Это не лучше, чем «монашка».

– Кириленко, я как чувствовала, что вы – творческий человек, – обрадовалась Инна Макаровна.

Я объяснил учительнице и доброжелательной публике, что да, был грех, писал по молодости, но ничего не сохранилось. Все раздал людям.

– Я храню, – опять вылезла Кислицина. – Я принесу.

Так я стал участником городского конкурса. Пришлось выходить на сцену и бубнить идиотские строчки. Помню только:

«Ты не принцесса. В самом деле.

Хоть неприступна и горда.

Картошку жарить не умели

Принцессы.

А твоя вку‑усная была».

От позора спасало только то, что идиотов, как я, набралось много. И произведения были еще глупее. Поэтому я получил специальный приз жюри за поиск в стихотворном творчестве. Диплом забрала Инна Макаровна. Она понимала, что до школы я бы его не донес.

Когда все расходились, меня прижала в углу девчонка в очках и с необычной челкой, прикрывающей лоб.

– Я – Илона.

– Привет.

– Ты – настоящий талант.

– Ты тоже, – вежливо ответил я, прикидывая, как вырваться на волю.

Илона перегородила проход руками. Толкаться вроде нехорошо.

– Я решила, что мы созданы друг для друга, а у меня хорошо развита интуиция. Я – твоя Муза, а ты – мой Парис.

У тебя есть еще что‑нибудь почитать?

– Да нет. Все раздал друзьям.

– Это ничего. Так даже лучше. Мы будем читать новые стихи вслух. При свечах.

Илона счастливо засмеялась.

– Знаешь, я в ближайшее время очень занят. Вот, возьми.

Я с радостью протянул ей мятый листок со стихотворением, аккуратно переписанным Кислициной.

Илона приветливо засмеялась и протянула мне тетрадь.

– Это тебе. Почитать, конечно. Насовсем не могу, это все, что у меня есть. Доверяю тебе всю себя.

– Может, не надо…

– Ну, что ты, – кокетливо улыбнулась поэтесса. – Ты прочитаешь меня, как книгу. И поймешь, что я права. Мы – как два полюса магнита. Должны быть вместе.

Добравшись домой, я залез в ванну и долго отмокал от впечатлений. Это была иная жизнь, не знакомая мне, странная. Илона мне теперь не казалась неприятно навязчивой, а даже милой.

Я открыл ее тетрадь. Странные стихи, по‑настоящему девчачьи. Их переполняло желание любить и быть любимой при свете оплывавших свеч, под тихие переборы гитары.

С дуру я понес тетрадку Светке. Она почитала… Я никогда не видел ее такой злой.

– И это тебе может нравиться? Ты, у которого любимый поэт Блок, можешь всерьез читать эти бабские всхлипывания?!

Я еле спас тетрадь от уничтожения.

– Так. Выбирай, или я, или она.

Я не выдержал. Со Светкой мы все‑таки знакомы всю жизнь, а с Илоной – один день. Опять ультиматум! Что же они преследуют меня?

Когда я сказал моей музе, что стихи очень хорошие, но я понял, что мы не подходим друг другу, ее улыбка сменилась жалкой гримасой. Слезы беззвучно потекли под очками.

Мне стало ее жаль, но я убежал. Еще мгновение, и я бы не выдержал.

Целую неделю я избегал Светку, не хотел разговаривать с ней. Она подкараулила меня по пути в школу и грозно спросила:

– Ну‑у!

– Мы с ней больше не встречаемся.

Светка потом призналась, что стала меньше уважать меня. Надо было бороться за любовь. Вот они, женщины. Добилась своего, а теперь меньше уважает. Но я уже не мог вернуться к Илоне. Глупо все, нехорошо. Это Достоевский преследует меня со своим «Идиотом». Надо жить проще.

Захлопнулась дверь в другой мир, что‑то не состоялось, может быть, уже не состоится никогда.

4.

Вечеринки без взрослых и походы – это, пожалуй, еще глоток свободы в нашей жизни. Важнее уроков, это точно. Со школой мы смиряемся только потому, что можно пообщаться с ровесниками, даже если их терпеть не можешь. Надо чем‑то заполнять пустоту.

В доме бывшей одноклассницы Инны мудрые родители специально уходили и оставляли нас одних, оговаривая время, когда вернутся. В благодарность к их деликатности, все происходило культурно, с играми в фанты и прочим в том же роде. Правда, и безобидные жмурки можно превратить в нечто большее. Поймал девчонку – и с завязанными глазами дольше, чем нужно, ощупываешь, даже если понятно, кто твоя добыча. А уж как девчонки нас оглаживали!.. Парни смеялись над тем, у кого при этом на брюках вырастал предательский бугорок.

Походы с ночевкой ценились еще больше. Тут надо было придумать, кто из родителей вроде бы идет с нами, чтобы отпустили. Вот родители удивились бы, если бы встретились вместе и узнали, что многие из них «путешествуют» с нами. Одно время классным руководителем у нас был химик, бывший фронтовик, он хромал. Пытаясь найти с нами общий язык, он сказал, что тоже любит походы. Нам ничего не оставалось, как согласиться. Правда, встречу мы перенесли в другое место, и со смехом смотрели через дырку в школьном заборе, как химик в одиночестве прохаживается во дворе с хозяйственной сумкой с продуктами. В поход пошли без него, воспользовавшись таким замечательным алиби. Сейчас вспоминать об этом стыдно. Химик хорошо относился ко мне, занимался с небольшой группой дополнительными опытами после уроков. Я воровал из небольшой подсобки при кабинете реактивы, чтобы проводить собственные химические изыскания. Доверчивый учитель ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает. После неудачного похода то ли он сам от нас отказался, то ли дирекция решила, что он не справляется с трудным классом, пора на пенсию.

В новой школе все было по‑другому. На летние каникулы нам предложили десятидневный поход. Светка, узнав про это, добыла себе путевку, но не попала в нашу группу. И насела на меня, чтобы я пошел с ней. Я представил себе кучу чужих ребят, с которыми надо находить общий язык, да еще с подружкой‑толстухой, и отказался, несмотря на уговоры.

Чувствовал себя немного предателем, но она сама говорила, что надо уметь настаивать на своем. Получай. Долой ультиматумы!

Длительный поход оказался суровым испытанием из‑за рюкзака, набитого съестными припасами, спальным мешком и прочим барахлом. Ох, как было тяжело переть рюкзак первые километры. Несмотря на то, что со стороны спины уложен спальник, обязательно вылезет что‑нибудь угловатое.

Ремни нестерпимо трут плечи. И хочется пить, пить на привале у родника. Инструктор уговаривал: «Только ополосните горло, не пейте. Плохо будет». Мало кто слушал, вот и страдали потом от жажды. А к рюкзаку он посоветовал относиться как к испытанию. Как преодолеешь, так и жить потом будешь. Я к удивлению ребят добавил в рюкзак несколько камней. На ближайшем привале убавил. Хорошо. Когда избавился от всех камней, появилось чувство полета. Придумал изобретение – надо привязывать к рюкзаку шар, надутый гелием. Почему никто не использует? Еще понял, что в груз надо выбирать продукты первой необходимости: макароны, крупу, сахар. Быстрее освободишься. Вот она – школа жизни. Правда, инструктор стал перераспределять груз, отбавляя у девчонок и добавляя пацанам.

Я открыл во время похода старомодные танцы парами – они хороши для установления любовных отношений. Можно обниматься так интимно, как позволит девушка. Если не отстраняется, значит можно рассчитывать на что‑то большее.

Я полюбил дорогу, тропу, даже тяжелый рюкзак. Столько мыслей приходит в голову! Так бы и шагал, пока не повзрослеешь. Одни мамины знакомые каждую неделю ходят в поход всей семьей с четырьмя детьми. Самого маленького несут за спиной в рюкзаке. Теперь я их понимаю.

В походе пересеклись со Светкой. Она шла со своей группой и сердито посмотрела на меня.

Правда, злость ее продолжалась недолго. Только вернулись в город, Светку, вот умора, тоже посетило чувство любви. Правда, не в парня, вроде меня, а в мужика, художественного руководителя Дома культуры, недалеко от нашего дома. Он пришел туда работать после института культуры.

Светка умудрилась где‑то с ним познакомиться и влюбиться. Это чувство выражалось в том, что она выследила, где живет объект ее обожания, сидела подолгу возле подъезда. Потом заставила меня идти к нему в гости и нести всякую чушь, будто я мечтаю стать режиссером и пришел посоветоваться.

Разговор проходил у открытой двери, в квартиру заходить я отказался. Светка стояла под лестницей и млела от любимого голоса. Потом заставила до деталей повторить весь разговор. Светкин любимый, долговязый, сутулый и уже начинающий лысеть, вскоре встретился на улице.

– Молодой человек! Почему не заходите? У нас сейчас репетиции нового спектакля «Ромео и Джульетта» Уильяма Шекспира. Может хотите поучаствовать?

Я еле от него отвязался. Посоветовал Светке самой заглянуть в Дом культуры и поучаствовать. Например, напроситься на роль Джульетты. По‑моему, очень оригинально. Если откажут, согласиться на кормилицу.

Противно, когда чавкают за столом. Надо ввести урок манер. Я осваиваю их по «Книге о вкусной и здоровой пище» сталинских времен. Вывел формулу: воспитанный человек – не тот, кто не чавкает при всех, но и наедине с собой. И пользуется ножом и вилкой, когда хочется взять кусок мяса руками.

5.

Тоска. Непонятно, отчего и как от нее избавиться. Может, зайти в аптеку и спросить: «У вас есть лекарство от мучительной тоски?» Выл на пару с собакой. Она замолкла, отвернулась от меня и ушла. Не приняла за своего. Я предчувствовал тоску взросления и плакал в четырнадцать лет, когда понял, что детство кончилось. Почему нельзя сразу стать взрослым? Ни то, ни се. Граница оказалась длинной и занудной, как зубная боль. Периодически хочется покончить разом с этой тусклой мукой. Интересно взглянуть, что скажут одноклассники и учителя у моего гроба. Но потом хорошо бы снова ожить. Совсем умирать не хочется. Я понял это после самоубийства моего приятеля из новой школы – Яшки. Что на него нашло? Следователь, противная глупая баба, сказала, что он пилил вены тупым ножом. В отчаянии, что не смог, бросился под поезд. Я теперь спокойно это место возле его дома проезжать не могу. В моем воображении сцена самоубийства прокручивается, как склеенная концами кинолента.

Что ему не жилось? С ним было интересно. Яшка открыл для меня фантастику. Я считал, что это чушь. Какой смысл читать о том, чего на самом деле нет и не будет. Яшка подобрал мне Стругацких, Лема, Бредбери, Кларка, Азимова.

Я открыл новые миры, которые завораживали, как звездные галактики. Еще Яшка поражал своей порядочностью. В старой школе мелкое воровство считалось подвигом. Например, кто‑нибудь заговаривал зубы в «Детском мире», а другой брал с прилавка игрушку и уходил. Яша отказался всего‑то съесть пирожок, который я взял без оплаты в столовой, чтобы продемонстрировать свою ловкость. Еще он обладал умением признавать поражение в споре. Если я приводил убедительные для него аргументы, он поднимал руки: «Все, сдаюсь». Я так не могу, буду спорить, даже если не прав.

В третьем классе, например, поспорил со строгой учительницей, как пишется «Щорс». Я тогда не знал, что это исключение из правил, и упрямо твердил, что надо писать через «е». Учительница, перед которой все трепетали, покраснела от возмущения. Я не успокоился, пока не проверил по словарю, но даже после этого не извинился.

На похороны Яши я не пошел, потому что страшно было увидеть его мертвым. Еще из‑за того, что родители обвинили нас, его знакомых, в смерти. В обнаруженной ими записке девочка обратилась к нему «Падре». Отец решил, что у него от нее ребенок, но он побоялся признаться в этом. Дураки.

Я сказал самоуверенной следовательнице, что, скорее, наоборот… Девчонки к нему не относились как к мужчине. Он решил как‑то приспособиться и стал носить странный значок с клоуном. Отшучивался: «Я – шут». Потом я немного отдалился от него. Я редко заходил, когда Яшка звал, стал отвечать, что занят. Нельзя толкаться. Однажды шел по улице, и мне навстречу радостно бросился мальчуган. Я не мог понять, кто это, может, в лагере чем‑то помог ему. Увидев мою реакцию, мальчик развернулся и убежал, чуть не плача.

Вспоминаю это, и мне до сих пор не по себе. Ведь мог бы улыбнуться на всякий случай, сделать вид, что рад, а потом бы соображал, откуда мы знакомы. Правило, которое я бы вписал в кодекс подростка: «Не отталкивай того, кому ты нужен». Бедный Яша. И бедный я, потому что поздно понял, как мне его не хватает.

6.

Ура, отец подарил мне на шестнадцатилетие компьютер.

На радостях я «ВКонтакте» попробовал роль взрослого, сконструировал симпатичную фотографию отца четырех детей. Стал от его имени давать советы одноклассникам. Это что – со мной решила познакомиться наша учительница, у которой не ладилась семейная жизнь. Сидишь на уроке, она орет, что мы все дебилы. А я вспоминаю исповеди про ее романы, которые заканчиваются, когда дело доходит до замужества, и разговор про желание иметь ребенка. Поневоле станешь снисходительней к ее злобности. Она на нас срывала свою обиду на неудавшуюся жизнь.

Независимый, груда мышц, Коля спрашивал у меня

«ВКонтакте»: когда лучше начать серьезные отношения с девчонками и говорить ли об этом родителям. Еще переживал, что у него на лобке до сих пор нет волос, трагедия, когда приходится раздеваться в душе. Я утешал, что всему свое время, это бывает. В школе хотелось подойти к нему, хлопнуть по плечу: «Привет, старина! Как растительность? Не пробовал побрить? Говорят, помогает».

Другой парень страдает от того, что у него встает сами понимаете что в самое неподходящее время, например, когда выходит отвечать к доске. Вот почему в общественной бане не увидишь ребят моего возраста. Можно было бы посоветовать надевать обтягивающие плавки, но с ними тоже непросто. Недавно я проснулся утром, пошел в туалет – чуть в обморок не упал. Кожа на пипське раздулась, как пузырь. Неужели болезнь какая‑нибудь венерическая? С чего? За что?

Побежал вместо школы в кожный диспансер. Ворвался к даме‑венерологу, опустил штаны, было не до стеснения. Она равнодушно выписала мне рецепт, велела мазать преднизолоном.

– А скоро пройдет? – проскулил я. Врачиха наконец‑то взглянула на меня.

– Через несколько дней.

– Что это? Болезнь какая‑то?

– Нет, надо ходить не в синтетических плавках, а в обычных домашних трусах, чтобы кожа не прела. А спать вообще без трусов. Человек дышит не только носом и ртом, но и кожей.

Я попробовал без трусов. Под утро приснилось, что я, как есть, голый, иду в туалет, но оказываюсь не дома, а в школе. Ребята ржут. Я готов провалиться сквозь землю. Проснулся от того, что сердце бухало и хотело вырваться из грудной клетки. Я еле удержал его двумя руками.

Есть еще одна напасть, которая выше твоей воли, – онанизм. С тремя пацанами веду переписку об этом, как взрослый. Учу их, что надо постепенно ограничивать себя: сначала раз в день, потом раз в три дня, потом раз в неделю, потому что совсем без этого, наверное, нельзя. А сам каждый раз даю слово, что в последний раз дрочу. Но член стоит даже без картинок голых баб и требует: «Ну, еще разок. Тебе ведь так хорошо». Страшно, вдруг потеряю мужскую силу. А хочется хотя бы троих деток. С ними интересно.

Вообще тело как будто не принадлежит тебе. Ты не знаешь, плохо или хорошо, то, что у тебя руки и ноги не представляют собой груду мышц, пока кто‑нибудь не скажет об этом. Могут посмеяться и за то, и за другое, и ты будешь страдать. Ты весь состоишь из мнений: нос у меня ничего, как сказала Мария; плечи «мушкетерские», как сказала Наталья.

«Не лишен грациозности», – улыбнулась Тамара. И стараешься перед ней быть изящным и точным, как фехтовальщик. Пальцы как у музыканта… И так далее. Я пришел к выводу, что нужно выбирать середину. Не хочу целыми днями качаться, как многие пацаны, превращаясь во что‑то бесформенное, хотя видеть свои вытянутые и костлявые руки и ноги противно. Надо привыкать к тому, какой ты есть, с юмором реагировать на высказывания о тебе, особенно нелестные.

– Эй, ты, жердь с котелком! – обращается кто‑нибудь из «шутников».

Оглядываешься старательно.

– Где?

– Да ты это, ты!

– Наверное, обознался.

Если бы я был грудой мышц, мне бы не снились летучие сны. Будто я разбегаюсь, отталкиваюсь от земли – и лечу. Ощущение необыкновенное, как в те моменты, когда Игнат подбрасывал высоко, а потом наступал момент свободного парения. Самое интересное, что от сна к сну я совершенствую искусство полета. Сейчас я уже могу менять высоту и скорость, чтобы оставаться незамеченным или уходить от погони. Интересно, летишь, а внизу мама идет, Димон, одноклассники. И никто не поднимет голову вверх, не смотрит в небо.

Техника полета настолько проста, что я пытался взлететь по‑настоящему. Оказалось, что это просто только во сне. Но ощущения полета есть, когда прыгаешь вверх и зависаешь, как в балете, куда меня водили московские родственники.

Я для проверки позвал Димона, больше некому довериться. Сначала он сказал, что я окончательно рехнулся в математической школе.

– При чем тут математика? Это преодоление силы тяжести. Ты попробуй.

Может быть смотреть со стороны, как два парня прыгают вверх, смешно, но Димон в конце концов увлекся, я с трудом его остановил. Испытания показали, что я держусь в воздухе в два раза дольше, если не в три, хотя по законам физики скорость падения тел одинакова, независимо от веса.

Димон на прощание сказал:

– Все равно ты сумасшедший. Читай поменьше. Это я и без него знаю.

Интересно, что Игнат, когда мы познакомились в детстве, казался мне великаном. Сейчас мне столько же лет, сколько было ему. Неужели племянник Вовка пяти лет отроду в Москве также воспринимает меня? Он проникся ко мне доверием, поведал, как, подражая сериалам, целуется и ложится с соседской девочкой в постель. Как заходит в интернет, запоминая по движению пальцев пароль… Забавный он. Меня любила маленькая Яшкина сестра, Мира. Она отказывалась засыпать, пока я не расскажу ей сказку. Когда Яшкина мама нас кормила, девочка вставала сзади и запускала пальцы в мои волосы, что‑то испытывая.

Хочу детей. Много.

7.

А поговорить‑то не с кем… Нет, не как у Чехова. Вокруг беспрестанно болтают. Но никто не хочет всерьез выслушать и понять друг друга. Вот отец. Он умудряется мирно жить на две семьи. С матерью – без штампа в паспорте, хотя меня признал законным сыном. Он раз в неделю приходит по выходным на обед или в обычный день на поздний ужин. Несколько стопочек водки. Мне теперь тоже предлагает, как взрослому. И учит жизни, практичности. Не надо витать в облаках. Нужна профессия, а не образование. Из‑за моих детских увлечений химическими опытами чуть меня не запихнули с матерью в химико‑технологический колледж.

Химия меня интересовала как процесс, а не профессия. Для опытов нужны были колбы, а стоят они дорого. Я научился подпиливать цоколь электрических лампочек. Это были хорошие колбы для нагрева и перемешивания смесей, только хрупкие. Я в них даже смастерил взрывчатку на основе марганцево‑кислого калия. Стал ее испытывать в ванной, когда мама легла спать. Взрыв получился не разрушительный, но частички разлетелись по стенам. Я сметал их веником, а они взрывались. От этих микровзрывов все стены стали фиолетовыми. Отец потом ругал меня «х… – химик», потому что пришлось перекрашивать стены. Это не помешало ему к концу девятого класса попытаться определить меняв в колледж. Еле отбился.

Я научился делать вид, что внимательно слушаю отца, периодически кивать головой. Спорить все равно бесполезно.

Это я уже усвоил. Я вглядываюсь в его усталое от постоянных забот лицо, эти заботы врезались морщинами – на лбу, у переносицы, от носа до губ. Сквозь них я пытаюсь разглядеть черты подростка, которым он был когда‑то. Почему он держит себя так, будто всегда был взрослым? Почему не расскажет, что переживал в моем возрасте? Мне это так необходимо, просто до боли. Хочется, чтобы положил руку на плечо, увел куда‑нибудь от всех и сказал: «Давай поговорим». Наверное, это был бы самый важный разговор в моей жизни, самый необходимый.

Однажды отец взял меня с собой на охоту. Мне было лет одиннадцать или двенадцать. Мы ехали на служебном автобусе среди мужчин, пахнущих табаком и потом. Кроме меня было еще трое пацанов моего возраста. Наверное, их тоже решили посвятить во взрослую жизнь. В охотничьем домике мы расположились на деревянном настиле, не раздеваясь.

Еда была такая грубая и невкусная, что среди ночи я побежал во двор. Сколоченный из досок со страшной дырой туалет был далеко, и я решил устроиться прямо возле крыльца. Рано утром, с рассветом, все зашевелились.

– Что за дела! – Послышался возглас. – Кто‑то из пацанов насрал прямо у крыльца.

К счастью, расследование проводить не стали, но отец строго взглянул на меня.

Мы с ним поплыли в лодке между болотных кочек. Вода противно пахла и чавкала. Не хотелось перевернуться и оказаться в ней. Отец то и дело складывал весла, замирал и палил по взлетающим уткам. Они возмущенно крякали. Лодка при выстреле отчаянно качалась, я пытался держать равновесие. Отец в итоге вытащил из воды трех подбитых уток. Уверял, что на самом деле сбил больше, только не смог найти.

– Эх, собаки не хватает. Вот была бы охота!

Он спохватился, что пора делать из меня мужчину, и предложил выстрелить из ружья. Оно было очень тяжелое, если бы отец не помогал, я бы не удержал. Утки от чужого выстрела полетели на нас и отец крикнул:

– Пали!

Я с трудом потянул на себя тугой курок. Раздался оглушительный выстрел, приклад ударил в плечо. Это было очень больно. Отец хохотал так, что лодка чуть не перевернулась.

– Раззява, надо ружье прижимать к плечу, чтобы оно с тобой было одно целое, продолжение руки. Ну, все равно, с боевым крещением.

Плечо очень болело, и я решил, что больше никогда не возьму в руки оружие. Вообще, охота не для меня. Смотреть на мертвых уток с болтающейся головой – ужасно. Отец заставил меня как начинающего охотника помогать ощипывать тушки, опаливать на огне остатки перьев. Голубоватые пупырчатые трупики, в которых виднелись дробинки, выглядели ужасно. Меня чуть не стошнило. Есть их я отказался, как родители не уговаривали.

Наверное, я стану вегетарианцем. Еще немного мяса поем для развития мозга— и брошу.

Да, мне снова хотелось побыть с отцом вдвоем…

– Пап…

– Ну?

– А ты во сколько лет влюбился в маму?

– Слушай, не говори чепухи!..

С матерью тоже не поговоришь, потому что она вечно усталая от работы и домашних будней. Я однажды, в четырнадцать лет, решил ей сказать все, что думаю о нашей непутевой жизни – она заплакала. Больше говорить об этом я не пытался. Потом она женщина, а у меня мужской разговор. Эх, если бы отец увез меня на рыбалку или даже опять на охоту. Может, мы бы разговорились.

С ровесниками чуть лучше, но все время надо быть настороже, как разведчику, чтобы не сболтнуть лишнее, что может обернуться против тебя. Интернет – это тоже треп. Да, выслушают, поделятся своим опытом, посоветуют. Но это абстрактные личности. А захочешь встретиться – попадешь на какого‑нибудь урода. Распространяется скайп, но до смешного доходит. Живем в соседних домах и общаемся по скайпу. Со Светкой – это спасение, нас реже видят вместе. Но неловко как‑то – стесняться подруги из‑за того, что она толстая. Отец однажды перепил лишнего, увидел Светку – и стал поздравлять, что я жду от нее ребенка. Мать замахала на него полотенцем, а я ушел в свою комнату и ржал полчаса.

Поговорить всерьез не с кем – и ты собираешь случайные встречи, мимолетные разговоры как самую богатую коллекцию.

Мужик, еще не старый, но с пролысинами, в троллейбусе вдруг заговорил со мной, готов ли я к тому, что однажды придется умереть. Он вспомнил слова Дидро: «Жизнь – это приготовление к смерти». Потом процитировал какого‑то Шмальгаузена про свое место в ряду поколений, только это придает смысл жизни и оправдывает смерть. Это философия. Я уже готов в нее окунуться, как в омут. Отгородиться от суетливой жизни. Завидую древним грекам. У них основное занятие было – беседа. У нас, конечно, не походишь в простынках и не посидишь в бочках. Диогены и Сократы редко встречаются. Вот с Яшкой можно было бы пофилософствовать…

На днях моя подшефная злючка‑учительница чуть не ударила парня, который, как ей показалось, ухмылялся по ее поводу. Я как отец четверых детей долго с ней в интернете проводил психотерапию. Каждый из детей тоже приходит в школу со своими проблемами и срывает на учителях невзгоды. Хорошо бы быть взаимотерпимыми. Но кто должен показывать пример? Разве не учитель? Я рассказал ей про теорию игр. Если принять реальность за условную с определенными правилами между учителем и учениками, мы оказываемся в игровой ситуации (как я в роли ее наставника, хм, по‑моему, она даже надеется на роман). На одном уроке ты превращаешься в старшеклассницу, которую послали заменить учителя. На другом придумываешь что‑нибудь посерьезнее. Например, предлагаешь ребятам не просто материал по биологии, а путешествие по телу, как в одном фильме, когда герой стал размером с микроб. Это уже высший пилотаж.

Трудно выйти из роли взрослого и разыгрывать из себя в реальной жизни наивного юношу. Но быть виртуальным отцом четверых детей еще трудней. Господи, пожалей подростков и взрослых, которые не могут повзрослеть! Открой в интернете для них ресурс, где можно получить ответ на все вопросы! Я не справляюсь. Устал.

Взрослые считают только свои проблемы серьезными.

Никто из них не понимает, как сложна жизнь в нашем возрасте. Ну и что, что все впереди. А сейчас каждое решение, каждый поступок, нечаянно брошенная фраза – это судьба, рай или ад. И ничего не изменишь. Не уедешь в другой город, как взрослые. Ты обречен на свою каждодневную ношу в сложившемся калейдоскопе событий, где почти никто не принадлежит себе. Каждый – кусочек стекла в случайной картинке, а иногда муха в паутине событий. Поэтому, наверное, не все выдерживают. Нужно научиться держать свой парус и руль в зависимости от ветра и волны, чтобы двигаться вперед. Вперед, даже при встречном ветре бейдевинд. Это я узнал, когда заглянул в яхт‑клуб, и мне предложили пройтись матросом. Самое сложное – убирать голову, когда идет гик – деревяшка, на которой крепится парус. И в жизни так. А что делать? Если вылупился из скорлупы – лети.

Мать устроила скандал, что я не смыл за собой унитаз. Может, она злится из‑за того, что второй месяц не платят зарплату в больнице, где работает медсестрой? Или потому что отец давно не заходит? Не знаю, что для нее страшнее.

Пора думать о профессии. Тут отец прав. Может, двойные контрольные за себя и за того парня были виной, что я пошел в математический класс, думал, вот мое призвание: все превращать в математические схемы и формулы. Увлечение неожиданно закончилось, когда перед зачетом по матанализу я решил заниматься всю ночь, но уснул на конспектах. С трудом получил тройку. Нет, лучше философия. Меня покорили законы диалектики, особенно закон отрицания отрицания, периодическое повторение старого на новой основе, спираль. Как же так, мы ежедневно видим события, но не догадываемся, что они не совсем случайные. Почему? Откуда берется закономерность? Старик Гераклит из глубины веков шепчет: «В одну реку нельзя войти дважды… Все течет, все изменяется…». А его почти никто не слышит. И живут себе как свиньи в загоне. В лучшем случае как муравьи. Добывают что‑то и тащат, тащат в свой муравейник.

Нельзя выдавать, что ты знаешь больше других. Вообще лучше не высовываться, прикидываться простачком. Взять эту злосчастную математику. Пригласили меня в военкомат. Кроме полного медосмотра и заглядывания в задницу, было собеседование с военкомом. Узнав про математический класс, он по‑отечески сказал:

– Ну, значит тебе в ракетные войска. Элита!

Я стал делиться радостью про элитные войска, а мне бывалые люди сказали, что солдаты там становятся лысенькими. Радиация. Вот влип! Не надо изображать из себя умного.

В город приехал передвижной цирк. Я остановился у вагончика за шатром, потому что увидел, как молодой парень атлетического сложения наливает в ванну для купания молоко. Атлет улыбнулся и сказал:

– Сейчас увидишь, как удав меняет кожу.

Он вернулся как бы раздвоившись. Теперь два улыбчивых кудрявых парня несли на руках удава. Фокус, что ли? Потом сообразил, что это близнецы. Они опустили удава в молоко. Тот начал кувыркаться, сжиматься и разжиматься, освобождаясь от старой кожи. Совсем как мы. Вылезаем из детской кожи, а новая еще тоньше, долго не грубеет. Больно от каждого неосторожного прикосновения. Удаву легче, полчаса – и он обновленный. Близнецы удивились, увидев на моих глазах надвигающиеся слезы.

– Приходи завтра в это же время, увидишь, как удав будет кролика заглатывать.

На цирковой афише я прочитал: «Братья Шатировы. Дрессированные медведи, лошади, удавы». На следующий день я не пришел. Сам не знаю, почему. Мог бы подружиться и стать артистом цирка. Не мучился бы сейчас с выбором профессии.

8.

Я верчу в руках кусочек сахара и вспоминаю, как чуть не умер без него. Года три назад поехал с Димоном, Валеркой и другими одноклассниками на лыжах. Валерка выбирал горки покруче, чтобы испытать девчонок. Даже не все пацаны решались на спуск с трамплином в конце. Мне с тех пор снится, что я съезжаю с огромной горы и понимаю, что это смерть. Падаю, чтобы затормозить лыжи, а карабкаться вверх еще страшнее.

Снежная лавина над головой. Редкие кустики, за которые пытаюсь ухватиться, вылезают с корнем. Так и застреваю посередине. Решаю, уж лучше вниз. Лечу, замирая от ужаса. К счастью, просыпаюсь. В реальности все обошлось, но на каждом спуске я не знал, чем дело кончится, и проклинал Валерку. Мог бы и по‑другому перед девчонками выделываться.

На обратном пути за квартал от дома я почувствовал, что теряю силы. В буквальном смысле не могу пошевелить ногами. Ползти по улице тоже не выход – примут за сумасшедшего. Я сел на лыжи и сидел так, не знаю сколько. Потом с трудом поднялся и стал передвигаться, держась за стенки. Палки я с собой не брал, чтобы не мешали при спуске с горок. Сейчас они бы пригодились. Доплелся до квартиры на грани обморока. Мама еле отпоила горячим чаем с сахаром. Испугался, может, у меня болезнь какая.

Мама успокоила:

– Это бывает даже у тренированных спортсменов. Надо брать с собой кусочек сахара или шоколад. Все лыжники так делают.

Вот так. Чуть не умер из‑за кусочка сахара, которого не хватило для восстановления сил. Когда‑нибудь напишу балладу о кусочке сахара, тайну о котором утаили от подростков, и они умерли во время лыжного похода. Это будет очень грустная баллада, потому что много секретов скрывают взрослые от детей. Не давайте конфет, мороженого, но дайте вовремя кусочек сахара!

На баллады меня потянуло, потому что я открыл Франсуа Вийона. Все началось с рассказа Стивенсона «Ночлег Франсуа Вийона». Вернее, с того, что я обнаружил в библиотечном каталоге собрание сочинений автора «Острова сокровищ».

К стыду своему, я даже не знал, что он написал много произведений. Библиотекарша отказалась давать все тома, оказывается, полагается только по одному.

– Да я прочитываю книгу, а то и две за ночь. Что же мне каждый день к вам бегать?

Видя, как я нервничаю, она согласилась выдать, как исключение, три книги. В первом томе были рассказы. Я начал с «Клуба самоубийц». Дойдя до истории про бродягу и вора Вийона, я заинтересовался тем, что он при этом был знаменитый поэт.

Интернет мало что добавил к Стивенсону. Самая распространенная строчка: «О его жизни известно крайне мало, больше домыслов и легенд». Франсуа был незаконнорожденным, «ублюдком», и пропал бы в то беспощадное время, если бы не священник Гийом Вийон, который его усыновил и дал блестящее образование в Парижском университете, он стал вхож в высший свет. На состязании при дворе Карла Орлеанского Вийон написал строчки, ради которых можно родиться, а потом сразу умереть:

От жажды умираю над ручьем.

Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя.

Куда бы ни пошёл, везде мой дом,

Чужбина мне – страна моя родная.

Я знаю всё, я ничего не знаю…

Я твержу их снова и снова, потому что в них вся жизнь нас, подростков. И Вийон мог бы быть нашим знаменем, если бы кто‑нибудь, кроме меня, захотел его почитать. Я пробовал. Кроме Светки никто не хотел слушать, переводил общение в другое русло.

Я напишу балладу о кусочке сахара и посвящу ее Франсуа Вийону, который бродит где‑то в пространстве, как вечный подросток.

Об одной даме я все‑таки грущу. Я понял, что стихи иначе воспринимаются, когда читаешь их вслух. Можно даже при свечах. Мне так не хватает Илоны. Что ты наделала, эгоистка Светка.

9.

Мы с Димоном сидим в кафешке, где нам дают пиво, несмотря на несовершеннолетие. Под суд отдавать уже можно, а голосовать и пить пиво нельзя. Потягиваем запретный напиток и вспоминаем былые годы. Димон важно развалился, изображая взрослого.

Когда‑нибудь напишу книжку «Приключения Димона». Она будет очень веселой. Начну ее с того, как мама уехала на выходные к подругам на посиделки, а мне наготовила еды и оставила в холодильнике. Одних только сырников десять штук, не говоря о жареной печенке, гречке, салате из огурцов и помидоров, кастрюле супа. Я пригласил на пир верного товарища. Он стал жрать все подряд, оставив поначалу сырники. Пир закончился тем, что Димон лег животом на табурет и стал стонать.

Я пил кофе и злорадно приговаривал:

– Так тебе и надо, обжора.

Постонав минут десять, Димон спросил:

– Там еще что‑нибудь осталось? И съел четыре сырника.

Это было в субботу. В воскресенье к вечеру Димон заявился снова.

– Я умираю. От голода.

Оставалось немного супа и два сырника. Я приберег их на завтрак. Все это скоро оказалось в ненасытном желудке Димона. Он полез в холодильник, проверить, не осталось ли чего.

Поскольку холодильник был пуст, обжора уставился на меня и спросил:

– Что же будем делать?

– Могу пожарить картошку, но ты сам будешь чистить.

Пока я ходил в магазин за растительным маслом, Димон перевел в очистки половину картофелин и свалил их в унитаз. Там образовался засор.

– Тебя что, не учили очистки в мусорное ведро выбрасывать? Или ты унитаз впервые видишь? – орал я, потому что хотел в туалет. – Мне что теперь к соседям проситься или бегать за гаражи?

Димон обиженно хмурился.

Преодолев брезгливость, я полез рукой в унитаз и с трудом выковырял застрявшие очистки. При этом чуть не обделался.

Виновник спросил, как ни в чем не бывало:

– Ты картошку жарить будешь?

…Димон расхохотался над моими воспоминаниями:

– Да, было дело.

За столиком неподалеку клевала носом над бокалом девушка. Невзрачная, прядь волос упала прямо в напиток.

Димон, проследив за моим взглядом, усмехнулся:

– А, это Кровавая Мэри. У нас раньше училась. Вообще‑то она Мария, но пьет водку с томатным соком. Коктейль

«Кровавая Мэри» называется.

– Пьет? А сколько ей?

– Лет семнадцать. У нее родители умерли.

В голове зашумело. Не от алкоголя, выпили всего ничего.

Я пытаюсь представить себя на ее месте, без родителей.

– Кафе закрывается. Освобождаем помещение, молодые люди, – привычно и строго говорит толстый мужик за стойкой.

Мы поднялись. Девушка тоже, но пошатнулась, оперлась о стул.

Мужик наклонился над ее ухом и вкрадчиво сказал:

– А ты, может, останешься, красавица? Девушка выпрямилась.

– Нет, я домой.

Я толкнул Димона локтем.

– Надо ее проводить.

– Ты, что, – зашептал он. – Тебе больше всех надо? Она же потаскушка.

– Когда я с тобой тригонометрией занимался, мне тоже говорили: «Тебе что, больше всех надо?»

– Так нечестно.

Мы вышли, поддерживая Марию за руки. Она обвела нас глазами и спросила жалобно:

– Куда вы меня ведете?

– Домой, дур‑ра, – ответил зло Димон.

– Ты же сама не дойдешь. Только старайся держаться на ногах. Адрес помнишь?

На нас уже обращали внимание. Если сейчас проедет милицейская машина, мы пропали. Я поменялся с Димоном местами, чтобы быть ближе к дороге. Прошли довольно много. Почти у дома Марии поплыла рядом патрульная машина.

– Маша, веселей. И держись. Милиция.

Как ни странно, она среагировала. Нас уже можно было принять за веселую, но не представляющую угрозы компанию. Я как бы мельком взглянул на милиционеров в окошке и обаятельно улыбнулся. Фу, уехали. Не представляю, как бы мы объяснялись. Два парня с запахом пива тащат пьяную девчонку… Вот ситуация. Мария еще думает, что мы от нее чего‑то хотим.

Я спросил возле квартиры:

– Дальше справишься сама?.. Мы пошли.

Ключ не попадал в замочную скважину. Димон открыл.

Мы помогли Марии снять пальто.

– Мне плохо. Не бросайте меня, мальчики, – еле выговорила девушка.

На возмущенный вздох Димона я сказал:

– Возьми телефон. Теперь скажи моей маме, что засиделись, я остаюсь у тебя.

– Ты ненормальный.

Так Кровавая Мэри, подобно Настасье Филипповне у Мышкина, застряла в моей жизни. Или я в ее.

10.

Утром, отпоив девушку затхлым кофе (другого не нашлось), я узнал ее историю. Отец работал в милиции. Его командировали в Чечню, откуда он не вернулся. Мать с горя стала пить, потеряла постоянную работу. Однажды позвонили из морга и попросили с кем‑нибудь из родственников прийти на опознание…

– Как же ты живешь одна?

– Первое время дядя с тетей помогали. Когда стали жаловаться на меня в колледже, они сказали, что возиться со мной не намерены… Так что, я сама во всем виновата.

– Ты пенсию получаешь?

– За отца. Иначе как бы я выжила.

Я набрался наглости и пошел к директору школы Лидии Павловне – городскому депутату. Выслушав меня, печально сказала:

– Вам, Кириленко, с этим не справиться. – Лидия Павловна поговорила с кем‑то по телефону и протянула бумажку с фамилией, телефоном и адресом. – Пусть девушка обратится в социальную защиту. Почему с ней никто не работал? Она ведь несовершеннолетняя?

Я вернулся окрыленный.

– Бери паспорт, свидетельства о смерти родителей.

Пошли, – скомандовал я Марии.

Сложнее было объясняться с мамой.

– Ты сошел с ума. Не лезь в это дело. Я в милицию пойду.

Она заплакала. Я ее утешал, как мог. Поддержка неожиданно пришла со стороны отца. На мамины жалобы он сказал:

– Пора ему становиться мужиком. Пусть сам решает.

В школе прознали про нас с Машей. Я это чувствовал по взглядам учителей, шушуканью ребят. Правда, со стороны одноклассников никаких проблем не было. Наоборот, я понимал, что сочувствуют.

Шушукались зря. Если я оставался у Марии, мы спали под разными одеялами, как брат и сестра. Иногда я даже чувствовал себя ее отцом, который должен взять ответственность за все на себя. Уже не виртуальным.

11.

Маша не пьет, даже пиво. Собирается с духом, чтобы пойти в колледж. Победа. Я чувствовал себя с ней по‑настоящему взрослым. В самом деле, с ней нужен глаз да глаз.

Я открыл дверь в квартиру и чуть не упал, столкнувшись с детской коляской. В ней сидел улыбающийся ребенок. Мария появилась с бутылкой молока, на которую вместо соски был надет презерватив с прорезанной дырочкой.

– Маша, что это?

– Не что, а кто, – улыбаясь, ответила она.

– Откуда ты его взяла?

– Не его, а ее. Мы – девочка. Правда, имя узнать не можем. Она откликается на все. Леночка!

Девочка заулыбалась и захлопала в ладоши.

– Настенька!

Девочка отреагировала еще радостней.

– Я ничего не понимаю…

Маша стала поить девочку молоком, ласково приговоривая:

– Ты же хотел ребенка, а теперь сердишься.

– Может, ты сошла с ума?

Наконец, Маша рассказала странную историю. Она пришла в магазин и увидела коляску с малышкой. Без присмотра. Вышла – коляска стоит. Маша ждала час, опасаясь, что с ребенком что‑нибудь случится. Никто не подходил. Люди проходили мимо и не обращали внимания на коляску. Ребенок, она сначала тоже подумала, что мальчик, вел себя удивительно спокойно, не плакал. Да, рядом валялись мужские ботинки, что ее очень удивило. Ребенок начал кряхтеть, и Маша обнаружила, что он мокрый. Вот она и привезла его домой. Стала купать и обнаружила, что это девочка.

– Нас бросили, мы никому не нужны, – сказала Маша, ласково обращаясь к ребенку.

Малышка засмеялась, захлебываясь от восторга. Она была очень милая, но кто‑то из нас должен быть здравомыслящим.

– Ты понимаешь, что могут подумать, будто мы украли ребенка?

– Что же ты предлагаешь?

Я растерялся, потому что не знал, как поступают в таких случаях. Позвонил Димону. Он сказал, что с нами все ясно, сумасшествие продолжается. Посоветовал пойти в милицию.

Я заверил, что нашел брошенную коляску у магазина, чтобы не впутывать Машу. Вроде поверили.

Спустя несколько дней, я зашел в отделение куда отвез девочку, и узнал, что родители нашлись. Оказалось, у отца болезнь – приступы забывчивости. Он пришел домой без ботинок и без девочки и не помнил, где это произошло.

Маша, услышав мой рассказ, заплакала. Я тоже чуть не разревелся за компанию. Бедная Маша.

Сегодня ночью я проснулся от того, что Мария дрожала.

– Мне холодно.

Она забралась ко мне под одеяло. Почувствовав, что происходит в моих трусах, радостно воскликнула:

– Ты меня хочешь.

Мы лежали раздетые, прижавшись друг к другу. Теперь я дрожал, гладя ее руки, спину и хотел сделать все как надо.

– Не спеши, – шептала Мария. – Сразу все и кончится. Главное – ласка. И говори что‑нибудь. Женщина без этого не может.

Я по привычке стал читать какие‑то стихотворные строки. После этого я лежал и чувствовал себя так, как, наверное, не будет никогда в жизни. Вот и все, я – мужчина.

– У нас теперь будет ребенок? – спросил я.

– Глупый. Сейчас безопасные дни. Иначе я бы не стала. Я признался в своей мечте про много детей. Ну, конечно, когда смогу обеспечить семью.

– А ты опасный человек, – засмеялась Мария. – Женщине больше в жизни ничего не останется, как рожать тебе детей.

– Раньше и больше рожали. И знатные дамы, и крестьянки.

– Значит, прокормить можно было. А сейчас и с одним люди мучаются.

Дрожь охватывала Марию все чаще, даже днем. Появлялась непонятная активность, суетливость. Всезнающий Димон объяснил:

– Наркотики. Большой мальчик, а не знаешь. Это все. Хуже, чем водка. Ты ничего не сможешь сделать, только сам завязнешь. За компанию. Уходи, ты сделал все, что мог.

Ничего себе приговор. Я вспомнил слова Димона, когда после моих намеков, что некоторые мои знакомые начали употреблять наркотики, и жизнь для них закончилась, моя подружка попросила на выходные купить обезболивающее.

И никуда не выпускать ее, даже если будет умолять. Марии было так плохо, что я сам побежал для нее за дозой. Ожидал увидеть какого‑нибудь амбала. Наркотиками торговала женщина пожилого возраста на остановке автобуса. Она приветливо и сочувственно улыбалась. Я это назвал: «наркотики с материнским лицом». Не понимаю, как так можно…

– Хочешь? – спросила Мария, готовя смесь. – Правильно, не надо.

Пророчество Димона начинало сбываться.

Поймал себя на том, что хочется схватить Машку за плечи и встряхнуть так, чтобы всю дурь выбить. Или надавать по щекам, несмотря на то, что «женщину нельзя ударить даже цветком». Забыл, кто изрек. Его бы на мое место.

Я пошел к наркологу, который лечил анонимно.

– Ну‑с, рассказывайте, как дошли до такой жизни.

– Да не я, моя девушка употребляет.

– Понимаю. Ну, приводи.

Я объяснил, что она не пойдет.

Врач сказал, что можно попробовать поставить капельницу с лекарством дома. Но засомневался, справлюсь ли я. Надо три дня не отходить от больного.

– И все? Потом все нормально будет?

– Потом самое сложное. Организм очистится, не будет ломки, но желание не пропадет. Обычно человека увозят куда‑то, чтобы он был в изоляции хотя бы полгода. Чем больше, тем лучше. Но угроза будет висеть всю жизнь. Какой‑то кадр по телевизору или знакомое место, где принимались наркотики, могут спровоцировать рецидив. Беда страшная.

– Как же вы лечите, если не верите?

– Мы даем шанс.

Как только я насобирал денег, привел врача. Мария удобно устроилась на кровати, установили капельницу. Врач посоветовал на первое время привязать руки. И началась мука – и для Марии, и для меня. Через несколько часов она стала просить оставить ее в покое, проклинать, что познакомилась со мной. Когда стало легче, я развязал Марию, но нужно было следить, чтобы она не вырвала иглу. Даже в туалет нужно было вести ее, придерживая капельницу. Я отворачивался, но все равно это было унизительно. Я точно понял за эти дни, что даже пробовать проклятые наркотики не буду.

Во вторую ночь я вздремнул. Увидел во сне Марию, которой нужно поставить укол. Большой шприц, полметра будет. Передо мной не Маша, а огромный дракон, в стыки между пластинами панциря с трудом проходит игла. Дракон хватает себя за хвост и затихает. Он сбрасывает с себя панцирь и оказывается маленькой девочкой в школьном фартуке, которые сейчас не носят. Я узнаю в ней Марию. Меня охватывает ужас. Я вогнал такую дозу лекарства хрупкому ребенку.

Девочка устраивается на моей кровати и говорит:

– Я не умерла. Я просто немного здесь отдохну.

Через три дня пришел доктор. Проверил давление, пульс и т. д. Посмотрел пристально на меня.

– Ну, желаю успехов. Если что…

Мария лежала без сил. Капельки пота выступили на лбу, сбилась прядь волос, как тогда, когда я увидел ее в первый раз. Я взял салфетку и промокнул пот.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Мария, – Трудно тебе со мной. Вот не повезло. Тебе.

Я понял, что «спасибо» не только за это мгновение. И что второго раза не выдержу.

– Маша, я хочу сказать тебе…

– Я понимаю.

– Ты должна выбрать: или я, или наркотики.

Ненавижу ультиматумы, а сам… Но я не знаю, что еще сделать. И даже не знаю, любовь ли это или что‑то другое, еще выше. Это часть меня самого.

12.

Кажется, победа. Мария держится. Восстановилась в колледже – Лидия Павловна помогла.

Надо и мне браться за учебу, иначе не допустят к экзаменам. Я вернулся домой к радости мамы. Она готовила на завтрак мои любимые сырники и варила кофе. По вечерам не включала телевизор, чтобы не отвлекать меня от занятий.

Я снова влюбился в математику. «Теория вероятности», «теория множеств» меня завораживают. Бесконечности можно упаковывать в матрицы и оперировать ими как простыми алгебраическими символами. Еще интересней «теория хаоса». Пришел к выводу, что поверье насчет того, что возвращение за забытой вещью приводит к несчастью, имеет основание в теории хаоса. Необязательно произойдет несчастье, но задержка изменит ход событий. А когда ты вторично задерживаешься и трижды плюешь через плечо, то эта задержка перекрывает первую. Результат может быть ближе к первоначальному. Например, ты вернулся проверить, выключил ли утюг.

Вышел из дома и увидел у подъезда разбитую сосульку. Она могла упасть тебе на голову. В удивлении ты стал переходить дорогу на красный свет и попал под автомобиль. Я почувствовал себя гениальным. Во всяком случае, нигде не встречал подобной трактовки. Возможно, я на пороге великого открытия.

Про Димона. Он увидел у меня на столе «Анну Каренину» Толстого, повертел в руках.

– Читал? – спросил я.

– Так. Проходили. Это про то, как она мужу изменяла?

– Ну, допустим. А дальше что?

– Что?

– Если тебя на экзамене спросят, чем любовь Карениной закончилась, что ты скажешь?

– Чем?

– Под поезд она бросилась, вот чем.

Димон помолчал немного, потом засиял от «прозрения»:

– Э, меня не проведешь. Поездов тогда еще не было.

Мой смех его не смутил. Пришлось открыть книгу и заставить его читать концовку.

– И правда под поезд, – погрустнел Димон. – Жуть какая.

– Да, вот такая она, любовь.

Димон ни с того ни с сего вдруг сказал:

– А ты знаешь, я ведь тоже был влюблен. Ну, тогда в лагере.

Оказывается, не только меня настигло в тринадцать лет это чувство, а я и не заметил, занятый собой. Димону нравилась Вика.

– Виктоория! – торжественно объявил он.

Димон не знал, как пригласить ее на свидание. Повода‑то не было. Просто подойти он не решался. Стоя на футбольных воротах, он часто отвлекался, поглядывая на скамейку, где сидела Вика, бойкая и острая на язык девчонка из другого отряда. Она вроде бы должна была болеть за своих, но радовалась, когда он брал мяч, спасая команду. В тот решающий день Димон поймал мяч особенно эффектно, на лету, но неудачно приземлился и покидал поле, хромая. Вика подошла и спросила:

– Ты не хочешь пригласить меня на свидание?

Димон очень хотел. Договорились встретиться вечером в самом безлюдном месте, на скамейке. Переполненный чувствами, он вдруг получил записку от некрасивой и нескладной тихони Тонечки из нашего отряда. Она просила прийти почти в то же время в то же место, поговорить. Что было делать? Димон чуть было не открылся мне, но подумал, что это нехорошо: болтать про секреты девчонок.

– Как бы ты поступил на моем месте? – спросил он. Я растерялся:

– Не знаю.

Передо мной таких проблем не стояло. Я ухаживал сразу за тремя.

– Я не пошел на свидание. Не мог сказать Тоне, что не люблю ее. И потом опускал глаза, видя обеих. С тех пор так и не влюбился больше. Завидую я тебе.

Завидовать было нечему. Позвонил Маше. По голосу понял – беда.

– Ты опять? Я же говорил тебе, что это выбор. Значит, ты выбрала не меня?

Жалость к себе и обида перемешивались с тревогой за Машу. Сердце сжимается, лицо горит как от встречного ветра с мокрым снегом, в висках стучит «что делать, что делать, как спасти»… Хорошо рассуждать о том, что надо уметь держать курс против ветра. А как? Это и есть взрослость? Я подошел к зеркалу, взглянуть, не появились ли седые волосы.

Нет, пока. В зеркале торчала страдальческая физиономия – очень глупо выглядит. Я показал ей язык. Лицо вытянулось от удивления.

Эх, если бы я сейчас мог освободиться от тяжести, взлететь, как во сне. Наверняка бы нашел выход. Я закрыл глаза. Вместо лоскутных светлых облаков меня окружили черные лохмотья, похожие на водоросли. Они хотели запутать меня, тянули вниз. Надо поднять голову. Я только сейчас понял, что позволяло в детстве летать. Мечта и надежда. Вот что нам надо, Маша. Тогда мы справимся.

Я выгреб из ящика стола листочки с записями, запихнул в коробку из‑под обуви, перевязал бельевой веревкой и закинул на шкаф.

Детство закончилось. Подросток умер.