Kitobni o'qish: «Друг по имени Джульбарс»

Shrift:

Маленькая повесть


Олег умирал посреди двора у песочницы, но никто его не спасал. Даже с закрытыми глазами он видел солнечный свет, в нем плавали какие‑то колбочки или существа. Голоса ребят звучали вдалеке. Бросили умирающего летчика‑командира. Он упал по‑настоящему, даже попа болит. Успел заметить Юркину усмешку, несерьезность в глазах девочек. Но умирать – так умирать.

Мальчик посмотрел на мир сквозь ресницы, чтобы окончательно не оживать. Солнце улыбалось, ребята весело скакали на «конях» во главе с Юркой, который погибать не любил. В отличие от Олега: все игры с его участием заканчивались ранениями или смертью. Ему нравилось, как девочки‑санитарки лечат его. Сейчас они скучали без работы: никто не падал на полном скаку, сраженный вражеской пулей. Однако в сторону поверженного не смотрели, забыли о нем. Предательницы. Вставать и проситься в новую игру было неловко.

Олег почувствовал себя брошенным и одиноким, будто провалился в какую‑то страшную дыру, из которой нет спасения. Он даже застонал по‑настоящему.

Вдруг сквозь темноту и глухоту прорвался родной лай. Джульбарс! Пес подавал свой голос за забором, отделявшим детский сад от остального мира, пытался лапой открыть калитку. Олег побежал к нему. Джульбарс примчался без мамы, поводок волочился за ним. Он бросился к мальчику и повалил своей тяжестью. Пес был ростом с хозяина, лохматый и жизнерадостный. На боку след от выдранного клока шерсти – Джульбарс часто участвовал в боях и никогда не отступал.

– Соскучился, – ласково сказал Олег, погрузил ладони в шерсть и поднялся с помощью собаки. Привязал пса за поводок к забору, как всегда делала мама. – Стой смирно.

Мальчик подошел к нянечке.

– Тетя Зина, за мной пришли.

Женщина, увидев пса, не стала ни о чем расспрашивать. Наверное, она решила, что мама тоже идет, только медленно, Олегу даже выдумывать ничего не пришлось.

– Уводи, уводи собаку от греха, пока заведующая не видит.

Олег гордо уходил с Джульбарсом, чувствуя на себе взгляды ребят. Редкий момент, когда ему завидовали. Мальчик не удержался и победно глянул на Юрку.




Откуда взялся Джульбарс, точно понять было трудно.

Мама говорила, что его ненадолго оставил друг отца – охотник из Сибири, да так и не приехал за ним. Олег надеялся, что это подарок папы, просто он попросил об этом приятеля, чтобы мама не ругалась и не отправила пса‑здоровяка обратно. Мальчик часто получал от папы подарки, особенно к дню рождения, хотя никогда его не видел. Мама говорила, что он летчик и никак не может вырваться из длительных командировок. Олегу оставалось верить и ждать. И слушать рассказы, как папа на Дальнем Востоке воевал с японцами.

Его самолет сбили, но он остался жив, долго пробирался сквозь лес к своей части. Весь экипаж погиб, и папу заподозрили, что он покинул самолет, не дождавшись других. А командир покидает самолет последним. Его разжаловали, но потом вернули звание старшего лейтенанта за подвиги.

Эти самые подвиги Олег придумывал сам, рассказывая в детском саду про отца. Его сначала внимательно слушали, пока всезнающий и ехидный Семка не сказал:

– Ха, герой! Просто отец бросил вас с мамкой, а ты про него придумываешь!

Над рыжим Семкой часто смеялись, дразнили, вот он и старался подставлять под насмешки других.


Обидно, но друзей в детском саду у Олега не было. Однажды он принес с собой конфеты, которые кто‑то подарил для него маме – сосучий «Золотой ключик» в хрустящем прозрачном пакетике. Семка сразу бросился к нему:

– Дай конфетку, я с тобой дружить буду.

Олег охотно угостил его и других, мама учила делиться.

Она сама отдавала ему сладости, если угощали их обоих, уверяя, что не любит. Олег подозревал, что она так делает ради него, но отказаться бывало трудно.

Семка отбежал и закричал, подпрыгивая на одной ноге:

– Обманули дурака на четыре кулака. Я не буду с тобой водиться.

Вот и вся дружба.

Однажды в тихий час они разговорились с Никиткой, тихим, незаметным мальчиком. Из‑за этого его неохотно брали в игры. Лицо у него было в веселых веснушках, несмотря на постоянную грусть.

– Ты по маме скучаешь? – спросил Олег.

– Еще как! – ответил Никитка, шмыгнув носом. – Она все время на работе и на работе.

– И моя тоже.

Олег почувствовал такое сочувствие к товарищу по несчастью, что достал из‑под подушки разрисованную книжку

«Федорино горе» – про то, как посуда убежала из‑за того, что ее не мыли – и протянул соседу:

– Возьми, это тебе. Веселее ждать будет.

– Мне? – впервые лицо Никитки засияло в улыбке, и веснушки будто заплясали на носу. – А тебе… вот.

Он протянул перламутровую пуговицу, наверное, от одежды его мамы. Олег не стал отказываться, потому что понял: это в знак дружбы.

Вскоре после этого они боролись друг с другом, и Олег ловко повалил друга на землю. Никита заплакал:

– Отдавай мою пуговицу. Я больше не буду с тобой дружить…

Так закончилась и эта дружба.


Олег чувствовал себя среди ребят таким одиноким, что иногда плакал в тихий час, сердясь на медлительное время, которое отдаляло его от мамы и Джульбарса. Носовой платок с запахом маминых духов не спасал от тоски.

Время стало тянуться особенно медленно, когда мальчик научился различать часы и минуты по стрелкам. Маленькая и толстая была важная, неповоротливая. Большая минутная прыгала по циферблату на стене, но важно, не торопясь – нет, чтобы помчаться вприпрыжку, как мальчишка.


Пространство от детского сада до дома занимало три квартала и казалось огромной вселенной. Она вмещала больше десяти домов, два магазина, керосинную лавку, школу и школьный двор, пустырь. Идти одному такое расстояние было небезопасно. В лужах развалились пузатые свиньи, которые, по слухам, съели оставленного на подоконнике младенца. Гораздо страшнее были гуси и индюки – они больно клевались и щипались. Однажды на Олега налетел петух, сел на спину и клюнул в голову. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы на крик не прибежал дяденька и не прогнал злодея.

Когда Олег шел с мамой и Джульбарсом, все животные делали вид, будто мальчик их совсем не интересует. Как сейчас.

Пес рвался вперед, у Олега не хватало сил сдерживать его за поводок из матерчатого ремня. Не солидно хозяину еле поспевать за собакой на виду у всех.

– Джульбарс, рядом! Рядом, я кому сказал. Пес нехотя подчинился.

Как это здорово – идти вместе с такой замечательной псиной. Олег положил ладонь на лохматую спину, потом прижался к ней щекой. Теперь ничего не страшно на свете.

Тетка с авоськами, полными картошки, недовольно посмотрела на парочку, дескать, куда родители смотрят. Зато девочка с папой с интересом разглядывала храброго путешественника.

Счастливый Олег поднял голову и увидел, что солнце продолжает лукаво поглядывать и следует за ним. Олег остановился – и солнце замерло. Пошел – и небесное светило послушно поспешило за ним, как Джульбарс. Раньше мальчик этого не замечал. Может, солнце стало слушаться его с сегодняшнего дня? Произошло что‑то важное? Олег побежал – и солнце бросилось за ним вприпрыжку.

Пес понял это по‑своему и помчался галопом вперед, увлекая за собой хозяина. Когда подбежали к дому, сердце у мальчика чуть не выпрыгивало из груди. Солнце тоже запыхалось и замерло.

– Теперь ты мой друг? – шепотом спросил Олег светило. Оно заулыбалось еще ярче, глаза пришлось зажмурить.

Еще одно открытие: если по очереди открывать то один глаз, то другой, солнце прыгает из стороны в сторону, как мячик.

Проходя мимо соседа по квартире, дяди Лени, пес опасливо прижался к мальчику. Сосед любил подшучивать над собакой, если можно назвать шуткой, к примеру, котлету с горчицей внутри.

– Бойся, бойся, вражина. Вот мать придет, я скажу, как ты кусаешься.

Джульбарс оскалил зубы, а дядя Леня взялся за полено, которым закрывают дверь на ночь и от соседа со второго этажа, если тот, напившись, рвется поговорить с мамой.

Мальчик поскорее затащил Джульбарса в комнату. Их встретила кошка Мурка, сделав приветственный круг. Несмотря на солидный возраст, котят у нее не было. Их поручали топить в тазу дяде Лене, если кого‑нибудь не забирали соседи. Одинокая грустная кошка любила спать в голове у Олега и вылизывать его волосы шершавым языком. Наверное, она принимала мальчика за большого котенка. Джульбарс ей завидовал, на кровать залезать большому псу не разрешалось, но жил с Муркой мирно. Они даже иногда менялись мисками, подъедая остатки пищи друг за друга.

Джульбарс грустно лег на свою подстилку из старого половика возле печки и кованого сундука. Олег пристроился рядом, спустив противные чулки и потирая следы от резинки, которая их держала. Мурка прижалась к мальчику.


Так их и застала мама. Сначала попало Олегу за то, что ушел из детского сада, не дождавшись ее. Обычно мама задерживалась. Она была врачом, и не могла людям в очереди сказать, что рабочее время закончилось, принимала до последнего пациента. Мальчику приходилось сидеть со сторожем тетей Валей, пока за ним не придут. Если мама успевала забежать домой, она брала с собой Джульбарса.

После выговора сыну, мама взялась за собаку. Оказывается, Джульбарс укусил дядю Леню за коленку.

«Наконец‑то!», – сказал про себя Олег. Вот почему пес сбежал.

Сосед потребовал, чтобы такую дикую собаку не держали в квартире. Это уже хуже.

– Придется Джульбарса перевести в сарай, – закончила мама.

– Тогда я пойду с ним туда жить! – выпалил Олег. Мама устало села на сундук.

– Думаешь, мне не жалко Джульбарса. Но что поделаешь. Нельзя, чтобы собака бросалась на человека.

– А человеку на собаку можно? С палкой, как дядя Леня? И обманывать ее?

– Что‑то ты разговорился… Давайте готовить ужин. Джульбарс по привычке хотел пойти со всеми на кухню, но мама строго сказала:

– Сиди, хулиган!

На ужин готовили картошку в мундире. Это хорошо, потому что чистить ее ножом – мучение. Да еще мама ругает за толстую кожуру. Пока Олег мыл картошку в маленьком тазике, мама разжигала плиту щепками и газетной бумагой.

Плита представляла собой настоящий кухонный агрегат. Сила огня регулировалась чугунными кругами. В середине самый маленький для кружки, снимаешь следующий – огонь становится больше. А сбоку – отверстие с заслонкой для чугунка с водой, чтобы помыть посуду. Угли можно вытащить железным совком и использовать для чугунного утюга с открывающимся, как пасть, верхом. Машешь рукой – и угли разгораются, тяжелая подошва раскаляется. Плиту пытались заменить керосинкой, но ни мама, ни тем более Олег не могли с ней справиться. Ходить за керосином Олегу нравилось из‑за необычного запаха. А от керосинки он все время ждал подвоха – она тряслась, шипела, все время в готовности взорваться от возмущения неумелыми хозяевами. Все время приходилось приглашать на помощь соседа, чтобы ее раздуть специальным поршнем.

Дядя Леня был не злой человек. Он помогал развязать вредные шнурки, когда на них завязывался узел. Часто угощал карамельками без фантиков, которые мама запрещала брать как негигиеничные, но разве удержишься. Одно плохо: сосед боялся и не любил собак. Они – его. Мальчик слышал и видел, какой поднимается лай при появлении дяди Лени во дворе. На Олега не лаяли, признавали за своего. Видимо, все собаки друг другу как родственники. Встретятся – и начинают обнюхивать, пытаясь выяснить степень родства. Дерутся, конечно, но и у родственников бывают ссоры, особенно если забрел не на свой двор. Джульбарс часто оборонял окрестности от чужих собак, его побаивались. Если забегал достойный противник, то случались драки. Олег дважды видел, как дядя Петя из дома напротив выливал на собак ведро воды, чтобы унялись и не загрызли друг друга.

Но и люди дрались, к примеру, взрослые ребята Леха и Мишка, выясняя, кто во дворе самый сильный. Из носа, изо рта кровь хлещет, а они машут кулаками, пока их не разнимут. Олег болел за Леху, потому что он добрее: возит на раме велосипеда, говорит, чтобы не обижали маленьких. Мама даже доверила Лехе сводить сына в баню. Раньше он ходил с мамой, но угорел в парилке, его вынесли еле живого. Олега снова стали мыть в оцинкованной ванне, нагревая на плите воду в ведре.

С Лехой в мужском отделении бани он чувствовал себя не малышом, которого не стесняются женщины, а мужчиной. Старший друг показывал, как ополоснуть кипятком таз, как париться по‑настоящему с веником. Правда, вышел конфуз. Когда Олег мылился, его писька стала твердой. Мальчик раньше не обращал на это внимания и не стеснялся, а Леха зашипел:

– Прикрой, дурак.

Все равно с Лехой было хорошо. И с Джульбарсом они друг друга уважали, понимали, что главные во дворе – один среди собак, другой среди парней.

Джульбарс любил путешествовать, вырываясь иногда от маленького хозяина. Возвращался в крови, однажды даже с выдранным с мясом боком. Мама обрабатывала раны, перевязывала бинтами и плакала. Джульбарс выл, но не вырывался, пока Олег обнимал его, уговаривая потерпеть. Только пса оставляли одного, он, глупый, срывал зубами бинты и сам зализывал раны.

Теперь, притихший, Джульбарс сидел в сарае, заваленном дровами на холодное время и на зиму. Подстилку Олег принес из дома, и миску с вчерашним супом. Джульбарс к еде не притронулся. Лег, положив морду на лапы. Обиделся, что выгнали из дома. Мама еще привязала к скобе, чтобы не рвался на улицу. Решительно взяла сына за руку, вывела во двор и закрыла сарай на большой висячий замок. У Олега перед глазами стоял грустный собачий взгляд, он плакал, тихонько подвывая.

– Не канючь, а то и я заплачу. Ты ведь не хочешь, чтобы нас тоже выгнали из дома.

На ночь мама читала вслух книжки. Ими были заполнены два шкафа, большая часть сундука. Сначала, когда Олег был совсем маленьким, мама старалась усыпить его колыбельной. Она пела очень хорошо, будто дарила ему на ночь огромный добрый мир.

«…Пусть тебе приснится рай.., много маленьких горилл и нежный крокодил… Пусть они тебе затеют игры – крокодилы, львы и тигры… Ты с ними в жмурки поиграй… Спи, люли‑люли‑люли‑люли‑бай»…

Когда сын засыпал, мама осторожно включала настольную лампу с абажуром из зеленого стекла, прикрывала свет газетой и читала. Недавно Олег не заснул от колыбельной, а спросил:

– Я уже большой или еще маленький?

Мама часто говорила, когда он капризничал: «Ты уже большой». Быть большим Олегу не очень хотелось. Ему вообще казалось, что взрослые не были по‑настоящему маленькими, а дети вряд ли станут по‑настоящему взрослыми. Мама показывала свои детские фотографии, где она в шапке‑ушанке и зимнем пальто, похожа на мальчика. «Это я двадцать лет назад». Олегу казалось, что это было в каком‑то другом мире.

Может, девочка‑мальчик с фотографии и сейчас в нем живет. А мама всегда была мамой. Не мог Олег поверить и в то, что голый карапуз на фотографиях, пускающий слюни, – это он в раннем детстве. Ему всегда было неловко, когда мама показывала эти фотографии знакомым. Те умилялись и выражали восторги. Что хорошего? Правда, детская кроватка, в которую он раньше помещался, существует и теперь, в сарае как доказательство того, что он был совсем крохотный. Прутья с одной стороны на ней прогнулись, потому что, как уверяет мама, Олег толкал их ножками. Сам он это не помнил.

Олег решил воспользоваться мамиными словами про взрослость и поиграть в большого. Мама растерялась, и сын попросил:

– Можно, ты будешь читать вслух свои книжки, пока я не засну?

С тех пор Олег слушал взрослые истории, которые нравились маме, самые разные: про войну, про разведчиков, про богатые, но все равно несчастные семьи где‑то за границей в старые времена. Одну девушку, которую выгнали из замка за то, что она должна родить ребенка от молодого хозяина, было особенно жалко. Роды произошли в кустах у дороги, под дождем. Олег начинал расспрашивать о том, что ему было непонятно, но чувствовал: мама говорит не все. Когда в детском саду он с волнением пересказывал сцену рождения ребенка, Семка захихикал и сказал:

– А я знаю, откуда дети берутся. Мужики баб «ёбают». Так же, как собаки.

– Неправда, моя мама не такая, – возмутился Олег, у него даже слезы на глазах выступили.

Все стали смеяться.

Читала мама книжки и специально для него, такие как «Белый пудель», «Остров сокровищ». Олег охотно пересказывал их ребятам, если они просили. Больше него историй никто не знал. За это его немного уважали, хотя гораздо меньше Витьки, который писал выше всех.

Если книги были в стихах, как «Мойдодыр», «Муха‑Цокотуха», «Айболит», Олег быстро запоминал их наизусть и потом уверял всех, что умеет читать. Брал книжку, водил глазами по строчкам, заставляя взрослых проверять, правильно ли он читает. Правда, дядя Леня однажды подловил его – перелистнул несколько страниц и предложил начать с незнакомого места. Олег бросил книжку и убежал под соседский смех. Одно время Олег стал выходить во двор с какой‑нибудь толстой книгой и делать вид, что читает. Так продолжалось, пока Леха не подошел и не перевернул книгу – оказывается, он держал ее наоборот.

В ночь без Джульбарса мама читала грустную книжку «Без семьи»: про сироту из Франции, который бродил по дорогам со стариком и собакой. А Джульбарс всю ночь громко выл, прося о пощаде.

Утром один за другим приходили возмущенные соседи. Мама не знала, что делать. Договорилась с дядей Леней, что он потерпит пса день‑два, пока его не удастся к кому‑нибудь пристроить.

Когда этот день наступил, мама пришла за Олегом особенно поздно, тетя Валя уже собиралась его укладывать на ночь. Джульбарса дома не было. Мама виновато посматривала на сына.

Олег лег спать, отказавшись от ужина и книжки. Долго лежал, повернувшись спиной и уткнувшись в подушку.

Наверное, он плакал даже во сне, потому что подушка утром была мокрая. Безропотно и молча пошел в детский сад, хотя обычно по утрам уговаривал маму взять его с собой на работу.

Так было, когда детский сад закрыли на карантин. В маминой больнице Олег чувствовал себя очень важным человеком – его приглашали в разные кабинеты. Особенно ему понравился рентгеновский, где строгий дяденька стал вместе с ним рассматривать легкие больного.

– Видите, коллега, затемнение слева. Подождем еще месяц. Если не зарубцуется, придется оперировать. Согласны?

Олег кивнул головой и с почтением посмотрел на рентгенолога. На прощание тот подарил ему старые пленки, которые становятся прозрачными, если их отмыть. Олег использовал пленки для необычных картин. Нарисуешь что‑нибудь акварельными красками, и они светятся, когда направишь на электрическую лампочку или оконное стекло. Надоест картина – ее можно смыть и взяться за другую. Взрослые ребята во дворе, прознав про пленки, стали их выпрашивать для изготовления дымовушек. Берешь кусок пленки, заворачиваешь в золотинку от шоколадки, оставляя снаружи кусок, поджигаешь – и она летит, оставляя за собой дымный хвост.

Джульбарс очень не любил эти проделки из‑за запаха, чихал и тряс лохматыми ушами.

Теперь пес неизвестно где. Может, его мучают новые хозяева.

В детском саду мальчик думал только о Джульбарсе. Насмешки Семки, толчки и обидные реплики Юрки, участливые вопросы нянечки он почти не замечал. Все было как во сне, когда изменить ничего не можешь, даже если мир рушится тебе на голову. Бывает тоска, которая может пройти с приходом мамы или приятелей по дому. Эта тоска не пройдет никогда. Олег выполнял команды воспитательницы, но ничего не ел на завтрак и обед, старался присесть где‑нибудь в стороне, чтобы его оставили в покое.

Воспитательница позвонила маме, что ребенок, видимо, заболел.

Мама пришла расстроенная, и теперь они молча шли к дому. Вернее, плелись, потому что Олега приходилось чуть не силой тянуть за собой.

– За что ты мучаешь меня и себя? – не выдержала мама.

– Джульбарса ты любишь, а меня нет?

Маму он любил больше всех на свете. Всего один раз он в этом усомнился из‑за дедушки Ленина. Воспитательница всевремя говорила, какой он хороший, как много сделал для людей, его надо любить больше всех. Кругом висели картинки: кудрявый дедушка в детстве, взрослый улыбающийся Ленин у елки среди детей. Своего дедушки у Олега не было. Мама рассказывала, что он умер в войну от голода, потому что старался прокормить большую семью. А дедушка Ленин такой хороший, что он стал любить его как своего, как всех дедушек на свете. А как же мама? Олег заплакал, потому что в ту минуту не мог понять, кого любит больше: маму или Ленина.

И прижал к лицу носовой платок с запахом маминых духов.

Это мама придумала, когда Олега отправили в больницу из‑за болезни, от которой без госпитализации можно было умереть. Мальчик же чуть не скончался от разлуки, хотя ребята в палате были не как в детском саду – очень хорошие, чуть старше его. Мальчики и девочки лечились вместе. Один из них, Рома – смуглый, с темными упругими волосами, хорошо пел, душевно, как мама. Просто так. Лежит‑лежит – и вдруг запоет:

«Прощайте, скалистые горы… На подвиг страна нас зовет… Мы вышли в открытое море… В суровый и дальний поход»…

Эта песня очень понравилась Олегу – такая грустная и мужественная.

– Спой еще, – иногда просил он. И Рома пел специально для него.

Вскоре маленькие больные сделали важное открытие. Одна девочка должна была сдавать анализы, но никак не могла покакать за ширмой.

– Не получается, – виновато объяснила она всем.

– А давай я, – сказал Гриша. – Мне как раз хочется.

Тут все и началось: какали и писали друг за друга, отдавая предпочтение тем, кто шел на поправку. Может, благодаря этому Олега выписали раньше, чем собирались, и он не погиб от разлуки с мамой.

Как можно ее не любить, если она ни разу сына пальцем не тронула, хотя иногда хотела. Особенно когда застала докуривающим папиросу дяди Лени. Олег не подумал про дым, который шел под дверью из туалета, а мама его терпеть не могла и за километр чувствовала.

– Открывай немедленно! – так гневно крикнула мама, что Олег тут же сбросил крючок с двери и замер от ужаса.

Вид сына с беломориной в зубах, видимо, был так забавен, что мама сдержалась, хотя явно собиралась дать хорошую затрещину.

Все обошлось разговором о том, что происходит с легкими курильщика.

– Ты же сам видел на рентгене дырки.

Еще больше маму беспокоило то, что Олег сует грязь в рот.

– Опять хочешь попасть в больницу с дизентерией?

Вот почему на мамины слова сквозь слезы о том, что сын ее не любит, он ответил:

– Я тебя люблю больше всех на свете.

Про себя добавил: «Больше дедушки Ленина».

– А Джульбарс – мой единственный друг.

Олег сказал и понял, что это действительно так. Они дружили на равных, а не как человек и собака, без всякой корысти. Эта дружба не продается ни за конфеты, ни за пуговицы.

Джульбарс не сердился, если маленький хозяин нечаянно делал ему больно. Мурку Олег тоже любил, но не мог назвать другом.

Мама не знала, что сказать. Отвлечь сына решила предложением:

– А пойдем‑ка мы к тете Лизе‑большой, раз рано освободились.

Лучшая мамина подруга, хирург, была высокого роста, на две головы выше мамы и тети Лизы‑маленькой. Они втроем дружили с медицинского института. Тетя Лиза‑маленькая была детским врачом и приходила делать Олегу «небольные» уколы. Когда колола мама, мальчик ворочался и кричал, хотя очень старался терпеть. Мама из‑за этого переживала. Она еще студенткой боялась ставить уколы, падала в обморок в морге на вскрытии. Стала работать детским врачом, но ушла, когда не смогла спасти одного ребенка, сказала, что не сможет пережить еще одной смерти.

Тетя Лиза‑большая была решительной, поэтому и пошла в хирурги. К ней подруги ходили за советом. Для Олега главным ее достоинством был телевизор «Рекорд» с маленьким экраном, изображение увеличивалось большой линзой с жидкостью.

Больше ни у кого из знакомых такой новинки не было. Еще у тети Лизы была дочь – красивая, на несколько лет старше Олега, ужас какая воспитанная. Однажды, когда Олег нечаянно пукнул за столом, она не засмеялась. Мальчик все равно покраснел и хотел убежать, но тетя Лиза спокойно сказала:

– Ничего страшного. Со всеми это бывает.

Мамина подруга жила рядом, нужно было только пройти через двор, заросший травой, а потом перейти дорогу. Пока взрослые шушукались, видимо, по поводу истории с Джульбарсом, вежливая дочка Наташа развлекала гостя книжками с картинками, хотя вряд ли ей было с ним интересно.

По телевизору объявили фильм «ЧП», все стали рассаживаться поближе к экрану. Тут диктор заявил:

– Предупреждаем родителей, что детям до шестнадцати лет этот фильм смотреть не рекомендуется.

Так всегда говорили, когда в фильме герои целуются. Олег возмущенно заявил:

– Мы будем закрывать глаза, когда начнутся поцелуи.

Взрослые засмеялись и оставили его с Наташей у экрана.

Вернулись домой – и тоска нахлынула с новой силой. Ради мамы Олег старался скрыть ее, но, оставшись один в кровати, лежал и тупо смотрел в потолок с трещинами. Давно нужно было делать ремонт, но некому. Линии сливались в картинки, похожие на собаку. Собака вырастала и превращалась в чудовище. К тоске добавились страхи ночных страшилищ, от которых спасал Джульбарс. Хотелось побежать к маме, но под кроватью явно кто‑то притаился, чтобы схватить мальчика за ноги. На улице у окна, несмотря на решетки (их поставили недавно из‑за краж в соседних домах), тоже кто‑то притаился.

Ждет, когда все уснут, чтобы взломать решетку и проникнуть в комнату с топором в руках. А еще пол могут прогрызть огромные крысы, которые способны напасть на него, не побоявшись Мурки. Одна, без Джульбарса, кошка не справится. Где она? Спит в ногах. Хоть ее не отобрали.

Сон неожиданно навалился на мальчика. Тяжелый, беспокойный. Огромное животное, похожее на Джульбарса, медленно приближалось к мальчику. Он радостно пошел навстречу, но оказалось, что это чудище, принявшее облик друга. Олег бросился бежать, а ватные ноги не слушались его. Через чердак забрался на крышу, но страшилище появилось и здесь. Мальчик отступал до самого края, поскользнулся и полетел вниз… Олег проснулся на полу, куда свалился вместе с одеялом.



Страх поселился так надежно, что собаки стали лаять на мальчика, как на дядю Леню. И даже хуже. Олег часто встречал в соседнем дворе большую бесхозную овчарку, она одиноко бродила, может быть в поисках своего хозяина. Сейчас мальчику захотелось утешить ее. Может, они подружатся? Он протянул руку, чтобы погладить собаку, но она укусила его и ушла. Олег не разозлился и не заплакал. Мама, увидев глубокие следы на руке у большого пальца, хотела вести его на уколы от бешенства, но сын сказал, что не надо, собака была с ошейником. Олег не боялся умереть. Ему только не хотелось лежать в гробу – это страшно.

Он вспомнил прабабушку, которую все звали Бабанечка.

Это вместо бабы Ани. Она пережила дедушку с бабушкой и стала очень старой, сухой, с шамкающим ртом на морщинистом лице, бородавкой на подбородке. Бабанечку все боялись, потому что она изводила своим ворчанием. Мама пыталась защищаться, что уже не маленькая, но старушка бранилась еще больше по каждому поводу. Только при виде правнука ее морщины разглаживались, она ласково касалась шершавой рукой его лица. Олег мало что уже про нее помнил. Осталась в памяти картина, как Бабанечка рубит капусту на засолку медным тяжелым тесаком в деревянном корытце. Поранилась.

Кровь течет не красная, а черная, не может остановиться. Еще Олег помнит бородатого попа, который подходит к нему и дает ложку вкусного вина с хлебной просвиркой. Тогда Бабанечка вместе с тетей Валей тайком увезла мальчика в церковь крестить. Мама была партийная и не разрешала этого, несмотря ни на какие уговоры.

Поп пришел на похороны прабабушки. Гроб стоял на столе. Бабанечка лежала в нем, скрестив руки, со свечкой. Лицо было страшного воскового цвета, губы обиженно поджаты. От запаха ладана и от страха Олегу стало плохо, его вывели из комнаты…

Онемевшая рука побаливала, но другая, непонятная боль мучила Олега. Сильнее, чем укусы иглы, когда вынимают занозу из пальца, или когда коротко стригут ногти и ножницами задевают кожу, или когда мажут раны йодом. Олег запомнил боль от ран, когда в яслях его толкнули во время умывания, он упал на раковину, рассек правую бровь. Мальчика возили в больницу и зашивали рану. Сказали, что он счастливчик, мог остаться без глаза. Под бровью остался глубокий шрам. Позднее в детском саду мимо него пролетел мяч с развязанной шнуровкой, хлестнув шрам на брови. Снова кровь, врач и боль, которая долго не проходила. Разлука с Джульбарсом была больнее.

Рана от разлуки чуть приутихла в выходной день, когда пришел Вадик – он жил с ним на одной лестничной площадке. Сначала они поиграли со строительным грузовиком, который мог перевозить грузы‑кубики. Штучкой впереди можно было поднимать и опускать кузов. Еще была стрела с крюком на веревочке, с помощью которой можно поднимать и загружать тяжести. Вадик был прораб и ругался, что водитель‑Олег все делает медленно и неправильно, пытался помогать ему. Все это они видели на стройке, где семья Вадика участвовала в возведении будущего дома. Это называлось «самострой». Потом переключились на швейную машину с немецкими буквами «Зингер». Нажимаешь ногами на чугунную площадку – и иголка быстро бегает вверх‑вниз, оставляя следы на газете.

Мама попросила оставить машинку в покое, и ребята укрылись под стол, закрытый скатертью. Олег вспомнил про Джульбарса и сказал:

– Давай, мы как будто собаки в конуре. Нас хозяева забыли, не кормят.

Он так жалостливо завыл, что мама заглянула к ним со словами:

– Что у вас тут происходит?

– Мы играем, – смущенно сказал Олег. Помолчали. Вадик шепотом спросил:

– Тебя мама как бьет?

– Никак, – удивился Олег. – А тебя бьют?

– Да.

– Папа?

– Ты что? Он добрый. Мама. Ремнем.

Папа Вадика, дядя Яша, был большой, шумный, с черными кудрявыми волосами. Но больше всего Олега удивлял его левый глаз. Он был стеклянный, дядя Яша иногда вынимал его и клал в стакан с водой. Олег смотрел на плавающий глаз с ужасом и любопытством.

Как можно бояться маму, Олег не понимал. Когда‑то она играла с ним в «козу», бодая пальцами‑рогами и приговаривая: «Идет коза рогатая… За малыми ребятами… Кто кашку не ест… Молоко не пьет… Забодает‑забодает‑забодает». Они вместе при этом смеялись – вот и весь страх.

Мама еще раз заглянула к ним.

– Олег, к тебе пришли. Я ухожу в магазин. Не шумите, а то дядя Леня рассердится.

– И меня отправят в сарай, как Джульбарса, – мрачно пошутил Олег.

Пришли ребята из подъезда. Олег открыл сундук, и все стали наряжаться в старые мамины вещи. Люська, самая старшая из всех, она уже в школе училась, нацепила шляпку с вуалью, закрывающей глаза, и объявила себя принцессой. Лупоглазая, скуластая, с мальчишескими повадками, она не подходила на эту роль, но отговаривать ее никто не стал.

Это же игра. Олег надел резиновые сапоги на высоком каблуке, набросил на плечи кружевную накидку с кровати – и превратился в принца. Вадик с Колькой, тоже ровесником Олега, стали придворными, потом объявили себя разбойниками. Маленькая Светка была пажом принцессы. Игра продолжалась недолго, потому что Люська решила пройтись по комнате в туфлях на каблуках, споткнулась и растянулась. Все дружно рассмеялись. Сконфуженная принцесса сказала:

– Я так больше не играю.

Вадик предложил играть в подъемный кран на стройке. Через высокий, почти до потолка, шифоньер перекинули веревку. Со стороны кровати сделали петлю, чтобы помещать груз, а с другой стороны мальчишки решили его опускать и поднимать по командам «майна» – «вира». Грузом должна была стать трехлетняя Света, но решили испытание провести на Мурке. Олег сомневался, но ему сказали, что даже на космических спутниках испытание проводят на животных. С помощью Олега кошку запихали в авоську и стали поднимать.

Мурка брыкалась и орала, как бешенная, поцарапала Олега, когда он стал освобождать ее из плена, обиженно глянула на него и скрылась под кроватью. Мальчик почувствовал себя предателем.

Тут Колька заявил, что на спор прыгнет с шифоньера. Все притихли. Это еще больше воодушевило смельчака, он забрался под потолок и упал на кровать.

– Здорово!

Он прыгнул еще раз. За ним Вадик. Теперь Олегу ничего не оставалось, как повторить их подвиг. На шифоньере ему показалось, что внизу – обрыв, похолодело в груди. Еще он подумал, что можно пролететь мимо спасительной кровати. Однако отступать было нельзя. Олег зажмурился и мешком полетел вниз умирать. Пружины кровати мягко приняли его и несколько раз тряхнули.

Мальчишки кричали «ура!» и были такие возбужденные, что Люська объявила:

– Вас надо лечить. Больные, снимайте штаны, будем делать укол.

В больницу играли часто, но до этого не доходило. Олег, краснея, расстегнул лямки, чуть приспустил штанишки и лег на кровать. Люська коснулась кожи чем‑то холодным, заменяющим шприц, и Олег испытал незнакомое, смутное удовольствие. Он не сопротивлялся, когда «врач» совсем оголила его зад.

Ребята побежали обедать, а маленькая Светка почему‑то задержалась.

– Тебя не лечили?

Девочка молча помотала головой.

– Давай поставлю укол. Ложись.

Девочка послушно легла на спину, Олег стянул ее рейтузы. Светка лежала, не шелохнувшись. Ничего особенного Олег у нее не увидел, просто вместо крантика, как у мальчиков – плоская щель. Он это уже знал. Когда год назад, в шестидневных яслях, договорились с девочкой на соседней кровати обследовать друг друга, было загадочней. Немного попрепирались, кто первый начнет, потом Олег залез ей в трусы и почувствовал что‑то липкое на месте, где у мальчиков крантик. В другой день решили попробовать то же самое с мальчиком. Сняли трусы, стали щупать друг друга – и не заметили, как появилась воспитательница. Она сдернула одеяло у соседа. Сдернула и у Олега, но он с невероятной быстротой успел натянуть трусы. Воспитательница подняла соседа и выставила перед всеми со спущенными до колен трусами.

– Стой, чтобы никогда больше не занимался глупостями.

Никто не смеялся, а чувствовал стыд, хотя раньше девочки и мальчики мылись голыми в одной ванне и не обращали внимания друг на друга. Письки многие стали называть с тех пор «глупостями».

Послышались мамины шаги. Олег быстро натянул Светке рейтузы и отправил ее домой.

От мамы влетело за беспорядок в комнате.

– Мы играли. Я сейчас приберу, – сказал Олег и похвастал. – А я научился летать.

Он решил показать маме прыжок с шифоньера. Олег падал, как мертвый, даже глаза закрыл. И услышал крик. Мама побледнела и заплакала.

– Ты что?

– Не делай так больше, – сквозь слезы сказала мама и крепко обняла, будто боялась потерять.

Тоска снова вернулась к Олегу. Даже захотелось, чтобы скорее наступила зима, а с ней – Новый год. Конечно, это хлопоты с дровами (за ними надо ходить в сарай, несмотря на любой мороз, возиться с заледеневшим замком), с печкой, которая плохо разгорается, если дрова не просохли. Мучение с варежками – они вечно теряются и доставляют огорчение маме. Она придумала пришивать их к веревке, но начались мучения для Олега: трудно надевать пальто и играть в снежки с таким «коромыслом». Только все можно пережить ради праздника, который начинается с покупки елки. Комната наполняется свежим запахом леса. Елку устанавливают в стеклянную банку с водой и перевернутый табурет, растягивают веревкой между ножками, маскируют ватой. Начинается самое главное таинство – развешивание стеклянных игрушек: разноцветных шаров, домиков, зверушек, фигур из стеклянных полосок. Это очень красивый немецкий набор – подарок папы. Покалеченные, без усов‑креплений игрушки подвешивали с помощью спички и нитки. Еще интереснее вырезать вслед за мамой снежинки из цветной бумаги – свои узоры у Олега пока не получаются. Затем с помощью иголки вдевали нитку в фантики шоколадных батончиков, «Мишек на Севере», «Красных Шапочек» и подвешивали на ветки. Вдевать нитку в иголку – это была привилегия Олега, потому что у него глаза зоркие. Затем наступала очередь мандаринок. В последнюю очередь укрепляли на макушку стеклянную звезду и гирлянды с лампочками. С последними всегда было мучение: если одна во время хранения выходила из строя, другие тоже не загорались, очень трудно было обнаружить повреждение.

На Новый год приходили соседи, чаще всего Вадик с родителями. Раздвигали стол, по всей квартире собирали стулья и табуретки. Взрослые пили шампанское, за исключением мамы, которая не употребляла спиртное. Уговоры, что в праздник можно сделать исключение, не действовали. Она вместе с детьми пила воду, подкрашенную вареньем и потому похожую на вино. Взрослые пели хором и по отдельности. У дяди Яши была своя коронная песня: «Отвори поскорее калитку». Он пел ее, обращаясь к присутствующим дамам. Мама отвечала ему:

«Купите фиалки… Вот букетик лиловый… Весеннюю песню… Вы прослушайте снова»…

Она в самом деле превращалась в юную девушку, продающую цветы, и Олег готов был отдать за букетик все свои сокровища.

Наступала очередь детей. Они вставали на табурет, исполняли номер, получая право срезать с елки любую сладость. Вадик пел «Наш паровоз вперед лети… В коммуне остановка…» и «Каховка, Каховка… Родная винтовка». Олег читал отрывки из стихов. Лучше праздника в году не было.

Праздник сродни Новому году наступил неожиданно, потому что Джульбарс прибежал домой. На шее остался обрывок железной цепи. Вид у него был победный: «Разве я не молодец?» У Олега появилась надежда, что теперь мама смирится. Правда, дядя Леня ходил хмурый и недовольный.

Ночью приснилось, как в детском садике он пытается пойти в туалет, а дверь закрыта. Выбегает на улицу – там собрались все ребята, показывают пальцем и смеются над ним.

Туалетные проблемы занимали очень серьезное место в его жизни, особенно, когда он был маленький. Взять хотя бы горшок с холодными краями. Садиться на него не очень приятно. Когда мама предлагала ему воспользоваться этой услугой, ни писить, ни какать не хотелось. Начинались совместные страдания:

– Пись, пись, пись! – как скороговорку говорила мама.

Или упрашивала. – Ну, поднатужься, постарайся. А‑а‑а.

Желание чаще всего возникало в самый неподходящий момент. Например, когда у них гостила двоюродная сестра. Она болтала с подружками, когда Олег обкакался и заревел. Сестра выпроводила девчонок и стала его мыть в тазу. А подружки подбежали к окну и стали смеяться…

Хуже всего было в шестидневных яслях‑саде. Там горшков не было, приучали ходить в туалет. На ночь в конце спальни ставили ведро. Олег до сих пор с содроганием вспоминает грохот струи о стенки ведра, которые, казалось, слышны даже в соседних домах. Многие по ночам писались в постель, что вызывало смех ребят и возмущение нянечек.

Таким стелили противную клеенку – холодную и скользкую. С Олегом это тоже бывало. Всегда перед этим снилось, как что‑то мешает тебе это сделать. Если успел проснуться, хорошо. Если испытал блаженство во сне, то страдания ждали наяву.

Олег проснулся в своей комнате. В самом деле, хотелось в туалет. Мама на всякий случай оставляла горшок под кроватью. А как же всякие чудища? Джульбарс поднялся и ткнулся головой в него. Теперь ничего не страшно.

Джульбарс был так рад возвращению, что не отказался запрячь себя в деревянные санки с высокими бортами. Внутри сидела притихшая Светка. Санки понеслись по тротуару, грохоча на весь двор. Вся компания Олега неслась следом, радуясь изобретению и обсуждая, кто будет следующим.

– Ой! Что вы делаете? Светочка!

Светкина мама возвращалась из магазина и обмерла, увидев скачки.

Первым среагировал Джульбарс. Он остановился. Олег высвободил его от веревок, и ребята помчались в подъезд, забрались на лестницу над вторым этажом. Люк на чердак был открыт, поэтому по железной лестнице они вскарабкались туда.

На чердаке пахло теплыми опилками, которыми был устлан пол. Было душно. Все сбились в кучку, прижавшись друг к другу. Джульбарс тяжело дышал. Ему нравилось в такой компании, и он хотел взвизгнуть от радости, но Олег сжал его морду. Пес все понял и позволил себе только несколько раз взмахнуть хвостом, подняв в воздух опилки.

– Что теперь будет! – многозначительно сказала Люська.

– В милицию пойдет, – предположил Колька.

– Да нет, она не злая, – вздохнул Вадик. – Просто родителям нажалуется.

Олег подумал, что эта история, которая начиналась так весело, не пойдет на пользу Джульбарсу. Надо его где‑то спрятать. Он поделился своей тревогой с ребятами, и те, забыв об ожидающих каждого домашних наказаниях, стали думать, как помочь псу.

– Может быть, оставить здесь и по очереди носить еду? – предложил Вадик.

Олег вспомнил про сарай.

– Хорошо бы, но Джульбарс ночью лаять начнет. Он один жить не может.

– Так оставайся тоже здесь, – дернув плечом, сказала Люська. – Мы и тебя прокормим.

Конечно, Олег был готов на все, чтобы спасти Джульбарса, но он помнил мамины слова: «Джульбарса ты любишь, а меня?»

Внизу в подъезде хлопали двери, слышались возгласы родителей. Дверь люка распахнулась, и появилась голова мамы Вадика. Она победно и многообещающе воскликнула:

– Вот где они скрываются!

Возвращение домой стало неминуемым.

Вскоре появился мамин знакомый из Сибири. Джульбарс встретил его радостно, как никого другого, вилял хвостом.

Олег понял, что это и есть бывший хозяин собаки. Это насторожило мальчика, но дядя Слава был такой приветливый и веселый, что ревность и опасения быстро прошли. Он привез в подарок двуствольное ружье, почти как настоящее. Оно стреляло пробками, привязанными за веревочки.

С охотничьим ружьем Олег познакомился очень интересным образом. В другом конце города, куда надо добираться на двух трамваях, жил дядя с мальчишеским именем Вова.

И неслучайно. С ним можно было беситься, сидеть на нем верхом, бодаться, драться подушками. Он не заигрывал с Олегом, а делал это от души. Особенно если ему удавалось чуть выпить, несмотря на бдительность тети Клары.

В тот вечер дядю послали в магазин за покупками, а чтобы не свернул в сторону пивнушки, отправили с Олегом. Они не учли, что мальчик ничего не имел против выпивки дяди. Обратно Олег возвращался, сидя на плечах у своего друга, изображавшего мотоцикл. Мама с тетей куда‑то вышли, может быть, к соседям, и от этого у дяди настроение еще улучшилось. Он стал показывать свои сокровища, среди которых оказалась настоящая двустволка.

– А она стреляет? – поинтересовался завороженный Олег.

– Еще как!

– Дядя Вова, давай стрельнем…

– Давай.

Дядя насыпал в патроны порох, забил пыжи – кругляши из войлока. Вражеским укреплением стала тетина швейная машина. Отодвинули диван, чтобы сделать для себя окоп.

Поставили на швейную машину пустые патроны. Это был враг, он прятался за швейной машиной. И давай палить из ружья прямо в квартире. Один патрон попался с дробью. Стрелял дядя Вова. Хорошо, что ни одна дробинка не попала в какое‑нибудь стекло. Часть оставила следы в стене, другие попали в швейную машину, оставив на ней вмятины.

В этот момент пришли тетя Клара с мамой. Начался скандал. Дядя, как ребенок, с виноватым видом просил прощения. Его погнали спать, они расцеловались с племянником на прощание. И не зря – мама сказала, что в этот дом они больше ни ногой. Олег не чувствовал угрызений совести, а был горд победой над швейной машиной.

– Поехали, поехали… На базар за орехами… – приговаривал дядя Слава, покачивая Олега на ноге и придерживая за руки. – По кочкам, по кочкам… По гладенькой дорожке… Да в ямку – бултых!

Мальчик хорошо знал эту игру, но все равно пугался, падая, а потом смеялся от восторга. Крепкие руки не позволяли больно удариться. Мама давно перестала так играть, говоря, что сын стал слишком тяжелый. Еще страшнее и радостней было, когда дядя Слава подбрасывал мальчика так высоко, что все внутри замирало. С кем еще так поиграешь? Один мамин знакомый обманул Олега. Спросил: «Хочешь увидеть Москву?» Мальчик доверчиво кивнул. Дядька крепко сжал его уши и поднял за голову. Это очень больно и неудобно – качаться на собственной голове. Мальчик болтал ногами и орал, а дядька смеялся. Летать в крепких руках дяди Славы – совсем другое. Олег просил еще и еще, пока мама не взмолилась прекратить разрывать ей сердце. Она всего боялась.

Счастливый Олег улучил момент и шепотом спросил маму:

– Это папа?

– Нет, но он тоже очень хороший.

Олегу пришлось уступить гостю свою кровать, а ему постелили на сундуке. Джульбарс сначала улегся возле дяди Славы, но подумал и перешел к маленькому хозяину. И Олег спокойно уснул.

Утром мальчик впервые постеснялся того, что мама будила его и гладила. Обычно он не спешил вставать, потягивался, когда мамины руки помогали ему, и она нараспев приговаривала: «Потягунюшки‑порастнунюшки…». В этот раз Олег быстро оделся и с удовольствием пошел в детский сад. Его вел дядя, похожий на папу. Олег старался не семенить за ним, а делать такие же широкие шаги. Ладошка утопала в большой надежной руке. Так вошли они в калитку, на виду всех ребят.

– Ты за мной придешь?

– Конечно, малыш. Беги, играй.

Что такое хорошая жизнь? Это когда есть мама, Джульбарс … и папа.

Сколько раз он заводил с мамой разговор, что ему нужен папа. Она отвечала:

– Он у тебя есть. Вот сделает свои важные дела и вернется.

Мальчик уже не очень верил в это, но если настаивал на своем, мама начинала плакать. Она была взрослая, но не очень сильная, сама нуждалась в поддержке.

То ли дело, когда есть папа. Взять хотя бы случай с Машей.

Из‑за пухленького и простодушного лица, а главное, огромного белого банта на голове, Маша нравилась всем мальчикам. Но только грузин Гиги не удержался и поцеловал ее в щечку.

Маша сделала еще более простодушное лицо, посмотрела на него большими глазами и чуть покраснела. Непонятно было, одобряет она такой мужественный поступок или нет.

– Где этот негодник?! – послышался на следующий день громовой голос. Высоченный, в форме полковника, отец Маши грозно оглядывал всех мальчишек. – Где негодник, который поцеловал мою дочь?

Мальчишки оцепенели. Гиги среди них не было, при первых звуках офицерского голоса он удрал в спальню и спрятался под кровать. Машин отец возмущался, что не для того отправляет дочь в детский сад, чтобы ее обижали. Испуганный Гиги вышел сдаваться и чуть слышно сказал:

– Я больше не буду.

Дальше произошло то, чего никто не ожидал. Полковник поднял Гиги на уровень глаз с сходящимися бровями и сказал:

– Этот?.. Этот пусть целует.

Про юного грузина даже строгая воспитательница говорила:

– Какой красавчик!..

Неизвестно, чем закончился бы роман, если бы семья Гиги вскоре не уехала.

Олег после этого внимательно посмотрел на себя в зеркало, будто впервые увидел. Маленького роста, в маму, если бы был папа, может быть, было бы по‑другому. Большая голова, из‑за которой, в добавление к молчаливости и рассудительности, взрослые называли Олега непонятным словом «философ». Стеснительная улыбка, светлые, приглаженные чуть на бок волосы, серо‑голубые глаза. Про него еще никто не говорил: «Красавчик». Его любила по‑настоящему только мама. Люська один раз прижала в коридоре:

– Давай целоваться, как в кино.

Обслюнявила. Фу, противно! Он оттолкнул ее. Это вряд ли из‑за того, что он симпатичный.

Впрочем, Олег не был уверен, что изображение в зеркале точно он. Вроде похож, но не совсем, что‑то в отражении было чужое. Пошевелил рукой – отражение тоже пошевелило. Показал язык – и зеркало тоже стало дразниться. Так они и кривлялись, пока Джульбарс не гавкнул, не понимая, что происходит. Олег подвел его к зеркалу, но пес смотреть на себя не стал, вырвался и отбежал в сторону. Зато кошка охотно смотрелась и вроде была довольна отражением.

Когда мама расчесывалась у зеркала, Олег внимательно сравнивал ее и отображение. Вроде похожи. Мама обернулась и удивленно спросила:

– Ты что? Олег смутился.

– Ничего. Просто так.

За сыном в садик пришла мама. Без Джульбарса и без дяди Славы.

Олег понял, что Джульбарса не вернуть. Он остался без друга. Его обманули и предали. Он почувствовал себя таким беззащитным, как тот мальчишка, которого выставили голым перед всей группой.

Олегу хотелось совершить что‑то непонятное и страшное, к примеру, прыгнуть с шифоньера так, чтобы умереть по‑настоящему. Пусть мама плачет, раз оставила его без Джульбарса и без папы. Олег сердито махнул рукой, попал в буханку серого хлеба, она полетела на пол.

– Подними, – строго сказала мама.

– Не буду, – буркнул в ответ сын.

Мама растерялась, но старалась не показать это:

– Как ты смеешь? Из‑за такой буханки люди в войну умирали. Твой дедушка умер, потому что боялся недодать нам лишний кусок.

Олег стоял, упрямо опустив голову.

Мама подняла хлеб. Молча убрала со стола.

– Будешь стоять в углу, пока не попросишь прощения.

«Углом» было место между шифоньером и входной дверью.

Мама ждала, но извинения не было. Олег даже если чувствовал себя виноватым, мог упереться и стоять на своем.

Так было, когда он в детском садике отказался пить мутный напиток.

– Я не буду пить грязный чай, – решительно заявил он.

Воспитательница сначала не знала, что сказать от возмущения.

– Что ты выдумываешь? Это какао. Оно очень полезно для маленьких мальчиков…

Олег не сдавался. Все ребята за столом притихли.

– Пей, я кому сказала! – прикрикнула воспитательница.

– Или ты хочешь отправиться в кладовку с крысами?

Темноты, а еще больше крыс, способных загрызть даже взрослого человека, Олег очень боялся, но не отступал:

– Я не буду пить грязный чай.

Из кладовки, заплаканного, его вызволила мама, когда пришла за ним вечером. С тех пор его не заставляли пить какао, есть гороховую кашу и тушеную капусту, которые напоминали мальчику последствия поноса.

…Мама стала расправлять свою постель. Олег стоял, упрямо опустив голову. Мама выключила свет, легла на кровать. Теперь их с сыном разделял шкаф, но Олег слышал, как мама ворочается, шмыгает носом, вздыхает. Мальчик решил стоять, пока мама сама не сжалится. Стоять хоть всю ночь, хоть несколько дней подряд. Он снова почувствовал себя одиноким и беззащитным, заплакал, беззвучно глотая соленые слезы. Громко реветь он перестал после того, как дядя Леня однажды посмеялся над ним:

– У, сколько соленой водички. Сейчас я ведро принесу. Что же такое добро пропадает.

Мама тоже с трудом сдержала улыбку. И плакать расхотелось.

Времени прошло много, казалось, вся ночь. Слезы высохли. Ноги уже не держали. Мальчик сначала прислонился к шкафу, потом присел на корточки – все равно никто не видит. Бормотал про себя, что умрет, тогда все пожалеют. Привезут Джульбарса: «Вот твой друг, Олеженька, только не умирай!»

Мама не сдавалась. Может, она так обиделась из‑за хлеба, что решила отказаться от сына?

Олег испугался. Если вдобавок к Джульбарсу потерять маму, то жить уж точно не стоит. Мальчик сделал шаг к кровати, потом еще. Казалось, помимо воли, очутился возле мамы. Она не спала, лежала с открытыми глазами, но не поворачивалась. И сын не знал, как поступить. Слова будто застряли в горле.

– Ты что‑то хочешь сказать? – спросила мама, подталкивая его на поступок.

– Можно я извинюсь шепотом? – попросил Олег.

– Да.

И сын шепнул на ухо:

– Прости меня…

Олега словно прорвало – он уже не скрывал слез. И мама плакала вместе с ним. О Джульбарсе, о папе, затерявшемся в бесконечных полетах – о всех потерях. И тех, которые были, и тех, что ждали их впереди…

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
03 dekabr 2024
Yozilgan sana:
2024
Hajm:
33 Sahifa 4 illyustratsiayalar
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: