Kitobni o'qish: «Точка невозврата»

Глава 1. Волшебное слово

Людмила Невзорова, 25 лет, не замужем.

Под утро мне опять приснился этот сон. Цветной сон, он мне снится всегда перед рассветом, примерно раз в три-четыре месяца. На станцию нашего городка из светящегося сиреневого тумана медленно вкатывается поезд «Пекин-Москва». Могучий ярко-красный локомотив, переливаясь фантастическими огнями, тащит за собой вереницу вагончиков. За занавесками сказочным светом светятся окна купе, в которых мелькают лица счастливых мужчин и женщин.

Это счастливый сон. Потому что в этот момент в моей груди что-то грязное и тяжёлое срывается и летит куда-то вниз, а я на время тоже становлюсь счастливой. Волшебный поезд беззвучно останавливается, и я захожу в своё купе. Потом поезд медленно трогается, унося в себе, словно Ноев ковчег, своих пассажиров. А серый перрон вместе с моим ненавистным городишком навсегда медленно тает в клубящейся сиреневой дымке. Навсегда… Это и есть счастье.

В этом месте я всегда просыпаюсь. Реальность медленно выдавливает из сознания остатки моего сна. Скользкой змеёй она вползает в мою грудь и сворачивается там в привычный клубок. Медленно и неотвратимо, как изображение на проявляемом фотоснимке, реальность проступает виде низкого потолка нашего с тётей Машей домика, хмурого утреннего света за окном и почерневшего забора моего соседа напротив по кличке Санитар.

Волшебный поезд из моего утреннего сна помчался дальше среди призрачных полей с огромными светящимися цветами, увозя в своих вагонах москвичек и петербурженок. Ну а мне нужно вставать и топать на работу. Потому что я, Люда Невзорова, незамужняя девица двадцати пяти лет, вовсе не москвичка и тем более не петербурженка.

Женские особи нашего городка называются борзянками. Это оттого, что городок наш называется Борзя. Не слыхали про наш замечательный городок? Это потому, что Борзя стоит на широте Сочи, но шесть с половиной тысяч километров на восток.

Так бы и не узнал никто никогда про этот затерянный среди сопок Манчжурии шальной городишко, если бы не военные. Семь лет назад, в 1973 году, здесь, на стыке советской, монгольской и китайской границ расположилась мотострелковая дивизия. С тех пор и повелась присказка: «Китаю с севера грозя, стоит красавица Борзя». Кроме дивизии здесь есть зенитно-ракетная бригада ПВО, истребительный авиаполк и масса каких-то второстепенных военных частей, являющихся частью ЗабВО – Забайкальского военного округа.

Хотя наш невесёлый городок и стоит на широте Сочи, но зимой мороз здесь доходит до минус двадцати пяти. Но из-за того, что воздух здесь сухой и немного разряжённый, первые десять минут после выхода из помещения мороз вообще не чувствуется. Это очень удобно, как раз хватает на то, чтобы утром выбежать в туалет, расположенный в дальнем углу нашего двора. А вот если задержаться, то тут шутки кончаются. Каждую зиму обманчивый забайкальский мороз забирает три-четыре жизни. Почти все по пьяному делу. И наши, местные мужики, и военные. Упал, заснул – наутро уже стеклянный, аж звенит. В такие морозные ночи солдаты, заступающие в караул, обматывают лицо полотенцем, оставляя только узкую прорезь для глаз. От дыхания за час на полотенце образуется глыба льда несколько сантиметров толщиной. Ну, а лето здесь пыльное и жаркое. Вокруг одни сопки, пожухлая трава и чахлые кустики.

Много чего ещё можно рассказать о нашем городке. Например, что его население в своей большей части составляют поселенцы без права смены прописки. Я, правда, не такая, уехать могу, а вот моя тётка, с которой я живу в стареньком доме на окраине Борзи, уже не может. Почему, неважно, это другая история.

Тётя Маша работает на местном хлебокомбинате учётчицей. Этот, на первый взгляд незначительный факт, и послужил отправной точкой цепи важных событий, о которых рассказ впереди.

Теперь вы знаете обо мне почти всё. Но не знаете самого главного. Дело в том, что все особи женского пола нашего городка мечтают выйти замуж за военного. Хотя, «мечтают» – это не то слово. Мечтать можно о сказочном принце, алых парусах или волшебном поезде из моего сна. А местные девочки все конкретные и отчаянные. Поэтому можно сказать, что борзянки отчаянно мечтают выйти замуж за военного.

Ну и я, конечно, тоже мечтаю, тем более всё необходимое для этого при мне есть. Среднее специальное образование, нужный обхват задницы, которую на конкурсах красоты почему-то называют бёдрами, и талия 60 сантиметров. Плюс престижное место работы – Борзинский мясокомбинат. Вы скажете, как на таком месте работы у меня может быть талия 60 сантиметров? Очень просто, у тёти Маши, которая тоже Невзорова, примерно столько же. Как говорил народный академик Трофим Лысенко, генетика – продажная девка империализма. Кроме этого у меня есть пояс, который я купила в Чите на барахолке вместе с вьетнамскими накладными ресницами. Широкий китайский пояс, с блестящей пряжкой, усыпанной китайскими бриллиантами из стеклянных бусинок. Действует он по тому же принципу, что и пояс штангиста. Может, видели, как на соревнованиях штангист им затягивается перед взятием веса? Ну, а я затягиваюсь перед тем, как иду в гости в ДОСы. Если более точно, то я хожу в гости в общежитие холостых лейтенантов. Как, собственно, и вся здравомыслящая женская часть населения нашего славного городишки.

Потому что свой вес я должна взять именно там.

ДОСы – это дома офицерского состава, а все мои подходы к штанге пока неудачные. Затягиваюсь китайским поясом и рву штангу на грудь. Что есть мочи рву, а она выскальзывает. Впрочем, как и у моих подруг по ДОСам. Выйти замуж девочки-то хотят, но получается у немногих. В основном девчонки становятся прапорщицами, да и то, должно сильно повезти. Хотя бывают и совершенно дикие случаи. Например, Наташка, повар в нашей столовой. Имея ребёнка, Наташка ухитрилась выйти замуж за лейтенанта-ракетчика. Спокойный такой паренёк, Дима Шишкин. Причём ни рожи, ни кожи у Наташки нет, это я вам говорю. А всё потому, что в нашем пыльном городишке всё поставлено с ног на голову. При этом в ДОСы, как мы все, Наташка не ходила, в ресторане «Садко» её тоже не видели ни разу. Только на танцах в доме офицеров, да и то редко. Придёт и стоит скромно так у стеночки, платочек в руках теребит, никто на неё внимания не обращает. Там её Дима Шишкин и откопал, когда пришёл поиграть на деньги в шахматы с дядей Кешей, моим, кстати, соседом через забор. Так ещё на следующий день после свадьбы этот Шишкин заявил, что за Наташку порвёт пасть любому. Вот так.

Ну, а за меня, значит, пока пасть рвать некому, сама за себя, остаюсь незамужней девицей, Людмилой Невзоровой по прозвищу Люсьен.

Лейтенанты как дети, все у них по прозвищам. И сами с прозвищами, в основном это производные от фамилии, с редкими исключениями. Например, Диму Шишкина после женитьбы на Наташке стали называть Дима-дурачок. А скромный тихий лейтенантик Лёня Янцыбаев почему-то имеет прозвище Лёха-лютый. Ну и мы, девчонки-борзянки все с погонялами. У меня-то ещё терпимо – Люсьен, нормальное бордельное прозвище. Моя подруга, официантка из ресторана «Садко» Ирка Ветрова, называется Фигура, другая Ирка, с круглым, как таз лицом и раскосыми глазами – Бурятка, хотя она всем говорит, что она китаянка. Но бывают и покруче погонялы, например, Шпала, Уголовница и даже Чесотка. Чесотка это тоже от фамилии – Пасечниченко. Шпала – мощная девушка, тоже с нашего мясокомбината. Ну, а Уголовница – сами понимаете, городок у нас такой. Это все мои боевые подруги по ДОСам. Несмотря на прозвище и опасный возраст, несовершеннолетняя Лидка Чесотка из общежития местного ПТУ, пользуется большим успехом у холостяков. Хотя этих лейтенантов вообще трудно понять. Вон, Галина Ивановна. Дородная борзинская тётка позднего детородного возраста и очень весёлого нрава, от которой шарахаются все офицерские жёны. Холостяки такое и прозвище ей дали – Галина Ивановна. Так она тоже востребована, не меньше малолетки Чесотки или Бурятки. Бурятка вообще востребована по этническому признаку, так как какой-то сексуально озабоченный дурак распространил слух, что у буряток то самое место расположено не так, как у всех, а поперёк. Идиотский слух оказался на редкость живучим. Я ж говорю, эти лейтенанты-холостяки, как дети, только пистолетики у них настоящие и общий спермотоксикоз организма.

Ну, и главное. В этот странный день, 12 сентября 1980 года, который начался с утреннего сна про волшебный поезд, я поняла, что в этом году выйду замуж. Конечно же, за лейтенанта, который увезёт меня из этого злобного местечка куда-нибудь подальше, например, в Германию. Это было как озарение, вот так – бац, как поленом по голове, аж искры из глаз посыпались, и я поняла, что теперь я выйду замуж.

Вернее, я поняла, как я выйду замуж.

Я после этого сна всегда как ненормальная пару дней хожу, а сегодня даже всплакнула утром. Пришла на свой мясокомбинат, через полчаса стёрла косметику, отстегнула ресницы и пошла в таком виде к начальнику, мол, плохо мне, в поликлинику надо. Он взглянул, даже поморщился, как от зубной боли, и выписал увольнительную. Я вышла за проходную и решила пойти вырвать гнилой коренной зуб, который мучил меня уже год.

В поликлинике к стоматологу впереди меня была одна женщина, но потом мне неожиданно повезло. За дверью стоматологического кабинета время от времени раздавался визг дрели, видно что-то ремонтировали. Потом дверь открылась, и из кабинета вышел здоровенный рабочий, в грязном медицинском халате с какими-то бурыми пятнами и с дрелью, заряженной длинным тонким сверлом. Та женщина, что стояла передо мной, уставилась на это сверло, как кролик на удава, а потом встала и тихонько ушла. Ну, а я девочка смелая, села в кресло, раскрыла рот пошире и расслабилась, как могла. Тётка-стоматолог сделала мне в десну укол, а потом нацелилась мне в рот блестящими щипцами и сказала:

– А сейчас, деточка, придётся потерпеть.

Зуб оказался крепким, щипцы соскальзывали несколько раз, но я девочка живучая. Отдышалась, слёзы вытерла салфетками кое-как, отсиделась в коридоре и пошла себе по Борзе. Песенка прицепилась дурацкая, которую Лось в ДОСах поёт, когда не сильно пьяный:

 
Не ветер степной поёт,
Слезами мне душу сушит,
Железом мне лезут в рот,
Окурками тычут в душу
 

Про меня, что ли?

По дороге зашла на хлебзавод к тёте Маше, взять буханку свежего хлеба на ужин. Тётя Маша в ватнике сидела за столиком в раздаточном зале и что-то писала в толстой прошнурованной тетради с надписью «Учёт отпуска продукции». Какие-то цифры, тонно-килограммы, штуки, цены.

И вот тут меня осенило в первый раз.

То ли наркоз от зуба так подействовал, то ли ещё что, но вдруг всё смешалось в кучу. Волшебный поезд-ковчег из утреннего сна, тётка в белом халате с никелированными щипцами, и эти цифры, аккуратно выведенные рукой тёти Маши в толстой учётной тетради. Всё это закружилось в моей голове, как звёздочки в какой-то фантастической карусели, а потом звёздочки вдруг замерли и образовали волшебное слово. Так что теперь я знаю волшебное слово, которое поможет мне, наконец, осуществить мою мечту. А, о чём мечтают местные барышни, мы уже говорили. Медленно, чтобы не забыть волшебное слово по дороге, я пошла домой.

И вот тут меня осенило второй раз. Это же не кто-то другой, а я, Люся Невзорова по прозвищу Люсьен, должна это всё сделать! Управиться с волшебным словом! Аж похолодело внутри. Хорошие себе шутки. Самая большая авантюра, на которую я способна, это прыгнуть в койку к очередному лейтенанту-холостяку, оправдываясь надеждой, что это будет иметь какое-то продолжение. Надежда, кстати, за последние годы заметно истончилась. Осталась в виде такой себе эфемерной идеи. И с перспективой превратиться за ближайшие пару лет в полностью абстрактную идею, существующую в лучшем случае в надреальном слое моего бытия.

Поэтому с сегодняшнего дня я начинаю новую жизнь. Или я справлюсь с волшебным словом, или могу спокойно задвигать свои надежды на другую жизнь в самый дальний ящик своего девичьего сознания. А чтобы с ним справиться, придётся быть живучей и поменьше думать о последствиях. Про это так и сказано – либо грудь в крестах, либо голова с накладными ресницами в кустах! Страшно, но придётся. С борзинским черновиком пора кончать.

Около дома я встретила своего соседа, дядю Кешу. Одинокий дядька лет шестидесяти, в кургузой кепочке, с седой трёхдневной щетиной и коротким ёжиком на голове. Дядя Кеша, как и многие в этом городишке, провёл часть своей жизни в местах не столь отдалённых. За что я не знаю, да и не принято здесь говорить об этом. Вообще в нашем городке, где многие проживают без права смены прописки, можно встретить интересных людей. В смысле, что в другом каком-нибудь нормальном городе вы таких людей никогда не встретите. Например, мой другой сосед через дорогу. Натуральный бывший полицай во время Отечественной войны. Я даже не знаю, как его зовут. По-моему, и никто не знает, просто – Санитар природы. Это оттого, что промышляет этот тип сбором пустых бутылок¹. Промысел у Санитара природы опасный и рисковый, потому, что в основном бутылки он собирает по утрам в ДОСах по квартирам холостяков. С вечера предыдущего дня Санитар засекает, в какой квартире происходит пьянка, а наутро приходит туда за пустой тарой. Естественно, иногда нарывается на неприятность. Кроме сдачи бутылок Санитар возле «Зелёного магазина» сдаёт в аренду стакан или «метр», как говорят наши местные алкаши. После того, как этот стакан у Санитара несколько раз забирали, он заменил его на эмалированную кружку, прикреплённую металлической цепочкой к страховочному строительному поясу, который он одевает перед работой.

Мы поздоровались с дядей Кешей через забор, а потом он уставился на меня. Иногда дядя Кеша вот так смотрит, специфически, с прищуром, зоновская привычка, наверное. Оглядел всю, а потом говорит:

– Рвать когти тебе надо из этих мест, Люся.

Я ж говорю, странный такой день удался.

– Всё при тебе есть, – продолжил дядя Кеша, кивнув подбородком в сторону моей пятой точки. – Справная девка пока ещё. А вот пройдёт ещё пару годков и всё, кранты. Уйдёт твой поезд.

Эка глубокая мысль, как я сама не додумалась. И механически спрашиваю:

– Какой поезд, дядя Кеша?

– Какой, какой – «Пекин-Москва».

Тут холодок у меня по спинке прошёлся. Откуда он знает про мой сон?

Вообще, странный какой-то дядя Кеша стал, как с зоны откинулся. В шахматы вдруг стал играть на уровне первого разряда. Так он сам говорит. Ходит в Дом офицеров, его одного из местных пускают, и играет на деньги с офицерами. Выигрывает примерно семь-восемь партий из десяти, нормальный приработок, дяде Кеше больше не нужно, он же не фраер.

– Красивая ты… Камелия², – покачал головой дядя Кеша. – Небось, любви ждёшь? А её нет в наших местах, не живёт она тут. Перебралась в тёплые края, любовь твоя. Теплолюбивая, ага. А надежда, та осталась. Она в любых местах живёт, надежда. И на зоне, и в крытой³, даже в нашем городке живёт. Живучая она, надежда. Не то, что любовь.

– Да какая там любовь, дядя Кеша… Не зовёт никто замуж, вот и всё. Вот и тётя Маша заладила – «стерпится, слюбится». Каждый день по десять раз. Как будто я спорю.

– Ааа… ну, понятно. Не зовёт, да. Кто поплюгавее или ростом там не вышел, боятся подойти, думают центровая⁴ ты. Так часто бывает. Ну а фраера жениться не спешат. Дочку полковника высматривает фраерок твой военный. И любовь ему до фени, и что такое надежда он даже не знает. На то он и фраер, масть у него такая. Ничего от него не дождёшься. А Гамлет у Шекспира как говорил? «Жизнь держи, как коня за узду», – дядя Кеша сжал жилистый кулак и поднёс к моему лицу. – Гамлет этот тоже борец за справедливость был. Всех порешил и сам ласты склеил в конце.

– Что, правда Гамлет так говорил? – спросила я.

– Да нет, пошутил я. Он по-другому говорил: «Что благородней духом – покориться пращам и стрелам яростной судьбы, иль, ополчась на море смут, смести их противоборством?»

Вот давно знаю дядю Кешу и не перестаю удивляться. В который раз обалдела.

– Ну, ты, дядя Кеша даёшь! На память Шекспира?

– А я только эту строчку и выучил. На зоне библиотека была, а я читать с детства люблю. Мне запало как-то, я и выучил, память хорошая пока ещё.

Глава 2. Киевская осень

В конференц-зале Института физики вдоль стен висели портреты великих физиков. Среди портретов, с которых в зал глядели одухотворённые лица Макса Планка, Эрвина Шрёдингера, Вернера Гейзенберга, Нильса Бора и других отцов квантовой физики, центральное место занимали портреты Маркса, Энгельса и Ленина. Немного сбоку висел портрет Леонида Ильича Брежнева. Чуть пониже на стене была прибита широкая красная лента с лозунгом: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам» Карл Маркс.

В углу пустого в этот вечерний час конференц-зала стоял неизвестно как попавший сюда старый рояль Carl Bechstein. За роялем сидел невысокий паренёк и рядом с ним худенькая девушка в лаборантском халате. На пюпитре перед ними стояли перефотографированные ноты «Jesus Christ Superstar⁵, переложение для фортепиано». Парень и девушка играли в четыре руки первую вещь мюзикла, арию Иуды «Heaven On Their Minds».

Лаборантка Ира Поплавская, наморщив лоб, напряжённо всматривалась в ноты, её партия сложнее. А вот партия сидящего рядом с ней молодого специалиста Виктора Мальцева проще – левой рукой он отбивал партию баса, а правой брал аккорды. Так и должно быть, потому что Поплавская студентка вечернего отделения музучилища имени Глиэра, а Мальцев просто любитель, хотя и промучился в детстве четыре года в музыкальной школе.

Если бы секретарь комсомольской организации Института Николай Бугаёв узнал, что ответственная за культмассовый сектор комсомолка Ирина Поплавская играет с младшим научным сотрудником Мальцевым в четыре руки бродвеевский мюзикл в переложении для фортепиано, он бы не на шутку взволновался. Это же это не просто мюзикл нашего идеологического противника, а мюзикл с религиозным содержанием! Да ещё на фотокопиях нот, отпечатанных с негатива, тайно распространяемом в музучилище! И это на шестьдесят третьем году советской власти! Кошмар! Сам Бугаёв конечно же, слушал этот мюзикл или, как говорят у нас, рок-оперу. Честно говоря, не только слушал, а имеет дома пластинку, ту самую, золотистого цвета с двумя ангелами на обложке, где заглавную партию поёт Ян Гиллан. В конверте был листок с либретто на английском. Если бы секретарь партийной организации⁶ института товарищ Сизов узнал, что комсорг Бугаёв со словарём корпел по ночам над переводом этого либретто, то на следующий день у главного комсомольца были бы большие неприятности. Сам Сизов такой ерунды не слушает и, честно говоря, даже не подозревает о её существовании. Всё, что он может себе позволить, так это поиграть с равными себе по рангу людьми из райкома в подкидного дурака картами с голыми женщинами. Эта колода карт попала к нему от знакомого из райкома комсомола, куда в свою очередь она попала, будучи изъятой во время комсомольского рейда в общежитии ПТУ⁷.

Тем временем Мальцев, вместо того, чтобы согласно секретной партитуре брать аккорды правой рукой, положил ладонь этой руки на острое колено Поплавской. Не переставая играть, Поплавская только ещё сильнее наморщила лоб и строго сказала:

– Так, Витя, мы будем играть или мы будем?.. – не найдя подходящего определения, она перестала играть и повернулась к Мальцеву.

Мальцев всегда робел, глядя на её лицо с точёным носиком и строгим взглядом. Особенную робость в нём вызывали её волосы – пепельные, с фиолетовым отливом.

– Витя, мне непонятна твоя позиция, – отчётливо сказала Поплавская.

– Позиция… Эта… Угу… – промычал Мальцев и убрал руку.

Поплавская некоторое время молча сверлила его огромными серыми глазами, а потом сказала:

– Неправильно ответил.

Мальцев почувствовал, как у него тревожно заныло под ложечкой. Точно так, как перед экзаменом в универе. Налицо зависимость, типа алкогольной. Это плохо… Поэтому тут, как и в обращении с алкоголем, необходима правильная дозировка. Эта Поплавская, со всеми своими пепельными волосами и шляхетскими манерами, на самом деле девушка с двойным дном. Хотя по виду и не скажешь. Но Валик Трактор из мастерской рассказывал. Мальцев, конечно, не поверил бы, но однажды, когда понёс в мастерскую паять азотный криостат, напоролся на Поплавскую, которая поднималась навстречу по лестнице из подвала, где располагалась мастерская. В мини юбке, так цок-цок туфельками на десятисантиметровых шпильках. Ужасно смутились тогда оба.

Техник Валик Трактор парень видный, бутылку пива зубом открывает. Цепляет крышечкой за зуб, щёлк, и готово. Поэтому, скорее всего, Трактору не надо правильно или неправильно отвечать на дурацкие вопросы Поплавской. Она и без этих премудростей к нему бегает.

А у Мальцева сплошные проблемы в межполовом общении. После работы как-то случайно встретились с Поплавской на проходной и пошли вместе. И тут началась гроза. Нешуточная такая, с громом, молниями, вода сверху стеной льётся. Пока они спрятались, то промокли до последней нитки. И вдруг гроза внезапно кончилась, как выключатель кто-то повернул. Свинцовые тучи куда-то исчезли, и с голубого неба брызнуло солнце. По тротуарам катился водный поток, а с неба, отражаясь в потоке, шпарило солнце, так что глазам больно. Они сняли обувь и пошли по блестящим тёплым лужам. Да ещё за руки взялись. А на улице ни души, попрятались все. Прямо сюрреализм какой-то…

Так и пришли, взявшись за руки, к Мальцеву домой. Поплавская, как ни в чём ни бывало, сняла платье и повесила сушиться на балконе, а на себя надела сухую рубашку Мальцева. Рубашка пришлась впору, как раз на два пальца ниже трусов Поплавской. А потом в этой рубашке она села за пианино и начала играть «В подражание Альбенису» Щедрина. Мальцев смотрел на её тонкие суставчатые пальцы, удлинённые специальными упражнениями, и чувствовал, что начинает робеть. Потом они выпили по бокалу сухого вина, и Мальцев, вконец обалдевший от всего этого сюра, взял ладонь Поплавской, прикоснулся губами к её пальцам и и сказал неверным голосом:

 
Ваши пальчики пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо нам…
 

В тот раз он не получил от панны Поплавской ровным счётом ничего. То есть, вообще ничего! Она отбивалась молча и сосредоточенно, а потом поправила волосы, одёрнула рубашку и уставилась в своём стиле на красного от неудачных поползновений Мальцева. Смотрела, не мигая, секунд десять, а потом спросила, как всегда, отчётливо выговаривая слова:

– А что бы было, если бы всё окончилось естественным образом?

Мальцев, который как раз решил допить остаток вина в своём бокале, поперхнулся и поставил бокал на стол. Ну, и что тут можно ответить? Небось, Трактору музыкальная Ириша таких вопросов не задаёт.

– Ну… – замычал Мальцев, – эта… тогда ж…

Поплавская строго посмотрела на него и сказала:

– Неправильно ответил!

Ну, ясное дело, что неправильно.

…Сильно расстроился тогда Мальцев, когда узнал, что Поплавская в мастерскую бегает. Так вдохновенно Щедрина играет… Так расстроился, что в обед купил в гастрономе бутылку портвейна и пошёл к Трактору в мастерскую. Трактор отнёсся к проблеме с пониманием, достал из холодильника колбасу, раскрутил бутылку винтом и выбил ударом ладони по дну бутылки пробку. Разлил портвейн по стаканам и сказал утешительно:

– Та сколько там той жизни!

Типа, тост такой. Ну, а потом рассказал кое-что про второе дно Ириши Поплавской. С подробностями.

Очень интересно, а какая у Мальцева может быть теперь позиция после того, как он услышал эти подробности? Конечно, он не знает, как правильно отвечать на каверзные вопросы Поплавской. Просто понятия не имеет. Может, Поплавская и знает правильный ответ, а он нет, не знает.

От всех этих подробностей Мальцев тогда ещё раз сбегал в гастроном за бутылкой. Так и просидели в мастерской до конца рабочего дня. Потом Трактор поехал домой на троллейбусе, а Мальцев решил ехать на грузовике, который остановился перед светофором. Залез незаметно сзади в кузов и лёг на дно. Грузовик куда-то поехал, потом Мальцев заснул, а когда проснулся, было уже темно. Грузовик стоял на какой-то автобазе, кругом по территории бегали собаки, Мальцев лез через какие-то заборы, весь поцарапался и порвал брюки. Хорошо, хоть собаки не догнали, а то бы хана младшему научному сотруднику.

Да, опасная эта Поплавская… Правильно говорил бандит Горбатый – кабаки и бабы доведут до цугундера.

…А вообще через две недели у Мальцева первый в его жизни отпуск. Ласковое сентябрьское солнце на синем небе, ещё тёплое море, сладкое дешёвое виноградное вино – это бархатный сезон в Крыму. Ну, а потом посмотрим. Наверное, аспирантура. Физика, девочки, это наш хлеб, как говорил его однокурсник Шизоид.

* * *

– У нас в дивизионе бяда! – командир учебного дивизиона майор Бараневич обратился к стоящей перед ним шеренге курсантов КВЗРИУ⁸. Майор был уроженцем Витебска и говорил с лёгким белорусским акцентом. – Опять пянка! Курсанты Висляков и Худик в неположенном месте занимались употреблением спиртных напитков! Но шыла в мяшке не утаишь! Чем вы можете объяснить своё поведение, курсант Висляков?

– Я, это…, – сказал носатый курсант с толстыми губами.

– Молчать! – затопал ногами Бараневич. – Напился как тюха, крыла опустил, – майор согнул руки в локтях и безвольно прижал их к туловищу.

Выдержав долгую паузу, майор Бараневич подошёл к Вислякову и участливо поинтересовался:

– Вы алкоголик?

– Нет, – Висляков пожал плотными плечами.

Бараневич понимающе покачал головой и двинулся к следующему курсанту.

– А вы, курсант Худик, как вы дошли до такого свинского состояния?

Курсант Худик опустил глаза и из осторожности промолчал.

– Не делайте умное лицо, курсант Худик! Не забывайте, что через месяц вы все наденете офицерские погоны и Родина вручит вам ключи от неба! А у нас в дивизионе опять пянка! Как малые дети прямо! Вы хоть знаете, что у нас в училище сейчас месячнык по борьбе с ненормативным матом? Я не могу понять, зачем вы матерытесь? – майор беспомощно развёл руками. – Вот, например, вы, курсант Худик, вы можете мне объяснить – зачем вы матерытесь? Да ещё в месячнык?

– Я нервный, – ответил Худик, глядя в асфальт под своими ногами.

По шеренге курсантов прошёл сдавленный смешок.

– Ага! – обрадовано сказал майор Бараневич. – Понятно. Нервный значит? Ага… А месячные недомогания вас не беспокоят, курсант Худик? Кстати, о женщинах, – майор Бараневич округлил глаза и недоуменно развёл руками. – Вчера я зашёл в казарму, открываю первую же тумбочку, а там, извините за резкость, баба с голой дупой приклеена! Ну, как дети малые, прямо! Мы с прапорщиком Репьевым еле отодрали её! Я её приказал выбросить на мусорник! Вам государство выделило тумбочку для хранения личных вещей, а не для того, чтобы вы там занимались эротическими фантазиями!

Бараневич выдержал паузу, а потом стал во фронт и скомандовал:

– Дивизион! Равняйсь! Смирррна! За употребление спиртных напитков, пянство и алкоголизм объявляю курсантам Вислякову и Худику по три наряда вне очереди!

– Есть, три наряда вне очереди, – отозвались Висляков и Худик.

* * *

Капитан Щукин, служащий призывного отдела районного военкомата, захлопнул папку с бумагами, поерзал костлявым задом по сиденью стула и достал смятую пачку «Примы». Подойдя к открытому окну, он оскалил желтые зубы и выпустил на улицу клуб дыма.

За окном догорало жаркое киевское лето. На могучем каштане, росшем напротив окна его кабинета, уже появились первые жёлтые листья. Начало сентября – жаркая пора для работников военкомата. Щукин вернулся к своему обшарпанному столу и, закусив сигарету, выдвинул самый нижний ящик. Оттуда он извлек длинный ящичек с аккуратными картонными карточками и поставил его на стол.

В ящичке хранилась личная картотека капитана Щукина. Вот уже несколько призывов эта картотека надежно кормила капитана и его непосредственное начальство. Щукин придвинул картотеку поближе и стал перебирать картонные бланки узловатыми пальцами.

Внезапно без стука распахнулась дверь и в проеме возникла худощавая фигура парнишки в засаленном комбинезоне. На левом рукаве комбинезона была пришита эмблема с изображением танка. На стриженой голове странного посетителя был надет потертый танковый шлем с болтающимся переговорным устройством, а ноги были обуты в тяжёлые яловые сапоги. Грохоча сапогами, призывник уверенно пошёл к столу Щукина, доставая на ходу какие-то бумажки. Чувствовалось, что здесь он не первый раз.

– Вот направление, – сообщил странный танкист.

Капитан Щукин скривился как от зубной боли и с досадой отодвинул картотеку. Это был призывник Платонов. На мандатную комиссию Платонов явился в этом самом комбинезоне с дурацкой эмблемой и в танковом шлеме времен Отечественной войны. С порога он отдал честь и закричал:

– Хочу быть танкистом!

На все вопросы смущенных членов мандатной комиссии призывник Платонов отвечал четко и единообразно:

– Хочу быть танкистом!

Пришлось направлять придурка на врачебную комиссию. Там, конечно, с ним разберутся и не таких видали, но в этот призыв он не попадет, а там, глядишь, и вовсе проскочит.

– Вы дебил? – устало спросил Щукин, подняв на паренька глаза.

Платонов отрицательно помотал головой:

– Нет! Хочу быть танкистом!

– Мы сейчас набираем призыв в стройбат, в Туркестанский военный округ, хочешь?

– Нет, хочу быть танкистом!

Щукин понимающе покивал головой:

– Ладно, давай направление!

После того, как Платонов ушёл, Щукин некоторое время сидел молча, уставившись на закрытую дверь. Потом он осторожно выглянул в коридор. Танкиста-идиота не было. Вдоль обшарпанных стен маялись обычные призывники. Один из них, одетый, несмотря на тёплое время, в синий болоньевый плащ, сидел на скамейке и тыкал дымящей сигаретой в плащ. От этого в плаще уже было с десяток отверстий с оплавленными краями.

Щукин хмыкнул и закрыл дверь. Бывает и хуже. Пару лет назад двое отморозков натянули на ноги ласты, напялили маски для подводного плавания с дыхательными трубками и с игрушечными автоматами на батарейках пошли грабить овощной киоск. Навели на продавщицу автоматы и скомандовали:

– Хенде хох!

Увидев водолазов, вооружённых необычными автоматами с мигающими красными лампочками, продавщица подняла страшный крик. Прибывший наряд милиции поначалу растерялся. Менты даже схватились за свои автоматы, но потом разобрались и, предварительно обезоружив водолазов, отвезли их в райотдел. Потом водолазам дали по пятнадцать суток принудительных работ, но своего ребята добились, от призыва в тот год ушли.

Хорошо, хоть таких мало. У большинства хватает смелости только на то, чтобы не различать цвета и не видеть букв в таблице. На таких вот и стоит армия. Да еще на хлопцах с глубинки. Там, если не служил в армии, то ни одна девка к себе не подпустит. Считается, что неполноценный. Но почти каждый призыв попадаются такие вот твердые орешки. Видят вспышки за окном, лицо старика на звездном небе, мочатся ночью, страдают сексуальной дезориентацией, слышат разнообразные голоса и прочее, и прочее.

Щукин опять придвинул к себе полезный ящичек. Карточки, составлявшие его содержимое, являлись личными делами лиц, получивших офицерское звание на кафедрах военной подготовки вузов Киева и подлежащих призыву на два года в армию. Фишка была в том, что разнарядки на лейтенантов-двухгодичников, приходившие из штабов округов, были существенно меньше, чем количество карточек в ящичке. Это и был его, Щукина, хлеб и козырь. Благодаря такому козырю у него, никому не нужного капитана, комиссованного по состоянию здоровья из строевой части, появлялась возможность лично определять, кто пойдет в армию на два года, а кто нет.

И вот уже бывший студент, вырванный из родного дома, вздыхает: «Судьба злодейка…»

Ан, не судьба! Просто за тебя никто не похлопотал, не дал хабаря скромняге Щукину. Вот он и отправит тебя служить Советскому Союзу на два долгих года.

Щукин хищно улыбнулся, вынул из ящика очередную карточку и углубился в изучение её содержания. Потом он удовлетворённо хмыкнул и отложил её в сторону.

Вот этому парню он даст шанс. Вполне реальный для умного человека. И состоится у них диалог двух умных людей. Ну, а если один из них окажется дураком? Тогда этот дурак получит почётную возможность сменить на два года туфли на сапоги и выполнить свой воинский долг.

Щукин последний раз затянулся сигаретой, отвинтил колпачок авторучки и принялся выписывать повестку Мальцеву Виктору Владимировичу, младшему научному сотруднику Института физики.

Глава 3. Неблагополучная квартира

Людмила Невзорова, 25 лет, не замужем.

Если театр начинается с вешалки, то холостяцкие квартиры в ДОСах начинаются с запаха. С мистической закономерностью во всех таких квартирах почему-то сломан унитаз. Запах мочи, дополненный запахом пота, табачного дыма, грязных носков и сапожного крема, составляет неповторимый букет холостяцких квартир, где я последние годы и пытаюсь найти своё дамское счастье.

На застеленном газетами столе стояли вскрытые консервы сайры, тарелка с солёными огурцами, ломти пайковой красной рыбы, маринованные помидоры, эмалированные кружки из солдатской столовой и бутылки водки. Подвыпившие лейтенанты, что-то орут, чавкают помидорами и провозглашают тосты.

Борзинский всепогодный женский десант сегодня тоже тут, в квартире номер восемь. Это я – Люсьен, и мои боевые подруги – Шпала, Бурятка и Чесотка. Хотя, у нас здесь подруг не выбирают. С кем вечером по дороге в ДОСы, та и подруга. На сегодня такой вот расклад.

Банкет даётся в честь молодого коммуниста лейтенанта Вислякова по кличке Вислый, которого сегодня приняли в партию. Ещё никто особо не пьян, поэтому разговоры ведутся о службе.

Присутствующим дамам эти специальные разговоры непонятны. Из услышанного мы понимаем только то, что все солдаты быдло, их нужно мочить, а работа на ракетной технике сопряжена с опасностью для здоровья. И поэтому распитие водки это вынужденный шаг, совершаемый для защиты от каких-то смертоносных излучений, исходящих от локаторов и ракет.

Виновник торжества молодой коммунист Николай Висляков, выпучив глаза болотного цвета, выкрикнул тост:

– Партия говорит «Надо!», комсомол отвечает: «Есть!»

Девчонки вскинули эмалированные солдатские кружки и, вытянув шеи, что есть силы заорали писклявыми голосами:

– Комсомол отвечает «Есть!»

Услышав ответный слоган, Вислый возбудился, и, вскочив с табуретки, опять заорал так, что на толстой шее вздулись жилы:

– Партия говорит «Надо!!!»

– Комсомол отвечает «Есть!», – пронзительно запищали девки.

Между прочим, мы все действительно комсомолки, так что всё правильно. Лейтенант Басин, хрустя огурцом и брызгая слюной, объяснял Бурятке сбивчивой скороговоркой:

– Противолокационная ракета «Шрайк» запускается с самолёта и наводится по лучу от станции наведения, – сечёшь?

Бурятка кивнула шарообразной головой.

– Поэтому в бою среднее время жизни станции наведения комплекса «Круг» всего два часа!

Услышав это, Вислый дёрнулся, как от электрического разряда. Вскочив с табуретки, он опять заорал благим матом:

– Мы смертники!

– Мы смертники, мы смертники! – завизжали в ответ девчонки.

Веселье тем временем набирало силу. Все орут, пьют, брызгают слюной, закусывают, бегают в туалет, произносят тосты и опять пьют. Потом сдвинули столы и пошли танцевать.

«Ван вэй тикэт, ван вэй тикэт, ван вэй тикэт ту зэ блу», – надрывался из магнитофона Ирапшн.

Кстати, это про меня поют негритосы. Ван вэй тикэт. Точно про меня. Билет в один конец. Сегодня я должна определиться, кто из этих орущих ребят купит мне этот билет в один конец, по которому я сяду в волшебный поезд из моего давешнего сна.

Выбор, девочки, прямо скажем, небольшой.

Напротив меня сидит Плейшнер. Тихий, с позолоченным значком суворовского училища на широкой груди. Но какой-то странный. Над его железной кроватью висит фотография красивой девушки. Ей можно дать и двадцать пять лет и пятнадцать. Бывают такие лица. Когда Плейшнер выпьет, он всегда начинает говорить, что это его невеста Света, мастер спорта по гимнастике, погибла год назад в автокатастрофе. Когда выпивает ещё больше, то снимает эту фотографию со стены и смотрит неотрывно на неё, держа перед глазами обеими руками.

Пару месяцев назад эта девчонка, вполне живая, внезапно приехала с подругой в Борзю и нагрянула к Плейшнеру сюда в восьмую квартиру. Плейшнер тогда страшно перепугался, прятался от неё и даже ночевал в казарме пока она не уехала.

Следующим по часовой стрелке идёт Бас. Орёт больше всех. Вот и сейчас, неожиданно тонким для своей комплекции голосом, визжит вместе со Статус Кво:

– Your Are in the Army Now! Ю ар ин зэ арми нау! А-а-а-а ин зэ арми, нау!

Бас неуправляемый тип. Время от времени откалывает номера, нарочно не придумаешь. Вот была недавно очередная история. Когда двухгодичник Паренёк появился в части, майор Кролевец из особого отдела у него сто рублей сразу одолжил. Дело обычное, типа до зарплаты. Ну, понятно, и не думал отдавать, на то он и майор, а Паренёк так, чмо гражданское, студент, одним словом. Паренёк уже и забыл про это, а Бас, как узнал, возбудился весь и пошёл домой к Кролевцу. Под мухой, понятно. Пришёл, позвонил в дверь и сказал, что, мол, если завтра, товарищ майор, не отдадите Пареньку сто рублей, я прихожу и выношу телевизор. Жена Кролевца на шум вышла, всё слышала. Особист деньги Пареньку на следующий день отдал, но Баса запомнил. Хорошо запомнил, тихо так, без шума. Ребята в особом отделе тихие, но своё дело знают. Кого попало туда не берут. За эти годы я стала психологом-самоучкой. Вернее, военным психологом-самоучкой. Так вот, скажу я вам, прямой путь Басу из ЗабВо в ТуркВо – Туркестанский военный округ. На лбу его так и написано – ТуркВО. Если не хуже. Для таких горячих парней есть ещё УРы – Укреплённые Районы, полигон Эмба и много других точек, которые мне вовсе неинтересны. Так что пусть себе орёт, поёт, наверное, драться дальше полезет. Хорошо, если с кем-нибудь на улице, а то может и со своими.

Следующий – Лосев. В отличие от остальных он не лейтенант, а младший лейтенант – очень редкое в Советской Армии воинское звание. Лося я знаю давно, когда он был ещё лейтенантом. Знала и его жену, Наташу. Красивая девчонка была. Красивая не то слово. Очень красивая, да. Была, да сплыла… Я даже помню песню, которую она пела под гитару.

 
На озарённый потолок ложились тени
Сплетенье рук, сплетенье ног,
Судьбы сплетенье.
И падали два башмачка со стуком на пол,
И жёлтый воск из ночника на платье капал
 

Красиво как… Серебряный век. Так тонко, что, думаю, без понюшки кокаина там не обошлось. Хорошо пела красавица Наташа Лосева, тихо перебирая струны длинными пальцами. Потом лейтенанты из того призыва переписывали слова и мучительно пытались подобрать на гитаре: «Свеча горела, свеча горела, свеча горела». Получалось плохо, ну, как если бы Лосева в кирзачах вдруг пошла по плацу торжественным маршем. Лось красивый парень, кандидат в мастера по боксу. Что там случилось, кто ж его знает. Только от того Лося сейчас мало чего осталось. Похудел, звёздочка всего одна на погонах. Ну, и в глазах тоска смертная. Улыбается вымученно, а от этого тоска в глазах ещё больше. Что-то сильно повредилось в нём. Жены давно нет, уехала Наташка. А Лося переселили в общежитие к холостякам, куда он забрал из своей бывшей квартиры только какие-то спортивные кубки и томик Алексея Толстого. Носится с этими кубками и томиком, как ненормальный.

Хороший ты парень, Лось, но без бабы хана тебе. По глазам вижу – хана. Не выкарабкаешься. Точнее говоря, всем вам, товарищи лейтенанты без бабы хана. Только молодые вы ещё, не знаете этого, вот и орёте, водку хлещете, весь мир у вас в кармане. Дай Бог вам остановиться. Не знаете, почему вам хана без бабы? А знаете, как по фене матрац? Матрац по фене будет «женщина». Ну, а подушка – «жена». Дядя Кеша как-то рассказывал.

Взять бы вот так, подойти к Лосю и сказать: «Давай, Игорёк, рискнём и попробуем? Я тебе дам, чего тебе не хватает. Ничего особенного – тепла женского. Без чего ты, похоже, с катушек слетишь вовсе вскорости».

Только не выйдет ничего. У тебя, Лось, позади волочится столько разной дряни, что и не разберёшь, где что… Эх, Лось, Лось… Ну, и я девушка, как говорится, с прошлым. Потонем оба с таким грузом. И тебе, Лось, рвать когти отсюда надо поскорее и подальше.

Но уехать просто так Лось тоже не может, какой-никакой, а офицер, есть такая статья про дезертирство. Где-то год назад закосил Лось чтобы уйти по актировке. Чтобы его комиссовать возили Лося под конвоем в сумасшедший дом в Читу на экспертизу. Там его признали вменяемым и привезли под конвоем обратно в Борзю. Так и шляется с тех пор в полевой форме с портупеей по борзинским малинам, все местные братки его кореша. На службе почти не бывает, зарплату ему перестали платить ещё полгода назад, кроме полевой формы у него другой одежды нет. Чтобы не обвинили в дезертирстве, Лось раз в две недели приходит в часть и становится в строй. Его комбат, капитан Козлов, уже привык к этому и не обращает внимания, а сразу определяет Лося в какой-нибудь малоответственный наряд. Например, дежурным по котельной. Хотя после той неприятности котельную Лосю уже не доверяют.

А неприятность была прошлой зимой. Температура ночью в казарме, как обычно, градусов пятнадцать, солдаты спали, не раздеваясь, спрятавшись под одеяло с головой. Под матрацем в таких случаях пропускается ремень, который застёгивается сверху над одеялом. Немного согреться можно будет только утром, выпив в столовой кружку горячего чая. А по-настоящему согреться можно будет на техтерритории под дюзой турбины пусковой. Тут главное поплотнее закрыть лицо меховыми варежками, набрать в грудь побольше воздуху, и под струю! За минуту, на которую можно задержать дыхание, пробирает жаром до самой последней косточки! Потом ещё минут тридцать слегка дымящийся танкач сохраняет живительно тепло.

А всё потому что уголь с хоронорского разреза, которым топят в котельной, имеет малую удельную теплотворную способность. Это был известный всем факт. На эту тему было защищено несколько кандидатских диссертаций, на основе которых в штабе округа в Чите рассчитывались суточные нормы и средние температуры многочисленных установочных документов.

Вот тогда после очередного появления Лося на разводе комбат Козлов определил его в наряд дежурным по котельной. Лось приступил к выполнению возложенных на него обязанностей уже не совсем трезвым, да ещё хорошо добавил где-то по дороге в котельную. К тому же за сутки до этого Лось, находясь в Борзе, то ли упал, то ли подрался с кем, поэтому лицо его носило следы асфальтовой болезни⁹.

То, что было дальше, солдаты, бывшие в те сутки кочегарами, передавали неохотно и как-то путано. По их рассказам выходило, что младший лейтенант Лосев, внезапно завалившись в котельную, посмотрел на обратку¹⁰, потом взял стоящий в углу лом и, страшно скрипя зубами, обратился к истопникам с ультиматумом, хватаясь время от времени свободной рукой за кобуру. Суть ультиматума состояла в том, что, если температура на обратке не будет поднята до семидесяти градусов, то Лосев вот этим ломом размозжит черепа по очереди всем кочегарам. После этого Лось ушел спать в казарму, забрав зачем-то лом с собой и сказав, что вернется через три часа.

То, что младший лейтенант Лосев забрал лом с собой, совсем сломило кочегаров. Они устроили совещание и решили поднимать температуру. Лось пришел не через три часа, как обещал, а через два. Посмотрев на обратку, он остался очень недоволен, сам схватил лопату и стал бросать в топку уголь. Потом он стал включать наугад запыленные рубильники, которые никто не трогал с момента сдачи котельной в эксплуатацию. При включении одного из рубильников, на котором весела табличка «Неисправен», неожиданно с жутким воем заработал резервный наддув топок.

Через два часа солдаты в казарме стали просыпаться от жары. В котельную прибежал взволнованный донесениями из казармы помощник дежурного по части.

В котельной он увидел вырывающиеся из жерл топок языки адского пламени, в свете которых сновали голые по пояс кочегары. Картину дополнял сатанинский вой вентиляторов наддува, которые считались неисправными со дня основания части. Помощник дежурного доложил по телефону об увиденном дежурному по части, а также сообщил, что младший лейтенант Лосев сам швыряет уголь в топки, никого к себе не подпускает, температура в котлах девяносто градусов. Израсходован суточный запас угля. Дежурный по части здорово перепугался и вызвал в кочегарку по тревоге караул, чем предотвратил возможный взрыв котлов.

После этого случая начальник штаба полковник Гуревич передал через сослуживцев, что хочет поговорить с Лосевым и ждет его у себя в любое время. Когда Лось пришел, они с Гуревичем полюбовно решили, что Лося направляют в Читу на психиатрическую экспертизу. Поскольку конечной целью Лося было увольнение из армии по состоянию здоровья, этот вариант вполне его устраивал.

Несмотря на то, что Лось рассказал военврачам про то, что необходимо срочно просверлить его череп и отсосать лишний мозг, экспертиза констатировала, что отклонения по шизо-циклотимической оси Кречмера у младшего лейтенанта Лосева находятся в пределах медицинской нормы.

Сам же прецедент с котельной оказался не таким безобидным, как можно было бы подумать. Он перечёркивал все многолетние расчёты военных специалистов из штаба округа о малой теплотворной способности хоронорских сланцев. По этому поводу даже состоялось закрытое совещание командования части. Результатом совещания явилось постановление о неполном служебном соответствии капитана Козлова, который допустил Лося в котельную, и запрет самому Лосеву подходить к котельной ближе, чем на пятьдесят метров под угрозой немедленного ареста и помещения на офицерскую гауптвахту.

Ну и последний в моём раскладе – лейтенант Висляков. Именно рядом с ним сейчас сижу я и обнимаю его могучую потную шею. Потому что Вислый и есть тот самый капитан Грей, который увезёт на алых парусах свою Ассоль из этого поганого городишки. Хотя у Грина как-то всё неоднозначно. Этот самый Грей на корабль с алыми парусами Ассоль то взял, но о женитьбе нигде речи не шло. Я ещё, когда девочкой смотрела этот фильм, то недоумевала – ну взошла Ассоль на пароход с алыми парусами, куда её позвал подозрительно красивый Василий Лановой. Ну а дальше-то что? Поматросили и бросили, как говорит тётя Маша?

Так это опять про меня.

Но теперь всё будет по-другому. Поэтому я и стараюсь так сегодня для молодого коммуниста Николая Вислякова. Партия говорит «Надо!», комсомол отвечает «Есть!». Амуниция на мне боевая – вьетнамские нейлоновые ресницы, накладные ногти кроваво-красного цвета, югославский бюстгальтер-душитель и пояс штангиста с пряжкой, усыпанной китайскими бриллиантами. Прямо не Люсьен, а трансформер какой-то. И духи на мне «Пани Валевска», тётя Маша подарила на мой день рождения. Полгода с зарплаты откладывала, купила их через знакомую в Краснокаменске. Краснокаменск закрытый город, недалеко от Борзи, пускают туда только по спецдопуску. Чем они там занимаются, я не знаю, но в магазинах там есть то, что Москве и не снилось. Расплакалась ещё тогда тётя Маша чего-то. Протянула тёмно-сиреневый узкий флакон, а потом отвернулась и заплакала. Может, представила, как среди запахов пота, сломанного унитаза, носков и пролитой водки будет пахнуть свежие фиалки «Пани Валевской» на её племяннице. Сюр, какой-то с этими духами. Как и мой волшебный поезд из сиреневой дымки на борзинской станции.

Колян мой тоже приоделся по случаю – потёртые треники с пузырями на коленах и какая-то фуфайка поверх голубого офицерского нижнего белья. Под трениками наверное такого же цвета офицерские кальсоны. Колян уже наорался вдоволь и теперь сидит тихо, уставившись на моё колено в капроновых колготках. Даже положил на него свою потную ладонь.

Капрон неприятный для ноги. Нога от него потеет, да и холодно на улице. Вон Бурятка – в шерстяных рейтузах. Удобно, лаконично, функционально. А я в капроне. Это потому, что задачи и цели у нас теперь с Буряткой разные. Бурятка пришла погулять, а я здесь по делу. Потому что теперь знаю волшебное слово. Знаю с того самого странного дня, когда мне приснился чудесный поезд и тётка-стоматолог сказала мне: «А теперь, деточка, придётся потерпеть». Только пока я этого слова никому не скажу и потерплю, если надо. Да и предназначено волшебное слово не этим потным самцам, а совсем другим людям, солидным мужчинам с двумя просветами на погонах.

Танцы в восьмой квартире уже закончились, на столе остались одни объедки, водка вся выпита, натруженный магнитофон замолк. Праздничный вечер тихо катится к своему финалу.

Лось взял гитару и заскрипел свои странные песенки. Музыкальная фея явно не стояла у его колыбели, поэтому у Лося получается какой-то малохольный речитатив:

 
Мне водку дают, как чай,
Чтоб храбрым я был повсюду,
И мне говорят – стреляй!
А я говорю – не буду
 

Плейшнер, с трудом составляя фразы заплетающимся языком и жестикулируя пальцами, говорит сидящей рядом Чесотке:

– Вот мой комбат, Галимов, спросит меня – лейтенант Плешаков?! А почему вы не были двое суток на службе?! А я ему – а вы уберите сначала педерастов из части! Развели педерастов, как я приду на службу? Вот ты, как думаешь? – спросил он Чесотку.

– Гнида твой комбат, конь педальный! – брезгливо скривилась Чесотка. – Сам, наверное, дятел¹¹.

– Дятел, – утвердительно кивнул головой Плейшнер.

– Ну да! Развели дятлов, а я должен ходить на службу? Ты знаешь, как я тебя уважаю? Я же хотел быть тренером по плаванию. И невеста была у меня в Минске, Света. Вон её фотография висит. Мастер спорта по гимнастике. Погибла в автокатастрофе на двадцатом километре минского шоссе.

– Ой, не паси вола, Плешнер, она же приезжала к тебе недавно, – сказала Чесотка. – Центровая такая девочка, я ж видела.

– Да, приезжала, – Плейшнер озабоченно покрутил головой. – Вроде она. Точь в точь, как она, не отличишь. Понимаешь? Но я же вижу…

Лось отложил гитару и что-то бормотал, наклонясь к Шпале:

– Все пошло к черту! Я пьян, грязен, гнусен! Что мне осталось от одиночества? – Только самоуслада гнусностью и грязью… Это он растлил меня, будь он проклят! С этого и началась омерзительная душевная каша: пьянство, девчонки, скандалы, швырянье денег и поливание всего этого кошмарным соусом с кровушкой, – переживание под музыку. Вот что тянуло меня к Михаилу Михайловичу: он с упрямой сосредоточенностью, с блаженной, кривенькой улыбочкой изживал самого себя, горел в собственном чаду. Огонек был странненький – шипел и чадил, но Михаил Михайлович иного наслаждения не знал¹².

У Лося ко всем прочим его странностям ещё феноменальная память. Это он цитирует по памяти что-то из Алексея Толстого, я уже слышала когда-то раньше. И в шахматы Лось у любого выиграет. Кроме дяди Кеши. Лось как-то рассказывал, сели они с ним играть, не на деньги, а так на интерес. Тяжёлые были партии, долгие. Дядя Кеша тогда выиграл все партии. Лося тогда даже в местный вытрезвитель после этого забрали. А потом увёзли на грузовике в комендатуру. Дело было летом, жара была страшная, так во дворе комендатуры Лося водой солдат поливал для отрезвления.

Затихает наш весёлый карнавал. Все расселись по парам, мальчики с девочками. Я с Коляном, Плейшнер с Чесоткой, Лось со Шпалой и Бас с Буряткой. В наступившей тишине только слышно их бормотание:

– … тогда пущу в ход руки, ноги, локти и зубы, – бормочет Бас. – Буду бить жёстко, грамотно.

– Я совершил уголовное преступление: вчера на набережной встретил тайного агента большевиков, одного из убийц моей матушки, задушил его и бросил в Сену, – это Лось цитирует Толстого.

Сидящая рядом Шпала внимательно слушает и молча кивает крупной головой.

–.. может меня вчера ночью заменили на точную мою копию, понимаешь? Это совершенно невозможно проверить! – шепчет Плейшнер Чесотке. – А, может, мы все возникли пять минут назад? Ты же знаешь, как я тебя уважаю?

– …навёл антенну локатора по телеприцелу на суслика и включил высокое напряжение. Суслик как запищит…, – это бормочет охрипшим голосом мой капитан Грей. – Если начхим будет мне в люк взрывпакеты бросать, я его лучом по яйцах… Завтра в патруль по Борзе пойду заступать. Пойду на четвёртый маршрут заступать, ага.

Четвёртый маршрут патруля – это через вокзальный виадук, мимо хлебокомбината, прямо рядом с моим домом.

– Ну, так заходи ко мне, – сказала я так, между прочим.

И взгляд бросила из-под удлинённых ресниц сначала в угол, потом на нос, потом на предмет, то есть на моего военного друга Коляна Вислякова. «В угол, на нос, на предмет», – так учила тётя Маша. Наверное, в её время так делали девицы, в ответ на приглашение кавалера на тур вальса. Называется – строить глазки. Ну, в моё время все кавалеры куда то подевались, а те, кто остались, вальса танцевать не умеют. Ну, что делать… Состроила я Коляну глазки, как положено, и продолжила:

– Чайку попьём, я пирог яблочный испеку. Тётка на ночную уйдёт, что по городу тебе ночью шляться? Ещё стрельнет кто-нибудь из-за забора обрезом.

От этих слов Колян вскинул голову и сфокусировал на мне взгляд:

– Ну, да! Стрельнёт. Пальнёт, падло, прямо в меня пальнёт, в коммуниста! Но партия говорит – «Надо!», и мы идём. Мы ведь смертники, Люсьен, жить нам два часа… – грустно сказал Вислый. – Но, если партия говорит надо, значит, я приду. Жарь пирог, Люсьен, будем пить чай. Ага…

– Точно придёшь? – спросила я.

– Слово офицера.

И опять Бас:

– … он заходит в санчасть и говорит: «Мы пришли!»

– Кто это «мы»? – спрашивает фельдшер.

– Я и триппер!

Бурятка смущённо захихикала и опустила раскосые глаза, китайским девочкам не пристало слушать такие пошлые анекдоты.

Чесотка сидела на коленях у Плейшнера и внимательно смотрела, как он, сжав кулак, медленно сгибал руку в локтевом суставе.

– Люмбаго, – озадаченно пробормотал Плейшнер.

Лось опять потянул гитару. Его пальцы путаются в блатном квадрате, невидящим взглядом он смотрит в одну точку и поёт речитативом:

 
Ломает меня палач
На страх остальному люду,
А мне говорят – заплачь,
А я говорю – не буду.
 

Голос Лося задрожал, он положил гитару и часто заморгал. Казалось, сейчас и впрямь заплачет. Такое с ним случается иногда, с тех пор, как его Наташка уехала.

Гитару подобрала сидящая рядом с Лосем Шпала. Дёргая грубыми пальцами за три струны, она запела тонким голосом:

 
Пугал меня мусор, крыса позорная
Рассказывай, сука, с кем в деле была!
Но отвечала я гордо и смело
Это душевная тайна моя!
 

Вдруг с улицы прямо под окнами раздались истошные крики. Похоже, дрались несколько человек. Бас вскочил со стула так, что сидевшая на его коленях Бурятка как куль осела задницей на пол. Выглянув в окно, Бас накинул телогрейку и качающейся походкой выскочил в дверь. Лось прильнул вслед за ним к мутному стеклу и увидел при свете полной луны несколько тёмных силуэтов, оглашавших окрестности жуткими воплями. Там был уже и Бас, молотящий без остановки короткими и мощными конечностями. Среди дерущихся выделялся верзила, который стоял немного в стороне и на которого никто не обращал внимания. Внезапно верзила видно принял какое-то решение и заорал:

– Ну, всё, пошёл всех мочить!

В этот момент кто-то съездил ему с размаха в нос. Верзила закачался и упал. Увидев это, Лось накинул забайкалку и выбежал из квартиры. К этому времени верзила успел подняться и опять что-то орал, размахивая кулаками. Лось подобрался к нему сбоку и вроде несильно ткнул его под подбородок. Верзила как подрубленный вторично упал на асфальт. Лось трусцой вернулся в квартиру и снова прильнул к окну. Невезучий верзила к этому времени опять поднялся и очумело вертел головой, время от времени выкрикивая:

– Я не видел удара! Я не видел удара!

– Ага, ну так сейчас увидит, – сказал, потирая руки, Лось и опять двинулся к дверям.

Но драка прекратилась так же внезапно, как и началась. В комнату ввалился разгорячённый Бас и стал с рычанием молотить кулаками по висевшим в прихожей шинелям.

– Конченый человек, – пробормотал Вислый, глядя на Баса. – И Лось конченный. У Плейшнера чердак не в порядке. Потерянные для армии люди.

Все разом как-то замолчали. Ну, что ж, до следующего раза, друзья. Сколько у меня уже было таких вечеров, тошно вспомнить.

В наступившей тишине стало слышно, как за стеной в соседней квартире заиграла гармошка. Какой-то грустный татарский мотив. Я знаю, что это играет замполит второго дивизиона майор Гаязов. Я, вообще, много чего знаю. И много чего помню. Оттого и так тяжело просыпаться мне, девице Люсе Невзоровой по кличке Люсьен. Особенно после сна о чудесном поезде, увозящем меня отсюда навсегда.

Ах, если бы было можно вырвать эту память, вот как тот гнилой зуб, и выбросить её в эмалированный тазик. Чтобы так «цок-цок», покатилась гнилая память по тазику. Чтобы я отдышалась, как тогда в поликлинике, вытерла слёзы и пошла дальше. Но так не бывает. Может об этом и гнусавит грустная татарская гармошка за стеной…

– Я Гаязова когда нибудь урою! – скалит мокрый рот Бас. – В пасть гармошку засуну! Доиграется, дятел гумозный…

Глава 4. Прелюдия

Людмила Невзорова, 25 лет, не замужем.

Теперь, когда я знаю волшебное слово, ничего нельзя пускать на самотёк. Висляков сказал, что идёт в патруль и я должна подготовиться. В смысле подготовить для Вислого харчи. Квашеная капуста, солёные огурчики, маринованные грузди – это у нас с Фигурой из «Садко» бартер такой. Она мне грибочки, да соленья, а я ей говяжьи языки с работы. Кроме этого в холодильнике охлаждается бутылка из «Зелёного магазина» с перчиком на донышке. А ещё шампанское и свечи, которые тётя Маша когда-то купила на случай пропадания света. Будет как в песне: «мы вдруг садимся за рояль, снимаем с клавишей вуаль и зажигаем свечи». Рояля, правда, у нас с тётей Машей нет, но есть гитара. И я, как каждая воспитанная барышня, умею петь романсы, которым меня научила тётя Маша. Есть даже один неприличный:

 
Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз
Джентльмены, бароны и леди
Я за двадцать минут опьянеть не смогла
От стакана холодного бренди¹³
 

Тётя Маша ещё и не такое может, например, станцевать настоящий чарльстон. Это тебе не подёргивание конечностями, как в опытах физика Луиджи Гальвани, а сложный танец. Руки с переплетёнными пальцами опущены вниз, головка набок, глазки в потолок, пятая точка почти неподвижна, зато какие кренделя ногами! Тётя Маша рассказывала, что за чарльстон у них сильно наказывали. Но всё равно танцевали, её любимый чарльстон назывался «У моей девочки есть одна маленькая штучка».

Но чарльстона мы с Вислым танцевать не будем. Тяжеловат Колян для чарльстона, не потянет. Поэтому потанцуем под что-нибудь медленное. Что нибудь под Фаусто Папетти. Человек с таким именем и фамилией, не может играть плохо. Этого Папетти мне Фигура дала переписать, а ей переписал Мишка. Миша хороший парень и, типа, влюблённый в Фигуру. В неё многие типа влюбленные, но зовёт замуж только Миша. Но, хоть и хороший парень Миша, но не военный. То есть, по местным дамским меркам что-то типа импотента. Не офицер и даже не прапорщик. Поэтому Миша находится у Фигуры в глубоком резерве. Вот бы поставить рядом Фигуру и нашу Наташку-повара с дитём и спросить – отгадайте, у какая из них вышла замуж за лейтенанта-ракетчика? И на виду Ирка, в ресторане, в самой гуще трётся, и прозвище у неё, Фигура, не на ровном месте появилось. В каком-то смысле легендарная борзинская девка. Ан, нет! Потому что Борзя – город парадоксов. По дурному в нём всё, хоть тресни.

Как-то зашла к Ирке в подсобку, когда ресторан уже закрывался. Ирка достала из буфета какую-то литровую банку с коричневой жидкостью. Оказалось коньяк. Почему коньяк в литровой банке, я спрашивать не стала, потому что примерно догадываюсь. Выпили по рюмке, разговорились. О чём? Ну, не о Фаусто Папетти же. Тематика обычная, как бы стать офицерской женой и слинять отсюда куда подальше. Опрокинули ещё по рюмке, Фигура разгладила официантский фартучек на своих крутых боках и сказала нервно:

– Вообще уже не понимаю, чего им надо! Сближайся – ничего не будет, а не сближайся – будет то же самое.

– Плох тот солдат, который не носит в ранце маршальский жезл, – сказала я. – Кажется, Наполеон так сказал. Каждый лейтенант мечтает стать полковником. А вот для карьеры нужно правильно жениться. Вдумчиво жениться, грамотно. На породистой девочке. А они в Борзе не водятся. Не тот климат.

От обиды ещё по рюмочке накатили. Коньяк мягко обволок голову и притушил воспалённые мозговые канальцы. Проблемки поблекли, прогнал их благородный коричневый напиток из банки. Попрятались проблемки в норки и смотрят оттуда вострыми глазёнками, ждут, когда опять их время придёт. А сейчас нам с Иркой хорошо. Так душу отпустило, что только бы не разреветься… Ревём мы иногда с Иркой на пару здесь, в подсобке, под коньячок.

– Мужики и сильнее, и умнее нас баб, а мы второй сорт выходит, да? – сказала Ирка заплетающимся языком. – Куклы с дырками… Что же так несправедливо всё устроено, а? И стареем раньше, и с месячными маемся.

– А ты знаешь, как на зоне таз для стирки зеки называют? – спросила я.

– Не знаю. А ты откуда знаешь?

– Так сосед, дядя Кеша говорил. «Алёнка». Этот таз у них называется «Алёнка». Как думаешь, почему?

– Ну, ты же умная, почему? Тоскуют без женщин, да?

– Тоскуют не то слово. Дуреют, с ума сворачиваются. Отполированные пластмасски от зубной щётки в член себе под кожу зашивают. «Спутник» это у них называется.

– Зачем? – округлила дымчатые глаза Ирка.

– Нам, бабам, не понять, зачем. Зашивают и гордятся этим. А всё потому, что власть есть у женщин над мужиками. Тайная, не видная просто так, но власть. На том мир держится. Как цементом скрепленный. А то развалился бы давно. Покалечили бы друг друга мужики, «спутники» позашивали, спились бы и опаршивели.

– Да, власть, – плаксиво протянула Ирка. – Хорошая тебе власть, ага… Меня в школе пацаны портфелем по голове били, из трубочек промокашками обслюнявленными плевали, на переменах толкали, юбку один раз сбоку по шву порвали.

– Так это и есть власть. Самая настоящая!

– Мишка меня любит, ага… Хороший пацан, Мишаня. Один такой, да. А что он мне может дать? На автобусе покатать, – прогнусавила Фигура.

– Можешь пожаловаться во всемирную лигу сексуальных реформ. Может там помогут.

– Сексуальных реформ? Ты чё, какие реформы?

– А это из книги. Про Остапа Бендера, не читала?

– Это ты у нас читаешь. Я бы тоже почитала, дай что-нибудь. Про любовь. Только из прежней жизни. Из нашей я сама могу написать. Зачитаешься. Только детям до восемнадцати не рекомендуется. Где ты только берёшь эти книги?

– У тёти Маши много. Целый сарай забит. Тётя Маша как-то рассказывала про Бетховена. И про Бетховена, и про Ницше.

– Какой Ницше? – спросила Ирка. – Еврей что ли? Или араб?

– Философ великий немецкий был. Чокнутый на всю голову. Но умный. А Бетховен ползал на коленях и собирал с пола разбросанные одной девкой ноты. Джульетта Гвиччарди звали. Красотка была Джульетта ещё та. А потом она выскочила замуж за какого-то графа. Так Бетховен так расстроился, что со злости написал «Лунную сонату» и посвятил её этой самой Джульетте. Потом она сбежала от графа к князю. Фамилия ещё у князя была такая прикольная. Сейчас, ага, Пюклер! Князь Пюклер. Потом Пюклер её прогнал, и она вернулась к Бетховену, мол, прости, я вся твоя. А тот гордый, денег ей дал и всё. А соната с посвящением этой сучке так и осталась. А Ницше женоненавистник был, кошмар! Женщин ненавидел и презирал. А я думаю, просто боялся. А на фотографии впрягся в телегу, на которой сидит с кнутом другая девка. Лу Саломэ её звали. Эта Лу так продинамила бедного Ницше, что он натурально попал в сумасшедший дом. Там и просидел до конца. А перед этим написал какую-то жутко умную книгу по философии¹⁴. Тоже, как и Бетховен, со злости написал. Эта Лу Саломэ тоже потом удачно выскочила замуж за одного профессора-востоковеда. А зачем ей чокнутый, хоть и гений? Потом тот востоковед два раза пытался покончить собой. Вот так. А ты говоришь – несправедливо. И у нашего женского рода сила есть. Только в этом вонючем городке она не проявляется. Не действует в этой местности.

Фигура опять налила из банки и сказала:

– А ну, давай за нас выпьем, за беспородных девочек!

Мы чокнулись рюмочками, потом Ирка закурила сигарету, пустила к потолку дым кольцами и задумчиво сказала:

– Беспородные, мы с тобой, Люся, голубки. Папашка-красавец гены свои передал и слинял. Ветер подул и покатился папашка, гены свои бабам встречным передавать. Совсем беспородные, ага, – голос Фигуры задрожал. – И поэтому, видать, для другого только и годимся. Девушки на время. Нету папы полковника… И неполковника тоже нет, инкубаторская я голубка. Вам не нужна, товарищ военный, девушка на время? С красивой задницей, но совсем беспородная? И не за деньги, учтите, а практически на шару. За ничтожный шанс выйти за вас, товарищ военный, замуж вы можете сорвать с меня пыльцу девственности.

– Пыльцу чего? – усмехнулась я.

– Пыльцу невинности. А что?

– А ты-то хоть помнишь, как у тебя это было? – спросила я.

– Помню, хотя отдала бы свои чаевые за месяц, чтобы забыть, – поморщилась Ирка.

– Аналогично… Одной – «Ты в белых свадебных снегах к утру утонешь»¹⁵, другой – вонючий матрац на кирпичах в подсобке. Каждому своё, как говорится. Еден даз зайнез.

– Чиво? – скривилась Ирка.

– «Еден даз зайнез» – «каждому своё». Надпись на воротах Бухенвальда. А вообще это, кажется, Ницше сказал. В точку сказал, хоть и психопат был.

– А что ты говоришь на матраце вонючем и на кирпичах? Это у тебя первый раз так было?

– Ааа, ладно, проехали, – махнула я рукой.

Фигура подняла на меня осоловелые глаза. У меня глазки, наверное, такие же. Хорош коньячок из баночки.

– А что поделаешь? – сказала она. – Пришло время и надо машинку в эксплуатацию сдавать, – Ирка опять поморщилась. – Такая судьба наша.

– Только машинки разные, получается, – вздохнула я. – У кого белый мерседес для покатушек, а у кого грузовичок для сельской местности. Пока доплетёшься до ЗАГСа, грузовичок с пробегом получается. А то и с аварией.

Ирка криво усмехнулась и пробормотала:

– Всепогодный армейский тяжёлый самосвал…

– Это у тебя, что ли самосвал? – я кивнула на Иркины бёдра, туго обтянутые ресторанным фартучком, повязанным вокруг гибкой талии. – Не гневи Бога, вот у тебя-то и мерседес!

– Ага, только без документов, – Ирка шлёпнула ладонями по бёдрам. – И неудобно, когда за автобусом подбежать надо. Сзади туда-сюда, вправо-влево, и спереди тоже самое.

– Неудобно, да, – сказала я. – Потому что само по себе это всё хозяйство пустое дело. Как бы и лишнее. Но к этому всему, что у тебя вправо-влево гуляет, у мужика свой гормон приспособлен, сечёшь? Цвирк так гормоном прямо в мозг, и он ни о чём думать уже не может, пока гормон не рассосётся. А много думать будет, ещё спинной мозг есть. Ему все полковники и генералы до одного места, А женщина не до одного. Прижмёт спинной мозг за яйца мужика и он за кормой твоей на край света пойдёт. А не пойдёт, так быстро в уме повредится, вот как Ницше. Или Лось, – сказала я.

– А врёшь ты всё! Как ты говоришь, я уже раз десять должна была замуж выйти! А вышла ваша Наташка со столовой. Доска. Корма у неё, да? Уедет скоро отсюда. В Германию. А мы останемся. Щас возьму зареву! Будешь отвечать! Давай, наливай!

– Да… По дурному всё здесь. Шиворот-навыворот, – сказала я.

Ирка вдруг передумала реветь, наморщила свой точёный носик с лёгкой горбинкой и задумалась. Потом сказала:

– Вот то – то и оно. Непонятно. Разные способы есть. Способы, способы. Методы…

Мы посидели немного молча. Ирка всё дым кольцами в потолок пускает и рассматривает их прищурившись. В такие моменты и видны все её годки. В глазах, что ли, какая-то смесь из грусти, матёрости и усталости. Грустный коктейль под названием «Девушка с прошлым». Поди, и я не краше, мы с Фигурой почти одногодки.

Ирка вздохнула, потушила сигарету и сказала:

– Надо венец безбрачия снимать. Иначе ничего не будет, голый вассер! Прочитала вот в журнале: «Даже при наличии множества партнёров никак не удаётся устроить семейную жизнь». Ты поняла, «множества партнёров», это ж точно про меня!

– А что это такое, венец безбрачия? – спросила я.

– В Хатабулаке бабка одна есть. Нужно купить икону и семь свечей восковых в церкви. Почитает над тобой, пошепчет и снимет венец этот, – Фигура пристально посмотрела на меня и вздохнула: – Тебе тоже надо, подруга.

Засел у меня в голове тот разговор про венец.

…Ну, а пока мне нужно готовиться к позднему ужину при свечах. Люсьен сегодня должна быть красивой девочкой. С причёской каре, завитыми ресницами, с серёжками – два фиолетовых огонька в ушках, на высоких каблуках, в ажурных колготах. От красивой девочки должно пахнуть свежими фиалками, спасибо тёте Маше с её «Пани Валевской». Вся амуниция должна быть продумана, проверена и подогнана. Хрустальные старинные фужеры, жестокий романс под гитару, чарльстон соло. Ну и кое-что на десерт, такое, что мой военный друг Колян вряд ли видел. У сексологов это называется прелюдия.

Кстати, прелюдия – законченная и вполне самостоятельная музыкальная пьеса. Хотя, как сказать. У Шопена – законченная, а у Баха всегда вслед за прелюдией идёт фуга, более солидная, тяжеловесная и всегда почему-то не такая красивая, как прелюдия. Ну, совсем как в жизни, вы понимаете о чём я. У нас здесь в Борзе прелюдии, если и есть, почему-то совсем короткие. Так уж повелось в этих краях. Я ж говорю, тухлая местность какая-то…

А вот у животных всегда есть прелюдия. У голубей, у тетеревов, у бегемотов даже. Я читала, что самка бегемота издаёт звуки, которые самец слышит за десять километров. Услышав звуки, бегемот пробегает эти десять километров, потом ещё полдня бегает трусцой за своей возлюбленной и, если не свалится замертво от всего этого, то к вечеру получит то, что положено.

Наверное, где-то есть города, когда прелюдией для девушки всё и кончается. У нас, наверное, тоже так бывает. Но только в случае, если девушка живёт в ДОСах, и папа у неё минимум подполковник. Кончается одна прелюдия, при следующем свидании начинается новая, потом снова и такая вот сплошная романтика до самого венца. Поэтому и грядёт породистая голубица под венец в белой фате, нетронутая в своей девичьей чистоте.

 
Оплывают венчальные свечи,
Под фатой поцелуйные плечи,
Храм гремит: Голубица, гряди!..¹⁶
 

Храм у нас в городке один, старенький, покосившийся. Похоже, скоро придётся туда идти за иконой и семью восковыми свечами. А голубиц, наверное, вообще нет. Поэтому для местных женских особей в нашем мутном городишке за прелюдиями, как и у Баха, всегда следует фуга, а чаще, вообще, без всякой прелюдии обходятся. Такое, вот, незатейливое музыкальное правило, работающее в этой местности. Просто местной голубице можно иначе нарваться на неприятность. Когда-то давно один лейтенант из дивизии, когда я настояла на шопеновском варианте, просто повернулся и ушёл. А по дороге сапогом разбил мне стеклянную трёхлитровую банку с маринованными помидорами, что стояла в коридоре. Хотел разбить ещё с огурцами, но я успела убрать. Та же Фигура как-то взялась изображать из себя голубицу и вообще получила промеж своих серых глаз. Так с припудренным фингалом и подавала холодные закуски. Очень экзотично было.

Вообще, у Ирки это как напасть какая-то. Ещё со школы проблема. Иркина мать, тогда ещё живая была, даже сама в школу ходила. Там ей объяснили, чтобы дочка юбку в школьной форме ну хоть чуть-чуть длиннее сделала. Тогда, мол, перестанут начинающие мужчины бить портфелем по голове её дочь. Но Ирка тут почему-то упёрлась, как ослица и удлинять юбку маме не дала. В ресторане из-за неё постоянные драки. Время от времени и ей перепадает. Вот последний раз, например. Какой-то худосочный двухгодичник-юрист залил глаза и стал Ирку звать танцевать. Ну, это дело обычное, её даже директор «Садко» по прозвищу Гнус, просил не грубить в этих случаях во избежание поломки казённой мебели. Но Ирка только скривила ротик и отвернулась от тщедушного юриста, как будто ей дали понюхать нашатырного спирту. А юрист пошёл к себе за столик, принял ещё на грудь и от иркиного кривляния полез с кулаками на Тухтарыча. А Тухтарычу это только давай. Стали в боксёрскую стойку, юрист Тухтарыча в грудь кулачком – трах! Тухтарыч в ответ юриста – трах! Скорую тогда юристу вызывали. А Тухтарычу ничего не было, хоть юрист и в прокуратуре тусуется. Не он же первый полез, да? Ирку предупредил Гнус, мол, терпение его скоро кончится. А что Ирка план ему выполнять помогает, это не в счёт, да?

Такой уж у нас городок, без знания волшебного слова из него, похоже, никак не вырваться. На мякине лейтенанта не провести. Ты ему мякину, он – ну хорошо, давай, пожую. А начнёшь за блесну тянуть, он сорвётся и, вильнув хвостом, уйдёт на глубину. Проверено. Или должно дико повезти, как Наташке. Или я чего-то не понимаю с Наташкой. Вот Фигура странно так говорила про какие-то способы. Ох, Наташка-тихоня. В тихом омуте…

Глава 5. Прощание славянки

Взвод солдат-новобранцев-«духов»¹⁷ маршировал по плацу на завтрак, что есть силы вколачивая подошвы кирзовых сапог в бетон. Вытянув худые шеи, солдаты отчаянно выкрикивали слова строевой песни: «Солдат-отличник, армии маяк! Так на него держи равненье!» На ступеньках у входа в столовую, расставив ноги в подкованных сапогах, стоял приземистый упитанный сержант в ушитой по фигуре выцветшей форме. Дедушка¹⁸ Советской армии лузгал семечки и внимательно наблюдал за марширующим взводом. Когда тот приблизился к столовой, сержант скомандовал:

– На месте, стой!

Духи послушно остановились и уставились голодными глазами на своего командира. Он только что плотно позавтракал и солдатский ремень с гнутой бляхой, признаком сословия «дедов», туго врезался в его полный живот.

– Плохо, – расстроено сказал сержант. – Совсем плохо. Что написано в уставе? Солдат в строю должен выглядеть подтянутым и смотреть молодцевато! А я этого не вижу! – сержант огорчённо покачал головой. – Я вижу понурые взгляды, как у овцы после искусственного осеменения! Давайте попробуем еще раз, более весело, что ли! Как-то бодрее, понимаете?

Духи обреченно зашлепали по плацу, уходя на очередной круг. «От тайги Забайкалья, до цветущих Карпат, маяки нашей славы негасимо горят…» – доносились с плаца отчаянные крики голодных духов.

Лейтенант Вислый вышел из ДОСовского подъезда и полной грудью вдохнул терпкий забайкальский воздух. А славно вчера погуляли. Это тебе не распитие спиртных напитков в неположенном месте, за которое полагался наряд вне очереди. Всё это осталось в прошлом, а теперь у Вислого есть своя квартира, где он может, придя со службы, выпить хоть стакан водки, хоть два, а захочет, так и целую бутылку. И ничего ему за это не будет. И эта квартира, пусть грязная и с поломанным унитазом, пусть вместе с ним в ней живут ещё три холостых лейтенанта, но это же не курсантская казарма с койками в два яруса, а настоящая квартира с номером восемь!

А ведь совсем недавно Колян Висляков был быдлом. Потом стал человеком второго сорта, а сейчас превратился в человека первого сорта. Ну, или почти первого сорта. И в будущем, в принципе, может стать человеком высшего сорта, то есть элитой общества. И, как доказательство этого, сейчас на его погонах сверкают золотые звёздочки, по две маленьких на каждом плече. И ещё петлицы чёрного цвета со скрещёнными стволами (значит «палец о палец не ударяет»), и хромовые прохоря¹⁹ как зеркало блестят на ярком забайкальском солнце, а во внутреннем кармане кителя лежат новенькие корочки члена коммунистической партии. Замполит дивизиона майор Козух так и сказал:

– Будем тебя, лейтенант Висляков, в партию принимать. Ты из рабочих, плотный такой, солдаты тебя боятся, значит уважают.

Так и сказал Козух: «Боятся, значит уважают». Или наоборот – уважают, значит боятся, Вислый уже не помнит, как правильно. Может и то и другое.

На десять утра в их части был назначен инспекторский смотр. Для этого из дивизии прибыл сам генерал Кутайцев. Генерал имел такой большой и выпуклый живот, что под сшитой на заказ генеральской шинелью впереди вполне мог спрятаться некрупный солдат. От этого ноги генерала Кутайцева в галифе с красными лампасами и хромовых сапогах казались совсем тонкими. Однако передвигался генерал на этих ногах удивительно легко, казалось, ветерок гоняет по плацу небольшой дирижабль, туго накачанный воздухом.

Личный состав зенитно-ракетной бригады подивизионно выстроился на плацу, в центре которого расположился духовой оркестр. Оркестр по штату в ракетной бригаде был не предусмотрен и поэтому являлся фишкой командира бригады полковника Сивашова.

Организовать, обучить и натренировать оркестр полковник Сивашов поручил Пареньку. Паренёк это двухгодичник из третьего дивизиона, кажется, Мальцев его фамилия. Но здесь его все зовут Пареньком. Зачем этих двухгодичников вообще в армию берут? Зарплата такая же, как у Вислого или у Баса, а какой же Паренёк офицер? Так, чмо болотное какое-то и всё. Сидит по вечерам в клубе, брынчит какую-то муть на пианино. Хотя может и блатняк спеть под гитару, хоть по виду и не скажешь. Правда, странный какой-то блатняк, ни Вислый, ни Бас раньше такого не слышали.

 
Шёл я в карцер босыми ногами,
Как Христос и спокоен и тих,
Десять суток кровавыми красил губами
Я концы самокруток своих
 

Лось как услышал, завёлся, выпил водки, стал зубами скрипеть а потом вдруг сказал:

– Я беру над Пареньком шефство. В физическом смысле. Если кто не понял, то будет иметь дело со мной.

Потом попросил Паренька ещё раз спеть и сделал несколько замечаний по тексту. Например, заметил, что в карцере курить строго запрещено, видно автор не настоящий зэк. Ещё в куплете, где поётся

 
И во Внуково спьяну билета не купишь
Чтоб хотя б пролететь надо мной
 

тоже ошибка. Дальние рейсы на северо-восток из Внуково не летают, а только из Домодедово.

Дело с Лосём никто иметь не хочет. Во-первых, потому что Лось кандидат в мастера по боксу. Сейчас он, конечно, сильно сдал, но какие-то базовые навыки остались. А во-вторых, у Лося, что-то с головой не в порядке с тех пор как его бросила жена. Его даже в Читу возили на проверку.

Как-то сам начальник политотдела подполковник Клещиц застукал Паренька вечером в солдатском клубе за его брынчанием. Бойцы, которые пришли в лавку за пряниками, стояли в проходе, жрали пряники и со скуки слушали Паренька. Это вместо того чтобы согласно распорядка дня смотреть в казарме информационную программу «Время». Ну, начПО Клещиц молодец, разогнал быдло сапогами, хотел и Пареньку врезать, но нельзя, тот вроде тоже как бы офицер. Потом Клещиц вышел к командиру Сивашову с идеей – собрать нештатный духовой оркестр, пусть эти двухгодичники тоже пользу приносят, в других бригадах оркестров нет, а у нас будет.

– Бригада равняйсь! Смиррна! – зычно закричал полковник Сивашов. – К торжественному маршу, побатарейно, офицеры управления прямо, остальные напра-ффо! Шагом арш!!!

Оркестр заиграл «Тоску по Родине», темп – два строевых шага в секунду. Сам Паренёк стоял лицом к оркестру, к строю, значит, спиной, ну что взять со шпака гражданского? Стоит и как ненормальный машет руками, типа дирижирует.

Специально для этого инспекторского смотра Паренёк по записке начальника штаба подполковника Гуревича получил со склада ГСМ два литра этилового спирта. С этим спиртом он пошёл в дивизию, где по штату был духовой оркестр, всего человек двадцать. Там за этот спирт дивизионный дирижёр выделил для усиления оркестра Паренька трёх солдат профессионалов с консерваторским образованием. Прощаясь, дирижёр из дивизии долго тряс руку Пареньку и предлагал приходить без всякого стеснения при возникновении каких либо музыкальных вопросов. Подставных профессионалов из дивизии переодели в артиллерийские шинели с чёрными петлицами и поставили в оркестр.

На крыльцо клуба вышли женщины – библиотекарша и продавщица солдатской лавки, посмотреть на торжественный марш. Взгляды женщин были устремлены на самого лучшего музыканта в оркестре – рядового Храпова. Храпов в оркестре играл на самой большой трубе – бас-геликоне. Геликон, ослепительно сверкая медным жерлом, как огромный змий, обвивал мощную фигуру Храпова. Сам же Храпов есть силы надувал румяные щёки и нажимал толстыми пальцами на клапаны своего чудовищного пневматического прибора.

Месяц назад Храпов подошёл к Пареньку и сказал, хотел бы попробовать играть в оркестре на вон той самой большой трубе.

– А ты что – умеешь? – спросил Паренёк.

– Нет, – честно ответил Храпов.

– Ну? Так как же ты собираешься играть?

– По чёрному, – спокойно ответил Храпов, глядя сверху вниз на Паренька.

Паренёк оглядел богатырскую фигуру странного музыканта. От неё так веяло правотой и уверенностью в своих силах, что Паренёк, подумав, согласился. Более того, вопреки музыкальным и армейским правилам, по которым бас-геликон располагался в задней линии оркестра, Паренёк поставил Храпова впереди. И не прогадал. Выпучив от натуги глаза и нажимая случайным образом клапаны геликона, Храпов олицетворял собой мощь оркестра, да и вообще, мощь всей Советской армии. Само собой разумеется, что, несмотря на то, что румяные щёки Храпова, казалось, вот-вот лопнут он натуги, воздуху в свой музыкальный прибор Храпов не посылал.

Настоящую партию баса играл другой солдат, рядовой Петраков. У худощавого Петракова в средней части «Прощания славянки», там, где соло баса «и если в поход страна позовёт», от сильного расхода воздуха начинала кружиться голова. Паренёк в этом месте подходил к нему почти вплотную и, отбивая ритм сжатым маленьким кулаком, пристально смотрел ему в глаза. Петраков утверждал, что это ему помогает доиграть соло до конца и не упасть.

Впрочем, сейчас маломощному Петракову помогал подставной профессионал из дивизии, взятый напрокат за два литра спирта. Он принёс собой свою личную трубу, бас-В, заметно уступающую размерами трубе Петракова, не говоря уже про сверкающий медным жерлом музыкальный прибор Храпова. Подставной во время игры со скушным выражением смотрел куда-то в сторону и, похоже, думал о чём-то своём, консерваторском. Но при этом выдувал из своей трубы такие мощные звуки, что на глаза женщин, не сводивших в этот момент глаз с Храпова, наворачивались слёзы. Храпов в этом месте, вдохновенно вскинув крупную голову, особенно молодецки раздувал щёки и выпучивал глаза.

Пробовался в оркестр ещё и рядовой Вавикян, толстый парень из армянской глубинки. Он пришёл в клуб и на ломаном русском языке попросил Паренька дать ему кларнет. Когда, облизав толстым языком мундштук, Вавикян заиграл какой-то армянский мотив, Паренёк сразу понял, что перед ним настоящий виртуоз. Паренёк поставил его в оркестр рядом с первой трубой и объяснил, что нужно играть точно такую мелодию, что и стоящий рядом товарищ. Толстый армянин, склонив курчавую голову, внимательно послушал и заиграл. Да как! Его пальцы, как молния, бегали по серебряным клапанам кларнета, создавая затейливый мелодический орнамент.

Правда, после этого звучание «Прощания славянки» неожиданно приобрело армянский колорит. Никакие разъяснения Паренька не помогали. Вавикян внимательно выслушивал его, согласно кивал головой, но в звучании «Тоски по Родине» и «Прощания славянки» всё равно продолжало пробиваться армянское начало. Оркестранты-деды пытались решить эту проблему стандартным способом – упрямый армянин несколько раз получил по шее, мол, играй по-человечески. Но виртуоз ничего с собой поделать так и не смог, генетическая память предков оказалась сильнее. Впрочем, Паренёк, отдавая дань виртуозности кларнетиста, пошёл на жертву и всё-таки оставил Вавикяна в оркестре. Так и исполнялись впредь «Прощание славянки» и «Тоска по Родине» с лёгким армянским акцентом.

Впереди бригады, проходящей торжественным маршем, шагали офицеры управления, то есть, штабные. Ну, а впереди штабных, то есть, впереди всей зенитно-ракетной бригады чеканил шаг начальник политотдела подполковник Клещиц, корпусной мужчина с волевым открытым лицом. С него, как и с Храпова, тоже не сводили внимательных глаз стоящие на крыльце клуба женщины.

Если какому-нибудь малорослому мужчине, постоянно приходится доказывать окружающим, особенно дамской их части, своё право на существование, то у начПО Клещица таких проблем нет. Статная фигура и честное лицо Клещица говорят сами за себя – вот чеканит шаг блестящий офицер! Недаром он возглавляет торжественный марш! Поговаривают, что Клещица опасается сам командир бригады полковник Сивашов. Вообще этих ребят из политотдела боятся все, и не только начПО Клещица, а даже, почему-то, заведующего клубом лейтенанта Пенькова.

Самому Клещицу, впрочем, происходящее не очень нравилось. Дело в том, что оба марша, под которые он вышагивал сейчас впереди всех, являлись строевыми маршами царской армии. Политически незрелый репертуар. А это уже, можно сказать выпад. В цивилизованном месте этому горе-оркестру уже давно укорот бы дали.

Клещиц даже поручал дивизионному замполиту майору Козуху разобраться с Пареньком насчёт подозрительного репертуара. Но Паренёк заявил Козуху, что его оркестр умеет играть только эти два марша, да ещё встречный марш и больше ничего не умеет вообще. Майор Козух неодобрительно выслушал Паренька, молча пожевал мясистыми губами, записал в сердцах что-то в свою толстую тетрадь в коленкоровом переплёте, спрятал её в сейф, пришёл домой и со злости выпил стакан водки.

Замыкало торжественный марш и весь инспекторский смотр прохождение оркестра. Перед трибуной с генералом Кутайцевым, командиром бригады полковником Сивашёвым и начальником штаба подполковником Гуревичем Паренёк закричал:

– Равнение напра-во!

Кто-то из оркестровых дедов, как положено по строевому уставу, истошно заорал:

– И-и-и – раз!!!

На «раз» все повернули головы направо, равнение на трибуну с генералом. Генералу Кутайцеву видимо понравились царские марши и он крикнул с трибуны:

– Молодцы!

И тут кто-то из оркестра выкрикнул в ответ: