Kitobni o'qish: «И умереть мы обещали»

Глава первая

Я рос, как и большинство моих сверстников, в спокойной семейной обстановке, имея любящих родителей, двух младших сестёр и степенного гувернёра‑француза. Отец хотел приписать меня к дипломатическому корпусу. Видел во мне будущего государственного деятеля и блестящего дипломата. Но я, вопреки его планам, мечтал поступить в Морской корпус. Рвался в море. Мне грезились далёкие, неизведанные берега, отчаянный грохот волн, свист ветра в парусах, свобода до самого горизонта…

Однако детство моё окончилось в конце одна тысяча восемьсот одиннадцатого года. И кто же знал, какие испытания нас ждут впереди? Куда заведёт нас судьба? С какими людьми я повстречаюсь, скольких друзей потеряю, а скольких обрету… А мне всего‑то было тринадцать лет от роду.

***

Это произошло в один из тихих зимних вечеров. За окном в быстрых сумерках кружил пушистый снег. С кухни тянуло ароматом жареной утки и печёных яблок в меду.

Я сидел у отца в кабинете, за тяжёлым дубовым столом с точёными ножками. Огромная столешница была обтянута зелёным английским сукном. Ярко горели восковые свечи в бронзовых канделябрах. Тут же стоял письменный прибор из морёного дуба — с чернильницей и аккуратно уложенными в пенал гусиными перьями. Бронзовый пресс‑папье в виде бюста римского императора Цезаря взирал на меня сурово. Рядом — стопка потёртых книг в дорогих кожаных переплётах.

Отец давал мне урок математики. Почему отец? Наш гувернёр, месье де Бельте, был очень умным и начитанным, но в математике, физике, естествознании он ничего не смыслил, посему папенька сам мне объяснял эти предметы. А вообще месье де Бельте был очень хорошим человеком. Великая французская революция вынудила этого безобидного, тихого дворянина покинуть своё имение и бежать с семьёй в Россию. Теперь он преподавал мне французский, немецкий, всемирную историю, географию великих открытий, правила этикета и даже правила стихосложения. А родитель мой учил меня точным наукам вовсе не из скупости. Просто отец служил в Министерстве строительства и посему знал в совершенстве технические предметы.

Мы как раз углубились в нудные геометрические вычисления, когда вошёл Прохор, наш лакей. Я подумал: сейчас он позовёт нас к ужину; уж очень есть хотелось, уж очень аппетитно тянуло с кухни. Но Прохор доложил:

— Прибыл гонец от графа Очарова.

Отец вздрогнул и резко встал с испуганно скрипнувшего стула, да так неловко, что качнул тяжёлый стол. Капля чернил сорвалась с моего пера и ляпнула на лист бумаги — прямо туда, где я заканчивал вычисления.

— От кого? — не своим голосом переспросил папенька и побледнел. — От Петра Васильевича?

Он сделал два шага к двери. Прохор посторонился, пропустив в комнату крепкого мужика в сером овчинном тулупе. Тут же пахнуло морозом и конским потом.

Мужик был широкоплечий, коренастый. Тёмные волосы, остриженные под горшок. Густая борода лопатой. Глаза строгие, тёмные, брови густые. Он мял заячий треух в огромных жилистых руках. На ногах — заношенные, но ещё крепкие сапоги. Я сразу вообразил себе лесного разбойника или бунтаря с Урала. Наверное, таким был Емельян Пугачёв. Мужик меж тем степенно поклонился, выпрямился и продолжал молча стоять.

— Степан? — узнал его отец. — Степан Заречный?

— Я, барин. Признали, — пробасил мужик, растягивая гласные.

— С чем пожаловал? Сам Пётр Васильевич прислал? С чего бы?

— Сам Пётр Васильевич, — как‑то грустно ответил Степан. Развёл руками, словно думая, с чего начать. — Беда с барином. Приболел. Доктора вызвал из самого Пскова.

— Серьёзно приболел? — настороженно спросил отец.

— Куда ж серьёзней, ежели вас велел кликать. Почитай, четырнадцать годков ничего не хотел слыхивать, а тут — нате — позвал меня и говорит: «Запрягай самую быструю тройку — и в Петербург…»

— А доктор? Что говорит доктор, тот, из Пскова?

— А медведь его разберёт, — махнул рукой мужик. — Немчура. У него на русском язык не воротится. Каркает что‑то по‑своему. Да тут и так всё ясно… — Он натужно вздохнул. — Ехать надо.

— Да, конечно. Завтра с утра и отправимся. Ступай на кухню, пусть тебя накормят, — распорядился папенька. Сам он стал нервно ходить по кабинету, нахмурив брови и заложив руки за спину.

Лакей Прохор проводил гостя сердитым взглядом, вышел следом и затворил дверь. Послышалось с той стороны его недовольное бурчание.

— Что ж ты, мужик, сапоги‑то не отряхнул? Глянь‑ка, грязи сколько в дом наволок!

— Ой, и вправду, — пробасил гость. — Ничего. Вон тряпку возьми и подотри. Для того ты тут и поставлен.

Раздались тяжёлые удаляющиеся шаги. Прохор что‑то мычал, шипел. Видать, у него от таких наглых слов язык отнялся. Наконец ему удалось выкрикнуть вслед:

— Да как ты смеешь? Мужичина неотёсанный! Да ты… Да ты… В приличном доме! Это тебе не хлев…

— Прохор! — позвал отец.

Лакей, красный от гнева, появился в дверях.

— Распорядись пораньше подать ужин да подготовь всё к отъезду.

— Слушаюсь, — поклонился Прохор и удалился выполнять приказ.

— Мы едем к дедушке? — удивился я. — Но ты говорил, что ноги твоей не будет в Крещенках до самой смерти.

— Вот она и пришла. Тут не до обид, Сашенька, — отец рассеянно похлопал меня по плечу. — Нельзя злобу держать на того, кто перед порогом к Всевышнему. Надо прощать. Надо!

Он перекрестился на старую иконку, стоявшую в углу кабинета.

***

Немного о графе Очарове, Петре Васильевиче, моём деде. Происходил из старого дворянского рода. Предки ещё при Иоанне Грозном служили в стрелецких полках. В правление Петра Великого один из пращуров прославился в битве при Гангуте, когда в составе абордажной команды первым ворвался на флагманский шведский фрегат «Элефант». За героизм и отвагу самодержец Пётр лично вручил ему офицерскую шпагу.

В Полтавском сражении он уже командовал ротой Семёновских гвардейцев. Был изранен в штыковом бою, но остался на ногах и лично захватил шведский штандарт.

Один из его сыновей, мой прадед, служил исправно в гвардии при Елизавете Петровне. Мало того — в составе роты гренадёров Преображенского полка участвовал в её воцарении. При Екатерине имел высокую должность в Военно‑морской коллегии и успешно продвигал по службе моего деда.

Тот поступил в Коллегию по градостроительству. Работал вместе с Алексеем Васильевичем Тучковым. Как‑то, инспектируя строительство, дед попал под обрушение лесов. Еле жив остался. Долго болел и вынужден был оставить службу. Удалился в родовое имение Крещенки под Псковом.

Алексей Васильевич Тучков, бывший в то время уже в чине инженер‑генерал‑поручика, выхлопотал ему хорошую пенсию. Да и без того семейство Очаровых жило безбедно: три сотни душ крепостных, леса, своя лесопильная мануфактура.

Дед женился на княжне Турлиной, моей бабушке, тоже из псковских дворян. Всего у них родилось пятеро детей, двое из которых умерли в малолетстве. Мой отец — старший. Графиня Мария, ныне Преображенова, жила с мужем и тремя детьми в Москве. Самый младший из пятерых, Семён Очаров, и самый беспутный, как считал папенька, служил в Литовском драгунском полку.

Как рассказывал отец, бабушка скончалась ещё в возрасте сорока лет от простуды. Дед больше не женился.

Дожив до своих неполных четырнадцати лет, никого из родственников я не видел. А всё потому, что мой родитель попал у деда в опалу. Отец выучился и поступил на службу в ту же коллегию, в которой служил дед. Алексей Васильевич Тучков, невзирая на старую дружбу с дедом, давал отцу очень ответственные поручения и спрашивал строго, дабы никто не смел и подумать, что сей отрок продвигается по службе только благодаря блестящей протекции.

Но с папенькой случилась романтическая история. Он повстречал на весеннем балу у Апраксиных очень красивую девушку и влюбился без памяти. Маменька происходила из рижских немцев, хоть бедного, но знатного рода, идущего ещё от рыцарей Тевтонского ордена.

Вскоре молодые люди решили обвенчаться, но дед благословения не дал. Мало того — он впал в гнев. Оказывается, за год до этого обещал женить отца на дочери соседского помещика.

— Не желаю я родниться с немчурой! — кричал дед. — Наш род — истинно русский, православный, а они из католиков и нищие, как церковные крысы! Не бывать сему!

У отца взыграла гордость, и они рассорились с дедом в пух и прах. Но Алексей Васильевич Тучков встал на сторону отца:

— Совсем сдурел Пётр Васильевич! Наверное, белены псковской объелся! Это же надо такое выдумать — немчура! Ну и что? А Екатерина, жена самодержца Петра, кем была? А матушка наша покойная императрица? Да сам он — морда чухонская, из каких? Всё! Я к нему съезжу! Я ему всё выскажу…

Но сердобольный Александр Васильевич только ещё больше вбил клин вражды между дедом и отцом, да и сам рассорился с бывшим сослуживцем.

— Ничего, — сказал он по приезде обратно в Петербург, — ты, Андрей, служи честно, а я тебе подсоблю. Поживёшь с молодой супругой первое время у меня в доме. Со временем за усердие чин получишь и жалование приличное… А старик перебесится. Позовёт тебя ещё… Вот увидишь.

Вскоре родился я, потом средняя сестра Машенька и младшая Оленька. У нас уже был свой дом в конце Миллионной. Папенька усердно служил. Каждый второй четверг месяца устраивали приём гостей. В общем, жили, как и все семьи средних чиновников Петербурга.

Но дед так и не позвал нас ни разу. Приходили, правда, странные гостинцы на Рождество да на Пасху. Но — ни записочки, ни открытки. И посыльные плечами пожимали:

— Не могу знать, от кого. С оказией доставлено.

***

В тот вечер, после приезда Степана Заречного, маменька всё вздыхала за ужином:

— Как же мы покажемся перед ним? Он же никогда нас не жаловал…

Отец её успокаивал:

— Ничего страшного. Съездим быстро и вернёмся. Надо простить ему все обиды перед уходом, да и нас он пусть простит.

Маша беспокойно посматривала то на маму, то на отца. Дёргала меня за рукав и шёпотом спрашивала:

— Сашенька, что случилось?

— Ничего. Отстань. Поедем завтра к деду.

— К какому, Сашенька? Скажи.

— Отстань! Скоро сама всё узнаешь.

Младшая Оленька, чувствуя, что на неё не обращают внимания и разговор за столом серьёзный, долго бычилась, сопела и в конце концов разревелась. Ужин не задался.

Наутро, чуть забрезжил серый рассвет, нас уже ждали во дворе широкие сани с кожаным верхом. В кузовке были постелены овчинные шкуры. Степан Заречный сидел на высоких козелках. Красивые орловские кони нетерпеливо били копытами, фыркали, выпуская облачка пара. Дорожные сундуки уже накрепко были привязаны на задке.

Я попрощался с моим другом Жаном, сыном гувернёра де Бельте. Хоть он был моим сверстником, но ростом — на полголовы ниже и в плечах неширок. Жан, несмотря на раннее утро, вышел меня проводить. Стоял, кутаясь в пальто, и дрожал от холода.

— Иди уж, досыпай, — отослал я его обратно в дом. — Не на год же едем. Думаю, через неделю вернёмся.

После я заглянул в кузовок, представил, как все здесь усядутся: тут отец, там мама, а напротив — сёстры и я… Тесновато будет. Поразмыслив, я попросился на козелки.

— Не замёрзнешь? Путь долгий, — предупредил меня отец.

— Морозов ещё нет, — возразил я.

— Садись, барин, — подвинулся Степан. — Вдвоём веселее будет. Только шинелька у тебя жиденькая. Если зазимок проберёт, ты мне скажи — я тебе тулуп свой дам.

— Не замёрзну! — гордо ответил я, взбираясь на жёсткое сиденье.

— Мы готовы, трогай! — крикнул отец из саней.

— С богом! — перекрестился Степан. — Ну‑ка! Пошли! — прикрикнул он.

Кони тронулись. Нева ещё до конца не затянулась льдом. Снег лежал на мостовой, укатанный санями. На фоне светлеющего неба выделялся тонкий шпиль Петропавловского собора с ангелом наверху.

Степан перекрестился на ангела, вздохнул и фальшивым хриплым голосом затянул детскую песенку:

«Ангел белый, Бога вестник, Ты приди ко мне во сне»…

Мне вдруг стало смешно от его неумелого пения. Здоровый мужик, бородатый, хриплым голосом пытается петь детскую песенку — да ещё делает это так серьёзно и сосредоточенно. Я не в силах был сдержаться.

— Ну, что вы, в самом деле, барин… — обиженно пробурчал Степан и тут же сам расхохотался. — Не певец я. Что теперь? И в армии по шапке получал за то, что пел фальшиво. Все строевую хором грянут, а я не попадаю…

— Ты и в армии служил? — я начал проникаться к нему уважением.

— Было дело. А как же? Измаил штурмовал.

— Вот это да! — подпрыгнул я на месте. — И Суворова видел?

— Так, конечно. Батюшку нашего родненького. Видел.

— Расскажи! — тряс я его за рукав.

— А чего о нём? Маленький, хрупенький, но хитёр был. Построил нас полками перед штурмом и каждому полку сказал: «У вас, ребятушки, самая важная задача. Не сдюжите, мол, опозоримся перед всей Россией». Во, мы рванули тогда на штурм… Да, — задумался он.

— А ты? Расскажи, как всё было?

— Я же в шестой колонне шёл, под началом Кутузова. Мы штурмовали ворота Килийские. Турок насмерть стоял. Батюшка, Михаил Илларионович, Суворову гонца шлёт: мол, не сдюжим, надобно прекратить штурм и отступать. А Суворов, хитрец, шлёт ему ответ: «Не могу откладывать. Я, мол, уже матушке‑императрице доложил, что город взят, да вас комендантом назначил». Ох, как Михаил Илларионович выругался тогда, аж у турок уши завяли, да как погнал нас на стены…

— А я когда тебя увидел, решил, что ты разбойник.

— Я? Разбойник? — мы вновь захохотали. — Ну, барин! А с чего? Борода нечёсаная али тулуп широкий?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Глаза как у нашего околоточного — злые такие были.

— У меня? Злые? — и мы опять расхохотались, сами не зная чему. Даже отец высунулся из кибитки — посмотреть, всё ли в порядке.

— Расскажи о себе, — попросил я.

— Ох, а что рассказывать? Родился в Крещенках. Нарекли Степаном. У барина Петра Васильевича служу.

— А кем?

— А когда кем: когда конюхом, когда дворником, а когда и управляющим. Да. Бывает. Как наш Зигфрид, чтоб его волки съели, захворает, так я за него.

— А кто такой Зигфрид?

— Управляющий, он и есть. Старый немчура. А злой какой! Наверное, от этой злости вечно у него зимой хворь приключается. Лежит на перине красный, как свёкла, да платки пачкает.

— Постой. Так ты говорил: в армии служил.

— Да. В инфантерии, потом при уланах…

— Так сколько же тебе лет?

— А, ты вон про что. Не дослужил — верно. Выкупил меня барин, Пётр Васильевич. Дело такое приключилось: батюшка мой помер, а Пётр Васильевич без него — никуда. Как собирается в Псков или в Москву, так батю моего кликал. Батя из бывших моряков. Да! Строгий был, аккуратный. Не дай бог заметит непорядок какой, так дворовых оттаскает! Одна рука сухая, контуженная, но вторая — что клещи кузнечные. Да как батюшка мой помирал, уж очень просил выкупить меня из армии. Нас пятеро у него было, я — старшой. Как раз под набор рекрутский попал. Пётр Васильевич обещал и выкупил. Вот не дослужил срок…

— Так сколько тебе исполнилось?

— Так сороковушка стукнула.

— Давно?

— А вчерась.

— Врёшь!

— Вот те крест, — он перекрестился.

— А чего молчишь! Хоть я тебя поздравлю, — удивился я.

— Господь с тобой, барин, — замахал он руками и нахмурился. — Нельзя сорок годов‑то праздновать. Примета дурная.

— Почему?

— До сорок первого не дотянешь. Во как!

— Прости, Степан.

— Да за что?

Он потянулся к сумке, достал трубочку и принялся её набивать махоркой. Чиркнул кремнём, расчадил, пыхнул едким белым облаком.

— Не обкурю, барин? — спросил он.

— Нет, — замотал я головой. — Кури. — Заметил в сумке газетки, аккуратно свёрнутые. — На самокрутки взял?

— Нет. Почитать.

— Ты и читать умеешь? — удивился я.

— Умею.

— А кто тебя учил?

— Дьякон наш. Он учил, а отец экзамены принимал. Как даст подзатыльник — быстро всё вызубришь.

— Строгим был?

— Батька‑то? Ох, строгий! Пришёл со Шведской с рукой контуженой, но с наградами. Порядки в хате устроил, что в казарме. Строил нас, братьев… С утра до вечера работали, да ещё у дьякона учились. И попробуй токмо огорчить его. Ух, тяжёлая рука — оставшаяся. Но… — он покачал головой. — Любили мы батьку. Разве же он зла нам желал? Вот и я вместо управленца, потому как грамоту и счёт разумею. И братья мои все при деле: кто на лесопильне счетоводом, кто в строительстве старшой над артельщиками, младшему барин доверяет торг вести с купцами…

— А Пётр Васильевич отца твоего любил?

— Конечно. Работник из него никакой, без руки‑то. Так он его ключником сделал. А отец, вояка, такую строгость навёл в кладовках да амбарах — все домочадцы взвыли. Всё у него было наперечёт, лишней свечи никому не даст. Повар так вечно с ним бранился — то за чай, то за крупу…

Хмурое утро подсветило низкое небо. Московскую заставу давно миновали. Сани катили лихо. Дорогу обступил густой хвойный лес. Иногда попадались какие‑то косые бревенчатые избёнки, а вскоре и вообще не чувствовалось присутствие человека. Но ехать было не скучно. Хорошо, что я на козелки залез. Мы со Степаном болтали всю дорогу. Он мне очень понравился. Рассказал много, и не врал. Иногда мы горланили песни, пугая лесную птицу. Певцы из нас ещё те, но никто же не слушает, кроме родителей и сестёр в кузовке.

К Луге подъехали, когда местная церквушка звонила к вечерне. Ночевали в гостинице при почтовой станции. Кормили отвратительно: щами из кислой капусты и перловой кашей с жирной бараниной. Чай какой‑то горький и едва тёмный. В спальне было холодно, хоть и печь пылала берёзовыми поленьями. Младшая Оленька долго хныкала на руках у маменьки, пока не заснула. Тараканы шуршали. Попискивали мыши. Обленившийся серый кот не обращал внимания на их писк. Мирно дремал у печи, свернувшись клубком.

Наутро вновь двинулись в путь.

— В Псков будем заезжать, барин? — спросил Степан.

— Давай напрямки, — предложил отец. — Болота, наверное, подмёрзли. Проскочим.

— Как скажете, — согласился Степан и тронул коней по еле заметной дороге в сторону от Киевского тракта.

Вскоре густой хвойный лес начал редеть. Появились занесённые снегом проплешины лугов. Над болотами стелилась дымка. Кони резво бежали. Сани скрипели полозьями по снегу. Ехали и ехали…

— Ох, не нравятся мне эти тучи, — вдруг пробурчал Степан, поглядывая на низкое набухшее небо. — Сейчас как начнёт тётка Матрёна‑ядрёна перину взбивать… Кабы не заплутать нам.

Вскоре и вправду закружились крупные снежинки. Горизонт неожиданно пропал в белой пелене. Степан погонял коней, сам про себя вздыхал:

— Ох, беда! Как бы с дороги не сбиться. Надо было всё же до Пскова ехать.

Снег становился всё гуще. Иногда складывалось такое впечатление, будто сани стоят на месте, а вокруг нас всё вертится и кружится. Начинало смеркаться.

— Степан, ты с пути не сбился? — обеспокоенно спросил отец, выглядывая из кибитки.

— Ну что вы, барин! Я же тут каждую тропинку знаю, — с натянутым смешком ответил Заречный, но тут же нахмурился и тихо сказал мне: — Ох, барин, ты глазастей моего, смотри в оба. Нам бы ям не пропустить. Как заметишь огонёк, скажи мне.

— Хорошо, — ответил я и стал пристально вглядываться в крутящееся снежное месиво. В глазах рябило, но ничего не разобрать и на десять шагов.

— Ох, беда, беда, — вздыхал Степан.

Лошади начали храпеть и сбиваться с шага. Сани кренились то на один бок, то на другой. Понятно, что мы всё же потеряли дорогу.

— А если к ночи не доберёмся до яма? — спросил я.

— Господь с тобой, — перекрестился Степан. — Не допусти такого, Богородица, — и забормотал: — Отче наш, Иже еси на небеси…

И тут я уловил какой‑то звук, будто печально пропел колокол. Неужели померещилось? Нет, ещё раз долетел томный гул откуда‑то издалека.

— Слышал, Степан? — дёрнул я его за рукав.

— Ась?

— Как будто набат.

Он вслушался.

— Слава Тебе, Пресвятая Мать‑заступница, — перекрестился он. — Кажись, Авдеева пустынь. Пронесло!

Набат звучал всё отчётливее. Наконец в кружащей серой мгле показались призрачные огоньки. Это на колокольне монахи зажигали фонари в пургу, чтобы заплутавшие путники могли найти дорогу.

Сани въехали в распахнутые ворота, где нас встретили хозяева обители и провели в монастырскую гостиницу для паломников.