Kitobni o'qish: «Серийные убийцы. Кровь и возмездие»

Name: Серийные убийцы. Кровь и возмездие
ISBN: 978-5-00222-907-9

Shrift:

Серия «Криминальная Россия»

Мучительница и душегубица

Имена преступников редко остаются в истории. Дарья Салтыкова стала «именем нарицательным» – наравне с Джеком Потрошителем. И называют её хлёстко: Салтычихой. Пожалуй, это было самое резонансное уголовное дело XVIII века. Недаром Радищев говорил:

Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро,
Будешь проклято вовек, ввек удивлением всех,
Крови – в твоей колыбели, припевание – громы сраженьев,
Ах, омоченно в крови ты ниспадаешь во гроб…

Мудрость русского века Просвещения – это и Михайло Ломоносов, и Екатерина Великая, и Александр Суворов. А безумие – это она, Дарья Салтыкова, урождённая Иванова.

Дарья Салтыкова. Портрет условный

Сколько легенд ходило о ней, да и в наше время они не забыты. Дарье Николаевне приписывали даже людоедство – в прямом смысле. Её зверства изображали на лубочных картинках. До сих пор на её могиле запутавшиеся люди устраивают суеверные ритуалы…

Что мы знаем о её тёмном прошлом достоверно? Точных данных немного, но они есть: следователи вели дело Салтыковой грамотно и въедливо, проверяли каждый факт. Это были талантливые и честные люди, будем помнить их имена – Степан Волков и Дмитрий Цицианов.

Родилась Дарья Николаевна в состоятельной семье петровских выдвиженцев Ивановых. Считалась красавицей. Вышла замуж за весьма завидного кавалера – гвардейского ротмистра Глеба Салтыкова. Состояла в дальнем родстве со многими сильными мира сего, включая славного фельдмаршала и московского градоначальника Петра Салтыкова и генерала Александра Бибикова – одного из образованнейших полководцев того времени. В неполных 26 лет она овдовела, оставшись с недурным состоянием и двумя сыновьями на руках. Смерть мужа – «сына роскоши, прохлад и нег», многообещающего вельможи – стала для Салтыковой неожиданным потрясением. Ярость она перенесла на своих беззащитных «рабов». Вероятно, она не сомневалась в собственной безнаказанности: барин для крепостных – царь и бог. Кого заботит судьба бесфамильных девок?

Люди маниакального склада, как правило, умеют вести двойную жизнь, вводя в заблуждение окружающих. И Дарья Салтыкова вела дела хитроумно. Следствие вскрыло целую паутину коррупции. Десятки московских чиновников получали дары от состоятельной помещицы и не давали ходу жалобам на неё. Конечно, они не ведали о масштабах кровавых расправ над крепостными Салтыковой. Доносчиков наказывали за «клевету» – и «шито-крыто». А Волкова и Цицианова подкупить не вышло. Не могла она и тягаться с императрицей… От материалов дела и в наше время волосы встают дыбом. Ни один автор триллеров такого не придумает.

Как правило, она сама начинала экзекуцию. Какая-нибудь ничтожная провинность вызывала прилив гнева, она била служанку поленом, драла ей волосы. А довершали дело гайдуки. Кроме побоев они не гнушались изощрёнными пытками: держали пленниц в воде на морозе, вырывали уши раскалёнными щипцами, хоронили заживо… Жертвами Салтычихи стали, по разным подсчётам, от 30 до 150 крепостных. И среди них – не больше пяти «мужеского полу». Тут, конечно, раздолье для психологов: неукротимый гнев молодой вдовы вызывали девушки, прислуживавшие в доме. Они были обречены на гибель. Следствие после серии обысков доказало вину помещицы в убийстве 38 человек. Скорее всего, их было гораздо больше.

Безумная помещица орудовала пять лет. Она уже не сдерживала себя и в распрях с дворянами… В 1762 году её жертвой чуть не стал дед великого поэта Николай Андреевич Тютчев. Об их знакомстве ходят невероятные легенды. Якобы Тютчев охотился во владениях Салтыковой и сначала стал её пленником, а затем и любовником. Всё развивалось прозаичнее. Был ли роман, судить трудно, но основания для ревности у мнительной вдовы имелись. Он женился на другой. Дарья Николаевна решила уничтожить супругов с помощью самодельной бомбы. Взорвать Тютчевых она намеревалась в их московском доме. К счастью, эта затея не удалась: гайдуки Салтычихи не решились на столь дерзкое предприятие. Тогда она приказала своим подручным напасть на Тютчева, как говорится, на большой дороге, однако он узнал об этом и заручился охраной. Пытать бесправных крестьян было гораздо легче, чем устраивать нападения на дворянина и офицера. Впоследствии Салтыкову признают виновной в «злоумышлении на жизнь капитана Тютчева». А в деревне Троицкое жестокая потеха продолжалась. Усадьба Салтыковой находилась в районе нынешнего посёлка Мосрентген, что в московском Тёплом Стане. Кстати, бесчинствовала Дарья Салтыкова вовсе не в преклонные лета, а в возрасте от 27 до 32 лет – даже для того времени она была достаточно молодой женщиной.

Один из доносов на Салтыкову (а их было больше двадцати) каким-то чудом дошёл до Екатерины, совсем недавно взошедшей на престол. Императрица приказала основательно проверить подозрения. Челобитную написали беглые крепостные крестьяне – Савелий Мартынов и Ермолай Ильин.

На отчаянный шаг эти крепостные решились после того, как Салтычиха зверски замучила их жен. История одного из них – Ермолая Ильина – просто поражает воображение: помещица поочередно убила трёх его жён. В 1759 году первую супругу, Катерину Семёнову, забили батогами. Весной 1761 года её судьбу повторила вторая жена, Федосья Артамонова. В феврале 1762 года Салтычиха забила поленом третью жену Ермолая, тихую и кроткую Аксинью Яковлеву.

Для Екатерины дело Салтыковой стало показательным. Судили не просто сумасшедшую, судили тёмную эпоху…

В представлении идеологов екатерининского времени история России от Петра до премудрой Фике была эдакой чёрной дырой. Время злоупотреблений и грубых нравов. Дело Салтыковой оказалось самым громким, но одновременно за самосудные расправы над дворней наказывали и других аристократов. Императрица несколько раз переписывала обвинительный указ. По риторике видно, что история Салтычихи ужаснула русскую Семирамиду: «урод рода человеческого», «бесчеловечная вдова»… На следствии преступница держалась дерзко, ни в чём не признавалась. Её пытались испугать зрелищами пыток, а Салтыкова только улыбалась.

Бывшую помещицу подвергли гражданской казни. Это не просто суровый ритуал и «поносительное зрелище». Под барабанную дробь на площади уничтожалось дворянское достоинство приговорённой. Лишили её и женского статуса: отныне Дарью назвали «он». Салтыкову возвели на эшафот, привязали цепями к столбу, на шею нацепили деревянный щит с надписью «мучительница и душегубица». На том же эшафоте подвергли порке и клеймению сообщников убийцы – двоих крепостных, по воле Салтычихи ставших палачами, и священника, который покрывал кровавые дела помещицы, отпевал и хоронил изувеченных, убитых девушек…

Для Салтыковой (которая, впрочем, к тому времени утратила фамилию) приготовили подземную «покаянную камеру» в московском Ивановском монастыре. Преступницу как будто похоронили заживо. Полное заточение в кромешной темноте. Только для приёма пищи ей передавали огарок свечи. В этом каземате она провела около одиннадцати лет. Потом режим стал мягче. О ней ходили городские легенды… Рассказывали, что бывшая барыня в заточении родила сына от солдата-охранника. Скорее всего, это досужие слухи. Хотя здоровье у бывшей Ивановой-Салтыковой оказалось крепкое: в заключении она прожила 33 года и 40 дней. Режим смягчили спустя 11 лет: Салтычиху перевели в каменную пристройку храма, в которой имелось небольшое окошко и решётка. Посетителям монастыря было дозволено не только смотреть на осуждённую, но и разговаривать с ней. На неё ходили смотреть, как на диковинного зверя.

По свидетельству историка, «Салтыкова, когда бывало соберутся любопытные у окошечка за железною решёткой ее застенка, ругалась, плевала и совала палку сквозь открытое в летнюю пору окошечко».

Кстати, ни одного достоверного изображения Салтычихи не сохранилось. На тех портретах, которые иногда публикуют в журналах, изображены другие женщины, однофамилицы и дальние родственницы. Есть лубочные зарисовки и картины XIX века и советских времён, но это – фантазии художников.

Нельзя по Салтычихе судить о русском дворянстве. Это аномалия – и психическая, и социальная. И всё-таки такая трагедия могла случиться только при крепостной системе, когда есть господа и есть рабы, люди «подлого звания», а в представлении некоторых – недочеловеки. Эти «преданья старины глубокой» следовало изжить. И дело Салтыковой стало первым шагом к отмене рабства на Руси. Ведь для сильных мира сего её история явилась грозным предупреждением: перегнёшь палку и окажешься в каземате, лишённый рода и племени. Есть управа и на «белую кость».

Могила Салтычихи на кладбище Донского монастыря давно привлекает любителей мистики. Некоторые почему-то просят от нее поддержки. Вряд ли в добрых делах…

Убийца в пушкинском лицее

Лицеисты

Для нас Царскосельский лицей – место почти идиллическое. Легендарное учебное заведение, которое поддерживал сам император Александр I. Лучшие преподаватели, самые передовые программы… Историки редко вспоминают, что в этом «пристанище наук и муз» действовал один из самых жестоких серийных убийц старой России. И, быть может, первый серийный убийца, которому приходилось скрываться, соблюдать конспирацию, скрываться от полиции. И самое интересное, что он был он любимым слугой – не чьим-нибудь, а лицеиста Александра Пушкина.

Таинственный душегуб

В 1812 году Царское село сотрясали жутковатые новости. Неизвестный убийца нападал на одиноких прохожих и расправлялся с ними, нанося несколько сильных и точных ударов ножом в грудь или шею. Бывало, что душегуб предварительно оглушал свою жертву и лишь потом брался за нож. Убитых он грабил, не гнушаясь ничем. Брал и дорогие часы, украшения, награды, срывал позолоченные пуговицы, снимал с пальцев перстни. Неизменно брал все деньги, разнообразные булавки, запонки, а иногда – и детали одежды. Для простолюдина – неплохая нажива. Для промотавшегося офицера – тоже. Для состоятельного человека это, конечно, не деньги, но иногда людей толкает на преступление не нужда, а желание удовлетворить порочные желания…

Трупы по утрам

Царское село – место, в котором жила избранная публика. Казалось, что там каждый знает каждого. Но эти преступления навели ужас на окрестности дворцов и богатых особняков. Никто ничего не видел и даже не слышал криков. Только по утрам находили окровавленные трупы. Когда это случилось в первый раз – случай постарались замять. Такие убийства в те времена были нечастыми. Руководство Лицея надеялось, что это просто трагическая случайность. Но вскоре в лицейском саду нашли второй труп. А за ним – еще одного ограбленного, который остался жив после ранений и, увы, не мог ничего поведать о приметах злодея. Тут уж все, кто отвечал за благоденствие Царского села, потеряли сон.

Убийства при царском дворе

В Лицее учились отпрыски самых знатных фамилий, все они были на счету у царя. А неподалеку вообще располагалась летняя резиденция императора. Дерзость убийцы была поразительна. Назревал нешуточный скандал, о котором, конечно, не писали газеты. Чай, у нас не Британия. Но в народе о Царскосельском Душегубе рассказывали самые невероятные истории – преувеличивая и количество жертв, и жестокость этих ночных акций.

Исчадие ада

Крестьяне, жившие неподалеку, люди религиозные, конечно, принялись фантазировать, что в Царском Селе орудует демон, исчадие ада, которого небеса послали в Россию в наказание за наши грехи. Вспоминали даже Петра Великого с его недостаточным почтением к вере православной. «Душегуб всех нас отправит замаливать грехи на тот свет», – примерно так рассуждали несчастные хлебопашцы. Лицеисты, которые быстро узнали о кровавых проделках неизвестного, предпочитали подшучивать над теми, кто боялся душегуба.

Кто преступник?

Оставалось только гадать – кто этот преступник? Обезумевший аристократ? Кто-то из обслуги? А, может быть, офицер или солдат, превратившийся в убийцу? Знали о нем немногое. Только то, что это человек высокого роста и недюжинной силы. И – что он умеет обращаться с ножом. Повар, сапожник или все-таки военный? Ведь он, как утверждали медики, бывало, с одного удара едва не срезал людям головы.

Присмотр «дядек»

Руководство Лицея всполошилось. Тайком преподаватели и солдаты устраивали неожиданные обыски. Лицеистам запретили прогуливаться вечерами без присмотра слуг – «дядек». У Александра Пушкина таким дядькой был Константин Сазонов. Этот плечистый парень, уроженец окрестностей Царского, был ненамного старше юного поэта – всего лишь года на три. Они ладили, почти дружили. Сазонов, как и Пушкин, жил в Лицее на полном пансионе, получал неплохое – по меркам «людей низкого звания» – жалованье. За такую работу обычно держались двумя руками.

Полиция взялась за дело. Правда, министр просвещения, старик Алексей Разумовский и директор Лицея Николай Кошанский противились вмешательству в жизнь «монастыря науки». Через некоторое время убийства прекратились – но кровавых случаев в Царском к тому времени было уже не меньше семи! Полиция об этих случаях не забывала.

Поездка на извозчике

Прошло почти два года. Зимой 1816 года Сазонов по личной надобности собрался в Санкт-Петербург. Он нанял извозчика за достаточно высокую для того времени плату – с него потребовали полтинник. И, конечно, дядька Константин решил, что цена слишком велика. Он решил улучить момент и обобрать извозчика до нитки. По обыкновению, он перерезал ему горло, но в карманах несчастного обнаружил только 24 копейки. Даже по тем временам – немного. Огорчившись, Константин сбежал с места трагедии. Но, видимо, его, как и других слуг, уже держали под подозрением. Вполне возможно, что кто-то видел, как он торговался с извозчиком, которого нашли мертвым. Словом, за Сазоновым стали следить.

Злосчастная монета

Разоблачили его не сразу. Прошло несколько дней после убийства извозчика, когда, на глазах у всех, Сазонов выронил украденную монету. И – непросто бросился ее искать, а покраснел, как рак, занервничал. Всем это показалось подозрительным, а пушкинский «дядька» тихо проговорил: «Эх, даром все дело пропало». Его тут же арестовали и допросили. Парень быстро признался во всех своих чудовищных преступлениях. Его узнали и выжившие жертвы – их было двое.

Слово поэта

Пушкину оставалось скрывать свое потрясение под маской иронии – ведь он два года, можно сказать, жил бок о бок с убийцей. Ежедневно рисковал. Он устал от расспросов о Сазонове – и решил закрыть эту тему, написав на своего арестованного слугу такую эпиграмму:

Заутра с свечкой грошевою
Явлюсь пред образом святым.
Мой друг! Остался я живым,
Но был уж смерти под косою:
Сазонов был моим слугою,
А Пешель – лекарем моим.

Франц Осипович Пешель, которого Пушкин противопоставил Сазонову, был лицейским врачом, милейшим, веселым и безобидным человеком. Упоминание такого человека рядом с мрачным убийцей вызывало смех.

Соблазн для слуги

Чем же объяснить дело Сазонова? Убийства он совершал в 18–20 лет. Несмотря на внушительную наружность, был еще «зеленым», глуповатым парнем. Скорее всего, попав в лицейскую атмосферу, он просто не выдержал соблазнов. Слишком сытно и комфортно жили молодые аристократы, посылавшие его за сладостями и отмечавшие свои праздники пуншем. Он тоже попытался вырваться из нищеты единственным способом, который посчитал возможным – грабежом. А обращаться с ножом он умел: с раннего детства разделывал кур. И силу имел богатырскую.

Слог Гомера

Одной пушкинской эпиграммой творчество лицеистов, посвященное убийце, не ограничилось. Друзья Пушкина написали коллективную поэму, которую назвали по-гомеровски – «Сазоновиадой»:

Тихо все в средине града
И покой лишь обитает,
Из Лицея, как из ада,
Вдруг Сазонов выступает,
С смертоносным топором
На разносчика летит…
…И вдруг в одно мгновенье
Ему всю голову расшиб,
А мальчик в сопровожденье-с,
Его рукою же погиб

В юности легко смеяться даже над самыми кровавыми кошмарами. Особенно – за круговым стаканом пунша. Поэму опубликовали в рукописном журнале «Лицейский мудрец».

Британский путешественник

Пушкин ни в одном произведении не использовал этот сюжет. Но первое столкновение с таинственными преступлениями, несомненно, повлияли на его пристрастие к таким сюжетам, как «Пиковая дама» или «Выстрел». Однажды, много лет спустя, поэт разговорился с английским путешественником Томасом Рейксом. Речь зашла о криминальных преступлениях. В своих записках, опубликованных в Лондоне, он поведал об этом разговоре: «Как-то вечером в обществе зашёл разговор об убийствах, которые здесь не редки в низших классах общества. Поэт Пушкин сказал весьма серьезно, одного из самых наиболее интересных убийц ему довелось знать лично. Этот человек безнаказанно совершил восемь убийств, девятое было раскрыто». Значит, надолго запомнил Пушкин эту кровавую истории из тех времен, когда «в садах Лицея он безмятежно расцветал». Как-никак, к нему был близок один из первых русских серийных убийц…

Судьба серийника

О судьбе Сазонова после ареста мало что известно. Скорее всего, он сгинул на каторге. Во времена Александра I в России редко казнили – даже «мужиков». Хотя вполне могли и повесить и расстрелять после следствия – с разбойниками так поступали. И, если они не относились к высшим сословиям, все происходило тихо, без публичности. Центральная пресса о Царскосельском душегубе помалкивала.

Первый советский серийник

Василий Комаров

В этой истории всё проникнуто мрачной атмосферой послереволюционной разрухи и нищеты. Жестокое было время. Обычно в такие времена люди стараются помочь друг другу. Тем более, что настоящих богачей было маловато – и грабителям стало скучно. Но и в такой чрезвычайной ситуации проявляется преступный дух.

Василий Комаров родился в 1877 году в Витебской губернии. Ко Комаров – это из криминальной энциклопедии, а при рождении он получил фамилию Петров – по отцу Терентию. Последний был рабочим на железной дороге, немало, по крестьянским меркам, зарабатывал, звезд с неба не хватал, зато очень любил горячительные напитки. Попросту, был больным алкоголиком, хотя и выполнял свои обязанности.

У него было 12 детей. Почти все – пьющие и агрессивные. Один из братьев Василия Комарова закончил жизнь на каторге: он попал туда за убийство начальника. Как несложно догадаться, преступление осужденный совершил убийство в состоянии алкогольного опьянения. Василий мечтал воровать, пить, но избегать наказаний. Оказалось, некоторое время это возможно…

Комаров начал хлебать самогон в 10 лет. С 13 лет работал пастухом, а с 16-ти пил без удержу. При этом отличался крепким здоровьем и стальными кулаками. Друзья его побаивались. Вскоре Комаров ушел трудиться к отцу – ремонтником на железную дорогу. Там платили хорошо, но все заработанное Василий спускал на выпивку, и денег ему часто не хватало. Что ж, Комаров подворовывал у соседей. И весьма ловко. Не попадался. В нем проснулся криминальный талант. Видимо, он был рожден для преступного мира.

Потом – Первая Мировая. Василий ушел в солдаты. Вернувшись через четыре года в родной Витебск невредимым, решил обзавестись семьей и вскоре взял в жены односельчанку. Она была очень ревнива, но хобби своего мужа разделяла полностью: выпивали они на пару каждый вечер. Спивались на двоих. Он устроился работать на военный склад, и там попался на левой торговле. Петрову всегда хотелось жить чуть богаче, чем он того заслуживал. Пришлось отсидеть около года. Жена его ждала, но, вернувшись, он ее оставил. Во многом они были родственными душами, но Василий устал страдать от ее ревности.

Почему-то ему казалось, что рай земной находится в Риге – сравнительно неподалеку от Витебска. Туда он и переехал. Там женился на симпатичной польке Софье, которая не слишком усердно пила. Он в ярости бил ее вожжами. Супруга терпела побои: шла война, трудно было найти спутника жизни. В 1915 году семья Комарова перебралась в Поволжье, спасаясь от подступавших к Риге немецких войск. Оказаться под оккупацией им не хотелось. Потом свершилась революция. И Комаров попытался выдать себя за несчастную жертву царского режима. Ведь он сидел целый год! В определенных кругах его за эту «отсидку» уважали. И простодушные комиссары поверили ему, не заметили криминальных наклонностей. Сидел при царе, по происхождению – рабочий. Как такому не поверить? Большевики позволили Василию освоить азы грамоты, и он начал активно бороться с контрреволюцией, дослужившись до командира взвода. Говорят, тогда он участвовал в расстрелах. Убивал и офицеров, и бунтовавших крестьян. И это ему понравилось – лишать жизни тех, кто не способен ничем ему ответить. Полная власть над людьми! То, что вдохновляет маньяков – быть всесильным. Он даже побывал в плену у белых, но каким-то образом бежал. Хотя такого человека должны были расстрелять… Это одна из подозрительных страниц истории товарища Петрова-Комарова.

А потом он переселился в Москву – как новый хозяин жизни. Свою истинную фамилию – Петров – к тому времени он уже совсем забыл. Стал Комаровым окончательно. Ему хватило денег на покупку добротного по тем временам дома на Шаболовке. Откуда? Возможно, во время войны ему удалось кого-то крупно обокрасть. Но поговаривали, что он был платным агентом белой разведки. А это дело доходное. Но скорее всего, уже тогда он занимался грабежами. Во время НЭПа Василий купил лошадь и занялся извозом. Сначала – работал в разных организациях, возил товар. Подворовывал, добычу сбывал на рынке, но пойман не был. Когда он стал частным извозчиком, редко брал пассажиров. Основное время проводил на Конном рынке.

В 1921 году он впервые занялся делом, которое составило Комарову дурную славу. Он по привычке прогуливался между прилавками, поглядывал на лошадок. Некий крестьянин на Конном рынке хотел купить лошадь. «А вот я хочу свою продать», – подскочил к нему Комаров. Крестьянин и Василий договорились о сделке и отправились на Шаболовку к Комарову для окончательного расчета. Замечательную покупку решили замечательно обмыть. Водка (редкость по тем временам!) у Василия имелась в достатке. Крестьянин после двух-трех стопок опьянел, разоткровенничался. Сказал, что у себя в селе продаст эту лошадь дороже, сможет нажиться. Это взбесило Комарова. Он спустился в чулан, взял молоток – и долбанул гостя по голове.

«Так забивают скотину. Без сожаления, но и без всякой ненависти. Выгоду имел, но не фантастически большую. У покупателя в кармане была приблизительно стоимость лошади. Никаких богатств у него [Комарова] в наволочках не оказалось, но он пил и ел на эти деньги и семью содержал. Имел как бы убойный завод у себя», – писал о нем Михаил Булгаков, в то время – газетный корреспондент, освещавший это дело. В тот раз Комаров находился в квартире один. Жена и маленький сынок где-то гуляли.

Комаров действовал как опытный мясник: раздел убитого, привязал руки и ноги к животу, упаковал тело в мешок и оттащил на соседний заброшенный участок, где стоял полуразрушенный дом, который хотели перестроить в баню. Это местечко показалось ему удобным и для дальнейших делишек.

Он стал каждый день ходить на охоту на Конный рынок. Потом в его доме появлялся новый собутыльник. Однажды свидетельницей убийства стала Софья. Она стала во всем помогать мужу. Ведь он грабил своих жертв дотла – семья получала прибыль. Тогда он ударил несчастного топором по голове, было немало крови. Она все убрала. Вскоре на месте несостоявшейся бани Комаровы похоронили больше десяти человек.

Они были еще и верующими. После каждой расправы супруги усердно молились перед иконами за невинно убиенные души. А бывало, что хозяин дома, вопреки традициям того времени, приглашал к себе священников из ближайшей церкви и просил их провести молебен, а после в знак благодарности поил вином. При этом он не нервничал, не выглядел опечаленным или напуганным.

За первый год своей «серийной» деятельности Комаров отправил к праотцам 17 человек. Их больше негде было хоронить: заброшенный участок переполнился трупами, летом там стоял неприятный запах. Только слабая работа милиции в те годы еще на год отложило разоблачение маньяка.

Отсутствие привычного мечта складирования трупов не остановило Комарова. С тех пор после каждого очередного убийства он прятал тело в мешок и ночью вывозил на телеге к берегу Москвы-реки. Вода принимала всех. Однажды Комарова остановил милиционер, который поинтересовался, что находится в повозке. Убийца с невозмутимым видом предложил стражу порядка лично проверить мешок, но милиционер не захотел и просто отпустил Василия. После этого в такие ночные поездки он брал жену: так они выглядели менее подозрительными. Софья во все помогала ему. Только во время визитов с «клиентами» удаляла из дома детей. Ребятишек они к своим черным делам не примешивали. Зато кровь она смывала с крайней аккуратностью. Даже при обысках ничего не заметили.

В 1921 году в милицию начали поступать заявления о пропавших людях. История была одна и та же: пошёл на Конный рынок на Серпуховке и не вернулся. Потом на рынке нашли два трупа. Несколько человек всплыли на Москве-реке. Потом то и дело в недостроенных зданиях стали находить холщовые мешки с трупами. Способ убийства был одинаковым: удар по голове молотком или топором (чаще – обухом) – и удушение. В городе началась паника. Какие только слухи не ходили… Поговаривали о дьявольщине, а значит, зашаталась репутация советской власти: мол, из-за нее в Москву явился сам сатана со своими слугами.

Команду немедленно изловить маньяка дал лично Владимир Ленин – и на Комарова объявили настоящую охоту. За дело взялись лучшие криминалисты, которых собрали по всей стране. Они сразу определили, что все преступления совершает один человек. И установили его профессию: мешки со следами овса, в которых были спрятаны тела, маньяк завязывал особым образом. Сыщики поняли, что им нужен извозчик. Их в Москве тогда было более двух тысяч. Вот и ищи-свищи. Потом оказалось, что у одной из жертв голова перевязана детской пеленкой. Значит, у убийцы есть маленькие детишки.

А он продолжал свои черные дела. Часто приманивал жертв не только хорошей ценой на лошадь, но и водкой, которая, между прочим, в то время еще оставалась под запретом. В СССР выпускали только мягкие спиртные напитки, Комаров обзаводился «беленькой» на черном рынке или гнал самогон. И на рынке сразу видел, кто не прочь угоститься. Таких во все времена можно найти немало. А особенно – во времена сухого закона. И все-таки, «сколько веревочке не виться…». Была у Комарова одна слабость – он плохо конспирировался. Не менял места «охоты». На Конном рынке не него стали обращать внимание. Он редко брал клиентов как извозчик, при этом всегда был при деньгах. За ним стали следить.

Операцию по поимке «человека-зверя» продумали досконально. 18 мая 1923 года к нему нагрянули милиционеры – вроде бы, не вооруженные, под предлогом поиска самогонного аппарата. Комаров спокойно, с ледяным равнодушием их впустил, хотя в чулане у него лежал окровавленный труп очередного несчастного. Когда он понял, что это серьезный обыск – выпрыгнул в окно и убежал. Засады не было. Но в облаве уже участвовали сотни милиционеров. Его поймали в подмосковной деревне. Комаров сначала думал драться, взялся за топор. Но потом решил: так будет только хуже. И спокойно сдался на милость победителям.

Сперва Комарова и его супругу осмотрели трое лучших психиатров СССР. Их вердикт был единодушен – супруги вменяемы, правда, самого убийцу признали дегенератом на почве хронического алкоголизма. Суд над первым маньяком Союза проходил в здании Политехнического музея. О процессе много писали: ничего подобного до этого в Стране Советов не было. Всем хотелось разобраться, почему человек, честно (а, может, не вполне честно?) воевавший в годы Гражданской, стал чудовищем. Писатели, врачи, юристы – все чрезвычайно интересовались этим делом. Неужели дело только в алкоголизме? В одержимость нечистым в то время не верили, внятных объяснений ждали от врачей. Читатели ждали новых репортажей о «шаболовском душегубе». На суде вели фотосъемку. Комарову было 45 лет, но выглядел он изможденным стариком. Все-таки, быть серийным убийцей – дело неблагодарное, да и алкоголизм никому еще не добавлял здоровья.

Сразу стало ясно: он не имел отношения к криминальному миру, они с женой работали вдвоем. Да и супругу он привлек не сразу, по существу, случайно.

На суде Комаров с гордостью сообщил о 33 жертвах, но следствию удалось доказать лишь 29 убийств. Впрочем, приговор и так был очевиден – смертная казнь. Он хотел показать себя идейным коммунистом, который непримирим к спекулянтам, которых во время НЭПа развелось видимо-невидимо. Особенно на Конном рынке. Его спрашивали: а почему вы обворовывали их? Тут ни он, ни супруга ничем не могли оправдаться. Поражало зверское хладнокровие, с которым супруги убивали, расчленяли и прятали трупы. В них, кажется, ни разу не шевельнулась совесть. Комаров не раскаивался, весело говорил, что на одно убийство ему хватало получаса. А потом объявил, что готов убить еще 60 человек, слишком много уж у нас в стране сволочей. Никаких богатства у него дома не нашли: видимо, он всё пропивал и проедал. Да и награбил, по собственному признанию, на 30 долларов по рыночному курсу. Это даже по тем временам небольшие деньги. Он спокойно пожимал плечами: «Казнь? Ничего страшного. Все мы околеем». Народные заседатели в ужас приходили от таких заявлений. Заседания шли недолго – три дня. Всем стало ясно: он просто любил убивать, как любил свою водку. Маниакально. Приговор не вызывал сомнений – высшая мера.

Супругов Комаровых расстреляли в июле 1923 года, а их детей отдали на воспитание в приют. С тех пор фамилия Комаров на протяжении многих лет стала нарицательной – так москвичи в обиходе начали называть убийц. А в годы Великой Отечественной войны, когда другие трагедии заслонили проделки маньяка, появилась легенда, что его сынок переметнулся на сторону немцев и десятками расстреливает коммунистов, евреев и партизан. Мол, яблочко от яблоньки недалеко падает. Но это только байка… Характерная для истории всех знаменитых серийников.

Кровавый культяпый

5 октября 1918 года постановлением НКВД РСФСР в структуре рабоче-крестьянской милиции была создана новая служба – уголовный розыск. Подразделения угрозыска предписывалось создавать во всех городах с населением более 40 тыс. человек. Одним из первых масштабных дел советских сыщиков стало разоблачение банды Михаила Осипова, вошедшего в историю отечественного криминала под кличкой Культяпый. Быть может, самый опасный пацан того времени. Человек, понятия не имевший о морали, о правилах общежития, не говоря уж о законах.

За бандой Мишки Культяпого сыщики Москвы, Орловской губернии, Сибири, Урала, Башкирии охотились в течение нескольких лет. Его банда успела наследить во многих регионах страны. По данным уголовного розыска, Культяпый и его подручные совершили не менее 78 убийств, а также десятки разбойных нападений на ювелирные и комиссионные магазины.

Действовали налётчики не наобум, а по заранее разработанному плану. Приезжая в тот или иной город, уголовники останавливались где-нибудь в частном жилом секторе или покупали дом на отшибе, в котором тихо сидели, не привлекая внимания соседей. Совершив очередной грабёж, преступники быстро съезжали и оседали где-нибудь в другом неприметном убежище. Именно поэтому милиция долго не могла выйти на след преступников. И только в сентябре 1923 года в Уфе сыщикам удалось взять с поличным самого Культяпого и его подельников. Дело было так.

В один из сентябрьских дней 1923 года пятеро уголовников вломились в комиссионный магазин известного в Уфе предпринимателя Разуваева. В магазине в тот момент находились сам владелец, продавцы и трое покупателей. Направив на них револьверы, бандиты велели всем лечь на пол, после чего заткнули жертвам рты и связали за спиной руки. Пока тела лежали на полу, образовав живой полукруг, налётчики жадно хватали золотые и серебряные изделия.

Вдруг входная дверь с шумом распахнулась, и порог комиссионки переступил местный священник. Один из бандитов метнулся ему навстречу. Однако батюшка оказался не робкого десятка. Сбив бандита ударом могучего кулака, священнослужитель выбежал на улицу и закричал:

– Караул! Грабят!..

Следом из магазина высыпали налётчики и попытались рассеяться в толпе. Но это им не удалось. Случайно поблизости находился агент уфимского уголовного розыска Якин. Он догнал одного из удиравших уголовников и скрутил его, а подоспевшие на помощь оперативнику граждане поймали ещё двух участников вооружённого грабежа.

У схваченных с поличным преступников изъяли оружие и похищенные ценности. Документов у бандитов не оказалось. Поэтому для установления личности преступников быстренько этапировали в местный угрозыск. Каковы же были удивление и восторг оперативников, когда вскоре выяснилось: в руки сыщиков попал не кто иной, как сам Михаил Осипов, он же Интеллигент, он же Культяпый, он же «король бандитов».

Уроженец села Березово Пермской губернии, Михаил Осипов был сыном крестьянки и сапожника. Выходец из низов, Мишка тем не менее умудрился до революции получить высшее образование. Однако учёная карьера Осипова не прельстила, и он подался в криминал, быстро завоевав авторитет среди уголовников. В криминальном мире его уважительно называли Интеллигент.

До революции Мишка промышлял кражами из магазинов и богатых домов России. Дважды его ловили и приговаривали к тюремному заключению. Отсидев срок, Осипов неизменно возвращался к любимому ремеслу.

После революции ничего не изменилось. Только жестокости прибавилось. Если при царском режиме Мишка воровал и грабил, то при новой власти пристрастился к убийствам. Причём делал это с особым зверством. Любимым его «развлечением» был так называемый веер. Ограбив своих жертв, Мишка связывал их бечёвкой и укладывал обречённых так, чтобы они образовывали как бы веер: ноги одного потерпевшего ложились на ноги другого и т. д., а туловища расходились под углом. Переходя от одного потерпевшего к другому, Мишка остриём топора дробил жертвам головы. Видимо, из-за пристрастия бандита собственноручно кроить черепа своим жертвам к нему и приклеилось прозвище – Культяпый.

Суд над бандитами, входившими в шайку Мишки Культяпого, состоялся в Москве. Сам Культяпый, а также восемь его наиболее активных подельников получили «вышку». Остальные отправились исправляться в трудовые лагеря.

Впрочем, в отношении главаря приговор суда мог бы и не состояться: пока шло следствие, Мишка попытался сбежать из тюрьмы. И непременно сбежал бы, если б не бдительность московского сыщика Филиппа Варганова, специально командированного в Уфу для проведения оперативно-разыскных мероприятий по делу Культяпого.

Из доклада Варганова руководителю уголовного розыска республики:

«В гор. Уфу я, со своим сотрудником тов. Радченко и уполномоченным Секретной части УРР тов. Савичем, прибыл 16-го ноября с/г. Немедленно по прибытии нами был установлен деловой контакт с начальником Башцентророзыска тов. Прохоровым. Решили немедленно проехать в Уфимский Исправдом, проверить надежность охраны и условия содержания Осипова-Культяпого, так как у меня возникали серьезные опасения о возможности организованного побега. По дороге в Исправдом я дал задание инспектору Козлову по прибытии в камеру Осипова немедленно и внезапно его обыскать. В одиночной камере Осипова тов. Козлов, в нашем присутствии, приступил к личному обыску. Осипов быстро выхватил из кармана пачку записок и начал их запихивать себе в рот. Тогда я схватил Осипова одной рукой за горло, а другой за волосы и повалил на кровать. Т.т. Козлов и Прохоров схватили в это время Осипова за руки и начали отнимать записки. Часть записок, которая осталась у Осипова в руках, с большим трудом, в изорванном и измятом виде, была отобрана, а часть их, которая находилась во рту, несмотря на принятые нами меры, была Осиповым проглочена. Отобранные записки были писаны карандашом, частью буквами, а частью были зашифрованы цифрами. По обрывкам записки, написанной буквами, можно было прочесть следующие фразы: ”…Отдай 100 мил.“, ”понедельник побегу…“, ”…если не согласится, ты его постращай бузой, но не проси…“. Из всего этого мы поняли, что Осипов-Культяпый занимается подготовкой организованного побега».

Естественно, Культяпого тут же перевели в другую камеру и приставили усиленный караул. А тем временем сыщики под руководством Варганова приступили к расшифровке изъятых у Культяпого записок. В результате кропотливой работы текст удалось восстановить. Письмо было адресовано сожительнице Мишки – Шурке Низковской. В нём «король бандитов» писал (орфография и стиль автора сохранены):

«Милая доченька. Целую тебя 10.000 раз. Дочь, я ксиву получил; доченька, я человеку тому побоялся довериться. Ты сама знаешь, что это ведь не шутка, а ты, наверно, его ждала, и напрасно. Доченька, дела мои очень скверны. Без помощи мента уйти совсем невозможно, а ему довериться нельзя, отдать ему хотя и вперед деньги, и то он не поможет, а только сделает хуже. Милая дочь, я ведь здесь с ума схожу, все планирую день и ночь. Доченька, это чорт знает как строго меня держат и следят. Мне приходится пойти так: если мент поможет, то в ограде придется только одного мента шлепать, а второго, может, даже и не придется, а на улице тоже, я думаю, не придется шлепать, но если без помощи мента, то надо будет четверых шлепать в корпусе и двоих – в ограде, не считая на улице еще…».

Далее шли конкретные указания, что и как надлежит делать сообщникам.

Из текста послания стало ясно, что побег готовился, и существенную помощь в его организации Культяпому должен был оказать один из надзирателей уфимской тюрьмы. Разумеется, сыщиками были приняты все необходимые меры. Кроме того, в трёх камерах, в которых поочерёдно содержался «король бандитов», Варганов провёл обыски. В каждой из камер удалось отыскать устроенные арестантом тайники. В одном из них хранились заделанные хлебом в углублении под кроватью два ключа от дверей, ведущих из корпуса в тюремный двор. В другом – английский буравчик, аккуратно запрятанный в неровности на стене. Но что самое поразительное: в стене, у отопительной батареи, были найдены револьвер и несколько патронов к нему. Видимо, из этого оружия еще один новоявленный «король бандитов» и намеревался «шлепать» ментов в случае необходимости. Но… уже тогда действовало правило – вор должен сидеть в тюрьме. А бандит – тем более.

Курский мясник

Рынок в Курске

В советские времена не любили говорить о серийных убийцах, пресса не смаковала криминальную хронику. Скорее всего, это правильно: не стоит напрасно вносить в течение жизни панику. С другой стороны, именно неведение порождало невероятные слухи, в которых преступления даже преувеличивались. Разве что некоторые их дела ложились в основу приключенческих романов. Вспомним одну из самых кровавых историй времен гражданской войны.

Молодой садист

В 1920 году по всей стране прошла волна бандитского беспредела. Молодой милиции было непросто сражаться с многочисленными вооруженными верзилами, многие из которых прошли войны, значительно повредившие их нервную систему. Одной из самых зловещих фигур в то смутное время стал курский серийный убийца и садист-маньяк Григорий Морозов, ограбивший и зарубивший 116 человек. Создав вооруженную банду, в которую, кроме него, вошли Василий Котов и Серафима Винокурова, кровавый мясник почти два года держал в страхе не только Курск, но также тысячи жителей Смоленска и Калуги. Они орудовали и в городах, и в зажиточных деревнях.

Морозов родился в Курске в 1882 году в семействе потомственных воров-карманников. Династия! Папаша Григория практически не вылезал из тюрем. Отбывая очередной срок за кражу, он погиб в поножовщине – скорее всего, не поделил приоритет с кем-то из других воров. Мать Гриши, переживая за мужа, серьезно заболела и умерла. Поэтому воспитывали юного курянина, в основном, старшие братья – профессиональные воры. И воры на редкость изворотливые! Отец учил их «мастерству» с раннего детства.

Кореша из тюрьмы

Накануне Великой Октябрьской революции 1917 года Морозов был уже матерым рецидивистом, имея несколько ходок за кражи и разбойные нападения. Мотая очередной срок, Григорий сдружился с сокамерником Василием Котовым. В начале 1918-го оба вышли на свободу как «жертвы царского режима». Им удалось подложно доказать свое рабоче-крестьянское происхождение… Кореша решили не терять связь. Разъехавшись по своим городам (Морозов – в Курск, Котов – в Смоленск), они вначале наведывались в гости друг к другу, а в 1920 году создали вооруженную банду, чтобы промышлять грабежами и разбойными нападениями на зажиточных людей, которые только начали тогда снова появляться…

Котов затянул в преступную группировку свою сожительницу Симу Винокурову. Имея невинно-смазливую внешность, она могла под видом «бедной девушки» попроситься на ночлег в любой дом. А когда сердобольные хозяева открывали, бандиты вламывались в жилище… Словом, это была способная воровка на доверии. Начать решили с Курска. На первое дело троица отправилась ночью 25 сентября 1920-го в один из домов на пересечении улиц Троцкого и Верхней Луговой.

Кошмар на улице Троцкого

Их манера к тому времени уже сложилась. Бандиты пустили вперед юную Серафиму. Она робко постучала в окно и – артистка! – сказала со слезами, что не успела добраться до дома засветло, а город сейчас кишит бандитами. Не прошло и двух минут, как в дом ворвались Морозов и Котов с топорами в руках. Они связали хозяина, его молодую жену и трех малолетних детей.

Пока Вася Кот и Серафима искали в комнатах деньги и ценные вещи, Мороз насиловал хозяйку дома. Услышав ее крики, малыши громко заплакали, а связанный муж стал звать на помощь. Тогда Морозов ловко зарубил главу семейства и троих детей. А потом вернулся в спальню к своей жертве. Надругавшись над хозяйкой дома, бандит жестоко расправился и с ней… Такое уж он завёл правило: не оставлять свидетелей.

По городу поползли зловещие слухи о зверском убийстве на улице Троцкого. Об этом ночном кошмаре написали местные газеты, чекисты начали розыск убийц по всему Курску, устраивали массовые облавы. Но банда залегла на дно…

Жажда крови

В середине октября главарь за рюмкой водки признался Котову, что буквально не находит себе места, испытывая «страшный душевный дискомфорт». Мол, чтобы снять напряжение, ему надо изнасиловать какую-нибудь «девку», а потом отрубить ей голову. «У меня жажда крови! – говорил он, – Не могу жить, не убивая!» Спорить с кровожадным Морозом Кот побоялся. Следующим объектом налета стала многодетная трудовая китайская семья.

В полночь 22 октября Серафима жалобным голосом попросилась у них переночевать. Ворвавшиеся в дом Морозов и Котов, угрожая топорами, связали 16 жильцов, включая маленьких детишек. Пока Вася Кот с Серафимой шарили по комнатам, Мороз выбрал двух самых симпатичных юных дочек хозяина и уволок в спальню. Вернувшись к другим пленникам, он 10 минут кромсал их топором. Аккуратно обезглавив трупы, маньяк направился в спальню, по очереди изнасиловал сестер-китаянок, после чего с привычной сноровкой отрубил им головы. «Славно мы здесь поживились! – сказал дед Мороз Коту после этого дела. – Всегда бы так. Люблю, когда людей много и все, как агнцы, идут под нож». Правда, жила китайская семья небогато – и большого куша грабеж не принес.

Гастролеры с топорами

Преступникам удалось скрыться из Курска в Смоленскую губернию. Там они ограбили четыре семьи, зарубив 26 человек. Когда сыщики пошли «по пятам» бандитов, они перебрались под Калугу, где за несколько месяцев ограбили и обезглавили более 50 (!) жертв. Действовали они абсолютно хладнокровно, не испытывая и тени сочувствия к несчастным. Что касается наживы – не брезговали даже сущими копейками.

В начале 1922 года «морозовцы» вернулись в Курск. Под рождество зарубили семью из шести человек, а их дом сожгли. Теперь она врывались в дома под видом сотрудников ЧК. Вася Кот и Серафима, как обычно, обыскивали комнаты, а главарь из одиннадцати домочадцев выбрал для «допроса» 16-летнюю дочку хозяев, а остальных запер. Когда Морозов стал раздевать плачущую девушку, ее родители принялись колотить кулаками в закрытую дверь, звать на помощь. На время оставив пленницу, садист с топором ворвался в комнату и зарубил всех десятерых. Вернувшись в спальню, он увидел, что девушка сбежала.

Как погиб Мороз

Так появилась первая свидетельница кровавых дел, с которой могли работать красные сыщики. Ночью 23 сентября 1922 года, как позже расскажет на допросе Котов, Мороз за рюмкой снова признался, что ему постоянно хочется надругаться над женщиной, а затем обезглавить жертву. Испугавшись, что такая участь может постигнуть его Серафиму, Кот дождался, пока главарь заснет, и выстрелил Морозову в голову из пистолета. Труп сбросил в яму и закидал ветками. Шабаш! Так банда лишилась самого опасного преступника, вожака. Что делать дальше? Парочка промышляла мелким воровством, но больше энергии у них уходило на «игру в прятки» с милицией и чекистами.

У сыщиков уже имелись карандашные портреты преступников. Кольцо вокруг них сжималось. Чекисты учились профессионально действовать против таких людей. Скрытно дежурили в людных местах. В начале ноября 1922 года ЧК задержала Котова и Винокурову на курском вокзале при попытке уехать в Смоленск. Арестованных опознала та самая единственная выжившая шестнадцатилетняя девушка, успевшая убежать во время массового убийства ее семьи. Курянка сказала следователям: в банде был еще один преступник, который ее насиловал. Его внешность она уже не раз описывала чекистам.

«Во всем виноват Морозов»

Поняв, что отпираться бессмысленно, Котов подробно рассказал о том, как Морозов убивал и насиловал своих жертв, как был застрелен в лесу возле Тускари. Когда следователи достали из ямы труп серийного убийцы, Василий и Серафима начали слезно просить членов Ревтрибунала не расстреливать их, поскольку всех 116 человек зарубил именно Морозов. По словам Котова, Григорий был настоящим маньяком и садистом, не раз признаваясь, что получает небывалое наслаждение, отрубая человеку голову. Василий и Серафима клялись, что на них крови нет: мол, боялись главаря и «под угрозой убийства» выполняли все его приказы. Однако это не спасло их от суровой кары. В начале 1923 года Ревтрибунал Москвы приговорил Василия Котова и Серафиму Винокурову к высшей мере социальной защиты. В тот же день, без промедления, их расстреляли. Молва об убийце не утихала долго. Многие не верили, что Морозов погиб. В народе с тех пор ходили легенды о беспощадном «деде Морозе» – маньяке, который ночами врывается в избы, насилует и убивает.

Дело Лёньки Пантелеева

Леонид Пантелеев

Леонид Иванович Пантёлкин, более известный как Лёнька Пантелеев – знаменитый петроградский бандит. Он родился в 1902 году в Петербурге, в семье рабочего. Закончил начальную школу и профессиональные курсы, где получил престижную специальность печатника-наборщика. Хорошо умел читать и писать, увлекался книгами, среди рабочих слыл грамотеем. В 1919 году Пантелкин, не достигший призывного возраста, вступил добровольцем в Красную Армию и отправился на Нарвский фронт. Участвовал в боях с армией Юденича, попал в плен, откуда бежал и снова воевал за красных. Затем часть, в которой служил Пантелкин, передали в подчинение ВЧК и перебросили на Псковщину для борьбы с бандитизмом в приграничной полосе. Летом 1921 года Леонид Пантелкин был принят на должность следователя в Военно-Контрольную часть дорожно-транспортной ЧК Северо-Западных железных дорог. Но уже в октябре он был понижен в должности, а в январе 1922 года уволен из рядов ВЧК. Официальная формулировка – по сокращению штатов. Согласно архивной справке ФСБ, номер приказа и конкретная дата увольнения Пантёлкина в материалах личного дела отсутствуют. Это дает основание части исследователей полагать, что, на самом деле, он уволен не был, увольнение было инспирировано с целью перевода Пантелкина на нелегальное положение и внедрение в преступную среду для выполнения специфических задач. Данная версия не лишена оснований, учитывая, что делопроизводство предусматривает определённый порядок приема на службу в органы ВЧК и увольнение со службы. В настоящее время какие-либо достоверные данные, подтверждающие или опровергающие данную версию, отсутствуют. Предлагаем вашему вниманию ознакомиться с очерком "Дело шайки Лёньки Пантелеева", который был напечатан в журнале "Суд идёт" в 1925 году. Автор статьи, к сожалению, неизвестен, но то, что он был активным участником ликвидации банды, не вызывает сомнений.

Дело шайки Леньки Пантелеева

В 1922–1923 годах налеты стали обыденным явлением – грабили в квартирах, грабили на улицах. Нэпманствующая обывательщина была до того напугана этим увеличением числа налетов, что устраивала у себя в квартирах электрические сигнализации, ложилась спать, держа топор под подушкой, не ходила в театр и в гости, потому что боялась, что ночью ее разденут на любой улице – даже на Невском проспекте. По статистике угрозыска, число налетов в то время достигало 40 в месяц, причем многие из них были «мокрые», т. е. сопровождались убийствами или тяжелыми ранениями. Профессор Л. Г. Оршанский в своем докладе на Всесоюзном съезде невропатологов и психиатров о наблюдениях над преступниками, которые проходили через Диагностический институт, указал на весьма своеобразный состав налетчиков 1922 и 1923 годов. Больше половины из них до своего первого налета никогда никаких преступлений не совершали. Этим и объясняется, что громадное большинство таких преступников попадались в руки органов дознания сразу же – или при выходе после налета, или при продаже награбленного на толкучке, или, наконец, в первом попавшемся трактире, где они делили между собою добычу. Налетчиков-рецидивистов было очень мало. Преступники-рецидивисты – все эти многочисленные городушники, домушники, малинники и форточники – никогда на налет не отваживались, и, когда во время допроса им предъявляли обвинение в участии в каком-нибудь «мокром» деле, они обиженно заявляли: – На «мокрое» дело никто из нас, гражданин инспектор, вы сами знаете, никогда не пойдет… Надо считать, что налетчики были совершенно новой группой преступников с особой психологией и со своеобразными методами совершения преступления. Многие из них, пожалуй даже большинство, наставляя на хозяина квартиры «шпалер», были уверены, что стрелять им не придется и что испуганный обыватель сейчас же покажет им, где хранятся ценности, и послушно позволит себя связать и запереть в ванную или уборную. На дознании, а затем и на суде, где они фигурировали уже как убийцы, налетчики утверждали, что убивать не хотели, и что на это их вынудила необходимость самообороны, ради собственного спасения от возможного ареста. Но и в этой массе первичных, или «случайных», налетчиков еще в 1922 году организовалась шайка налетчиков-рецидивистов. Почти легендарную славу получила так называемая шайка Леньки Пантелеева. Ядро шайки насчитывало десяток хорошо подобранных хулиганов. Ближайшим сотрудником Леньки Пантелеева, или его «адъютантом», как он сам себя хвастливо называл на допросах в уголовном розыске, был Дмитрий Гавриков. В Леньке Пантелееве нельзя было, конечно, отрицать некоторых организаторских способностей. Он сумел не только создать в шайке железную дисциплину, но и прекрасно распределял роли, которые каждый из бандитов должен был играть в налете. Кроме того, по всему городу у него были разбросаны «конспиративные» квартиры, или, как их называют на воровском языке, – хазы. Попасть в эту хазу можно было, только зная пароль. Пантелеев, после первых же своих налетов имевший сведения, что его ловят, менял хазы чуть ли не ежедневно. Обывательские россказни старались придать этому хладнокровному и жестокому налетчику черты какого-то героя. Утверждали, например, что на улице он грабил только богатых, а бедным, которых останавливал он или кто-либо из его шайки, он даже давал деньги. Такие же легенды распускались и про его неуловимость. Обывательская фантазия считала, что каждый налет, совершаемый в это время в Ленинграде, – дело рук Леньки Пантелеева. Понятно, это было преувеличение – у страха глаза велики. Но все-таки дел у Пантелеева было немало. Начал «работу» Ленька Пантелеев со своей шайкой с вооруженного налета на квартиру богатого ленинградского меховщика Богачева в дом № 39 по улице Плеханова (Казанской). Около 4 часов дня 4 марта 1922 года в квартиру Богачева кто-то постучался. К двери подошла прислуга, Бронислава Протас, и спросила: – Кто там? Ей ответили вопросом: – Дома ли мадам с Симой и где Эмилия? Протас ответила, что Богачевой нет дома, а Эмилия лежит больная. Затем она спросила: – Кто это там, не Ваня ли?.. (Знакомый Эмилии.) Голос из-за двери ответил: – Да. Бронислава отперла дверь. В квартиру вошли двое неизвестных и сразу же обратились к дочери Богачевой с возгласом: – Ах, Симочка! В этот же самый момент они наставили револьверы на трех женщин и, загнав их в последнюю комнату, связали. Один из вошедших, в военной шинели, руководивший налетом, приставил револьвер к виску Протас и потребовал указать, где лежат ценности и дорогие вещи. – Если ты этого не скажешь, я прострелю тебе, как цыпленку, голову, – пригрозил налетчик. Но Протас ответила, что не знает, где хранятся «господские» ценности. Тогда налетчик в военной шинели сказал: – Мы и без тебя все, что нам нужно, найдем. Взломав хорошо заточенным стилетом шкафы, грабители забрали меховые и ценные вещи и, сложив их в корзину, взятую из кухни, вынесли ее с парадного хода. Налетчик в серой шинели был Ленька Пантелеев. Это было его первое бандитское дело. У Богачевых было похищено на очень крупную сумму. Но при дележе добычи Пантелеев сказал своим сообщникам, что на всем этом деле «взяли всего фунт дыму». Наводчице, указавшей на квартиру Богачевой и нарисовавшей Пантелееву расположение комнат, Ленька Пантелеев уделил из «фунта дыму» черное платье, шелковый костюм и несколько штук мехов. 18 марта того же года около девяти часов вечера в квартиру, принадлежащую доктору Я. М. Грилихесу, позвонили и на вопрос прислуги «Кто там?» ответили, что доктору принесли записку из штаба. Прислуга открыла дверь. На кухню вошли двое. Один из них протянул прислуге какую-то бумажку. Другой тем временем направил на нее револьвер и сказал: – Говори: одна дома или нет? Только не ори. Получив ответ, что дома никого, кроме нее, нет, грабители взяли горничную за руки и повели по комнатам, требуя указать, где спрятаны деньги. Прислуга ответила, что она этого не знает. Тогда налетчики стали брать все, что попадалось им под руку, – белье, одежду и пр. Уложив награбленное в узел, один из налетчиков пошел за извозчиком, а другой остался сторожить прислугу. По возвращении они связали прислугу полотенцами по рукам и ногам, положили на кровать и, приказав молчать и не шевелиться, скрылись. Так же, как и при первом налете, наводчицей была женщина. Характерная черта: Ленька Пантелеев говорил, что лучшие сведения и указания давали ему всегда женщины. Этим он на допросе объяснял, что у него так много сожительниц. – Каждая наводчица, – говорил он, – моя сожительница. Это выгодно, потому что с нею не нужно делиться. Она никогда не выдаст. В благодарность за удачное дело подаришь ей какой-нибудь пустяк: колечко с брильянтом или соболий палантин, и она тебе по гроб предана. После этого налета до июня месяца 1922 года Пантелеев как бы прекратил свою деятельность. Потом, на допросах в уголовном розыске, он говорил, что в это время чувствовал себя очень плохо и все время болтался на хазе у девчонки, играл на гитаре и пил пиво. В июне же в угрозыск поступило заявление бывшего сотрудника ЧК тов. Васильева, что в трамвае № 9 на Загородном проспекте он видел известного бандита Пантелеева. Пантелеев, заметив, что Васильев его узнал и пытается задержать, соскочил с трамвая на ходу. За ним сейчас же выскочил и Васильев, догнал его и схватил за тужурку. Пантелеев сильно рванулся и побежал по Загородному проспекту, юркнув в проходной двор Госбанка. Васильев бросился за ним, крича: «Держите его!» Пантелеев на бегу дважды выстрелил в Васильева и выбежал на набережную Фонтанки. Ему наперерез бросился один из охранников Госбанка, но бандит двумя выстрелами из револьвера убил его и скрылся в одном из переулков. Убитый оказался караульным начальником охраны Госбанка Б. Г. Чмутовым. В то же время в угрозыск поступило заявление от некоего Вольмана о том, что известный налетчик Пантелеев скрывается в доме № 8 по Эртелеву переулку – в квартире № 6 у своей сожительницы. Сотрудники угрозыска произвели в этой квартире тщательный обыск, который, однако, не дал никаких результатов. После обыска были задержаны сожительница Пантелеева – Валентина Цветкова (бежавшая из засады) и написавший заявление в угрозыск Вольман. Этот арест дал угрозыску указания для раскрытия еще двух квартир, в которых скрывался Ленька Пантелеев. Были произведены дальнейшие аресты его сожительниц и наводчиц. Кольцо вокруг Пантелеева неумолимо сужалось. Это не помешало ему, однако, 26 июня совершить дерзкий налет на квартиру доктора Левина в доме № 29 по Большому проспекту Петроградской стороны. В квартиру под видом пациента позвонил неизвестный матрос, а через несколько минут вновь раздался звонок, и вошли еще двое матросов. Попросив подождать вошедших, доктор Левин занялся медицинским осмотром первого матроса, как вдруг в кабинет ворвались двое ожидавших, приставили к его груди два револьвера с возгласом «Руки вверх! Ни звука, а то смерть!», а затем связали по рукам и ногам. Через полчаса в квартиру позвонила жена доктора Левина, которую впустили, связали и бросили в ванную комнату. То же проделали грабители и с пришедшей в квартиру жиличкой. На все звонки приходивших к доктору они отвечали, что доктора нет дома. Закончив разгром квартиры, который продолжался свыше двух часов, грабители взяли с собой чемодан и корзину, наполненную вещами, вынесли на улицу и, сев на поджидавшего их лихача, скрылись. Наводчиком в этом налете был Раев, один из родственников Левина. Рассказывая об этом налете на допросе, Пантелеев говорил, что за последнее время его стали преследовать неудачи. В налете на доктора Левина, сопровождавшемся для Пантелеева и Гаврикова большим риском, он взял гроши. Львиную часть награбленного получил Раев. 9 июля Пантелеев вместе со своей шайкой совершил налет на квартиру Аникиева в доме № 18 по Чернышеву переулку. На этот раз он явился уже не как налетчик с наведенным револьвером, а как агент ГПУ. Находящимся в квартире Пантелеев заявил, что, по имеющимся в ГПУ сведениям, у Аникиева очень много золотой валюты, что Аникиев имеет сношения с заграницей и что на основании этих сведений они приехали произвести обыск. Они предъявили ордер на производство обыска, произвели тщательный обыск, отобрали найденные деньги, а затем для соблюдения всех формальностей составили протокол обыска, копию его за надлежащими подписями оставили хозяевам квартиры. Что это был не обыск, а налет, выяснилось совершенно случайно. Ордер на производство обыска был выдан на имя Алексея Георгиевича Тимофеева, а на протоколе обыска расписался Николай Тимофеев. Это несоответствие вызвало у Аникиева сомнение, и он обратился в ГПУ, где выяснилось, что никакого ордера на производство обыска в квартире Аникиева дано не было и что Тимофеев в числе сотрудников ГПУ не значится. Через несколько дней такой же вооруженный налет под видом обыска, но теперь уже по документам особого отдела ПВО Пантелеев совершил на квартиру Ищенс в Толмазовом переулке. Но эти яркие вспышки дерзкого бандитизма были лишь мгновенными успехами разбойничьей удали – осторожное планомерное окружение органов дознания смыкалось вокруг Пантелеева и его шайки. Каждый день розысков давал новые аресты или наводчиков пантелеевской шайки, или его бесчисленных сожительниц-соучастниц. Пантелеев на дознании говорил, что в то время, т. е. в начале осени 1922 года, он чувствовал себя как затравленный зверь. Это не помешало ему, однако, продолжать свои налеты. Он только изменил способы их совершения. 25 августа, около 4 часов утра, на Марсовом поле он и Гавриков, вооруженные револьверами, остановили извозчика, на котором ехали граждане Фистуль, Семенова и Шварц. Грабители под угрозой револьверов сняли с них верхнее платье, отобрали деньги, трудовые книжки, часы и обручальные кольца. Забрав все это, Пантелеев приказал извозчику ехать поскорее и не оглядываться. Такое же ограбление Пантелеев произвел на улице Толмачева (Караванной) у клуба «Сплендид-Палас». В эту же ночь начальником конного отряда милиции Никитиным был задержан неизвестный, проходивший по проспекту Нахимсона. Поводом к задержанию послужил крик из толпы, что «это налетчик». Неизвестный бросился бежать и открыл стрельбу из револьвера, однако был настигнут в парадной одного из домов, где был схвачен и обезоружен. У него был отобран револьвер системы кольт. Так как неизвестный был ранен, то он был отправлен в Мариинскую больницу, где вскоре и умер. Умерший оказался одним из ближайших соучастников Пантелеева, Дмитрием Ивановичем Беляевым-Беловым. 4 сентября было роковым днем для Пантелеева. На углу Морской и Почтамтского переулка около полудня двумя неизвестными, вооруженными револьверами, был остановлен артельщик пожарного телеграфа Манулевич. Налетчики вырвали из его рук чемодан, в котором были деньги, и приказали под угрозой смерти не кричать и не оглядываться. Налетчики скрылись. В тот же день около 4 часов дня в магазин, принадлежащий «Кожтресту», на углу проспекта 25-го Октября и улицы Желябова, вошли двое неизвестных и попросили показать им сапоги. Продавщица Васильева одному из неизвестных, одетому в кожаную фуражку и тужурку, принесла ботинки, которые он стал примерять. Когда уже стали писать чек, в магазин вошел квартальный 3 отделения милиции, который вызвал к себе заведущего. В это же время по лестнице в магазин подымался помощник начальника 3 отделения Бардзай, который, увидев неизвестных, закричал им: «Руки вверх!» Неизвестные приказания не исполнили и опустили руки в карманы. Квартальный выстрелил. Неизвестные тоже открыли стрельбу, во время которой был тяжело ранен Бардзай, вскоре скончавшийся. Неизвестные, несмотря на отчаянное сопротивление, были задержаны и оказались знаменитыми Ленькой Пантелеевым и его «адъютантом» Дмитрием Гавриковым. Сразу же после ареста они были заключены в ДПЗ, а потом переведены в 3-й исправдом. Через три недели после задержания начался суд над пантелеевской шайкой. Они с бахвальством заняли место за решеткой на скамье подсудимых и, посмеиваясь и о чем-то перешептываясь, стали ожидать начала заседания. Зал Петроградского трибунала был переполнен. Но это была не обычная судебная публика, посещающая процессы. В большинстве это были или мелкие воры, или постоянные посетители «огоньков», и среди них, трусливо озираясь по сторонам, были вкраплены те, кого давно искал уголовный розыск. Вся эта разношерстная публика с подобострастием рассматривала того, который так долго и так много заставлял о себе говорить. – Он убежит, – говорили они, глядя на независимое лицо «героя процесса». Говорили об этом не потому, что допускали возможность побега, а потому, что не верилось, чтобы он, Ленька Пантелеев, сдался так просто. Все меры к предупреждению побега были приняты. Скамья подсудимых постоянно была окружена усиленным отрядом конвоиров. За каждым движением Леньки Пантелеева следили, и, куда бы он ни шел, за ним обязательно шли два конвоира. Он не мог убежать… На суде оба они – и Пантелеев, и его спутник Гавриков – признали себя виновными, заявив лишь, что с их стороны не было вооруженного сопротивления при аресте. Несмотря на все его страшные дела, Пантелеев произвел на всех весьма благоприятное впечатление. В прошлом наборщик Пантелеев до своих бандитских выступлений ни в чем дурном замечен не был, вел честный образ жизни, и нельзя было сказать, что в 18-летнем юноше заложены такие «возможности». Когда была организована Красная Армия, Пантелеев поступил добровольцем, был отправлен на фронт, попал в плен, бежал и снова вступил в ряды Красной Армии. Затем он работал в органах Чрезвычайной комиссии, где занимал подчас ответственные посты и выполнял весьма ответственные поручения. Так было до 1921 года, когда он свихнулся. Было ли какое-либо основание, или это были только слухи, но его заподозрили в соучастии в налете. Он был арестован; участие его установить не удалось, его освободили, но на службу, конечно, обратно уже не приняли. Тут наступил перелом. Пантелеев познакомился с рецидивистом Беловым и выработался в преступника-налетчика. Долго рассказывал Пантелеев суду о том, как и какие были им совершены налеты. Он ничего не отрицал, но и ничего не прибавлял к тому, что было добыто с тяжелым трудом предварительным следствием. Он лишь не признавал вины в убийстве начальника охраны Государственного банка Чмутова, говоря, что убил его совершенно случайно. Он, вполне понятно, избегал взять на себя «мокрое дело» и хотел сохранить за собой ореол бандита, но не убийцы. Пантелеев жаловался, что ему не везло. «Не везло» с точки зрения бандита: там потратил много трудов, а взял на небольшую сумму; в другом месте как будто бы все обстояло благополучно – как, например, в деле налета на квартиру доктора Левина, где была взята крупная сумма, – но испортил дело наводчик, племянник доктора Раев, надувший его и забравший себе большую часть награбленного. Вообще, по рассказам Пантелеева, «деятельность» бандита – удовольствие дорогое: всюду приходится «смазывать», за дешевку продавать маклакам ценности, содержать несколько квартир. «Неприятностей» не оберешься… Допрос Пантелеева закончился, и он снова занял свое место на скамье подсудимых рядом с Гавриковым. Цепь, которая была на время допроса снята, снова была скреплена, и Гавриков вместе с Пантелеевым опять были связаны. Заседание трибунала было в тот день закрыто. Конвой удвоен. Револьверы на изготовку, шашки наголо. И за этой непроницаемой стеной сверкающих кольтов и обнаженных шашек Пантелеев, а за ним и вся его свита выведены были из здания трибунала. Пантелеев, конечно, не убежал. Бежать было немыслимо, и, когда за «партией» закрылись тяжелые двери 3-го дома заключения, когда Гаврикова, Пантелеева и других развели по камерам, все успокоилось. Самое трудное сделано. Теперь Пантелеев в надежном месте за решеткой, за многими дверями, за крепкой охраной… Комендант трибунала, сопровождавший «партию», с чувством исполненного служебного долга возвратился обратно. Еще полчаса, и в исправдоме все стихло. Это была памятная ночь – с 10 на 11 ноября 1922 года. Памятная, конечно, для 3-го исправдома, так как в эту ночь свершилось то, что редко случается в исправдомах… Пантелеев и Гавриков в 12 часу ночи были приняты начальником исправдома и районным надзирателем и размещены по камерам, которые были закрыты на ключ. Пантелеев был заключен в камере № 196, Гавриков в камере № 185 – оба в четвертой галерее. Утром, когда заседание трибунала вновь открыли, еще очень немногие знали о том, что произошло в эту ночь. Весь зал замер, когда председатель трибунала огласил телефонограмму начальника исправдома о бегстве Пантелеева и Гаврикова.

Несколько минут было тихо. Потом все взоры невольно обратились на скамью подсудимых как бы для того, чтобы проверить, действительно ли место Пантелеева и Гаврикова пусто. Думали, что их умышленно не ввели в зал или что их доставка задержалась. Никто не верил в возможность этого невероятного побега. Пантелеев и Гавриков бежали… И хотя еще никто не знал, как это произошло, но все себе представляли, что это было какое-то головокружительное бегство, что и бежал Пантелеев «по-пантелеевски»…

Трибунал продолжал свои заседания. Все были уверены, что Пантелееву далеко не уйти, что его сегодня же поймают. Все знали, что о бегстве сообщено всюду, что охраняются вокзалы, что все агенты уголовного розыска брошены в город на поиски. Оставшиеся на скамье подсудимых обвиняемые, каждый по-своему, старались использовать бегство главаря шайки. Спасая свою шкуру, каждый из них старался взвалить все на Пантелеева, и некоторые даже в увлечении настолько перебарщивали, что приписывали Пантелееву какое-то невероятное влияние, при помощи которого он из них, «честных и порядочных людей», сделал бандитов. Так Бартуш, человек с достаточной инициативой и даже организаторскими способностями, скромно потупив глаза, говорил о своем вчерашнем начальнике как о гнусной личности, которая его не то силой, не то нравственным воздействием заставила принять участие в «деле». Он даже говорил, что Пантелеев угрожал ему револьвером, и ссылался при этом на участницу шайки Друговейко. Последняя, однако, наотрез отрицала это и подтверждала, что Бартуш был совершенно самостоятелен. Сама же она, в свою очередь, отрицала соучастие в налете и взваливала всю вину на подругу свою Луде (впоследствии разысканную и судившуюся по делу пойманного Гаврикова), которая, мол, не хуже ее знала расположение комнат в квартире Богачевых. Простачком рисовал себя участник шайки Варшулевич. Он жил в одной комнате с Ленькой, но ничего не знал о его деятельности. Да, он продавал меха, взятые у Богачевых, но откуда он мог знать, где их взял на самом деле Пантелеев, и почему ему было не верить Пантелееву, что меха его собственные. Также и в налете на квартиру доктора Грилихеса наводчики Франченко и Михайлова совершенно отрицали свою вину, подтверждали, что показания на следствии они давали под угрозой револьвера… доктора Грилихеса, который присутствовал при допросе. По этому эпизоду допрашивался герой наркоманов с угла Пушкинской и проспекта 25-го Октября известный кокаинист Вольман.

Но не только кокаин был предметом оборота «торгового дома Вольмана». Он был подручным Пантелеева во всем что угодно. Пантелееву нужно было продать взятые у Богачева меха – Вольман к его услугам. Пантелееву нужны патроны – Вольман их достает. Нужен револьвер – опять Вольман. Пантелеев и Вольман были связаны старой дружбой, знакомством по тюрьме, когда Пантелеев сидел по подозрению в налете, а Вольман – по подозрению в спекуляции. И уже тогда Вольман знал, что собой представляет Пантелеев. Вольман, однако, хитер. Пантелеева нет, и он, отрекаясь от своих показаний на следствии, валит все на забывчивость и на то, что говорил он раньше из боязни мести Пантелеева… Так целую неделю трибунал разворачивал одно за другим дела Пантелеева без Пантелеева. Все это были самые обыкновенные налеты, мало чем разнившиеся отдел других бандитов. К расстрелу трибуналом был приговорен участник одного из дел Акчурин. Вольман и скупщик краденых мехов Кузнецов были приговорены к 6 годам лишения свободы. Акчурину впоследствии по амнистии расстрел был заменен 10 годами заключения со строгой изоляцией, а Вольману, Кузнецову и другим наказание было сокращено на одну треть. Члены шайки, исполнители были изолированы, а «душа» шайки гулял на свободе. Пантелеев исчез. Как они бежали Побег Пантелеева и его шайки из 3-го исправдома был тщательно разработан, но удался лишь благодаря случайному стечению обстоятельств. Еще 7 ноября предполагался массовый побег из 3-го исправдома. Еще тогда были открыты некоторые камеры, где сидели бандиты. Согласно выработанному плану, содействовавший побегу надзиратель 4-й галереи Иван Кондратьев за 20 миллиардов рублей должен был помочь бандитам – он должен был «заговорить» другого надзирателя; в это время бандит Рейнтоп, Сашка Пан, должен был открыть камеры Пантелеева и Лисенкова – Мишки Корявого. Так и было сделано. 7 ноября, около 4 часов, ночи в камеру Лисенкова вошел Рейнтоп, забрал одеяло и простыни и унес к себе в камеру. Там одеяло было разорвано на длинные полосы и связано. В дальнейшем должны были пригласить надзирателя Васильева выпить чай и в этот момент его связать. Надзиратель же Кондратьев в это время должен был находиться в дежурной комнате. Пантелеев с шайкой предполагали спуститься по связанной из лоскутов простыни веревке вниз. К этому времени надзиратель Кондратьев должен был спуститься вниз, якобы для проверки главного поста и… тут его для видимости должны были связать. Условным знаком для выхода Кондратьева вниз было тушение огня. В этот день, однако, бежать не удалось. Надзиратель Васильев, хотя и вошел в камеру, налил себе чаю, но… пошел его допивать в дежурную. Побег не состоялся… В день суда, 10 ноября, Ленька Пантелеев, вернувшись из трибунала, проходя по галерее, сказал находившемуся там в заключении убийце-грабителю Иванову-Раковскому: «Мне – левак (т. е. расстрел), надо бежать». По камерам бандитов разместил надзиратель Кондратьев: Пантелеев содержался в камере № 196, Лисенков в соседней – № 195, Рейнтоп – поблизости, в камере № 191, и еще немного дальше Гавриков – в камере № 185. Во тьме Некоторое время в исправдоме царила тишина. Вдруг погасло электричество. Весь исправдом освещался всего-навсего одной висячей 500-свечевой электрической лампой, и эта лампа погасла. Тюрьма погрузилась во мрак. Еще мгновение, и свет снова загорелся. Где-то хлопнула дверь. Затем снова погасло электричество. Снова зажглось. И так несколько раз. В последний раз электричество погасло около половина пятого утра. Электричество гасло, конечно, не от порчи. Чья-то таинственная рука дотронулась до штепселя, находившегося у выхода из 4-й галереи, почти совсем рядом с тем столиком, где должен был нести дежурство постовой надзиратель Васильев. Должен был, но и только. В это время по странному стечению обстоятельств Васильева на посту не было. Он ушел греться в дежурную комнату. 3 часа ночи. В тюрьме еще все спит. 3 часа 5 минут – все еще тихо. 3 часа 10 минут – надзиратель Кондратьев ушел в дежурную комнату. Через несколько минут сюда же приходит надзиратель Васильев. Через 20 минут он отправляется к себе на пост в 4-ю галерею. За ним прошел и Кондратьев. И в этот самый момент погасло электричество. В исправдоме тревога. Кондратьев бросается в камеру заключенного Немтина, исполнявшего обязанности монтера исправдома. Немтин не отзывается. В исправдоме все еще темно. По галерее мечутся какие-то тени. Вдруг со второй галереи крик: – Вон там какая-то тень! Это кричит задремавшая было надзирательница 2-й галереи Романова. Кондратьев бросается по направлению к тени. Возвращается обратно. Свет уже горит. В тот же момент обнаруживается побег заключенных. Наутро в исправдоме все на ногах. Прокурор и старший следователь производят осмотр места побега. Исследуется каждая пядь, осматривается каждый винт. Устанавливается, что камеры, в которых содержались бежавшие, были открыты без повреждения замков. Открыта также дверь в комнату свиданий. Открыты двери камеры, выходящей на пост и сообщающейся с комнатой свиданий. В коридоре, прилегающем к комнате свиданий, оторвана доска, прикрывавшая небольшое окошко, ведущее в коридор при кухне. Висячий замок на кухонной двери сбит. Кухонное окно, ведущее во двор, открыто. В комнате свиданий обнаружен кусок железной трубы. Такой же кусок нашли у лестницы на второй галерее. Путь побега Спустившись по винтовой лестнице с 4-й галереи на 1-ю, беглецы прошли к выходу на главный пост и через камеру, ведущую в комнату свиданий, прошли в коридор. Здесь они оторвали доску, прикрывавшую окошечко, которое вело в коридор кухни. Затем они проникли на кухню через окно, через окно же спрыгнули во двор, а затем через забор вышли на улицу и скрылись. Гавриков, бежавший в эту ночь, впоследствии, когда он был пойман, рассказывал, что около 4 часов ночи его разбудил Пан, сказавший ему: «Выходи». Он вышел. Надзиратели во всех галереях крепко спали. Пан погасил свет в исправдоме, и они стали спускаться по винтовой лестнице. К ним присоединился Пантелеев. Они спустились в комнату свиданий, и Пантелеев стал ломать окно, выходившее на кухню. Когда все трое уже находились на кухне, они услышали какие-то шаги. Бандиты испугались и приготовились было к обороне. Но это оказался Михаил Лисенков, запоздавший почему-то. Выйдя во двор, беглецы заметили, что в пекарне исправдома идет работа. Беглецов, однако, никто не заметил. Перепрыгнув на улицу, бандиты пожали друг другу руки, и Пантелеев и Гавриков пошли к Неве по направлению к Николаевскому мосту, Лисенков же и Рейнтоп направились к Марсову полю. Любопытнее всего, что за несколько дней до этого Пантелеев и Гавриков были тщательно обысканы. Но так как у них ничего не нашли, все успокоились. Вот как обстояло дело, по словам надзирателя Васильева. Он знал, что в 4-й галерее сидят особо тяжкие преступники. И он лишь на 20 минут вышел погреться… а в это время и совершился побег. Более подробно рассказал о побеге бандит-убийца Иванов-Раковский, находившийся в это время под следствием по делу об убийстве рабочих Тентелевского химического завода и похищении платины. Он подтвердил, что побег предполагался 7 ноября, что еще тогда Рейнтоп приготовил ключи, что бандиты в этот день должны были получить оружие от брата Гаврикова – Семена Гаврикова, причем за револьверами должен был идти тот же Кондратьев. Кроме того, по его словам, предполагалось выкрасть оружие из несгораемого шкафа канцелярии исправдома и захватить несколько винтовок. Кондратьев, однако, не принес револьвера… В день побега 10 ноября свет должен был погасить бандит Шатковский – Пан-Валет, член той же знаменитой шайки Панов. В эту ночь в камере у Иванова-Раковского и Лисенкова сидел в гостях Кондратьев. Иванов-Раковский заснул, а когда проснулся, Кондратьева уже не было. Дверь камеры была открыта. Ночью Лисенков схватил Иванова-Раковского за голову и шепнул ему: «Идем». Иванов-Раковский вскочил, оделся. Лисенков заглянул в камеру Пантелеева и сидевшего с ним кокаиниста Вольмана и сказал: «Ушли». Затем он приказал Иванову-Раковскому снять сапоги, и оба они стали спускаться с лестницы. В это время свет был погашен. Лисенков тащил Иванова-Раковского за руку. Но у самой лестницы они столкнулись с надзирателем Васильевым, который шел к ним навстречу… Иванов-Раковский вырвался и побежал обратно в камеру, Лисенков же исчез. По признанию Кондратьева, за побег ему обещали 20 миллиардов рублей. Кроме побега он должен был содействовать бандитам достать яд, которым предполагалось одурманить одного из надзирателей… Недолго бежавшие гуляли на свободе. Прежде всех попался ближайший помощник Леньки Пантелеева – Гавриков.

Попался, понятно, на бандитском деле, которым он, как и остальные члены шайки, продолжал заниматься после побега. Гаврикову не повезло. У ресторана «Донон» он закончил свою «славную карьеру»… Соучастник всех налетов Пантелеева, Гавриков один предстал перед судом трибунала 31 декабря 1922 года. Правда, на скамье подсудимых он был не один. С ним были еще трое: наводчица налетчиков на квартиру Богачева – Лидия Луде, пойманная незадолго до суда, и участники ограбления артельщика пожарного телеграфа – Абдульменов и Зайцева. Как и всегда, веря в свою счастливую звезду, Гавриков и теперь, второй раз, в трибунале держался спокойно, изредка улыбаясь. Затем он вновь переживал все свои бандитские похождения и, когда судом оглашались рискованные моменты его деятельности, болезненно улыбался, припоминая свою последнюю неудачу у ресторана «Донон». Гавриков покаялся во всех своих преступлениях. – Я говорю правду, – сказал он. – Я знаю, что мне все равно выхода не будет, и не жду, чтобы меня спрашивали. Последняя повесть Гавриков рассказал трибуналу все подробности известного уже нам побега из 3-го исправдома. Жили Гавриков и Пантелеев после побега как бродяги. Ночевали, главным образом, в воинских кассах вокзала Октябрьской дороги. Когда же приходил контроль для проверки документов – бандиты ловко уходили; после ухода контроля они возвращались туда же. В Ленинграде бандиты предполагали прожить месяц-полтора, а после этого уехать. Гавриков спокойно рассказал свою последнюю повесть и спокойно же выслушал приговор трибунала: к расстрелу. Гавриков подал прошение о помиловании, в котором сам признавал, что за преступления, им совершенные, «не должно быть преград для наказания», но что он понял всю тяжесть совершенного, «что он молод, мало жил и не богат жизненным опытом» и что был «в руках Леньки Пантелеева». Просьба о помиловании была оставлена без последствий. Гавриков был расстрелян. Он до последней минуты рассчитывал, что вот-вот откуда-то придет помощь, откуда-то явится Пантелеев и спасет его. И никак не мог примириться с тем, что все погибло. После побега Гавриков в трибунале был не совсем откровенен. Более откровенным он был на тех многочисленных допросах, которым подвергался в 1-й бригаде угрозыска и у следователя трибунала. Но даже эти показания на нескольких десятках листах не дают полного представления о «делах» и «подвигах» шайки. А «подвигов» было немало. Показания расстрелянного Гаврикова дали уголовному розыску ряд ценных данных. К уже известным «ходам» Пантелеева прибавилось еще несколько. После бегства из 3-го исправдома (Ленинградского Дома Заключения), которое произошло в ночь на 11 ноября 1922 года, Гавриков пробыл на свободе почти целый месяц и участвовал в целом ряде налетов и грабежей. Этот месяц был для шайки месяцем наиболее тяжелых испытаний, но вместе с тем наиболее богатым по «жатве», которую она собрала. В ночь побега, 11 ноября, стояла холодная, слегка морозная погода. Улицы, даже центральные, были безлюдны. Лишь изредка вдоль домов и заборов одиноко, как бы крадучись, мелькали тени прохожих. Осторожно, боязливо озираясь, пробирался мимо исправдома «путник запоздалый» в серой шинели. Это был год серой шинели – серой шинели, которая говорила о том, что владелец ее небогат. Серый цвет был защитным цветом от бандитов и грабителей, и даже самый настоящий щеголь предпочитал надеть ночью серую шинель, которая если и не давала полной гарантии, то уже в некоторой степени обеспечивала от случайностей неприятной встречи. Впереди высился мрачной громадой каменный двухсаженный забор 3-го исправдома. Приблизившись к забору, серая шинель увидала на нем черную тень. Шинель в ужасе отпрянула. Тень тоже остановилась. Шинель секунду-две стояла тихо, а потом, рассчитав, очевидно, что-то, кинулась без оглядки бежать. – Выходи, свободно! – обернувшись назад, во двор исправдома, сказала тень и легко и мягко спрыгнула в снежный сугроб. Это был Ленька Пантелеев. Вслед за ним один за другим на снег спрыгнули Лисенков (Мишка Корявый), Рейнтоп (Сашка Пан) и Гавриков. Озираясь по сторонам, как затравленные волки, видимо раздумывая, в какую сторону направиться, четыре тени несколько мгновений постояли у забора. Затем две тени отделились и, быстро перебегая с одной стороны на другую, направились к Литейному мосту, а оттуда по набережной Невы к площади Жертв Революции (Марсово поле). Это были Лисенков и Рейнтоп. Их высокие тени растаяли во мгле ленинградской ночи… Еще несколько секунд похрустел снег под их ногами, и все стихло. Где они прятались? Гавриков и Пантелеев, выждав еще минуту и не слыша тревоги, спокойно пошли по тому же направлению и, свернув у здания Военно-медицинской академии направо, зашагали через Петроградскую сторону к мосту Лейтенанта Шмидта (б. Николаевскому).

На улице по-прежнему все было тихо… Вдруг раздался тревожный свисток. В исправдоме спохватились. Побег был обнаружен, но беглецы были уже далеко… По рассказам Гаврикова, он и Пантелеев после бегства засели в развалинах трехэтажного дома и в жестокую стужу пробыли там больше суток. Выждав, когда все стихло, они отправились ночевать к своим друзьям, радостно встретившим своего главаря. Места ночевки они все время меняли, преимущественно в районе реки Пряжки. Там у Леньки Пантелеева были свои квартиры, и в них свои соучастники. Он знал, что агенты стерегут его на каждом шагу и что в случае поимки ему пощады не будет. Ленька решил свою жизнь дешево не отдавать. Первой их заботой было одеться и вооружиться. На Обуховской толкучке они купили четыре револьвера – Ленька взял себе два браунинга, а Гавриков – маузер и наган. Реализовав бриллиант в два карата, припрятанный с «дела» – налета на доктора Левина, Ленька сам оделся и одел Гаврикова. Бандиты купили сапоги, шинели, кожаные куртки и неизменные буденовки. Добыв себе «липы» (фальшивые документы), бандиты отправились на заработки. «Модное» занятие Для начала Пантелеев и Гавриков занялись «модным» по тем временам бандитским делом – раздеванием запоздалых прохожих. Как ни было запугано население частью правдивыми, а большей частью ложными рассказами о ночных ограблениях, все же были смельчаки, ходившие ночью по улицам. Гавриков и Пантелеев облюбовали себе широкое Марсово поле и ежевечерне залегали на откосе Лебяжьей канавки. Не страшила их где-то вдали маячившая одинокая фигура милиционера, совершавшего свой обход района. Наметив себе жертву, Гавриков и Пантелеев выскакивали, наставляли револьверы и без единого слова и без малейшего сопротивления донага раздевали прохожего, безмолвно, без попытки к сопротивлению отдававшего все, что на нем было. Ходила легенда, что «Ленька пролетариев не раздевает». Это – чистейшая ложь. Жертвами Пантелеева были все – без различия класса, пола и возраста. Лишь бы у них было хоть какое-нибудь «барахло». Не успеет ограбленный прийти в себя, как грабителей и след простыл. Они исчезали за откосом канала… Кто был посмелее, тот поднимал крик, а потрусливее – покорно шагал по направлению к ближайшему огню.

Тем временем наступал черед новой жертвы, которую постигала та же участь. Совершив несколько таких грабежей, обычно не более четырех в ночь, Пантелеев и Гавриков отправлялись в ближайшую хазу, куда немедленно вызывали маклака, за бесценок покупавшего награбленное ими «барахло». Но недолго орудовали на Марсовом поле Пантелеев и Гавриков. Уголовный розыск, узнав, что там стали «пошаливать», установил за Марсовым полем усиленное наблюдение агентов. Но у Пантелеева были свои «агенты», сообщившие ему об этом, и он поспешил «сняться с якоря». Деятельность бандитов перекинулась в район Сергиевской (ныне улицы Чайковского) и Кирочной улиц, где населенность была весьма слабой. Здесь ими был совершен ряд «мокрых» нападений, сопряженных с убийством. В числе жертв был инженер Студенцов с женой. Пантелееву, как потом рассказывал Гавриков, показалось, что Студенцов вынимает из кармана револьвер, и он убил его и его жену. Встреча с надзирателем Кондратьевым Таких грабежей было совершено ими около 20, но прибыли бандиты получили мало. Пантелеев задумал организовать шайку для более выгодных дел. Время от времени Гавриков и Пантелеев встречались с Рейнтопом и Лисенковым, но пока они остерегались работать вкупе: вчетвером – опасней. Был у бандитов еще сообщник, которому они обязаны были своей свободой, – это надзиратель Кондратьев. Бандиты сдержали слово и встретились с ним. Встреча была назначена еще при побеге «через три дня», а в случае невозможности, «в среду на каждой неделе». Место встречи – Обводный канал под Американским мостом. Пантелеев не знал еще тогда об аресте Кондратьева. Вся шайка отправилась к назначенному времени на Обводный канал… К этому же времени уголовным розыском туда же был доставлен Кондратьев, находившийся под охраной полудюжины револьверов переодетых агентов. Осторожный Пантелеев заметил, что кто-то следит за Кондратьевым, и немедленно скрылся. Шайка организована Пантелеев встретился с Рейнтопом и Лисенковым и сразу же наметил для «совместной работы» несколько квартир, которые ему указали его осведомители. На другой же день было совершено ими зверское убийство и налет на Екатерининском канале. Пробравшись в квартиру профессора Романченко, бандиты убили его и тяжело ранили его жену. Была также убита бросившаяся на грабителей собака. Разгромив квартиру, бандиты скрылись с добычей. Уголовному розыску удалось установить, что квартиру «дал» проживавший в том же доме соучастник Пантелеева, но следов преступников сразу обнаружить не удалось. За этим кровавым делом последовало скоро другое. Через два дня была разгромлена еще квартира, а за ней – третья. Были мобилизованы лучшие работники уголовного розыска и влиты в ударную группу ГПУ. Были изучены почти все норы и места, где бывал Пантелеев. Но у него было столько убежищ, что сразу окружить его и ликвидировать вместе с шайкой было невозможно. Пантелеев знал о том, что за ним зорко следят, и стал еще более осторожен. Подозрительность не давала ему покоя и превратилась в манию преследования… Он знал, что кольцо вокруг него сужается, и метался с одной квартиры на другую, нигде больше одной ночи не оставаясь. Спал с револьвером в руках… Видел в каждом агента угрозыска.

Однажды, когда он проходил по Столярному переулку, ему показалось, что за ним идет агент. Он обернулся и, увидев смотревшего на него матроса, мгновенно двумя выстрелами уложил его на месте. В другой раз он ранил агента уголовного розыска, не имевшего никакого отношения к поискам шайки. Стрелял Пантелеев метко. Как рассказывал на одном из последних допросов Гавриков, он с Пантелеевым специально ходил на острова, на Стрелку, пристреливать свои револьверы. Гавриков не расставался с Пантелеевым: вместе готовились, вместе убивали и грабили. Но не удалось Гаврикову закончить свою деятельность вместе с Пантелеевым. Его «карьера», как мы уже сказали, закончилась раньше, у «Донона». Вот как это произошло. Случай у «Донона» Было это в декабре 1922 года, за несколько дней до Нового года. Бывший ресторан «Донон», расположенный на Мойке, у Певческого моста, в стороне от проспекта 25-го Октября, приходился как раз напротив дома уголовного розыска. Но это не смущало Пантелеева. «Приманка» – богатые посетители «Донона» – были чересчур богатой добычей. Это были первые, медовые месяцы НЭПа, НЭПа «выпуска 1922 года». «Донон» был не меньшей приманкой для королей НЭПа, чем они – для Пантелеева. У «Донона» были вино и водка. Седовласый швейцар «довоенной крепости» особым звонком всегда давал знать в зал о приближении милиции. И, как по мановению жезла, вино исчезало со столиков, и лишь пьяные лица «королей» напоминали об исчезнувших таинственно бутылках с зельем. Когда полупьяные Пантелеев и Гавриков ввалились в переднюю «Донона», швейцар, и ночью во сне видевший милиционера и умевший различать его среди тысяч народа (милиция тогда не носила формы), сразу же почувствовал неладное. Он дал звонок в зал, мгновенно все засуетились, и были приняты меры предосторожности. В переднюю выбежал дежурный метрдотель, специальностью которого было улаживание «недоразумений». Увидев, однако, не милиционеров, а пьяных, которые о чем-то скандалили, он позвонил в милицию, откуда немедленно прибыл наряд. Когда Пантелеев обернулся, он увидал входивших в длинный двор «Донона» милиционеров. Сразу протрезвев, он схватил Гаврикова за рукав и кинулся с ним во двор. Там они спрятались в подвале между дровами. Но их разыскали и арестовали. Никому и в голову не могло прийти, что это Пантелеев и Гавриков, те самые, которых искали по всему городу. Это и спасло Пантелеева. Когда его под конвоем привели под ворота дома, он сильным ударом кулака хватил стоявшего у железной калитки ворот милиционера, ногой ударил в живот дворника и, отстреливаясь, выбежал на набережную Мойки… Счастье помогло В Пантелеева стреляли. Он был ранен в левую руку. Но не остановился и побежал по направлению к Марсову полю. Выбежав к Инженерному замку, он перелез через забор и спрятался в колоннах Пантелеймоновской церкви. К этому времени Гавриков был уже опознан. Было сообщено в угрозыск, и буквально через несколько секунд (шутка сказать: Пантелеев!) прибыли на место агенты с собакой-ищейкой. По кровавому следу собака довела до Марсова поля. Дальше след терялся. Наугад агенты и милиция пошли по Пантелеймоновской, прошли мимо церкви и не заметили лежавшего там Пантелеева… Замерли шаги агентов. Все стихло. Стянув раненую руку платком, Пантелеев медленно и осторожно поднялся… Никого! И Пантелеев исчез. Гавриков уже тем временем был допрошен, и в результате в целом ряде «верных», вчера еще безопасных квартир сидели засады…

Осторожный Пантелеев это чувствовал. Он решил отправиться в одну из отдаленных квартир на Пряжке. По проспекту Володарского вышел на пустынный проспект 25-го Октября, где уже к тому времени ходили дозоры, искавшие Пантелеева. Не доходя до Садовой, Пантелеев едва-едва не попался… Лишь исключительное счастье спасло его на этот раз от неминуемого ареста. Увидев приближавшийся дозор, Пантелеев присел на каменную тумбу напротив ворот одного из домов и, подняв высокий воротник своего тулупа, притворился… спящим ночным дворником. – Не видал ли такого-то? – спросил один из дозорных и сказал Пантелееву его же приметы. – Не, не знаю, я всего три дня как из деревни приехамши, – прикинулся простаком Пантелеев. Дозор прошел, а Пантелеев, выждав минуту, пошел дальше. Он снова скрылся… Конец «славы» Чувствуя, что скоро придется дать ответ за все свои дела, что терять уже нечего, Пантелеев, как проигравшийся игрок, становился все наглее и наглее. Окруженный «достойными» по наглости и жестокости сподвижниками, вместе с ним накопившими разбойный опыт, Ленька Пантелеев стал теперь выходить на «работу» не только ночью, но и днем. Последний месяц этой кровавой «работы» его был месяцем отчаянных налетов – не только налетов, а также и уличных грабежей. «Статистика» его кровавого пути устанавливает, что за это время он вместе с Мишкой Корявым (Лисенковым) и Сашкой Паном (Рейнтопом) совершил 10 убийств, около 20 уличных грабежей и 15 вооруженных налетов. В числе этих убийств были «бесплодные», ничего не давшие Пантелееву. Такой жертвой стал возвращавшийся на извозчике вечером с бала с девицей некий Иванов. На Боровой улице извозчик был остановлен грозным окриком. На него уставились два дула револьверов… Лошадь испугалась и понесла. Пантелеев (он был на этот раз один) выстрелил Иванову вдогонку и нанес смертельную рану. Пантелеев не взял у него ничего… кроме жизни. Чуя близость конца, Пантелеев ожесточенно проливал кровь неповинных жертв. Уголовный розыск и ударная группа ГПУ, выделившие на «дело Пантелеева» лучших работников, каждый день выхватывали у Пантелеева по хазе. И несмотря на то, что у него было много этих убежищ, с каждым днем ему приходилось быть все осторожнее и раньше чем идти на ночевку узнавать, цела ли хаза и не ждет ли его там засада. Агенты, работавшие по «делу Пантелеева», в течение последних двух недель буквально не слезали с автомобилей. В городе было размещено до 20 засад. То и дело поступали новые сведения, сообщавшие о каждом шаге Пантелеева. Агенты ходили по следам бандита, и он каждые полчаса менял место. Теперь ему было уже не до налетов и грабежей. Пантелеев думал только о том, как бы спасти свою шкуру. «Герой Литовской панели» превратился в полусумасшедшего. От его былого «блеска» не осталось и следа. Он видел, как одну за другой ликвидировал угрозыск бандитские шайки. Он знал, что его ждет расстрел, что развязка близка. Чуть не попался. Однажды, рискнув проверить одну из хаз, он отправился к своему приятелю маклаку на улицу 3-го Июля близ Сенного рынка. Поднявшись на 6 этаж, он позвонил. Дверь отперли… Навстречу ему протянулось дуло револьвера. Пантелеев не растерялся. Секунда, и передняя заволоклась пороховым дымом. Со всех сторон стреляли… Когда дым рассеялся, Пантелеева уже не было… Он исчез, но ненадолго.

Bepul matn qismi tugad.