Kitobni o'qish: «Битва за москву 1941 - 9»
Москва 1941 Том 9
Глава 1
— Ладно. Только шестом пусть он гребёт, — он показал на Юдина, — у него руки правильные.
Осипов тем временем ползал по берегу и выбирал, куда мы будем возвращаться.
— Не к пристани, — сказал он, вернувшись. — Пристань открытая, и подход к ней по чистому. Вот тут ниже, за углом сарая, есть выемка, и от неё до двери десять шагов, и всё это время нас стена закрывает.
— Сумеешь дотянуть провод?
— Провод не потащу, — сказал он. — Кабель по воде — это я вам такую наводку сделаю, что сам себя услышу. Я буду на берегу с аппаратом, а от вас сигнал — фонарём в мою сторону, один короткий. Или человеком.
Договорились так: идёт малая разведка — я, Юдин, Рябцев. Остальные — четверо — ждут в сарае, не высовываясь. Обратный срок — сорок минут. Если через сорок минут нет ни сигнала, ни нас — вторая группа не идёт следом, а осматривает берег из укрытия и докладывает Мельникову.
— А если вы там будете живы и просто задержитесь? — спросил Сиротин.
— Значит, мы задержимся, — сказал я. — Живые с сорок первой минуты уже не ваша забота. Ваша забота — не пойти всем скопом туда, где нас взяли.
Шли в сумерках, по большой воде, вдоль своего берега, под самым обрывом.
Юдин стоял на корме с шестом и работал им без единого всплеска: втыкал, наваливался плечом, вынимал, ведя вдоль борта, чтобы вода стекала по дереву, а не капала. Я сидел впереди, Рябцев — посередине, сжав мешок между колен.
Плотина выросла из сумерек внезапно.
Она была больше, чем казалась с берега: серая бетонная стена метров сорока в длину, с тремя пролётами водосброса, с решёткой перед ними, забитой прошлогодним мусором и ветками. Справа — бык, на нём машинное помещение: кирпичное, приземистое, с узкими окнами и железной дверью, выходящей на площадку.
Над плотиной шёл гул. Вода перехлёстывала через порог одного из пролётов и падала вниз, и от этого гула вся конструкция казалась живой и нетерпеливой.
Мы подошли снизу, слева, там, где тень от быка ложилась на воду.
И тут Юдин сделал то, за что я его после отдельно похвалил: он не повёл лодку к площадке, куда мы шли по первоначальному плану, а ткнул шестом в берег и придержал.
— Товарищ младший лейтенант. Посмотрите на грязь.
От площадки к машинному помещению шла натоптанная дорожка. И по ней сверху, от дороги, спускался свежий след: два человека, недавно, по мокрой глине, с характерным заносом на подъёме.
— Смена, — прошептал Юдин. — Только что прошли.
Я посмотрел на воду под площадкой. Там, у самого уреза, была ещё одна линия следов — идущих обратно.
— Сменились, — сказал я. — Значит, старые ушли, новые пришли, и новые сейчас самые бодрые.
Мы обогнули бык и пошли к глухой стороне — туда, где у машинного помещения не было ни окон, ни двери, только кирпич и каменный выступ старого причала, про который говорил Игнат.
Выступ оказался на месте. Пока Юдин заводил верёвку за выступ, Рябцев держал лодку руками за камень, и это было тяжелее, чем грести, потому что струя действительно клала вправо и требовалось всё время выправлять, — но зато не стукнуло ни разу.
Дверь была с торца. Створка железная, на петлях, приоткрытая на ладонь.
Я присел у порога и посветил под ладонью в щель.
Порог был в грязи, и по грязи шли отпечатки — внутрь. Несколько пар, наложенных друг на друга, и все внутрь.
Ни одного наружу.
— Там кто-то есть, — сказал я.
— Может, вышли по другой стороне, — шепнул Рябцев.
— Может. Но мы будем считать, что есть.
Мы вошли по одному, с промежутком в пять шагов.
Внутри было почти темно и очень шумно — весь корпус гудел от воды, и в этом гуле можно было говорить вполголоса, и я впервые за неделю не боялся собственных шагов.
Первая комната была пустая: чугунная станина без машины, разбитый распределительный щит, кучка соломы в углу, пустые консервные банки. Немцы тут явно ночевали и уже перестали.
Юдин остался у двери — смотреть дорожку караула. Осипов, который остался снаружи, на берегу, был от нас в ста восьмидесяти метрах и в другом мире.
Провода мы нашли сразу.
Они шли поверху, по стене, прихваченные скобами, и уходили в проём во внутреннее помещение — туда, где начинались механизмы затворов.
Рябцев поднял руку и остановил меня.
— Не трогайте ни одной жилы, — сказал он. — И ногами по полу не шаркайте.
Он пошёл вдоль провода, светя в кулак, и я шёл за ним.
Во внутреннем помещении стоял механизм подъёма — редукторы, штурвалы, вертикальные штанги, уходящие вниз, в шахты, к затворам. Всё было в масле и ржавчине. Тут же, у левой стены, лежал ящик, а от ящика вверх и в сторону уходил кабель.
Рябцев присел над ящиком и долго смотрел, не притрагиваясь.
— Заряд, — сказал он наконец. — На затворе. Вот тут, на штанге, и вот тут ещё. Они хотят не плотину валить, они хотят затвор выбить, чтоб уж наверняка открылось.
— А на самой плотине?
— А на самой плотине я вам скажу, когда посмотрю.
Мы прошли в дальний конец, где в стене был проход на тело плотины — узкий, со ступенями вниз. Оттуда несло сыростью и брызгами. На мокрых ступенях темнела глина от сапог: видимо, караул выходил этой стороной. Мы всё равно продолжали считать комнаты занятыми, пока не осмотрели их сами.
Там, на средней опоре, был второй заряд. Его было видно даже от прохода: связка, прикрученная к арматуре, и от неё вниз, к воде, — провод.
— Два, — сказал я.
— Два, — сказал Рябцев. — И я вам, товарищ младший лейтенант, сейчас скажу неприятное.
— Говори.
— Я не знаю, сколько их всего. — Он повернулся ко мне, и в отсветах фонаря лицо у него было очень молодое и очень серьёзное. — Я вижу два. Я могу посмотреть эти два. А сколько ещё в шахтах, под водой, в теле — я не вижу и сегодня не увижу. Мне бы сюда день и сухо.
— Дня нет.
— Я знаю. Дайте мне время на то, что доступно. Полчаса. Я прослежу вот эту линию и пойму, откуда её замыкают. Если управление близко — есть шанс.
— Полчаса у тебя есть.
Я вернулся к двери, к Юдину.
— Что?
— Двое, — сказал он, не поворачивая головы. — Ходят по площадке. Один стоит у угла, второй раз в пять минут спускается к воде и возвращается. У них там ещё кто-то в будке, я слышал голос.
— К нам не ходили?
— Пока нет.
Я взял фонарь, прошёл десять шагов по берегу под стеной, туда, где меня не видно с площадки, и дал Осипову один короткий проблеск в сторону сарая.
Через три минуты от сарая мигнуло в ответ.
Это значило: слышу тебя, живы.
А потом я сделал то, чего мне очень не хотелось делать: подошёл к воде, вынул из планшета заранее приготовленный клочок и написал на нём то, что было правдой, а не то, что было бы приятно.
«Зарядов два, видимых. Сколько всего — неизвестно. Обезвредить не гарантирую. Начинайте пруд».
Клочок унёс Юдин — в лодке, один, шестом, вниз по струе, и вернулся через двадцать минут, мокрый по грудь.
Позже Мельников мне рассказал, как это приняли на берегу.
Игнат, прочитав через плечо Осипова, сказал только:
— Ну и слава богу, что не врёт.
И пошёл собирать людей к старому шлюзу.
Потому что вот это и было главным решением того вечера, и принято оно было не мной одним: мы перестали ставить всё на то, что сапёр успеет.
Рябцев вернулся через двадцать пять минут — он даже не потратил свои полчаса.
— Пойдёмте, — сказал он. — Покажу.
Мы прошли к проходу на плотину, и он присел и показал на связку у опоры — ту, которую было видно от самой двери.
— Вот эта, — сказал он. — Смотрите, как она прикручена. Проволокой, в два оборота, без затяжки. Провод идёт открыто, по бетону, ничем не прихвачен, и заведён сверху, где его любой увидит.
— И что?
— А то, что так не ставят, когда хотят взорвать. — Он поднял на меня глаза. — Так ставят, когда хотят, чтобы пришёл дурак и начал крутить.
У меня по спине прошло холодом.
— Ловушка?
— Не обязательно ловушка. Может, просто показуха: мол, вот тут заряд, вот его снимай, а мы пока со второго всё сделаем. — Он мотнул головой назад, к механизмам. — Вот тот, у затвора, — настоящий. Там кабель в трубе, труба утоплена в стену, и идёт она не сюда, а туда. — Он показал вверх, к дороге, к будке.
— К посту.
— К посту. И вот до того места я дойти не могу. Там караул, там открытое, и там их машинка.
Он не стал снимать открытый заряд. Я сначала не понял и спросил.
— Сниму — они утром увидят, что он снят, — сказал Рябцев. — И поймут, что тут были. И тогда они рванут не завтра, а сегодня ночью. А так пусть висит.
Юдин от двери шепнул:
— Один пошёл к будке. Второй у угла, смотрит вниз, он меня почти видит.
Я подошёл и посмотрел.
Немец у угла действительно стоял так, что до него было шагов сорок и он был спиной. Я почувствовал, как у меня сами собой напряглись пальцы: его можно было взять. Взять живым, тихо, вдвоём, и он бы рассказал про будку, про машинку, про срок.
Я удержал Юдина за плечо у самого проёма.
— Не надо, — шепнул я ему в ухо, и он замер.
— Я тихо.
— Юдин. Если он не вернётся к смене, они поймут, что мы тут. И тогда они не побегут его искать, они замкнут.
Он выдохнул через нос и опустил плечи.
— Понял.
Наблюдателя с высокого берега вызвал Осипов через двадцать минут после того, как мы вернулись в сарай.
Он снял наушник и сказал, глядя на меня:
— Товарищ младший лейтенант. С поста на высотке докладывают: у будки на дороге движение. Вытащили катушку. Разматывают к плотине.
— Точно катушку?
— Он говорит: «разматывают что-то на барабане». — Осипов помолчал. — Может, и не запал. А может, и запал.
И вот тут мы перестали спорить о часах.
Потому что спор о том, сколько у нас осталось — сутки или три часа, — не давал ничего: работа у шлюза занимала столько, сколько занимала, и начинать её надо было немедленно в обоих случаях.
Сиротин, услышав приказ отходить от плотины, вдруг сказал громко и обиженно:
— Так мы что же, зря ходили? Мы их так и оставим?
— Не зря, — сказал я. — Мы теперь знаем, где настоящий.
— И что толку, если мы его не сняли!
Я не стал ему объяснять при всех, потому что объяснять надо делом.
— Бери мешок, — сказал я. — Пойдёшь с Рябцевым. Понесёшь инструмент и будешь ему светить.
Сиротин подхватил мешок обеими руками, перекинул лямку через плечо и встал за сапёром. Рябцев молча поправил ему тяжёлый конец: так инструмент не бил по колену.
Отходили тем же путём. Рябцев обозначил дорогу, по которой мы уже проходили, и велел идти по своим же следам — не потому, что там мины, а потому, что там точно есть дно.
Я вышел последним, дождавшись, пока пройдёт пара, которая держала выход.
Наблюдение за машинным помещением мы оставили — двоих на берегу, с приказом смотреть и не вмешиваться. Держать его дольше, оттягивая людей от шлюза, было нельзя.
Уходя, я один раз обернулся.
Плотина стояла в темноте серой полосой, и над ней шёл ровный гул падающей воды, и в этом гуле было что-то до обидного спокойное: она стояла тут двадцать лет, её строили люди, и теперь двое наших и двое немецких суетились вокруг неё, каждый со своим замыслом, а ей было всё равно.
К Седову я пошёл сам, ночью, и это было правильно: такие вещи через связного не передаются.
Его взвод сидел на гребне — длинной сухой гриве, которая шла над низиной и упиралась в лес. Оттуда просматривалась и дорога, и мельница, и хозяйственный пруд, и всё, что мы собирались делать.
Седов встретил меня у своего окопа, стоя, не предлагая сесть.
— Ну?
— Мне нужно, чтобы ты держал гребень до конца работ у шлюза.
Он засмеялся коротко, без веселья.
— То есть я сижу, а ты работаешь.
— Да.
— Гринёв. — Он шагнул ближе. — Скажи мне честно, как человек человеку. Завтра в сводке будет что? «Взводом такого-то сорвано затопление, обезврежена плотина». Такого-то — это ты. А я что? Я — «взаимодействующее подразделение»?
Я мог бы сказать ему, что мне плевать на сводку. Это было бы враньём наполовину, и он бы это услышал.
Поэтому я вынул карту и присел с ней на корточки под плащ-палатку, и он присел рядом, и я зажёг фонарь.
— Смотри. Вот шлюз. К нему два подхода: по дороге от мельницы и вот по этой канаве, вдоль ольшаника. Дорогу я закрою сам, у меня там люди.
— А канава?
— А канава выходит вот сюда. — Я провёл ногтем. — В спину тем, кто будет стоять у привода. Люди у привода — это Игнат, двое стариков и мой сапёр, и они все будут стоять спиной к канаве и смотреть на железо. Если по ней кто-то пройдёт, они этого не увидят и не успеют.
Седов смотрел на карту. Я видел, как он считает — не славу, а расстояние.
— Сколько вам нужно времени?
— Не знаю. Час. Может, три.
— Час или три, — повторил он, отодвигая фонарь от глаз. — Ладно. Кто мне скажет, что сапёры и рабочие вышли? Я не намерен сидеть тут до утра из-за того, что ты забудешь послать человека.
— Тебе скажет мой замыкающий, по фамилии Дьячков, и скажет лично, в глаза, а не через третьих.
Седов помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Иди работай.
И потом, когда я уже отошёл шагов на пять, сказал в спину:
— Гринёв. Огонь переношу и отхожу я сам, без твоих советов.
— Само собой.
Позиции он выбрал сам, и позже, когда я увидел их днём, я понял, что выбрал он их лучше, чем выбрал бы я.
Один окоп на самом виду, на гребне, где его должны были заметить, — и в нём Седов оставил только наблюдателя. Основной пулемёт он поставил в стороне и ниже, в кустах у старой воронки, откуда канава простреливалась во всю длину, а самого расчёта снизу было не видно.
Немцы полезли по канаве около четырёх утра.
Я этого не видел — я был у шлюза, в семистах метрах, — я это слышал: сначала одиночный выстрел с гребня, из того окопа, где наблюдатель, потом пауза минуты в полторы, потом длинная очередь снизу, из кустов, оттуда, откуда никто не ждал.
Позже мне рассказали, как было.
Седов пропустил их до середины канавы и дал первый выстрел с дальнего края — так, чтобы они решили, что их заметили сверху, и прижались ко дну. Они прижались. И тогда ударил пулемёт с фланга, вдоль канавы, и им стало негде лежать.
Они откатились. Двое молодых из его взвода выскочили и хотели идти следом, и Седов вернул их матом и за шиворот.
— Куда? У меня за спиной люди работают. Они уйдут, а с ними уйдёт и мой сектор.
Он не пошёл за ними и не дал никому пойти, и это было, если считать по-честному, самое трудное решение той ночи, и принял его не я.
Старый сброс лежал в трёхстах шагах ниже мельницы.
Я, честно говоря, до того вечера вообще не знал, что он есть. С дороги его было не видать: заросшая ольхой и бузиной ложбина, старое русло, забитое хворостом и прошлогодней травой, и в её начале — вросшая в берег кирпичная кладка с деревянным щитовым затвором.
Игнат подвёл к нему фонарь.
— Вот, — сказал он. — До двадцать шестого года мельница на нём стояла. Потом перемычку насыпали, воду на ручей отвели, а сброс так и остался. Его раз в год открывают, когда лишняя вода.
— Когда открывали последний раз?
Он пожевал губами.
— В тридцать девятом. Может, в сороковом.
Рябцев обошёл кладку, спустился, посветил, залез по колено в воду, потрогал рукой пазы.
— Затвор целый, — сказал он, вылезая. — Деревянный, дубовый, разбух, но целый. Подъёмный. Вот винт, вот привод. — Он покрутил рукой воображаемое колесо. — И вот вам плохая новость: винт закис. Его не крутили два года, и он в грязи, и вся резьба в ржавчине.
— Разработать можно?
— Можно. Времени не знаю сколько.
Дальше чуть не случилась та самая глупость, которая губит больше дел, чем немцы.
Бойцы — молодые, здоровые, злые от бессонной ночи — тут же полезли к приводу все разом. Четверо схватились за рукоять, пятый пристроился сзади, кто-то уже кричал «раз-два».
— Стой! — заорал Игнат так, что все отскочили. — Стой, окаянные! Сломаете — я вам его руками не подниму!
Он растолкал их и вытащил вперёд сухонького мужичка лет пятидесяти в ватнике.
— Вот. Аким. Он у меня на этом сбросе с тридцать первого года.
Аким подошёл к приводу, не торопясь, снял рукавицы — один из подносчиков дал ему свою толстую пару на переноску инструмента — и потрогал рукоять голой рукой. Потом попробовал повернуть — чуть-чуть, туда-сюда, миллиметра на два.
— Живой, — сказал он. — Ходит. Но не пойдёт.
— Почему? — спросил я.
— Потому что вода давит, — сказал Аким. — Щит-то не сам по себе. На нём вода стоит, он в пазы вжат. Ты его тащишь вверх, а он трётся об пазы всей водой, какая на него легла. Тут сила не в руках.
Я убрал из-под навеса всех лишних.
Остались Аким, Игнат, ещё двое местных — те, что помоложе, для смены, — Рябцев и один боец, чтобы подавать инструмент. Остальных я отвёл назад, к ольшанику, и поставил смотреть на дорогу и на канаву, и это была не обидная работа, хотя двое надулись.
Первую попытку сделали как положено: смазали что было — Игнат принёс бутылку с ружейным маслом и керосин, — прошли резьбу проволочной щёткой, надели на рукоять трубу для удлинения и навалились втроём.
Труба гнулась. Винт не шёл.
— Ещё! — крикнул кто-то от ольшаника.
— Не «ещё», — сказал Аким, отпуская и вытирая лоб. — Мы его сейчас сорвём, и всё.
Вот тут, я думаю, и решилась вся ночь, и решилась она не силой.
Игнат присел на корточки у кладки, сунул руку в воду, поводил ею вдоль щита и сказал:
— Рябцев, поди сюда.
Аким не дал ему договорить:
— Через малую стравим. Если ещё цела.
— А чем ты её выберешь? Там глина с досками, — отозвался Игнат.
Рябцев присел рядом с ними и направил фонарь вдоль паза. Аким держал его за ворот, пока он ощупывал край.
— Доступ есть, — сказал сапёр. — Только винт пока оставьте.
Игнат поднял мокрую руку и повернулся ко мне:
— Малую надо открыть.
— Какую малую?
— Тут у щита сбоку лаз есть, маленький, на четверть. Вроде окошка. Его для того и делали: сперва малую открывают, вода пошла — напор упал — тогда и большой щит идёт.
— Так открывайте.
— Он заложен, — сказал Игнат. — Досками и глиной. Его лет двадцать никто не трогал.
Малую секцию отбивали час.
Это была отдельная, отвратительная работа: по пояс в ледяной воде, в темноте, ломом и топором, по слежавшейся глине, вбитой между досками, и отбитое надо было выгребать руками, иначе оно тут же оседало обратно.
Глава 2
Первым влез Аким. Через двадцать минут он стал синий и перестал попадать топором, и его вытащили, и вместо него полез Игнат.
— Игнат Прохорович, вам шестьдесят.
— Мне шестьдесят четыре, — сказал он, стаскивая полушубок. — И я тут щенком лазил. Держите лампу.
Его хватило на пятнадцать минут. Потом лез один из молодых, потом Рябцев, потом опять Аким, отогревшийся у костерка, который мы всё-таки разрешили развести за кладкой, в яме, под плащ-палаткой.
Рябцев, вылезая в третий раз, сказал, стуча зубами:
— Товарищ младший лейтенант, у нас одна беда. Мы шумим.
— Знаю.
— Если у них наверху есть уши...
— У них наверху вода шумит громче нас.
Я сказал это уверенно, а сам всё время слушал: не там, где стучал топор, а выше, где был гребень. И когда оттуда ударил первый выстрел, а потом очередь, я на несколько секунд перестал дышать.
Потом от ольшаника прибежал связной от Дьячкова:
— Товарищ младший лейтенант! Сосед докладывает: по канаве шли, отбили, потерь нет, сектор держит.
— Передай: спасибо. И передай, что мы ещё не кончили.
Малая секция пошла в половине шестого.
Сначала из-под щита свистнуло, потом плюнуло грязной струёй, потом лаз открылся весь, и вода пошла в старое русло — сначала мутным языком по хворосту, потом шире, шире, с шорохом поднимая прошлогоднюю траву.
Люди на берегу заорали.
— Тихо! — сказал Аким. — Рано.
Мы ждали сорок минут. Это было самое трудное: стоять и ничего не делать, пока вода уходит.
Игнат в это время сделал вещь, которая мне потом очень пригодилась в жизни. Он отыскал на кладке старую чугунную скобу, вбитую ещё при постройке, и сказал:
— Вот. Мерить будем по ней. Не по палке, палку унесёт, а по ней.
И мы стояли и смотрели на эту скобу. Сперва вода была вровень с её верхним краем. Потом появилась мокрая полоска в палец. Потом в два пальца.
— Идёт, — сказал Аким.
Ко второй попытке подготовились иначе.
Аким сам расставил людей: двоих — на рукоять, одного — с трубой, Рябцева — с ломом у паза, чтобы сдвигать щит, если заест, и одного на подаче.
Опору для рычага он сперва поставил на кирпичный уступ, но Игнат остановил его:
— Не туда. Тут кладка старая, она тебе под ломом крошится. Ставь на порог, на камень.
Опору перенесли.
— Вместе, — сказал Аким. — Не рывком. И-и — пошли.
Рукоять пошла.
Не легко — с визгом, со скрежетом, который в предутренней тишине отдавался, кажется, до самой плотины; винт шёл рывками, на пол-оборота, и его всё время приходилось расхаживать назад и вперёд. Но он шёл.
Первая смена выдохлась за десять минут. Их сменили. Рябцев поддевал ломом и всё время смотрел, не косит ли щит в пазах.
— Ровно идёт, — говорил он. — Ровно. Ещё.
Щит вышел из воды на четверть, потом на треть.
И вода пошла.
Она пошла вся сразу — тяжело, коричневая, с пеной, с вывороченным хворостом, — и старое русло, забитое двадцатью годами мусора, приняло её, вздулось, но выдержало, и вода покатилась вниз, туда, где никого не было.
Я стоял и смотрел на это и чувствовал, как у меня отпускает затылок.
Потом Рябцев с Акимом закрепили привод — застопорили, чтоб щит не сел обратно от собственной тяжести и от напора, — и это заняло ещё минут двадцать, и я их не торопил, потому что открыть и не закрепить означало сделать всё зря.
Наблюдатель, которого я посадил ниже по руслу, прислал сказать: канава за поворотом заполнилась, вода идёт по старой пойме, до дворов не достаёт, до дороги не достаёт.
Ещё до открытия малой секции я отправил людей предупредить всех, кто мог оказаться ниже по течению. Теперь потребовал повторно проверить берег.
— Кто там может быть? — спросил Дьячков.
— Наши двое на берегу, у плотины. Мужики из деревни, которые возвращались за скотиной. И, может, кто-то из соседей ходит по низине.
Мы послали двоих по берегу вниз и одного — вдоль пойменной дороги, с приказом гнать всех, кого встретят, наверх, и не слушать никаких возражений.
Одного мужика действительно нашли — он вернулся за курами и сидел в сарае, и его выгнали с курами и с матерной руганью, и он ругался в ответ всю дорогу до гребня.
Людей от шлюза уводили по правой стороне русла, по той, которую мы прошли и знали. Инструмент несли с собой — все ломы, топоры, трубу, даже щётку.
— Зачем нам щётка? — сказал Сиротин.
— Затем, что она чужая, — сказал Игнат. — Она мельницына.
У начала подъёма я отправил Сиротина вперёд, на крышу крайнего сарая у гребня: оттуда была видна вся низина. Инструмент у него принял Рябцев, бинокль я дал свой. Велел смотреть, куда пойдёт вода, и не спускаться без смены.
Уходя, я последний раз посветил на скобу.
Вода стояла на две ладони ниже её нижнего края.
Две ладони — это было всё, что мы успели забрать у них за ночь.
Рвануло, когда мы были на середине подъёма.
Сначала толкнуло в грудь — раньше, чем дошёл звук, — потом ударило: короткий, плотный, совсем не похожий на разрыв снаряда звук, будто уронили что-то огромное на что-то огромное. И следом, через несколько секунд, пошёл другой звук, низкий и длинный, и он уже не кончался.
Люди стали останавливаться и оборачиваться.
— Не стоять, — сказал я. — Идём.
— Товарищ младший лейтенант, надо ж посмотреть...
— На гребне посмотрим. Там выше и оттуда видно всё.
Меня самого выворачивало от желания повернуться и побежать вниз — к воде, к деревне, смотреть. Именно поэтому я и не дал.
На гребне нас встретил Мельников. Он стоял у крайней повозки с блокнотом — не с полевой книжкой, а с обыкновенным школьным, который таскал с осени, — и считал людей вслух, как считают на перекличке.
— Шестнадцать. Семнадцать. Игнат Прохорович, вы с кем шли? С Акимом? Тогда Аким восемнадцатый. Дьячков ещё внизу?
— Дьячков замыкает, — сказал я.
— Значит, ждём Дьячкова и двоих наблюдателей.
Наблюдатель на крыше крайнего сарая — Сиротин, которого я послал туда перед подъёмом, — докладывал оттуда, сверху, ровным, чуть дрожащим голосом:
— Пошла... Идёт по низине... Вал до окопов дошёл... Наши окопы залило... Товарищ младший лейтенант, у нас блиндаж на втором взводе снесло, я вижу, как накат плывёт...
Часть людей, услышав это, сникла.
Сиротин, слезший через десять минут по приставленной к сараю лестнице, сказал прямо, обиженно, как говорят молодые, когда им кажется, что их обманули:
— Так чего мы всю ночь надрывались-то? Всё равно ведь рвануло. Всё равно ведь залило.
И кто-то поддержал:
— Правильно. Работали, работали...
Я не стал ничего говорить. Я взял бинокль, сам поднялся на высокое место и позвал их — троих или четверых, тех, кто громче.
Мы легли и стали смотреть.
Низина под нами была вся серая, гладкая и незнакомая. Вода стояла там, где вчера были огороды, и по ней плыли доски, ботва, чья-то бочка. Наши окопы исчезли совсем: вместо них шла ровная полоса воды с завихрениями там, где раньше был бруствер.
А деревня стояла.
Она стояла вся — двадцать восемь дворов, — по крыши в утреннем тумане, и вода подошла к ней и остановилась где-то у середины усадеб, залив низ, подполья, огороды, тришкин двор за кузницей, — но стены стояли, и крыши стояли, и ни одного дома не сдвинуло.
— Погоди, — сказал Сиротин. — Это как?
— А вот так, — сказал сзади Игнат.
Он всё-таки поднялся за нами, старый чёрт, и лёг рядом, и смотрел не на деревню, а левее — туда, где от нашего старого сброса вниз, по пойме, шёл широкий бурый поток.
— Вон, — сказал он. — Вон куда её увело. Она бы вся сюда пошла, на дворы, а её туда потянуло, в старое русло. Оно ж ниже.
— И что, из-за нашей щели?
— Из-за щели и из-за того, что мы свой пруд приспустили, — сказал Игнат. — Верхнюю плотину они рванули, мы её не спасли. А здесь к этому часу уровень уже ниже был и старый сброс открыт. Пришедшую воду стало куда отводить, не всю на дворы. Вон же она идёт.
Сиротин молчал долго.
— Это ж наши окопы, — сказал он наконец, другим голосом. — Мы ж их сами копали. В марте.
— Окопы выкопаем, — сказал я.
Дьячков пришёл через сорок минут, последним, вместе с двумя наблюдателями, которых мы оставляли у плотины.
Он подошёл прямо к Седову, как я и обещал, — не ко мне сперва, а к нему, — стал перед ним и сказал:
— Товарищ младший лейтенант, докладываю: у шлюза работы закончены, люди выведены, ниже по руслу никого нет. Я последний.
Седов посмотрел на него, потом на низину, потом на часы.
— Принял, — сказал он. И повернулся к своим: — Снимаем. Ящики оставить.
Пулемёт он перенёс не сразу, а сначала отправил расчёт с оружием другой стороной гривы, а на прежней позиции велел оставить пустые ящики из-под лент и одну шинель, набитую соломой.
Немцы били по этому месту ещё минут двадцать.
Я стоял и смотрел, как они аккуратно, методично, по всем правилам перепахивают пустой окоп с пустыми ящиками, — и за эти двадцать минут группа Седова целиком ушла на новую позицию, и с ней ушли двое моих, которые были на левом фланге.
— Красиво, — сказал Мельников.
— Он это сам придумал, — сказал я.
— Так я и говорю, что красиво.
Вниз мы не пошли до полудня, и это тоже пришлось объяснять, потому что вниз хотели все.
Вода начала спадать быстро — она и пришла быстро. К одиннадцати из воды показались крыши сараев, к полудню — плетни, потом дорога.
И тут, как всегда бывает, люди кинулись подбирать.
По краю затопленного поплыло имущество: доски, кадка, чей-то тулуп, катушка от нашей же связи, немецкий ящик, ещё что-то, и двое молодых полезли в мелкую воду вытаскивать.
— Назад! — крикнул Рябцев так, что они сели.
Он спустился к ним и показал палкой: вот тут, где вода блестит ровно, под ней настил, и настил подмыт, а вот тут, в двух шагах, — ямина, которой вчера не было, потому что грунт унесло.
— Она мелкая с виду, — сказал он. — Она по щиколотку. А под ней провал в человеческий рост, и ты туда уйдёшь с головой и не вылезешь, потому что края глиняные.
Вниз пошла не толпа, а двое: Рябцев и с ним пожилой сапёр из приданного отделения, которого все звали просто Захарыч.
Они шли медленно, щупая шестами, и отмечали дорогу — втыкали в глину прутья с тряпками, — и то, что у них получилось, было не дорогой, а тропинкой в обход, шагов на двести длиннее прямой.
Бывший немецкий инженерный пост стоял на бугорке за мельницей — сарайчик, в котором они, видимо, держали имущество, пока работали на плотине, и который бросили при отходе ещё в марте.
Его залило по окна.
Рябцев с Захарычем добрались туда к двум часам. Я смотрел за ними в бинокль с края и видел, как они обошли сарайчик кругом, потом Захарыч постучал шестом по стене, потом оба долго стояли у двери, прежде чем её тронуть.
Вернулись они через час, и Рябцев нёс в руках длинный металлический цилиндр.
— Вот, — сказал он, кладя его на пень. — У основания стены лежало, в куче. Их там вещей на телегу, но остальное — барахло: банки, сапог, солома.
Цилиндр был серый, покрашенный, с плотной навинчивающейся крышкой, с продетым ремешком. На крышке была немецкая надпись и штамп.
Рябцев вытер его рукавом и сказал уже другим голосом, тише:
— Это не солдатский. Это инженерный, для чертежей. Такие у них у офицеров-строителей. Я один такой видел в декабре, у нас в роте показывали.
Он открутил крышку — медленно, отвернув лицо, — и вытряхнул на ладонь свёрнутую кальку.
Мы развернули её вдвоём, придавив по углам камнями.
Это была карта. Не общая, а рабочая: участок местности, нанесённый аккуратно, с горизонталями, и по нему — штриховки, значки, цифры, и рядом с некоторыми штриховками — маленькие аккуратные подписи.
— Это мины, — сказал Рябцев. — Товарищ младший лейтенант, это минные поля. Вот тут — противопехотное, вот здесь — вот эти кружочки — противотанковые, а вот это, с буквой, я пока не знаю.
Вокруг нас уже стояли человек шесть, и я увидел по лицам, что через десять минут по взводу пойдёт разговор о том, что мы взяли карту всех немецких мин.
— Слушайте все, — сказал я. — Карта пролежала в воде. Она немецкая, она с прошлого года, и мы не знаем, что они переставили с тех пор. Пока сапёры её не проверят — на одном участке, ногами, — это бумага, а не карта. Кто пойдёт по ней без сапёра, тот покойник.
— Да мы понимаем, — сказал кто-то.
— Повтори, что ты понял.
Боец помялся и сказал:
— Что по ней ходить нельзя, пока не проверят.
— Вот.
Цилиндр я отдал Рябцеву, не стал убирать в свой планшет — потому что разбирать её было ему, и потому что он единственный мог сказать, что там за буква.
— Костя. Не сегодня.
— Я только гляну.
