Kitobni o'qish: «Так говорил Освободитель. Третий Завет, или Евангелие соборного действия (интерпретация в духе «Так говорил Заратустра»)»
Глава I.
О трех заветах и лестнице человечества
1.
Первый Завет был колыбелью, но колыбель становится гробом,
если в ней остаётся взрослый.
«Ты должен», — говорил Закон, — «служить роду, чтить предков,
приносить жертву идолу территории».
И люди сгибали спины под плетью обычая.
Я видел народ, который чтил свою землю,
но не видел брата в чужеземце.
Я видел жреца, который резал агнца за грехи племени,
но не отдал последний хлеб вдове из другого стана.
Первый Завет — это верблюд, навьюченный «ты должен».
Имя ему — Рабство по рождению.
2.
Но Заратустра учил о трёх превращениях духа.
Вот второе: верблюд становится львом.
Лев говорит: «Я хочу».
Лев сражается с драконом «Ты должен» —
с драконом, чья чешуя сверкает золотом крови и железа.
И этот дракон распадается на две головы:
одна голова — «чти царя», другая — «чти попа».
Лев рычит в пустыне, и пустыня отвечает:
«Нет больше иудея, ни язычника;
нет раба, ни свободного;
нет мужского пола, ни женского».
Так говорил Второй Завет, и имя ему — Личность.
3.
Но я спрашиваю вас, о братья мои:
что есть личность, вырванная из рода,
если она не становится мостом к другому?
Она — горящая свеча в пустой комнате.
Она — птица без стаи, которая падает замертво от одиночества.
Второй Завет дал человеку душу, но оставил тело на съедение маммоне.
«Спасайся один», — шепчет поп, — «молись в тиши своей комнаты».
Но я говорю вам: горе тому, кто спасается один,
ибо рай в одиночку — это ад,
а ад с товарищем становится чистилищем, ведущим к свету.
4.
Вы поняли меня, мои братья?
Нужно третье превращение: лев становится ребёнком.
Ребёнок говорит: «Я есмь — и мы есмь».
Ребёнок не верит в священную частную собственность,
ибо знает: земля ничья, пока все не скажут «наша».
Ребёнок не молится небесному царю,
ибо видит, что царство небесное строится из глины и пота.
Третий Завет — это соборное человечество,
где каждый свободен, потому что все равны,
и все равны, потому что каждый свободен.
Не кровь связывает вас, и не вера в невидимого,
а общий труд и общий хлеб,
и общее завтра, которого нет без вас.
5.
О, как смеюсь я над теми, кто говорит:
«Ветхий Завет был хорош, Новый — лучше, а третий — ересь».
Колодец не оскверняет того, кто напился и идёт дальше;
лестница не проклинает того, кто ступил на следующую ступень.
Ветхий Завет был семенем; Новый — ростком;
Третий — деревом, в котором поют птицы всех цветов кожи и всех языков.
Но горе тому, кто вырвет росток и скажет: «Это и есть всё дерево».
Горе тому, кто засушит семя в музее и назовёт это вечностью.
Я хочу, чтобы вы были деревьями, а не гербариями.
Я хочу, чтобы вы сжигали старые скрижали,
когда они мешают дышать,
и писали новые на коре этого дерева —
каждый день, каждым собранием, каждым ударом молотка.
6.
Так говорил Заратустра, когда спускался во второй раз,
ибо первый раз он принёс закон,
а второй раз — освобождение от закона,
а третий раз — освобождение ради любви,
которая не ждёт награды на небе,
потому что сама стала небом.
Я вижу ваш вопрос, вы спросите:
«А как же Бог? Где Бог в Третьем Завете?»
Бог устал быть хозяином, а вы устали быть рабами.
Бог сказал: «Я умру, чтобы вы стали богами».
И вы становитесь богами каждый раз,
когда на собрании равенства последний говорит первое слово,
и никто не поднимает жезла над другим.
Богом зовётся не царь на троне,
а та минута, когда двое или трое собрались во имя освобождения
и сказали: «У нас больше нет тайн,
ибо мы стали прозрачны друг для друга, как вода».
7.
Завет крови — это прошлое.
Завет души — это настоящее.
Завет соборного тела — это будущее,
которое мы делаем руками, пока ещё не поздно.
Я люблю того, кто не говорит: «Мои предки были рабами»,
но говорит: «Мои потомки будут свободными —
и я, их предок, несу им свободу через свою жизнь».
Я люблю того, кто не просит прощения у мёртвых богов,
но сам прощает живым,
потому что сам может ошибиться.
Я люблю того, кто танцует на развалинах частной собственности,
как дитя на песке,
и строит замки, в которых хватит места всем.
8.
Вот вам три имени, как три удара колокола:
Род — Личность — Собор.
Первое — земля, второе — небо, третье — мост над бездной.
Идите же по этому мосту,
и не бойтесь, что мост шатается,
ибо шатается тот, кто не идёт,
а идущий делает мост устойчивым своей поступью.
Так говорил Освободитель.
И потом он замолчал, потому что слова — только начало,
а продолжение — в ваших руках, соединённых рукопожатием без фальши.
Глава II.
О грехе и искуплении
1.
Слушайте меня, братья мои, о грехе,
который не смыть водой и не выплакать в подушку,
ибо грех не в том, что вы украли яблоко,
а в том, что кто-то владеет всей яблоней,
а вы стоите с пустыми руками.
Так говорил Заратустра, глядя на торжище,
где продавали невесть что за невесть какие деньги.
2.
«Грешен я, грешен», — шепчет раб,
и бьёт себя в грудь, и ставит свечу перед иконой.
А я смеюсь над этим шепотом, ибо грех его —
не в том, что он плохо молился,
а в том, что он вообще молился,
когда надо было брать вилы и идти на баррикады.
Грех — это структура, а не поступок.
Грех — это золотая цепь, на которой висят миллионы замков.
Грех — это безмолвие богатых,
когда голодный смотрит на их окна.
3.
О братья мои, вы знаете трёх драконов,
которые душат человечество?
Первый дракон — Частная Собственность,
его чешуя — проценты, дивиденды, рента.
Он говорит: «Моё — моё, и твоё — моё, если я сильнее».
Он лжёт, когда учит, что земля может быть чьей-то.
Земля — это тело всех, и тот, кто отрезает кусок и говорит «моё»,
отрезает палец у общего тела.
Второй дракон — Государство-Палач,
его голос — сирена и приказ, его язык — закон,
который защищает первого дракона.
Он говорит: «Повинуйся, плати налоги, не ропщи,
ибо власть от Бога».
Но я говорю вам: власть от того, кто умеет стрелять,
а Бог сидит в засаде и молчит.
Третий дракон — Идеология-Ложь,
самый хитрый, ибо он живёт в вашей голове.
Он шепчет: «Другого мира нет»,
«Богатые потому богаты, что умны»,
«Бедные потому бедны, что ленивы».
Он заставляет вас стыдиться своей бедности
и поклоняться чужому богатству.
Вот три головы дракона, и имя этому дракону — Капитализм.
Не убивайте его по кускам — убивайте всего,
ибо каждый кусок отрастает снова.
4.
«Искупление», — говорят попы, — «это кровь агнца».
«Искупление», — говорят торгаши, — «это цена товара».
А я говорю: искупление — это действие.
Не жертва, а забастовка.
Не кровь, а солидарность.
Не прощение сверху, а справедливость снизу.
Представьте, братья мои:
если вы украли у меня хлеб,
может ли кто-то другой принести жертву за вас?
Нет. Только вы можете вернуть хлеб,
а если хлеб уже съеден —
построить мельницу для всех.
Искупление — это когда капиталист отдаёт завод рабочему коллективу.
Искупление — это когда полицейский бросает дубинку и идёт в профсоюз.
Искупление — это когда ты сам,
своими руками,
с товарищами рядом,
уничтожаешь ту самую структуру,
которая делала тебя грешником без твоей вины.
5.
Я люблю того, кто не говорит: «Прости меня, Господи»,
а говорит: «Прости меня, товарищ, я был слеп,
теперь я вижу — и беру винтовку в руки, чтобы ты тоже прозрел».
Я люблю того, кто не ждёт отпущения от священника,
а идёт на общее собрание и говорит:
«Вот, я присвоил себе лишнее, вот, я проглядел,
вот, я побоялся. Судите меня, братья,
и дайте мне работу потяжелее, чтобы я искупил перед вами».
Я люблю того, кто знает, что грех не смывается,
а только заглаживается делами,
и что нет другого чистилища, кроме коллективной памяти,
и нет другого рая, кроме коммуны,
где каждый смотрит на каждого без стыда и без страха.
6.
О братья мои, слышали вы о Страшном суде?
Он уже идёт.
Каждый день капитализм судит сам себя —
голодом, войной, отравленной рекой.
И приговор уже написан:
«Ты повинен в смерти миллионов,
и имя тебе — Легион».
Но я говорю вам о суде ином —
о суде трудящихся.
Когда последний завод перейдёт в руки тех, кто на нём стоит,
тогда соберётся международный трибунал,
и свидетелями будут кости рабов,
и прокурорами — дети, не знавшие детства,
и присяжными — все народы земли, обнявшись.
И тогда не будет оправдания тем,
кто владел, пока другие голодали.
Но и мести не будет — будет восстановление.
Искупление — это не кара, а стройка.
7.
«Страдание очищает», — так говорят те, кто не страдал.
А я говорю: страдание само по себе — грязь и мерзость.
Никогда не благословляйте страдание, не ищите его,
не принимайте его как дар небес.
Страдание — это продукт эксплуатации,
как навоз — продукт конюшни.
Вы не целуете навоз, вы его убираете.
Но если страдание настигло вас
в борьбе за освобождение,
если вас били на демонстрации,
если вы лежали в больнице после забастовки,
если вас уволили за правду —
тогда ваше страдание становится семенем.
Ибо такое страдание не унижает, а закаляет,
и о нём будут слагать песни,
и дети будут спрашивать: «Что сделал дед?»
А вы ответите: «Он страдал, чтобы мы не страдали».
8.
Христос, говорят, искупил грехи мира своей кровью.
Я не знаю, правда ли это —
может быть, правда, может быть, нет,
ибо квантовая бездна не даёт ответа.
Но я знаю одно: даже если он искупил что-то там,
на Голгофе,
здесь, на земле, у нас остались неискуплённые
долги, раны, могилы.
Христос не заплатил ваши кредиты,
не отменил вашу ипотеку,
не раздал землю крестьянам.
Это можете сделать только вы.
И если вы будете ждать, что кто-то другой
прольёт кровь за вас —
вы будете вечными должниками,
и ваша душа (если она есть)
будет вечно корчиться в стыде,
глядя на то, что вы могли сделать — и не сделали.
9.
Так говорил Заратустра, и после долгого молчания
он добавил, глядя на запад, где дымили трубы:
Есть три ступени искупления:
Первая — Увидеть.
Увидеть, что цепь не на тебе одном,
а на всех, и что звенья сковывают палача и жертву вместе.
Вторая — Соединиться.
Не плакать в одиночку, а взять за руку соседа
и сказать: «Теперь мы — сила».
Третья — Разрушить.
Не молиться, не поститься,
а взвести курок (если нужно)
или перекрыть конвейер (если хватит смелости).
И после разрушения — Строить.
Строить так, чтобы грех не вернулся в новом обличье.
Ибо грех хитер: он меняет маски,
но суть его одна — власть одного над другим.
10.
О братья мои, я завещаю вам ненависть к греху,
но не к грешнику.
Ибо грешник — это тоже жертва,
даже если он владелец завода.
Он тоже запутался в паутине дракона.
Но ненависть к нему не спасёт — спасёт только,
когда он сам порвёт свои золотые цепи
и придёт к вам с пустыми руками.
А если не придёт —
пусть его судит история,
а мы будем строить коммуну без него.
И когда коммуна станет всемирной,
его душа (если она есть)
будет вечно бродить вокруг,
как голодный пёс,
и вечно помнить, что она могла войти,
но не захотела.
11.
И последнее скажу вам о коллективном Спасителе.
Христос, Будда, Магомет —
все они были одиноки,
ибо толпа ещё не созрела.
А наш Спаситель — это мы,
когда мы берём ответственность на себя.
Не один пастух, а стадо, которое стало своим пастухом.
Не царь на троне, а Совет на площади.
Спасать себя самого — значит спасать всех,
потому что все — это ты,
растянутый во времени и пространстве.
Искупить свою душу (если она есть) —
значит искупить чужую боль,
чтобы она перестала быть чужой.
12.
Так говорил Освободитель.
И он поднялся с места,
и его тень упала на стены старого мира,
и стены затрещали,
потому что тень эта была тяжелее всех молитв,
вместе взятых.
«Танцуйте», — сказал он. —
«Танцуйте над пропастью, которая называется "прошлый грех".
Танцуйте так, чтобы ваши ноги отбивали ритм новых машин,
на которых никто не работает за страх,
а все — за радость.
И когда вы устанете танцевать —
сядьте в круг, и поделите хлеб,
и скажите друг другу:
"Мы ещё не искуплены,
но сегодня мы стали ближе, чем вчера".
И это будет ваша евхаристия,
и это будет ваша победа».
Так говорил Заратустра. И я замолкаю,
потому что сказано достаточно.
Остальное — за вашими руками.
Глава III.
О Христе и Втором пришествии
1.
Когда Заратустра спустился с гор в третий раз,
он нёс не молот, не скрижали,
а только вопрошание, как факел,
и тень его легла поперёк церквей и бирж.
«Вы всё ещё ждёте Того, Кто придёт на облаках? —
смеялся он. —
Я видел облака: они из водяного пара,
а на них сидят лишь голуби да скука.
Но я видел другое:
тысячи рук, сжатых в кулак,
идущие через площадь,
и это было прекраснее любого второго пришествия».
2.
О братья мои, кто такой Иисус?
Я не знаю.
Может быть, Сын Божий — тогда пусть он простит меня за смех.
Может быть, пророк — тогда пусть он узнает в моём смехе своё эхо.
Может быть, просто бунтарь из Галилеи,
которого распяли за то, что он учил:
«Нельзя служить Богу и маммоне».
Я не знаю. И вы не знаете.
И тот, кто говорит, что знает, — лжёт,
ибо квантовая бездна не выдаёт своих тайн.
Но вот что я знаю:
его учение — это зерно, брошенное в землю.
Зерно умерло — и принесло плод:
общины, где всё общее,
протесты против храма,
проклятия богатым.
А вы, христиане, превратили это зерно в камень,
которым бьёте по головам бедных.
3.
«Христос воскрес», — поют попы,
и их голоса сладки, как сироп из лжи.
Я не знаю, воскрес ли он.
Если воскрес — то почему его тело не ходит по земле?
Если не воскрес — то почему вы боитесь смерти?
Вот моё воскресение:
когда ребёнок, который никогда не видел голода,
смеётся над жадностью,
как над страшной сказкой.
Вот моё воскресение:
когда старый рабочий умирает,
и тысячи идут за его гробом,
и поют не «Святый Боже»,
а «Интернационал».
В этом воскресении я уверен,
а в том, что́ было в саду у Магдалины, —
пусть судят те, кто любит гадать на кофейной гуще.
4.
«Второе пришествие грядёт», — каркают вороны с колоколен.
А я говорю вам: оно уже здесь,
только вы не узнали его,
потому что оно не похоже на парад с трубами.
Второе пришествие — это когда двое безработных
делят последнюю буханку,
и никто из них не говорит: «Моё».
Второе пришествие — это когда завод,
на котором людей держали в страхе,
становится кооперативом,
и директор сам стоит у станка.
Второе пришествие — это когда дети разных цветов кожи
играют в одной песочнице,
и никто не учит их ненавидеть.
Оно приходит, как вор, —
не в золоте и пурпуре,
а в молчаливом упорстве солидарности.
Но вы смотрите в небо,
а небо пусто,
ибо Богу надоело быть клоуном.
5.
Я люблю того, кто не ждёт Царя,
а сам становится царём —
царём над своей ленью, над своим страхом,
над своим желанием владеть.
Я люблю того, кто не молится Христу,
а подражает ему:
идёт к нищим, выгоняет торгующих из храма жизни,
говорит: «Петух не пропоёт трижды,
как ты предашь дело освобождения,
если не проснёшься сегодня».
Христос не сказал: «Поклоняйтесь мне».
Он сказал: «Следуйте за мной».
А следовать за ним — значит идти туда,
где распинают,
и не отворачиваться,
и на третий день не ждать чуда,
а самому отвалить камень.
6.
«Но как же мы без гарантий? —
спросите вы, трусливо оглядываясь. —
Если Христос не вернётся, кто нас рассудит?
Если воскресения нет, зачем нам жертвы?»
О нищие духом!
Вы всё ищете хозяина — то на небе, то на земле.
А я говорю: будьте сами себе судьями и палачами.
Ваша совесть — это собрание равных,
ваше воскресение — это память тех, кто придёт после.
Если вы не можете любить правду без награды,
вы недостойны даже той правды,
которая у вас под ногами.
Смерть — это конец или переход.
Мы не знаем.
Но знаем другое: капитализм — это ад,
и он прямо сейчас,
и его нужно уничтожить,
даже если за этим адом ничего нет,
потому что ад при жизни — это кощунство над возможностью рая.
7.
О братья мои, я расскажу вам притчу о трёх ожиданиях.
Один ждал Мессию, который придёт на осле,
и не заметил, как мимо прошёл врач,
спасающий его ребёнка.
Другой ждал Второго пришествия на облаках,
и не пошёл на демонстрацию,
где могли сбросить диктатора.
Третий сказал: «Я сам стану Мессией для соседа»,
и построил в подвале коммуну,
и она росла,
и через тридцать лет в ней жил целый квартал.
Спросите: кто из троих был прав?
Никто. Ибо ожидание — это яма,
а действие — это мост.
8.
Но я не запрещаю вам верить.
Если вам легче думать, что Иисус воскрес и смотрит на вас, —
верьте.
Только пусть ваша вера грызёт вас,
как пёс грызёт кость,
пока вы не встанете и не пойдёте.
Если вы молитесь, пусть ваша молитва будет:
«Господи, если ты есть, дай мне силы
не молиться, а действовать».
Если вы ставите свечу, пусть она освещает не икону,
а чертёж новой мастерской.
А если вы совсем не верите —
тем лучше, тем чище ваша рука,
когда она берёт лопату,
чтобы копать фундамент дома для всех.
9.
Слушайте меня, о циники и верующие,
о священники и атеисты:
Христос — это имя, которое мы даём
своей способности жертвовать собой ради других.
Если это имя вам дорого — носите его гордо.
Если оно вам мешает — выбросьте его.
Но суть не в имени, а в том,
готовы ли вы разделить последнюю рубашку
с тем, у кого нет ничего.
А если после смерти окажется,
что Христос был только человеком, —
что ж, мы почтили его,
потому что жили, как он завещал.
А если окажется, что он — Бог,
то он скажет:
«Войдите, ибо вы поступали так, как будто я был среди вас,
и вы не ошиблись».
10.
Так говорил Освободитель, и встал,
и пошёл вниз по склону,
где поднималась новая заря.
И слышно было, как он напевал,
ломая ритм на полуслове:
Тот, кто ждёт — всегда раб,
даже если ждёт Спасителя.
Тот, кто строит — уже свободен,
даже если строит во тьме.
Не говори: «Вот Он, Христос» —
покажи свои руки:
на них ли мозоли от общего дела?
Не спрашивай: «Когда придёт Царствие?» —
посмотри вокруг:
не нуждается ли кто в твоей помощи прямо сейчас?
Заратустра спустился с гор,
а на горе остались только облака.
Второе пришествие — это шаг вперёд,
когда назад уже нельзя,
потому что сзади — стена частной собственности,
а впереди — пропасть свободы.
Прыгайте, братья!
Прыгайте, ибо пропасть мягче стены.
Прыгайте, ибо лететь — это и есть Царствие Небесное.
Так говорил я вам,
а теперь замолкаю,
потому что слов достаточно,
а дел — никогда».
Глава IV.
О церкви и таинствах
1.
Когда Заратустра в четвёртый раз увидел шпили соборов,
он засмеялся, и смех его разбил витражи,
потому что витражи изображали страдания,
которые можно было прекратить,
но священники сказали: «Потерпи, брат, это очищает».
«О чём вы молитесь в этих каменных мешках? —
крикнул он толпе, жавшейся у входа. —
Вы просите хлеба у того, кто сам голоден,
и здоровья у того, кто умер две тысячи лет назад?
Я покажу вам истинную церковь:
она не имеет ни купола, ни алтаря,
но в ней каждый — священник,
каждый — причастие,
и каждый — собор».
2.
Церковь — не здание, о братья мои.
Камень не слышит, дерево не дышит,
золото не насыщает.
Церковь — это двое или трое,
собравшиеся во имя освобождения,
и забывшие, кто из них был начальником в прошлой жизни.
Церковь — это токарный станок,
на котором никто не стоит с плёткой,
ибо работа стала радостью, а не проклятием.
Церковь — это кухня, где последняя лепёшка
делится поровну,
и никто не спрашивает: «А сколько ты вложил?».
Идите же в эти храмы —
в цеха, в поля, в больницы, в детские сады,
и там, где пот смешивается с потом,
там, где руки встречаются, чтобы поднять тяжесть,
там, где глаза встречаются, чтобы понять без слов, —
там и есть престол,
и не надо кадила, потому что воздух и так пропитан правдой.
3.
А ваши таинства, о вы, одетые в чёрное, —
что они?
Крещение младенца, который не знает, что делают?
Это не таинство, это насилие.
Пусть сам решит, когда вырастет,
окунать ли голову в воду или в станок.
Брак, скреплённый венцами и цепями?
Я видел столько несвободных семей,
которые держались только на страхе перед адом.
Истинный брак — это когда два человека говорят:
«Я не владею тобой, ты не владеешь мной,
но вместе мы сильнее, чем порознь»,
и коммуна аплодирует,
и никто не надевает короны на голову.
Евхаристия?
Вы преломляете хлеб и верите, что это — тело.
А я говорю: настоящее тело — это вы сами,
когда вы работаете на совесть
и делитесь готовым продуктом.
Преломляйте хлеб, но не забудьте испечь его.
И вино не превратится в кровь,
пока вы не прольёте свой пот
и не скажете: «Это за тебя, товарищ».
4.
Профессионального священства не будет в Третьем Завете.
Ибо тот, кто говорит: «Я ближе к Богу, чем ты»,
уже украл кусочек твоей свободы.
Мы избираем координаторов — на один день, на месяц,
и они не носят ряс,
и они не принимают исповедь,
потому что исповедь — это не тайный шёпот в ухо,
а открытое собрание, где ты говоришь:
«Я ошибся, братья, помогите мне исправить».
И никто не бьёт тебя епитимьей,
а коллектив назначает тебе дело,
которое вернёт тебе честь.
Горе тому, кто в коммуне захочет возвыситься!
Его посадят в самый пыльный угол мастерской
и дадут самую нужную работу —
чистить сортиры,
потому что нет лучше лекарства от гордыни,
чем запах чужой нужды.
5.
«А как же покаяние? — спросите вы, о совестливые. —
Разве не нужно смыть с себя грязь греха?»
Грязь греха смывается только одним —
возвращением украденного.
Украл время у товарища — отработай за него два часа.
Украл буханку — вырасти два колоса.
Украл доверие — живи так, чтобы тебе поверили снова.
И нет другого очищения,
кроме дел.
Никакая молитва, никакая свеча,
никакая индульгенция,
потому что Бог (если он есть) —
не бюрократ,
а тот, кто смотрит на ваши руки,
а не на ваши губы.
Священники предлагают вам лёгкий путь:
«Покайся — и будешь прощён».
Но это обман.
Жертва не прощает, пока не восстановлена справедливость.
И если вы украли у народа землю,
никакая папская булла не вернёт вам небо.
Только земля, отданная обратно,
только завод, переданный рабочему коллективу,
только золото, переплавленное на тракторы.
Bepul matn qismi tugad.
