Kitobni o'qish: «Солдат трёх эпох»

Глава

Сергей Гришкин

Солдат трёх эпох

История Прокофия Гришкина — это судьба простого русского солдата, каких были миллионы. Он не стал генералом и не попал в учебники истории. Он просто делал своё дело: воевал, где прикажут, терпел окопную стужу, залечивал раны и снова шёл в бой, а когда пришла пора — до седьмого пота работал в тылу, не жалуясь и не прячась. Из таких людей веками ковалась Россия. И в каждом из них — и наша незаживающая боль, и наша вечная гордость.

Из пензенской деревни Крапивка, затерянной среди лесов и полей Наровчатского уезда, уходил на войну крестьянский парень Прокофий Григорьевич Гришкин. Ему шёл двадцатый год, когда Русско-японская война позвала его в далёкую Маньчжурию. Он попал в 216-й пехотный Инсарский полк — часть, сформированную в Пензенской губернии, в составе которой служили его земляки.

В Маньчжурию он ехал в душной теплушке воинского эшелона, толком не понимая, куда и зачем. Видел только, как земля за узким окном вагона менялась чужими, тревожными пейзажами, а разговоры среди земляков становились всё тише и серьёзнее. Прокофий быстро понял: фронт — это не про громкие слова, а про то, как удержать в окоченевших пальцах винтовку, как не потерять сознание от голодной усталости и как в грохоте разрывов расслышать команду унтера.

Ляоянское сражение врезалось в память не отдельными картинами, а сплошным тягучим страхом в густых зелёно-жёлтых стенах трёхметрового гаоляна: земля, взлетающая чёрными фонтанами, хрипы, которые тут же глохли в новом гуле, и лица товарищей, менявшиеся за один день с мальчишеских на стариковские. Тогда к нему и пришло первое понимание: выжить — значит не бежать, не прятаться в страхе, а намертво стоять там, где поставили.

А потом был Мукден. 28–29 февраля 1905 года у небольшой маньчжурской деревни Сяо-Тайцзы разыгрался жестокий, кровопролитный бой. Японские пулемёты строчили без умолку, срезая брустверы наспех возведённых рвов, земля стонала от взрывов, а ледяная метель смешивалась с пороховой копотью так, что в десяти шагах ничего не было видно. В этом аду рядовой Прокофий Гришкин не дрогнул ни на миг. Когда роту прижали к промёрзшей земле шквальным огнём, он первым рванулся во весь рост из разбитой воронки. Его хриплый, отчаянный крик: «За мной, братцы! Ура-а-а!» — прорвал оцепенение солдат. Порыв мгновенно подхватили другие голоса, и вся цепь Инсарского полка, сминая встречный ветер, с яростным, нарастающим «Ура!» покатилась, примыкая на ходу гранёные штыки к своим трёхлинейкам, вперёд на вражеские позиции. Сквозь дым и метель Прокофий пробивался к вражеским позициям, шаг за шагом отвоёвывая каждый метр земли. Он увлекал за собой других не громкими словами, а собственным примером: шёл впереди, не пригибаясь там, где все старались стать ниже, и в его твёрдой поступи было что-то такое, что заставляло других подниматься следом. В рукопашной схватке, когда уже не было места страху, он дрался с холодной яростью человека, который знает: отступить — значит погибнуть. Он не искал славы и не считал себя героем — просто не мог позволить себе упасть, когда рядом падали товарищи. В тот день из деревни выбили японцев, и немалая заслуга в этом была именно Прокофия. Он вышел из самого пекла живым и без единой царапины — будто сама судьба берегла его для будущих испытаний.