Kitobni o'qish: «Солдат трех эпох Хроника жизни подпрапорщика Гришкина»
Аннотация
«Внимание! Данная книга является расширенной, полноформатной версией ранее опубликованного одноименного очерка, дополненной уникальными архивными деталями, историческими подробностями и художественными диалогами».
Эта книга — не выдумка. Перед вами подлинная, документальная история одной русской семьи, чья судьба намертво сплелась с хаосом и величием двадцатого века.
Главный герой повести — наровчатский крестьянин Прокофий Григорьевич Гришкин. Малый рост и упрямая, двужильная натура унтер-офицера помогли ему пройти через пекло трех великих войн, перепахавших полмира. Его юность горела на сопках Маньчжурии. Его зрелость замерзала в раскисшей глине Волыни, коченела в тифозных топях на реке Стоход и истекала кровью на обледенелых кручах Карпат. Став подпрапорщиком царской армии и четырежды выжив под пулями, в тридцатые годы он был вынужден бежать от коллективизации в Подмосковье — спасать семью, резать торф в резиновых чунях поверх лаптей и работать конюхом в молодом совхозе «Люберецкие поля орошения».
Но главный бой ждал Прокофия впереди. В сорок втором году он проводил на фронт своего единственного, горячо любимого восемнадцатилетнего сына Василия. Прошел через черную, ошибочную похоронку на сына в конце сорок четвертого года, выплаканные глаза жены Дарьи и страшные полгода траура.
В июле 1945 года у открытого окна комнаты совхозного дома на пятом отделении встретились две великие армии одной страны. Израненный двадцатилетний сын-победитель с советскими орденами Красной Звезды и Отечественной войны на гимнастерке и седой отец с Георгиевским крестом и Георгиевской медалью, сохраненными на самом дне старого чемодана.
Повесть «Солдат трёх эпох» — это пронзительный памятник человеческой стойкости, окопному братству и великой отцовской любви, которая оказалась сильнее смерти.
Пролог
В истории двадцатого века были люди, чьи судьбы мерились не годами, а эпохами. Они рождались под колокольный звон тихой, вековой царской России, мужали в пороховом дыму далеких окраин империи, ломали хребет в гнилых болотах первых советских строек и отдавали самое дорогое — своих детей — в пекло Великой Отечественной войны. Земля под их ногами меняла названия, флаги и законы, рушились троны и города, но сами они оставались незыблемыми. Как граненая сталь штыка.
Прокофий Григорьевич Гришкин из наровчатской Крапивки был именно таким солдатом.
Его жизнь не была легкой, она была двужильной. Судьба отмерила ему крестьянские сто шестьдесят восемь сантиметров роста и четыре пуда веса, словно отлитые из чистых, упрямых жил. Но именно этой малой силе пришлось выдержать три огромные, страшные войны, перепахавшие полмира.
На его долю выпали сопки Маньчжурии и горькая пыль Ляояна в далеком 1904 году. Его зрелость замерзала в раскисшей глине Волыни, коченела в тифозных топях на реке Стоход и харкала кровью на обледенелых кручах Карпатских гор в Первую мировую. Четыре ранения оставили отметины на его теле, но не смогли согнуть подпрапорщика Инсарского полка.
Когда империя рухнула и фронтовые товарищи разошлись по домам, война для Прони не закончилась — она просто сменила обличье. Черные тучи коллективизации выгнали его из родной Крапивки, заставив сняться с насиженного места и бежать под Москву. Секач для торфа на люберецких болотах, резиновые чуни поверх лаптей, гнилая малярийная вода по щиколотку и сырой щитовой барак — так ковалась его новая, советская биография. Он выстоял и здесь. Выстоял ради того, чтобы в сорок втором году обнять на призывном пункте своего единственного, любимого Ваську и отпустить его на третью войну.
В июле сорок пятого года, у открытого окна комнаты на втором этаже совхозного дома, встретились две великие армии одной страны. Израненный двадцатилетний сын с советскими орденами на гимнастерке и седой отец с Георгиевским крестом, бережно сохраненным на самом дне старого чемодана. Два солдата. Две эпохи. И одна Победа на двоих.
Эта книга — не выдумка. Это честная повесть о том, как русский человек шел сквозь хаос двадцатого века, держась за вожжи, за плуг и за штык, и как земля, которую он защищал и кормил, в конце концов отплатила ему самым главным чудом — спасенной жизнью его сына.
Глава 1. Призыв. Лето 1904
Июльское солнце палило деревню Крапивку так, что даже куры попрятались под повети. Проня Гришкин сидел на завалинке у своей избы и чинил оглоблю — старая треснула ещё на сенокосе, да всё руки не доходили. Вокруг стоял густой, настоянный на травах и навозе дух летней страды. Где-то за огородами звонко била коса — сосед Панкрат добивал остатки овсяной полосы.
Проня отложил оглоблю, потянулся — хрустнула молодая, ещё по-мальчишески гибкая спина. Девятнадцать лет, а кажется, что вся жизнь впереди. Не женат, не обзавёлся хозяйством, живёт с отцом, матерью и братьями в просторной пятистенной избе на взгорке. Вечерами, бывало, поглядывал на девок на посиделках, но всё как-то не решался заслать сватов. Думал: успеется. Успеется ещё.
Мать, Анна Степановна, вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук:
— Проня, ты бы хоть рубаху чистую достал. Ежели придут…
— Придут — так придут, — буркнул он, но встал и пошёл в избу.
Отец, Григорий Васильевич, сидел в переднем углу и крутил цигарку из сушёных листьев малины. Проня знал: отец не курит, он просто занят руками. Когда отец молчал и мял пальцами что-то — это было хуже крика.
— Тятя, — сказал Проня, — ты не переживай. Может, пронесёт.
— Пронесёт… — Григорий Васильевич глянул на сына исподлобья. — Ты слышал, что в городе говорят? Японцы, говорят, до самого Порт-Артура дошли. Царь-батюшка рать собирает. А кого собирать-то? Нас, мужиков. Нас, пензенских. Тебя, Проня, и твоих одногодков.
Повестку из Шиловского волостного правления принесли на рассвете — не как бумагу, а как приговор. Сельский староста зашёл прямо в избу, стянул с головы засаленный картуз, коротко перекрестился на образа в красном углу, и бережно положил синеватый листок на чисто вымытый дощатый стол. Он посмотрел на Проню и сказал только одно:
— В Наровчат, завтра к полудню. Сбор у уездного воинского присутствия.
И тут же, будто чтобы не дать никому ни секунды на лишние раздумья, глухо добавил:
— Опоздаешь, Прокофий, — урядник под конвоем приведёт. Власть сейчас строго за этим следит, война на Дальнем Востоке.
Когда за старостой со скрипом закрылась тяжелая дубовая дверь пятистенка, в избе на секунду повисла такая тишина, что было слышно, как бьется о стекло запоздалая муха. На чистом вымытом дощатом столе остался лежать синеватый мобилизационный листок.
— В Наровчат, завтра к полудню. Сбор у уездного воинского присутствия, — Прокофий невольно повторил про себя сухие слова старосты.
И тут же в ушах снова глухо отозвалась его финальная реплика, не оставившая ни секунды на лишние раздумья: «Опоздаешь, Прокофий, — урядник под конвоем приведёт. Сейчас с этим строго, война на Дальнем Востоке».
Эти слова ударили по нервам: в них не было ни сочувствия, ни намёка на возможность договориться. Только холодная уверенность власти: ты обязан явиться, а если не придёшь сам — тебя доставят силой. Проня на миг представил, как уездный урядник врывается в избу, хватает его за локоть, ведет по деревне под взглядами соседей. От этой картины внутри всё сжалось: не столько от страха перед службой, сколько от стыда, от ощущения, что эта холодная казенная бумага разом перечеркнула всю его прежнюю вольную жизнь, превратив прощание с родным домом в тревожные, печальные проводы.
Анна Степановна заголосила, уткнулась в передник, заголосила тонко, по-бабьи:
— Сыночек мой, родименький… на кого ж ты нас покидаешь…
У Прони самого перехватило дыхание. Он быстро шагнул к матери, обнял её, бережно гладя по седой, повязанной платком голове:
— Мама, не плачь. Вернусь. Я же молодой, сильный. Отвоюем — и вернусь. Тогда уж дом поставлю, оженюсь, внуков тебе нарожаю.
Он повернулся и размашисто, истово перекрестился на темные иконы в красном углу. Старый отец, Григорий Васильевич, сидевший до этого неподвижно, медленно поднялся со своего места во главе стола. Шестеро старших братьев, рослые мужики, замерли по лавкам, переводя тяжелые взгляды с отца на младшего. Григорий Васильевич подошёл ближе, положил сухую, заскорузлую от вечной пашни руку Проне на плечо:
— Смотри, сынок. Идёшь за землю, за веру. Я, старый, уже не гожусь, но ты — молодой. Вернись. Не позабудь нашу Крапивку, не позабудь, что мы тебя ждём.
— Вернусь, тятя, — твёрдо ответил Проня, глядя отцу прямо в глаза. — Вернусь живым, и тогда заживём.
Григорий Васильевич одобрительно сжал плечо сына, бережно взял со стола призывной листок, словно окончательно запечатывая его судьбу, и глухо произнес:
— Указ царский, дело подневольное. Раз надо — пойдет. Хозяйство с братьями мы сдюжим, а Проне — свой крест нести. Садитесь, мужики, за стол. По-человечески проводить брата надо.
Ужин в тот вечер был тяжелым, молчаливым. Анна Степановна вместе со старшими снохами подала на стол большой чугун дымящихся щей, нарезала хлеба, выставила миску с солеными огурцами, но ложками мужики стучали редко и нехотя. Братья поглядывали на младшего с глухой, скрытой жалостью: они-то свою казенную службу уже отбыли, дома осели, а Проне, девятнадцатилетнему парню, только-только начавшему входить в настоящую мужицкую силу, выпал самый лютый жребий — война.
После ужина, когда братья ушли устраиваться на ночлег, а мать тихонько плакала в сенях, собирая Проне в дорогу холщовую котомку с сухарями и чистым бельем, старик подозвал сына к себе. Они сели у открытого окна. С взгорка была видна вся притихшая, темная Крапивка, пахнущая прелой травой и речным туманом.
— Ты вот что, Прокофий, — тихо сказал отец. — Слушай меня внимательно. Я турецкую кампанию прошел, под Плевной кровь проливал, знаю, как там, на фронтах, жизнь устроена. Главное правило запомни: на войне человек дороже уставной строки. Устав — он для начальников в штабах написан, а на передовой, под пулями, своя правда. Крестьянский ум не теряй, под пули зря из бахвальства не лезь, но и труса не празднуй. Коли суждено погибнуть — погибай с честью, а коли выжить — выживай ради дома.
Проня слушал отца, и его спина невольно выпрямлялась. Страх перед неизвестной Маньчжурией и уездными чиновниками уходил, уступая место спокойной, твердой решимости. Он — Гришкин. За его спиной — отец, шесть братьев и родная Крапивка. Он выстоит.
Утром за околицей собралась вся деревня. Провожали не только Проню — ещё пятерых мужиков из Крапивки и Шиловки. Женщины голосили, дети шмыгали носами. Панкрат, старый солдат, участник прежних походов, стоял в стороне и курил трубку.
— Не ревите, бабы, — сказал он хрипло. — Мужик наш русский — он и в огне не сгорит, и в воде не утонет. Побьём японцев — и всё.
Иконку Михаила Архангела ему мать надела на шею в тот самый миг, когда они прощались у калитки. Пальцы её дрожали, застёгивая простой медный замочек, а потом она прижала ладонь к тому месту, где иконка легла на грудь, будто хотела этим жестом удержать сына хоть на ещё одну секунду рядом.
— Вернись живым, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько страха, что Прокофию стало стыдно за собственный холодок внутри: ему казалось, что он-то как раз ничего не боится.
Брат Михаил, стоявший рядом, хмуро похлопал его по плечу и протянул туго набитый кисет с крепкой домашней махоркой-самосадом: «На дорожку, брат... Окопное дело долгое, там курево ценится. Живым возвращайся». А в холщовую котомку мать успела сунуть краюху ржаного хлеба, туго перевязанную холстиной. Теперь эти мелочи — иконка, краюха, махорка — стали для Прони чем-то вроде щита. Не от пуль, нет. От пустоты, которая разрасталась внутри с каждой минутой.
Проня поцеловал мать, обнял отца и братьев, махнул рукой деревенским — и зашагал вместе с остальными парнями по пыльной дороге к Наровчату. Рядом шёл Сенька Сёмин из соседней Шиловки, чуть позади — Тихон и Ванька из Крапивки; все они теперь были связаны одной дорогой, своими призывными мобилизационными листками, одной тревогой о том, что ждёт впереди. Проня старался держаться прямо, чтобы деревенские, стоявшие у околицы, видели: он не трусит, идет ходко. Но стоило скрыться за первым поворотом, как навалилась усталость. Плечи невольно опустились под тяжестью холщовой котомки, а шаг стал тяжелее — будто с каждым метром Проня отрывал себя от родной земли, к которой привык сызмальства. Он понимал, что его привычная крестьянская работа сейчас кончилась, но на сердце было спокойно за стариков: дома, при отцовском дворе, оставались ещё шесть его старших братьев. Было кому горбить на пашне и держать справное хозяйство, пока младшего уводит долгая солдатская дорога.
Проня оглянулся только раз, придержав шаг. Крапивка лежала в низине, будто прижавшись к сухой июньской земле. Соломенные крыши родных изб выгорели и совсем сливались с цветом полей, а над всем этим бескрайним простором висело горячее, дрожащее марево. В этом знойном, плывущем воздухе родная деревня казалась уже не настоящей, а будто приснившейся.
— Не отставай, Пронь! — негромко окликнул его Тихон, обернувшись и поправляя лямку натершей плечо котомки. — Чего там высматриваешь? Земля никуда не денется. Вернемся — пахать будешь.
— Да я так... — Прокофий мотнул головной, догнал мужиков и пошел вровень, глотая придорожную пыль. — Думаю вон, как скотину без меня батя управит. Сенокос ведь на носу, братьям рук не хватит.
— Управит, не боись, — хмуро буркнул шедший рядом Сенька из Шиловки, сплюнув в сухую траву у обочины. — Семь мужиков в избе осталось, Гришкин! Моему вот бате тяжелее, я-то у него один опора. Ты лучше о сапогах думай. К Наровчату придем — ноги в кровь собьем по такой суши.
Ванька, шедший чуть позади, шмыгнул носом и поближе прижался к Тихону:
— Слышь, мужики... А Маньчжурия эта — она от Пензы далёко? Панкрат вон сказывал, там поездами три недели ехать надо, а кругом одни китайцы да горы чужие.
— Панкрат твой сивухи нализался, вот и мелет, — отрезал Тихон, ходко шагая впереди и даже не оборачиваясь на парней. — На месте разберемся. Наше дело солдатское: куда повезут, туда и поедем. Меньше трепись, Ванька, силы береги.
Дорога до Наровчата была Проне знакомой: каждую ярмарку он ходил этим трактом с отцом, знал тут каждый поворот, каждую старую корягу у обочины. Но сегодня привычный путь будто стал чужим. Серая пыль намертво липла к дегтярным сапогам, солнце нещадно било в глаза, а каждый шаг отдавался в груди не столько физической усталостью, сколько тяжелым предчувствием — будто Проня уходит не просто в уездный город, а переступает какую-то невидимую, страшную черту, после которой ничего в его жизни уже не будет как прежде.
К полудню Проня вместе с парнями наконец добрался до окраин Наровчата. Маленький уездный городок встретил их такой суетой, какой не случалось видеть даже в самые шумные базарные дни. У двухэтажного кирпичного здания уездного воинского присутствия плотной, колыхающейся стеной толпились сотни мужиков. Рядом, перегораживая всю улицу, стояли десятки телег, на которых привезли призывников из самых дальних волостей.
Воздух был густ, тягуч от бабьих причитаний, пьяных выкриков, отчаянного ржания лошадей и острого запаха мужского пота — будто сам город дышал сейчас тяжело, испуганно и напряжённо. По крыльцу то и дело сновали бледные писари в казенных сюртуках с целыми пачками личных формуляров в руках.
— Эй, крапивские! Шиловские! Сюда, к забору давай! — крикнул Тихон, пробиваясь локтем сквозь плотную толпу. — Не вздумайте разбредаться, пропадете поодиночке!
Парни из Крапивки и Шиловки сгрудились тесной, угрюмой кучкой, плечом к плечу, словно эта привычная деревенская близость и тепло земляков хоть немного спасали их от чужого, шумного и пугающего города, который прямо сейчас перемалывал их жизни.
Рядом с крыльцом сидел уездный писарь — щуплый, нервный, с чернильными пальцами, — и выкликал фамилии. А чуть поодаль, за дощатым столом, расположился военный чиновник в мундире — с усталыми, будто выцветшими глазами. Рядом стоял конвойный солдат с трехлинейкой: не для угрозы, а просто чтобы было видно — шутки кончились.
— Прокофий Гришкин! — рявкнул писарь, не поднимая глаз от приемного списка.
Проня шагнул вперёд. Колени дрожали, и он старался не смотреть на толпу, чтобы не видеть, как там, в задних рядах, кто‑то крестится, кто‑то шепчет что‑то себе под нос.
Чиновник скользнул взглядом по графе, постучал пером по краю листа, словно проверяя, не дрожит ли бумага, и коротко бросил:
— Год рождения?
— Тысяча восемьсот восемьдесят пятого, в феврале родился, — проговорил Проня, и собственный голос прозвучал непривычно глухо среди всей этой суеты.
Чиновник на секунду задержал взгляд на графе, оценивая досрочный призыв девятнадцатилетнего парня, потом быстро поставил галочку и, не глядя на Проню, произнёс:
— Сначала на медицинский осмотр. После — распределение.
Это прозвучало как команда, не требующая возражений. Проню направили к длинному деревянному бараку во дворе, где пахло карболкой и сыростью. Внутри было полутемно, вдоль стены стояли лавки, на которых призывники снимали порты и рубахи, дожидаясь своей очереди. На столе громоздились стопки формуляров и призывных карт — каждый лист означал чью‑то судьбу, просто записанную чернилами.
Уездный врач, седой и равнодушный, будто видел тысячи таких парней и устал удивляться чужой молодости, велел Проне раздеться догола. Он постучал деревянным стетоскопом по крепкой груди, велел глубоко вдохнуть и выдохнуть, зорко проверил суставы и заставил Прокофия пройтись босиком по дощатому полу, внимательно разглядывая его спину и ступни.
— Здоров. Годен, — бросил он, даже не поднимая глаз, и махнул рукой следующему.
Только после этого Проню снова подвели к столу воинского присутствия. Чиновник уже не спрашивал год рождения — он смотрел в другой список, толстый, с загнутыми уголками страниц, присланный из губернской Пензы.
— Зачислен по мобилизации в 216‑й пехотный резервный Инсарский полк, — произнёс чиновник тем же ровным, лишённым интонаций голосом, будто называл не полк, а номер лавки на базаре. — Медосмотр пройден, отметка есть. Назначен в команду для немедленной отправки в Пензенские казармы на укомплектование батальонов. — Следующий!
И всё. Никакой паузы, чтобы перевести дух, никакого ощущения, что судьба хоть на миг зависла в воздухе. Просто строчка в списке, галочка, номер полка — и ты уже не крестьянский парень из Крапивки, а новобранец Государя Императора.
Проня хотел спросить: «А как же… а почему именно туда?», но слова застряли в горле. Чиновник уже смотрел мимо него, на следующего, будто Прони больше не существовало как отдельного человека — только как строчка в ведомости.
Дальше всё шло быстро и как будто помимо его воли. Его отметили в этапном списке, выдали приемную квитанцию — маленький клочок бумаги, который он машинально сунул в карман портов, не понимая, зачем он ему. Потом его направили в уездную пересыльную казарму.
В казарме пахло сыростью, старым деревом и кислыми щами — запах был такой густой, что, казалось, его можно потрогать. Потемневшие от времени нары тянулись вдоль стен. На узких полках сидели парни из окрестных сел Шиловской волости: кто-то пытался шутить, чтобы прогнать тишину, кто-то замер, уставившись в одну точку.
Проня подошёл к своим — к тем, с кем ещё утром шагал по пыльной дороге из Крапивки. Ванька сидел, обхватив колени, и смотрел в пол. Рядом притулился Тихон, теребил сухую травинку, крутил её, ломал, снова складывал. Вокруг них, на трехъярусных нарах, устраивались мужики постарше — бородатые резервисты, «запасные», которых оторвали от жен и подросших детей. Эти по-настоящему горевали, молча курили махорку, басили о недостроенных овинах и несжатом хлебе. А Проня и его годки держались кучкой, словно эта привычная близость хоть немного спасала от пугающей неизвестности.
Проня присел рядом с ними на доски нар, плечом к плечу — просто как свой среди своих. Он обвел мужиков уставшим взглядом и тихо произнес:
— Ну, братцы… Слава те, Господи, все тут.
Тихон поднял глаза, но смотрел не на Проню, а куда-то в сторону, в тёмный угол залы присутствия, пряча глубокую мужицкую тоску:
— Пронь, скажи… тебя-то куда приписали? Нас вот всех в Пензу везут, к Красным казармам, в Инсарский полк. Не раскидали по разным частям?
— Вместе мы, Тихон. Меня тоже в 216-й пехотный резервный Инсарский определили.
Тихон медленно кивнул, будто примеряя эти слова к своей новой, солдатской доле:
— Значит, вместе... Ну и ладно. Хоть на чужбине не по одному пропадать.
Только теперь Проня позволил себе окончательно откинуться спиной на широкие доски наровчатских нар и вытянуть гудевшие ноги, чувствуя, как дерево прогибается под тяжестью не столько его тела, сколько всего этого безумного, ломающего жизнь дня.
Рядом тут же устало привалился плечом к плечу Сенька. Шиловский паренёк, весь усыпанный веснушками, тяжело перевел дух, вытер грязным рукавом пот со лба и посмотрел на Прокофия:
— Ну что, Пронь... Меня в тот же Инсарский полк приписали, в одну команду.
Прокофий повернул голову, посмотрел на исхудавшее лицо соседа и твердо, ответил:
— Значит, держимся рядом, Семён. Из одной миски щи хлебать будем.
— Держимся, — Сенька согласно и облегченно кивнул, прижав к себе холщовую котомку. — В обиду себя не дадим, свои мы.
Где‑то в дальнем углу казармы кто‑то тихо запел старую песню, такую привычную, деревенскую, что на мгновение показалось: может, и не так страшно, если рядом свои. Но тут оглушительно скрипнула дверь, вошёл унтер‑офицер из кадровых — усатый, с Георгиевским крестом за прошлую Турецкую кампанию, — и песня оборвалась, будто её и не было.
— Эй, вы, лапотники, новобранцы! — рявкнул он, хлопая ладонью по столу, и звук этот ударил по нервам, как выстрел. — Слушай мою команду! Думали, будете тут месяц на казенных щах бока наедать да по плацу вышагивать? Хрен вам! Фронт горит, Порт-Артур в осаде! Царь-батюшка ждать не будет. Завтра на рассвете маршем на вокзал, грузимся в эшелоны!
Он обвел тяжелым взглядом замерших мужиков:
— Сейчас — бегом в цейхгауз, получать казенное обмундирование и оружие. Оденут вас, как на парад в Красном Селе, господа интенданты расстарались. Получите белые полотняные рубахи-гимнастерки, белые чехлы на фуражки, черные суконные шаровары да сапоги. Винтовки, патроны — всё выдадут на руки! Учиться ружейным приемам и строю будете в Сибири, прямо на остановках у поезда! Ровно сорок дней пути до Харбина — вот вам и весь плац. Вопросы есть? Вопросов нет! Шагом марш за шмотками!
В казарме повисла тяжелая тишина от осознания: никакого времени на передышку у них нет. Война не просто ждала где-то далеко — она бесцеремонно хватала их за шиворот прямо сейчас.
Выдача формы в цейхгаузе напоминала суматошный базар. Казенные сапоги швыряли, едва глядя на размер: «Разносишь, мужик, на фронте некогда мозоли разглядывать!» Проня получил свой узел, переоделся и удивленно оглядел себя. Все они в одночасье стали одинаковыми — чистыми, ослепительно белыми. Полотняные летние гимнастерки пахли складом и свежей крахмальной тканью, а на подолах чернели огромные казенные штампы интендантства: «216 П.И.П.».
Белые чехлы на фуражках делали головы новобранцев похожими на одуванчики. Толстое черное сукно шаровар немилосердно кололо ноги, а новые жесткие сапоги, смазанные вонючим дегтем, казались неподъемными колодками по сравнению с мягкими лаптями.
— Гляди, Пронь… — тихонько толкнул его в бок Сенька, неловко оправляя брезентовый ремень с тяжелыми кожаными подсумками на тридцать патронов каждый. — Прямо как на праздник нарядили. Белые какие…
Ванька, натягивая сапог, хмуро буркнул:
— На таком поле, как у нас под овес, в этой белизне тебя за версту видать будет. Как зайца на пашне.
— Цыц мне! — прикрикнул проходящий мимо унтер. — Белая рубаха — честь солдата! Винтовки к осмотру!
Тяжелая трехлинейная винтовка Мосина легла в руки Прони непривычно. Сталь была холодной, пахла густым ружейным салом, а приклад был вырезан из тяжелой березы. Когда к стволу с сухим щелчком примкнули длинный четырехгранный штык, Сенька снова испуганно сжался.
— Он будто живой, — прошептал веснушчатый парень. — Будто сам ищет, кого уколоть.
— Он не живой, — спокойно ответил Проня, проверяя, плотно ли сидит казенный ремень на портупее. — Это просто железо. Как коса или топор. Только у косы своя работа, а у него — своя. Но руки-то твои, крестьянские. Они сильнее железа.
Утро отправки выдалось серым, окутанным мазутным туманом. На товарной станции Пензы царил оглушительный хаос: ржали лошади, которых по настилам затаскивали в передние вагоны, кричали офицеры, глухо басили паровозы. Длинная цепь потемневших от копоти «теплушек» замерла у перрона с железными дверями, распахнутыми, словно разинутые рты.
— По вагонам! — покатилась команда вдоль путей.
Проня первым шагнул на железную подножку вагона, обернулся, чтобы подать руку Тихону. Тот на миг замер, оглядываясь назад, туда, где за горизонтом осталась Наровчатская земля. Ванька замешкался на перроне, глядя под ноги на щербатые доски настила, словно прощаясь с самой мирной землей. Проня поймал его взгляд, протянул ладонь:
— Эй, Вань… ну чего ты там застыл? Тянись давай!
Ванька вцепился в его руку, и Проня надежно затащил земляка в полумрак теплушки.
Вагон пах смолой, солдатским сукном и сухарями. Паровоз взвыл — длинно, протяжно, прощаясь с Пензенской губернией. Вагон дёрнулся раз, другой, железные сцепки лязгнули, и эшелон медленно покатился на восток.
— Поехали, — сказал Прокофий, глядя в узкую щель между досками теплушки на уплывающий перрон.
— Поехали, — эхом отозвался Тихон.
Первые два дня мужики доедали то, что успели собрать дома матери: хозяйственные ржаные краюхи, вареные яйца да сушеные яблоки. За нехитрой домашней едой и разговорами о сенокосе дорожная тревога немного утихала. Но когда эшелон миновал Волгу и потянул дальше за Самару, домашние припасы подошли к концу, и с питанием в дороге всё встало строго по военному уставу.
С продовольствием, слава Богу, дела велись аккуратно, и солдаты не голодали. На больших узловых станциях маршевые команды уже ждали развернутые походные кухни. Едва поезд замирал, дежурные тащили к вагонам огромные баки, и инсарцам исправно выдавали наваристые горячие щи с солониной и сытную гречневую кашу. Хватало времени и на чай — кипяток брали из огромных станционных кубов-кипятильников.
А вот ржаные сухари, выданные ротным артельщиком из цейхгауза на весь вагон, были высушены интендантскими печами до состояния гранита. Крошить их приходилось заранее, еще на ходу поезда, готовя котелки к получению горячего варева. Проня попробовал было разломить свой руками — чуть пальцы не вывернул.
— Ты что, сдурел? — хмыкнул Тихон, глядя на его мучения. — Их руками не возьмешь, а вот так надо.
Он достал из угла вагона тяжёлый топор для колки дров, прижал сухарь к доске нар и с размаху ударил по нему обухом. Сухарь с сухим треском разлетелся на мелкие куски.
— Видал? — Тихон ссыпал крошки в котелок. — Век живи, век учись. Придет поезд на станцию, зальём эти камни горячими армейскими щами — они вмиг разопреют.
Мужики живо подхватили дело: пустили единственный топор по рукам, принялись с глухим стуком крушить каменные сухари обухом, ссыпая сухое ржаное крошево на дно жестяных котелков. Каждый боец крошил порцию индивидуально в свой собственный жестяной котелок, чтобы на остановке сразу залить осколки-граниты дымящимся варевом.
Вот тогда-то, на больших сибирских полустанках, по теплушке наконец шёл густой, сытный запах разопревшей ржи — сухарное крошево на дне котелков мгновенно впитывало в себя кипящий бульон из принесенных дежурными баков, превращаясь в густую, дымящуюся солдатскую тюрю
Настоящая муштра началась уже на следующий день, прямо на колесах. Свой первый ружейный прием Проня запомнил на всю жизнь — вот только проходил он не на просторном казенном плацу, а на пыльных сибирских полустанках, где поезд вставал на короткие технические стоянки для заправки водой и углем.
Едва паровоз затихал, унтер-офицер выбивал роту из душных вагонов прямо на траву у насыпи.
— Выходи! Живо! — унтер-офицер, жилистый, с проседью в усах, выбивал роту из душных вагонов прямо на траву у насыпи. — Стройся! Не спать на ходу!
Колеса еще исходили горячим паром, а жилистый унтер уже орал, сбивая парней в шеренги:
— Носки врознь! Рукоять винтовки держать крепче! Штык примкнуть! Целься!
Унтер-офицер коршуном налетел на колеблющийся строй, тяжелой, мозолистой ладонью жестко хлопнул Ваньку по задравшемуся локтю, принудительно опуская его вниз:
— Хват! Какой хват, образина деревенская?! Руку под цевьё бери! Под цевьё, крепче! Вот так! И дыши ровно, не дёргайся, не девку на посиделках лапаешь!
Проня, стоявший в той же шеренге плечом к плечу, замер и сам крепче вцепился в деревянное ложе своей винтовки, намертво запоминая этот унтерский наказ.
Под перестук пролетающих мимо встречных воинских поездов и яростные свистки маневровых паровозов Проня учился вскидывать тяжёлую винтовку. Пальцы быстро вгоняли учебные латунные обоймы трехлинейки Мосина в магазин, а затвор лязгал сухо и четко, вторя грохоту идущих на восток составов.
— Заряжай! — командовал унтер. — Быстрее! Быстрее, я сказал!
— Да не успеваю я, — взмолился молодой солдат из пополнения.
— Успеешь, — отрезал унтер. — На войне тебя никто ждать не будет.
На тридцатиградусной сибирской жаре их ослепительно белые полотняные гимнастёрки мгновенно покрывались чёрной паровозной копотью и солёными разводами пота. Пыль летела из-под колёс, намертво въедаясь в плотную грубую ткань.
