Kitobni o'qish: «История русской женщины»

Shrift:

© Л.И. Моргун. Литобработка, редактирование, примечания. 2018.

© ООО «Остеон-Групп». 2018.

* * *

Предисловие

Русская женщина до сих пор не имеет своего историка. Каких-нибудь два-три опыта исследований об исторических судьбах её, в роде книжки г. Добрякова, не стоят даже и того, чтобы упоминать о них.

Между тем, в виду вопросов эмансипации, волнующих современные женские поколения, знание былых судеб русской женщины представляется не только интересным, но и практически-полезным для дела освобождения. Настоящее есть результата прошедшего и постоянно находится под влиянием традиционного авторитета; мы убеждаемся на каждом шагу, что в современной жизни действует так много архаических принципов, что о прошедшем нельзя говорить, не задевая, в то же время, жизненных вопросов дня. Целые отделы современной жизни принадлежат вовсе не нашему времени, а служат только остатками того старинного быта, от которого цивилизованное меньшинство давным-давно уже отделалось навсегда. Брачная и семейная жизнь крестьянства, мещанства, купечества, духовенства, мелкого чиновничества, напр., по своим основным характерным чертам имеет так мало общего с современными понятиями и формами, что мы имеем полное основание рассматривать её в связи с жизнью русского общества XVI и XVII столетий. Такая классификация исторических данных кажется нам не только полезною в практическом отношении, но и необходимою для большего уяснения прошлого посредством тех остатков его, которые продолжают существовать до сих пор, вследствие того обстоятельства, что низшие и частью средние классы все ещё остаются чуждыми того умственного и социального движения, которое совершается в среде европейски образованных слоёв нации. Поэтому, рассматривая семейную и брачную жизнь средних и низших классов XVIII и XIX столетий, в связи с историей допетровской женщины, мы, начиная с XVIII века будем следить только за судьбами женщины цивилизованного общества.

Тяжка и незавидна была судьба русской женщины: много слез пролито ею на пути её исторического существования; много горя, унижения и рабства вынесла она в семейной и общественной жизни, не искупив своих страданий ничем, что могло бы возвысить и отметить её в истории человечества. Мало того, что, по словам поэта, –

 
Три тяжкие доли имела судьба:
И первая доля – с рабом повенчаться,
Вторая – быть матерью сына-раба,
А третья – до гроба рабу покоряться, –
И все эти грозные доли легли
На женщину русской земли…1
 

Мало этого. Независимо от полнейшего политическая рабства и безусловной подчинённости семейству, идея женской отверженности проникла собою всю старинную жизнь, освящаясь религией, законом, обычаями и всеми гражданскими и общественными учреждениями. С этим согласно большинство наших историков. Но ни один из них не обратил должного внимания на то обстоятельство, что женщина старалась освободиться из этого положения, что она боролась с враждебными ей началами и улучшала постепенно свою незавидную долю. Правда, что в болыпинстве случаев это была борьба глухая, пассивная, едва заметная для посторонняго зрителя, но, тем не менее, самый факт борьбы не подлежит сомнению. И противодействие русской женщины всему, что давило и порабощала её, было достаточно сильным, чтобы доставить ей несколько таких прав, за приобретение которых до сих пор ещё борется современная женщина самых развитых стран Европы.

Да, русские женщины, позади вас лежат целые столетия, ознаменованные тяжкими страданиями ваших прародительниц и их борьбою за своё освобождение. Наше время, продолжая эту борьбу, придало ей другой характер, поставило для нея более существенные и возвышенные цели. Старая, тысячелетняя борьба в наши дни не только продолжается, но и значительно усиливается. Твёрдо же пойдём вперёд с полною надеждою на будущее освобождение женщины, и если даже нам не суждено дожить до дня окончательной победы, то ми всё-таки можем насладиться хотя постепенным осуществлением своих идей и умереть –

 
С верой, что вызовут наши гробы
Новое племя для новой борьбы!..2
 

Настоящий очерк в первый раз был напечатан под другим заглавием в журнале «Дело». Исправив и значительно дополнив его, автор решился издать его отдельною книгою, хотя и сознавал все его недостатки, зависящие сколько от неразработанности предмета, столько же и от того обстоятельства, что автор писал его в одном из самых глухих медвежьих уголков провинции, лишённый многих важных пособий, доступных столичному писателю. Но при всем этом автор думал, что как первый и единственный опыт обзора истории русской женщины и как дополнение к его книге: «Исторические судьбы женщины, Детоубийство и Проституция» – настоящий труд его будет небесполезным для развития у нас женского самосознания.

Успех книги и необходимость нового издания оправдали его надежды.

Глава I.
Женщина в древнейшей славянорусской жизни. Факторы её постепенного порабощения.

В сочинении моем «Исторические судьбы женщины» читатель найдёт много данных, доказывающих, что в первобытной жизни народов женщина была гораздо свободнее и влиятельнее, чем при дальнейшем развитии человеческих обществ. Она успешно боролась против своего гнёта, она не только могла держаться наравне с мужчиной, но даже нередко достигала полного преобладания над ним; она была главою семьи и родство по матери служило основным принципом зачаточной общественной жизни.

Остатки таких первобытных порядков мы видим и в жизни древних славян.

Если бы не достоверные исторические свидетельства, то, зная характер современных славянских народов, трудно было бы поверить, что их предки отличались такою сильною любовью к свободе и независимости, что возбуждали изумление в греках и римлянах эпохи падения. «Даже рабы, по словам Маврикия, содержались у славян в неволе не всю жизнь, как это бывает у других народов, но, но прошествии известного времени, им предоставлялось на выбор: или возвратиться на родину, заплатив выкуп, или остаться у славян людьми свободными и друзьями».

Любовь славян к свободе была столь общеизвестною, что в законодательных памятниках встречаются выражения: «свободен, как славянин», или «свободолюбив, как славянин».

Эту черту, столь естественную у первобытного и воинственного народа, мы замечаем и в характере древнеславянской женщины. Она ещё не окончательно покорена мужчиною, не превратилась ещё в служанку семьи и в подневольную одалиску3 мужа, безответную и бессильную перед своим владыкой. Узы брака ещё не окрепли, а у некоторых народов остатки первобытной половой свободы доходили до полного гетеризма. В языческой Чехии, по словам летописца Козьмы Пражского, «как свет солнца, как влага вод, общим достоянием всех были и луга, и пажити, и даже самые браки были общими. Брак продолжался одну ночь. На утро разрывались цепи любви. Тогда позволялось мужу иметь чужую жену и жене выходить за чужого мужа». Это отсутствие брака и полная общность женщины, которые мы встречаем в первобытной жизни всех народов, исчезли у славян уже в самом начале той эпохи, когда на это племя было обращено внимание иностранцев, оставивших нам сведения об их жизни и нравах. Хотя мы уже видим в это время у славян и сильную отеческую власть, и брак, основанный на умыкании невесты, но в то же самое время остатки первобытной половой свободы продолжают держаться в славянской жизни, благодаря усилиям женщин. Самое умыкание девушек сплошь и рядом превращалось из насилия в дело свободного договора жениха и невесты. «Славяне – рассказывает Нестор, – сходились на игрища, устрояемые между селениями, и тут умыкали себе в жены девушек, с которыми сговаривались прежде». В Архангельской губернии и в некоторых местностях Сибири такие порядки существуют и до сих пор. Здесь женихи сплошь и рядом воруют любимых ими невест, родители которых несогласны на их замужество. Сговор об уходе между парнем и девушкой, как и во времена Нестора, совершается чаще всего на игрищах. В этих хороводных играх и песнях, уцелевших от древних времён, мы также видим ясные следы тех свободных сговоров и обоюдного выбора женихов и невест, о которых говорит летописец. Мало того, что в этих играх парни выбирают себе девушек, а девушки парней и составляют пары, и что в хороводах выбор пары предоставляется девушкам наравне с парнями, – часто мужчины и женщины составляют две отдельные партии, которые сходятся затем, чтобы договариваться о свадьбах. Женщины поют:

 
«Бояре, вы зачем пришли,
«Молодые, вы зачем пришли?»
 

Мужчины отвечают:

 
«Княгини, мы невест смотреть,
«Молодые, мы невест смотреть!»
 

Затем идут дальнейшие переговоры. На действительность подобных сходбищ партии невест и партии женихов указывают и чешские хроники. Козьма Пражский, рассказав легенду о борьбе девушек с юношами, говорит, что обе стороны заключили перемирие и устроили трехдневное общее празднество. «Вступают юноши на пир с девицами, как хищные волки, ищущие добычи. Весело проводят они первый день в питьё и еде. Чем больше пьют, тем больше возрастает жажда. Едва к ночи затихает пиршество. Настала ночь. На ясном небе сверкнула луна. Вдруг затрубил один юноша и, подав этим знак, закричал: «Полно пить, есть, играть! Вставайте, зовёт вас любовь!» – Юноши тотчас бросаются на девушек и умыкают их. Все это напоминает нам рассказы об амазонках, о гинейнократических первобытных народах, о современных папуасах северной Австралии, у которых до сих пор можно встретить общества женщин, живущие совершенно особо от мужских обществ. Весною, когда половой инстинкт пробуждается, самцы начинают гоняться за самками, полы сходятся тоже на своего рода игрища, на которых и совершаются умыкания. Детей, рождённых от этих связей, матери выкармливают грудью и затем, если они не принадлежит к женскому полу, выпроваживают из своего общества. Конечно, игрища времён Нестора и Козьмы Пражского не имели уже столь грубого, чисто животного характера, но всё-таки они указывают своими чертами на те первобытные порядки, из которых они развились до форм, известных нам4. Умыкание и брак были далеко не единственною целью этих сборищ, которые устраивались прежде всего для празднества в честь богов полового наслаждения, для любви и веселья. На них царила полная свобода: это были оргии любви. Здесь допускались свободные объяснения в любви, поцелуи, объятия, и матери охотно посылали своих дочерей поневеститься на игрищах. «Тут, – говорит христианский обличитель этих празднеств, – стучат в бубны, и глас сопелий, и гудут струны, жёнам же и девам плескание и плясание, и главам их накивание, устам их клич и вопль, всескверные песни, и хребтам их вихляние и ногам их скакание и топтание, тут же мужам и отрокам великое прельщение и падение и жёнам и мужатым беззаконное осквернение и девам растление». Переяславский летописец говорит, что при этом «от плясания, и от очнаго воззрения, и от обнажения мышц, и от перстов ручных показания и от перстней возлагания на персты чужие, также посредством целования», мужчины «познавали, которая жена или девица к юношам похотение имать, и плотию с сердцем разжегшися, слагахуся, иных поимающе, а других, поругавше, метаху на посмеяние».

Половою свободою, проявлявшеюся, между прочим, на этих игрищах, пользовались в особенности девушки, как о том свидетельствуют древние хроники и путешественники. Независимость незамужних женщин простиралась в древности до такой степени, что породила саги об амазонках, – саги, которые, при всей своей фантастичности, имели, без сомнения, некоторое историческое основание. «Девушки – говорит Козьма Пражский, – свободно росли в чешской земле, упражнялись в военном деле, избирали себе предводительниц, ходили на войну, занимались охотою в лесах – одним словом, в образе жизни мужчин и женщин не было различий. Оттого смелость девушек возросла до такой степени, что они недалёко от Праги построили на одной скале город, укреплённый самой природой; ему дано было имя Девин. Возмущённые этим юноши, собравшись во множестве, построили себе на противоположной скале, среди леса, другой город, который теперь зовётся Вышгород, а тогда, от кустарников, кругом его росших, назывался Тростов. И то девушки брали верх над юношами своею ловкостью, то юноши одолевали девушек силою; были между ними то мир, то война». Начальницею этих амазонок была одна из девушек знаменитой Любуши, Власта, которой легенды приписываюсь намерение превратить всю Чехию в женское государство, лишив мужчин их власти и значения. Власта постановила законом воспитывать из детей только девочек, а мальчиков делать неспособными к владению оружием, выкалывая им правый глаз и отрубая на обеих руках большие пальцы. Мужчины победили амазонок и Власта была убита. В этом сказании, как и во всех подобных, несмотря на мифичность общаго, сгруппировано, как об этом убедимся ниже, много черт из действительной жизни. Славянские девушки были воинственны и независимы по своему характеру до такой степени, что нередко могли успешно сопротивляться хищническим притязаниям мужчины и, охраняя свою независимость, поддерживать свободный характер любовного союза. Былины сохранили нам древние образы богатырши, паленицы5, вольной наездницы. Она совершенно свободно располагает своим сердцем, выбирая себе возлюбленных и по произволу меняя их. Прекрасная королевна, к которой однажды заехал Илья Муромец, спрашивает его:

 
У тя есть ли охота, горит ли душа
Со мной со девицей позабавиться?
 

Тому же Илье жена Святогора предлагает «сотворить с ней любовь». Марина сама предлагает Добрыне свою руку и сердце:

 
Ты Добрыня, Добрынюшка, сын Никитьевич,
Возьми-ка, Добрыня, меня замуж за себя!
 

Нередко подобная девица ищет себе такого жениха, который был бы сильнее и могущественнее её. Будущая жена Дуная, бывшая первым стрелком в Киеве, отправляется во чисто поле искать себе супротивников, с тем, чтобы выйти замуж за человека, который сумеет победить её. Если предмет страсти не поддаётся добровольно, то такая женщина, подобно современному ей мужчине, умыкавшему невесту, умыкает себе жениха. Вот, напр., встречает Добрыня «паленицу женщину великую», нападает на неё, бьёт её «в буйну голову своей палицей булатною, но паленице это решительно нипочём:

 
Она схватила Добрыню за жёлты кудри,
Посадила его во глубок карман
 

и увезла к себе с тем, что «если он в любовь ей придётся, то она сделает его своим мужем. Так и вышло. Выбор жениха невестою и даже следы умыкания женихов до сих пор сохраняются в малорусской жизни. Боплан, составивший описание Малороссии в XVII в., говорит, что здесь девушки сами выбирают себе своих будущих мужей, сами сватаются за них. По словам Терещенко, если малороссийская девушка любит какого-нибудь мужчину, то сама упрашивает родителей выдать её за него. Со времени засватания до свадьбы помолвленные видятся между собой почти каждый день; они ходят вместе не только день, но и ночь. Невеста повязывает жениха рушником, что, по словам сватов, значить вязать приводна (т. е. приведённого), чтобы он не убежал из хаты. Это несколько намекает на то умыкание женихов, о котором говорят былины и на которое указывает сохраняющийся до сих пор в некоторых местах Малороссии свадебный обряд ловли жениха. «Родственники невесты выходят на улицу с палками в то время, когда жених подъедет к воротам; они забегают и гонят его палками на двор к невесте; он бьёт плетью своего коня и ускакивает с боярами; это делается до трёх раз. Когда загонят его во двор, то мать невесты берёт у него лошадь и привязывает её к столбу. Жених входит в сени, где встречает его невеста, у сестры или свахи которой дружки должны выкупать женихову шапку».

Если свадебные обряды умыкания невесты признаются за доказательство действительного существования в древности этого обычая, то обряд ловли жениха, вместе с некоторыми другими данными, можете служить основанием гипотезы, что в древности не одни мужчины умыкали женщин, а также и женщины умыкали и захватывали мужчин для брака, хотя, по всей вероятности, это удавалось им далеко не так часто и легко, как первым. Противодействие женщины насильной выдаче замуж и стремление к свободному выбору мужа были достаточно сильны, чтобы заставить уважать склонности или антипатии невесты даже в таком быте, который совершенно враждебен женской свободе. Так, отец Рогнеды спрашивает, хочет ли она идти за Владимира. «Не хочу разуть сына рабыни, но за Ярополка хочу» – отвечает она, и целое семейство гибнет потому, что не хотело насиловать её свободы. Так, князь галицкий Владимир Васильевич, предвидя свою близкую смерть, заставил брата своего целовать крест, чтобы «не отдавать дочери его неволею ни за кого же, но где будет ей любо, тут её и отдати». Подобное уважение свободы девушки не могло, однако ж, прочно утвердиться в жизни при том крайнем развитии патриархальных начал, которое характеризуете собою последующие эпохи нашей истории.

Воинственная, сильная, не задавленная ещё патриархальным гнётом славянка сохраняла значительную долю свободы и в брачной жизни, противодействуя деспотическим поползновениям мужа. Хотя некоторые иностранные писатели и говорят, что «жены славян были чрезвычайно целомудренны», но, с другой стороны, мы имеем много данных, свидетельствующих, что наши древние прародительницы не так охотно сносили наложенные на них брачные узы и старались удержать за собою в браке ту же свободу, какою они пользовались до замужества. И до христианства, и долго после введения его, расторжение брака было легко не только для мужа, но и для жены. Жены сплошь и рядом бросали своих мужей, выходили за других, утешались с посторонними любовниками. «Знаю я ваши умы-разумы женские», – говорит Добрыня о современной ему женщине, – «муж пойдёт за дровами в лес, а жена пойдёт в замужество».

Если от мужа или любовника нельзя освободиться добром, женщина прибегает к преступлению, к ножу, к волшебным чарам. Отстаивая свою свободу от притязаний своего нелюбимаго мужа, женщина в то же время оказывала мощную, безграничную привязанность к человеку любимому. Бонифаций говорит, что «славяне, будучи народом мерзейшим и самым дурным, соблюдают, однако ж, с такою верностью взаимную любовь в супружеском союзе, что жена, по смерти мужа, сама отрекается от жизни, и та считается у них доблестною, которая своею рукою убьёт себя, чтобы сгореть с мужем на одном костре». Конечно, Бонифаций в этом случае сильно ошибается, приписывая обычай вдовосожжения исключительно жениной любви; но всё-таки наша старина свидетельствует, что самоубийство пережившей супруги, из-за любви к покойному мужу, тогда не было редкостью. Вот напр., Василиса Никулишна, мужа которой погубил кн. Владимир из желания обладать ею, отправляется к трупу своего мужа.

 
Берёт Василиса булатный нож,
Вспорола себе Василисушка груди белыя,
Покрыла себе Василиса очи ясные…
 

и умерла рядом с своим любимым Данилом. При такой сильной любви женщина естественно доходила до самой демонической мести за измену, и в этой мести, при всей её бесчеловечности и отвратительности, нас невольно увлекает та мощная сила характера, которой мы почти вовсе не замечаем в русской женщине последующих эпох. Вот девушка, которой изменил её милый, говорит ему:

 
Надсмеялся же ты надо мной, отсмею и я тебе:
Ты не думай, простота, что я вовсе сирота.
У меня ли у младой есть два братца родных,
Есть два братца родных – два булатных ножа;
Я из рук твоих и ног кроватку смощу,
Я из крови твоей пиво пьяно сварю,
Из буйной головы ендову сточу,
Я из сала твоего сальных свеч намочу…
 

А после того, она хочет созвать гостей, близких убитому, и загадать им загадку: «я на милом сижу, об милом говорю, из милаго я пыо, милым потчую, а и мил предо мною свечою горит».

В брачной и семейной жизни мы замечаем некоторые следы стремления к равенству полов. В былинах жених ищет себе такой невесты, которая была бы ему достойною «супротивницей», советницей и помощницей, знала бы грамоту и «четье-пенье церковное». Невеста тоже хочет иметь мужем хорошего «супротивника», ровню. Муж сплошь и рядом обеспечивал свою жену известным имуществом. Семья невесты, взамен её наследственной доли, давала ей приданое. При неимении братьев, дочь была наследницей всего отцовского имущества. Жена могла иметь независимое от мужа имущество, землю, сёла и свободно распоряжаться им. В некоторых местностях жена считалась даже чем-то в роде главы дома. По древнейшему чешскому праву, жена принималась за представительницу семейства, и муж считался дома только тогда, когда он находился подле своей жены.

Если начинался процесс, то ответчик мог быть вызван к суду только в той местности, где была его жена. То же самое было в обычае и у сербов. Не смотря на то, что у славян, как и у всех полудиких народов, вступление в брак вдов считалось в большинстве случаев делом крайне нехорошим, так как женщина должна принадлежать своему мужу даже и мёртвому, мы всё-таки видим немало примеров того, как, вследствие женского влияния, конечно, сами мужья отступаются от этого варварского обычая и, умирая, предоставляют своим вдовам полную свободу. Добрыня говорит жене: «хоть вдовой живи, а хоть замуж поди; хоть за князя поди, хоть за боярина, хоть за могучего богатыря, а хоть за полномочного крестьянина». Князь Владимир Василькович в своём завещании также предоставляет жене полную свободу поступать «как ей будет любо; мне не смотреть же, вставши из могилы, кто что будет делать после меня». Вдова, если не выходила замуж, делалась полною главою своего семейства и безусловно распоряжалась детьми, которые своим воспитанием были обязаны главным образом ей же, а не отцу: все герои и героини наших былин воспитаны своими матерями.

«В древние времена, – говорит Козьма Пражский – женщины ходили на войну, занимались охотою в лесах и образом своей жизни не отличались от мужчин». Византийские историки рассказывают, что в войнах с греками славянки, одетые в мужское платье, храбро дрались наряду со своими мужьями. Женщины былин, как мы уже отчасти видели, не уступают самым могучим богатырям своей силой, ловкостью и самостоятельностью характера, ведя такую же, полную приключений, жизнь, как и мужчины.

Жена Ставра, нарядившись послом, побеждает борцов Владимира, – одному из плеча руку выдернет, другому ногу выломит, третьего хватит хребтом о землю посреди двора. Она силою освобождает своего мужа из подземелья, в которое, за похвальбу, посадил его Владимир.

Жена Дуная – первый стрелок в Киеве.

Пелька, дочь Соловья Разбойника, является достойною супротивницей Ильи Муромца.

Паленица «женщина великая» побеждает Добрыню.

Когда на Киев напал Тугарин и гонец, посланный Владимиром за Ильёй Муромцем, не нашёл его дома, жена Ильи велит седлать коня, одевается в платье богатырское, вооружается и, принимаемая всеми за своего мужа, скачет к Киеву и обращает в бегство Тугарина, который «бежал в свои улусы загорские, проклинаючи Илью Муромца, а богатырь Илья Муромец знать не знал, ведать не ведал, кто за него бился с Тугарином».

Подобную же амазонку видим мы и в легенде о Перепетовом кургане. «В незапамятные времена около Киева жил предводитель одного племени, Перепет. Однажды, услышав о приближении неприятеля к своим областям, он собрал дружину и, оставив жене управление, отправился против врага. Жена долго не получала никаких известий о нем, наконец увидела сон, предвещавший гибель её мужа. Чтобы спасти мужа или отомстить за его смерть, она собрала войско и отправилась по следам мужа. Рано утром, когда туман покрывал поля, она встречает какое-то войско. Приняв его за неприятельское, убившее её мужа и истребившее его дружины, она нападает с яростью и в первом пылу сражения убивает своего мужа. После сражения, узнав свою ошибку, жена Перепета с отчаяния сама лишила себя жизни. Дружина насыпала над их телами две высокие могилы и назвала одну из них Перепетом, другую – Перепетовскою».

Но не одною физическою силою женщина поддерживала в древности своё значение, которое она потеряла при дальнейшем ходе истории. Подобно германцам и большинству других полудиких народов, славяне, выражаясь словами Тацита, «видели в женщине нечто священное», сверхъестественное. Она обладает вещею силою, знанием тайн природы, всесильными чарами волшебства. Любовь к женщине, по древнему и современному воззрению народа, есть ничто иное, как результате действия волшебных чар её. По малорусским верованиям, даже мать, купая своего ребёнка в известных зельях, можете приворожить ему долю. В песнях сплошь и рядом намекается на эту волшебную, непобедимую силу любви и говорится, что «без прилуки молодец к красной девушке не ходит». И если у современных русских не только низшего, но частью даже и среднего класса любовь не можете быть объяснена ничем другим, кроме волшебства и привораживания, то совершенно понятно, что в древности эта могущественнейшая из страстей могла быть приписана одному только действию сверхъестественных сил. «По народному воззрению, – говорит Афанасьев, – чувство любви охватывает человека, как внутреннее пламя, возжигаемое в его сердце стрелою громовника и раздуваемого буйными вихрями. Желая возбудить это страстное чувство, волшебницы вынимают из груди юноши или девицы сердце, жарят его и наговаривают любовную тоску». Заговоры, присушки, заклинания в любви составляют один из главных предметов деятельности древней женщины. И вследствие чар её, «те же ветры буйные, которые весною пригоняют дождевые облака, раздувают пламя грозы и рассыпают по земле семена плодородия, приносят и любовь на своих крыльях, навевают её в тело белое, зажигают в ретивом сердце. Кто влюблён, тот очарован».

Эта чарующая сила женщины употребляется ею не на одно только внушение любимому человеку страстного вожделения к себе, но и для наказания его за измену, для погибели своих соперниц, для мести за своё неудовлетворённое чувство и оскорблённое самолюбие. Пылающая любовною местью женщина, посредством своих чар, насылает на кого следует разные несчастья, причиняет смерть, превращает в животных, отравляет всю жизнь страданиями. Волшебная сила женщины обращена не на одну только любовь. Она обладает даром пророчества и высшей судейской мудрости, как увидим ниже; она может посредством трав, кореньев и разных зелий исцелять болезни, избавлять людей от страданий, насланных на них злою волшебною силою. Искусство врачевания, толкование снов и примет, отыскивание пропавшего или украденного, предсказание о будущем, привораживание и отвораживание в любовных делах были преимущественно в руках женщины, равно как и родовспомогательное искусство, также соединённое с знахарством. В последующую эпоху, под влиянием византизма и верований азиатских инородцев, все эти свойства и профессии женщины получили характер злостного, враждебного, дьявольского ведовства; но нет сомнения, что в первобытной славянской жизни женщина имела более светлое и благотворное значение, следы которого до сих нор можно видеть в народных верованиях и преданиях. В ряду божеств одно из первых мест принадлежало Матери-Земле, щедрой кормительнице и покровительнице всех людей. Главною служительницею и представительницею этой богини была женщина, которая своим участием в религиозных торжествах в честь Земли преклоняла последнюю на милость к людям, побуждала её к плодородию, парализировывала действие сил, враждебных благодетельной силе Земли, которая относится к людям как любящая мать – плачет об их бедствиях, радуется при виде их счастья. Воспоминание об этом благодетельном значении женщины до сих пор сохранилось во многих местах в обряде опахивания; напр., во время повальных болезней людей или скота, крестьяне в некоторых местностях, по приговору мирской сходки, решают остановить посредством этого обряда ход эпидемии. Старуха-повещалка выходит ночью в одной рубахе на околицу и с диким воплем бьёт в сковороду; на её призыв со всех сторон собираются бабы и девки с ухватами, кочергами, косами, серпами, помелами и дубинами. Ворота во всех домах запираются, скот загоняется в хлевы, собак привязывают. Сбросив с себя рубаху, повещалка клянёт смерть; другие женщины привозят соху и запрягают в неё эту голую бабу; потом начинается троекратное опахивание вокруг села, причём сопровождающая толпа держит в руках лучины или горящие пуки соломы. Впереди несут иконы. Затем едет старуха на помеле, в одной рубахе и с распущенными волосами; за нею двигается соха, а за сохой девка, с кузовом собранного со всех домов разного зернового хлеба, который она сеет по пролагаемой борозде. Следующая за тем толпа пляшет, вертится, кривляется, размахивает по воздуху принесёнными орудиями, бьёт в тазы, чугуны, заслонки, косы, свистит, хлопает кнутами. Останавливаясь перед каждым двором, бабы и девки стучат в ворота и бешено кричат: «Бей, секи, руби смерть; сгинь, пропади, чёрная немочь; запашу, заколю, загребу, засеку, замёту!» При этом поются разные заклинательные песни. Благодетельное ведовское значение женщины выражалось таким образом в её содействии к избавлению от разных частных и общественных зол и напастей. Независимо от этого, подобно своей богине Земле, женщина в первобытной жизни была представительницею человеческой любви, благотворительности и мира. Материнская любовь, служащая первичною формою всех развивающихся впоследствии гуманных чувствований, всегда представляется сильнее, глубже и беззаветнее любви отцовской. Равным образом, первобытная женщина изображается гораздо сострадательнее мужчины и к чужим людям. Эта сострадательность и сердечная мягкость простираются до того, что, в русских сказках, сидящие в жилище чёрта его бабушка, мать или сестра, в большинстве случаев, оказываются благосклонными к странствующему герою, прячут его от чёрта и помогают ему в нужде.

У германцев женщина называлась «ткущею мир»; у всех народов, в первобытную эпоху их истории, она служила делу человеколюбия и упрочивала своим влиянием благоденствие как семьи, так и общества. То же самое видим мы и в жизни древних славян. По древнему праву чехов, напр., если убийцу находили подле его жены и она обнимала его и прикрывала своим подолом, то мститель обязан был оставить его в покое. В связи с этим миротворящим, гуманизирующим влиянием женщины стоит ещё её поэтическая деятельность. «Женские песни славянских племён, – справедливо замечает Буслаев, – бесспорно, говорят в пользу той мысли, что народные обычаи, верования и вообще эпическая старина наполовину обязаны своим происхождением душевным способностям женщины, которых быстроту и восприимчивость объясняла себе суеверная старина вещею силою».

Но после падения этих кровосмесительных порядков, частью оставшихся только в родовом праве предвкушения и в снохачестве, как в половом, так и во всех других отношениях, главным и непосредственным владыкою жены был муж. Власть его была или, по крайней мере, стремилась быть столь же абсолютною, как и власть отца. Ещё жених облекался званием родоначальника и был действительным князем по отношению к своей невесте и будущему потомству.14 Рабское положение жены выражалось во многих обрядах, до сих пор уцелевших в свадебных церемониях простонародья. Жених после венчания получал плеть от отца невесты и трижды бил ею новобрачную в знак своей власти над нею. Самая плеть называлась державою. Унизительный обряд разувания жениха невестою при брачном ложе, причём в одном сапоге новобрачного лежали деньги, а в другом плётка, – этот обряд, существующей до сих пор и у русских, и у инородцев финского племени, и у галицийских русинов, имеет тысячелетнюю древность и служит выражением вполне рабской покорности жены своему властителю. Жена прежде всего должна быть пассивным орудием, удовлетворяющими похоть мужа и производящею потомство. Самое слово жена, по-санскритски джема, собственно значить рождающая, от джан – рождать. Затем жена – работница или, по позднейшему выражению, хозяйка семьи, верховным повелителем которой является её муж. Она – собственность мужа и последний тщеславится ею точно так же, как какою-нибудь дорогою вещью. Герои наших эпических песен нередко, подгуляв на весёлом пиру, начинают превозноситься друг перед другом разным своим имуществом –

 
Иной хвастает коньми добрыми,
Другой хвастает золотой казной,
Третий хвастает молодой женой.
 

В качестве абсолютного владыки, власть которого основана на факте захвата или покупки, во всяком случае на праве собственности, муж стремится быть господином не только тела, но и души своей жены. Её мысли, чувствования, её любовь во что бы то ни стало должны принадлежать одному ему, как законному хозяину. Поэтому-то девушки у славян ходили с непокрытою головою, так, чтобы всякий мог видеть их; когда же девушка делалась невестою, когда, следовательно, переходила в исключительную собственность одного мужчины, то жених набрасывал ей покрывало на голову, которое имело одно и то же значение с восточною чадрой. Вместе с тем, уже в первичную эпоху русской истории, мы видим начатки основанного на ревности гаремного заключения женщин в теремах. Несмотря на половую свободу, которою отличалась древнеславянская жизнь, мы находим в ней нередко самые варварские проявления мужниной ревности, основанной, впрочем, – как это бывает у всех полудиких народов, – не столько на чувстве оскорблённой любви, сколько на уязвлённом самолюбии самодура-деспота. Подобно Дунаю, который убивает свою беременную жену за то только, что она унизила его перед богатырями, показав своё превосходство над ним в стрельбе из лука, древние патриархалы и в половой измене видели ничто иное, как безчестье себе. Они нередко мстили за него ужасною смертью изменницы, и славянские легенды передают нам страшную картину казни несчастных жён, которые, будучи привязаны за ноги к хвосту дикой лошади, размыкиваются ею по полю. Вот, напр., как. поступает былинный богатырь с своей женой, увезённой царём Афромеем:

 
Остался он во белом шатре,
Стал он, Иван, жену свою учить,
Он душку Настасью Дмитревну:
Он перво ученье – то руку отсёк ей,
Сам приговаривает:
«Эта мне рука не надобна,
Трепала она, рука, Афромея царя».
А второе ученье – ноги ей отсёк:
«А и та-де нога мне не надобна:
Оплеталася с Афромеем царём».
А третье ей ученье – губы ей обрезал и с носом прочь:
.,А и эти губы мне не надобны:
Целовали они царя неверного».
Четверто ученье – голову ей отсек и с языком прочь:
«Эта голова мне не надобна,
И этот язык мне не надобен,
Говорил со царём неверным,
И сдавался на его слова прелестные».
 

Само собою понятно, что у наших предков, как и у всех народов, мужчина, предписывая женщине строгие правила половой рабской нравственности, не только избавлял самого себя от обязанности следовать им, но даже присваивал себе привилегию легальной развращённости, встречавшей оппозицию только в одной женщине, которая, в видах улучшения своей семейной жизни, всегда во имя моногамии борется против наложничества и многожёнства. Многожёнство у славян было в большом ходу. У Мечислава I было 7 жён, у Братислава поморского – 5 жён и 24 наложницы, у нашего Владимира – 6 жён и 800 наложниц; обыкновенные смертные, по Нестору, имели но две и по три жены, а но свидетельству Казвини, по двадцати и более. «В каждом доме», – говорит Ибн-Фоцлан о руссах, виденных им на Волге, – «живёт человек по десяти и по двадцати. Каждый из них имеет свою кровать, на которой сидит со своими девушками и красавицами. Во дворце царя руссов живёт 400 храбрейших и преданных ему мужей; каждый из них имеет девушку, которая ему прислуживает, моет, готовит пищу и питьё, и, сверх того, другую, которая служит ему наложницей. На диване вместе с царём сидят сорок его наложниц, которых он не стыдится ласкать в присутствии своей дружины». Разврат был страшный, особенно при дворах князьков, которые, как видно из летописного рассказа о Владимире, не довольствуясь сотнями своих любовниц, силою захватывали в свой гарем каждую смазливую бабёнку или девушку. В былинах Владимир «красное солнышко» тоже нередко зарится на чужих жён, захватывает их, убивает их мужей и поощряет своих дружинников к таким же насилиям. Содержание многих жён и наложниц стоило дорого и было поэтому не для всякого возможно. Мужской похотливости в этом случае помогала лёгкость расторжения брака, против которой так сильно вооружаются первые наши вероучители и законодатели. Состарившуюся или надоевшую ему жену муж прогонял от себя и брал другую. Его в этом отношении, до развития законодательства и прочной администрации, могла ограничивать только одна боязнь родственников обесчещенной жены, да и то в том только случае, если они были достаточно сильны для того, чтобы наказать его. Развитию мужниного самовластия и жениной пассивности, кроме родового начала и византизма, о которых мы будем подробно говорить в следующих главах, немало содействовало и. то обстоятельство, что родители сплошь и рядом выдавали дочерей замуж ещё в детстве, и мужья таким образом имели полную возможность воспитывать их в понятиях и чувствованиях безответного рабства.

Брак в первобытной жизни считался необходимым условием для человеческого благоденствия, а многочисленное и хорошее потомство – небесным благословением. Сыновья нужны патриархалу не только в земной жизни, как помощники, работники, защитники семейства, но и в загробной, как кормители душ своих умерших предков, как приносители искупительных жертв за них. Жена и муж также необходимы друг другу в загробной жизни, которая, по первобытному представлению, есть ничто иное, как продолжение настоящей. Поэтому в древности людей, умерших холостыми, венчали при погребении с людьми живыми, которые, после своей смерти, и соединялись с супругами в «месте злачне». У славян мужчину, умершего холостым, женили по смерти, и находились женщины, которые охотно обрекали себя на сожжение вместе с трупом женившегося. По верованию малороссов, умирающим без пары нет места на том свете, и до сих пор в некоторых местностях Малороссии похороны парней, особенно девушек, походят на свадьбу. По смерти девушки, для неё на тот свет назначается жених, который провожает покойницу до могилы и считается зятем в семействе умершей. Вдовы в древности также сплошь и рядом кончали самоубийством и сгорали на костре вместе с трупами своих мужей. Жизнь вдовы была чрезвычайно тягостна и бедственна и кроме того, по верованию руссов, женщина могла войти в рай не иначе, как только вместе со своим мужем; поэтому редкие женщины переживали своих мужей и погибали на погребальных кострах совершенно добровольно, как утверждают иностранные свидетели, хотя нужно предположить, что этот убийственный обычай, как и в Индостане, не оставался без реакции со стороны русских женщин и поддерживался главным образом эгоизмом мужчин, нуждавшихся в службе и хозяйке для своей замогильной жизни. В былинах есть даже указание на то, что за умершей женщиной следовал в могилу её муж. Настасья, жена Потока, говорит ему: «хотя ты на мне и женишься, но кто из нас прежде умрёт, второму за ним живому во гроб идти». Поток исполнил это требование. Не смеем утверждать, чтобы это было в действительной русской жизни, но подобное явление до сих пор можно встретить у некоторых племён Африки. Ибн-Фоцлан так описывает этот обычай. «По смерти знатного мужа, родные его спросили у его девущек: кто из вас желает умереть с ним? Одна из них отвечала: я. Тогда приставили к ней двух женщин, чтобы всюду ходить за нею и даже мыть ей ноги, а родные начали кроить платье умершему и готовить всё нужное. В день сожжения девушку подвели к чему-то, сделанному наподобие колодезного сруба; она стала на руки мужчин, заглянула в сруб и произнесла какие-то слова. Её спустили с рук и снова подвели в другой и в третий раз. Ей подали петуха; отрезав ему голову, она кинула его, а другие, подняв его, бросили в ладью умершего (стоявшую на берегу). По объяснению переводчика, в первый раз девушка сказала: «я вижу здесь отца и мать мою»; во второй: «теперь вижу всех моих родственников»; в третий раз: «там господин мой; он сидит в раю, и рай так прекрасен, так зелен! Подле него вся дружина его и дети. Он зовёт меня, пустите меня к нему!» Её подвели к ладье. Она сняла с себя запястье и отдала старухе, называемой ангелом смерти; сняв кольца с ног, отдала их девушкам, которых называют дочерями ангела смерти. После этого, её понесли на ладью и ввели в сделанную там комнату. Пришли мужчины со щитами и палицами и дали ей стакан меду. Она взяла его, запела и выпила, в знак прощания со своими милыми. Ей дали другой стакан; она, взяв его, запела длинную песню, но старуха велела ей скорее выпить и войти в комнату, где лежал мёртвый господин её. Девушка переменилась в лице и не хотела идти. Старуха схватила её за голову и втащила в комнату. Тут мужчины стали бить палицами в щиты, чтобы другие девушки не услыхали её крика и не устрашились бы также в свою очередь умирать вместе со своими господами. После этого вошли в комнату шесть мужчин для совокупления с нею… Наконец, положили девушку подле умершего господина. Двое взяли её за ноги, двое за руки, а старуха надела ей петлю на шею и подала верёвку двум мужчинам, чтобы тянуть за неё, взяла широкий нож и вонзила в бок между рёбрами, а мужчины тянули за верёвку, пока девушка испустила, дух. Тогда явился ближайший из родственников, подошёл к ладье и зажёг лежавшие под нею дрова. Другие пришли также с пылающими отрубками и бросили их на костёр. Вскоре все запылало, – костёр, ладья, комната, тела господина и девушки и все бывшее в ладье». – Обычай вдовосожжения, вследствие некоторого смягчения нравов и женской реакции, совершенно пал ещё до того времени, с которого начинают свой рассказ наши исторические источники. Но от вдовы всё-таки требовалось, чтобы она, не вступая в другой брак, принадлежала только своему умершему мужу и ожидала естественной смерти, долженствовавшей соединить её с ним. В последующую эпоху, под влиянием византизма, на этом воззрении развился нравственно-обязательный обычай пострижения вдов.

Положение бездетной вдовы было крайне плачевно. Это была беззащитная, жалкая личность, подверженная насилию каждого встречного. Бездетная вдова считалась как бы негодною вещью, не удовлетворившею своему назначению и выброшенною за ненадобностью на улицу. Женщина для патриархала есть ничто иное, как орудие для продолжения рода; цель её жизни – рождение детей, особенно сыновей, которыми только держится и продолжается род. Дочь, предназначенная для отдачи в чужой род, мало интересует патриархала и он ненавидит женщину, которая рождает ему одних только дочерей. Даже до сих пор в некоторых местностях Архангельской губернии, например, замужние женщины нередко совершают детоубийство единственно из страха родить строгому мужу ребёнка женского пола. Напротив того, матёрая вдова, как женщина, достойно выполнившая своё назначение, делалась главою семейства, самостоятельным и правоспособным лицом в обществе.

Развитие родовой патриархальной системы порабощало женщину и непосредственно, и посредством того народного миросозерцания, которое всегда развивается вместе с этой системой. Идея подчинённости женщины и низшей степени её природы естественно возникает и входит в полную силу там, где деятельною личностью и владыкою старается быть только один мужчина. Женщина в патриархальном быту должна быть пассивною самкой и рабыней, но так как она никогда вполне не мирится с этим положением и в той или другой форме заявляет свою человеческую личность, не имея в то же время достаточно силы, на которой в первобытной жизни основывается всякое право и которая доставляет уважение, то, по мере развития патриархальных принципов, значение женщины постепенно падает: она делается существом слабым и презираемым. Это дикое презрение к женскому полу всегда было особенно сильным у инородческих племён алтайской расы и, при слиянии с ними русского народ, а, постепенно переходило к нему вместе с обычаями, утварью, легендами, мифами. Ещё в то время, когда обры завоевали славян, азиатское презрение к женщине высказалось в такой форме, которая долго возмущала собою народную память и воспоминание о которой занесено в летопись. Обры не ездили ни на лошадях, ни на волах, а непременно на славянских женщинах, запрягая их по три и по четыре в телегу. Физиологические отправления менструации и выделения при родах – у всех дикарей рождают идею о пошлости и нечистоте женской природы. Нечистоплотность дикарских женщин, ведущая за собою болезненные припадки у мужчин после известного акта, ещё более усиливает такое воззрение на женщину, которое, без сомнения, развилось у русских самостоятельно и чрезвычайно усиливалось под влиянием сливавшихся с ними азиатских племён. Но у этих инородцев женщина в известные нам исторические времена вовсе не имела того высокого значения, какое приписывали ей германцы и славяне, «видевшие в ней нечто священное», высшую силу вещей мудрости. Благодаря этой вящей силе, женщина в первобытной славянской жизни далеко не находилась в том унизительном состоянии, в каком мы видим её в последующую эпоху. Но при развитии презрения к женщине, как к существу нечистому, при утверждении патриархальной системы, порабощавшей её, женщина естественно оказывала сопротивление рабовладельческим тенденциям мужчины; она боролась с ним и главными орудиями были для неё: хитрость, ведовское искусство, смертоносные зелья. В уме патриархалов, поэтому, она постепенно превращалась в представительницу злого начала, в нечистое существо, к которому особенно благоволит нечистая, дьявольская сила. Мифический змей, как известно, особенно падок до женщин; он соблазняет их, живёт с ними, награждает их богатством, и при этом овладевает ими не всегда насильно, а нередко привязывает их к себе любовью. Леший также любит женщин, похищает их и заставляет жить с собою в любовном союзе. От существа, которое вступает в такие интимные связи с нечистою силою, нечего ждать добра. И древняя вещая женщина превращается в злую ведьму, в орудие злых духов, действующих на пагубу рода человеческого. Ведьма мешает плодородию земли и женщин, ворует дождь и росу, насылает бури и болезни, травит людей, превращает их в животных и т. д. Этих верований отнюдь нельзя приписывать одному только влиянию византизма; они возникли задолго до него и нередко подвергали женщин ужасным гонениям, благодаря в особенности инсинуациям волхвов, боровшихся с ведуньями, как с конкурентами по профессии. Эти обвинения и клеветы на женщин встречали полную веру в мужском населении, – таково было всеобщее мнение о враждебности женской природы. В 1024 г., по случаю голода в Суздальской области, явились кудесники и начали «избивать старую чадь бабы», объясняя народу, что бабы держат у себя «гобино и жито» и сводят на землю голод. Народ начал поголовное истребление баб, и эту бойню кое-как остановил Ярослав. В 1071 г. в Ростовской области был страшный голод. Явились два волхва и пошли по Волге, разглашая всюду, что «они знают, кто обилье держит. Куда ни придут в погост и называют имена зажиточных женщин, говоря, что такия-то жито держат, а эти – рыбу, а эти – меха. И приводили к ним жители сестёр своих, матерей и жён своих; они же, обморачивая зрителей, разрезывали тело этих женщин за плечами и вынимали либо жито, либо рыбу; множество женщин они убили, а имущество их взяли себе».

Таким образом, уже в первую эпоху русской истории, женщина хотя и пользуется ещё некоторыми правами и вольностями, которых она лишается в последующее время, но жизнь уже ясно идёт к утверждению тех порядков, при которых полное рабство является нормальным и общепризнанным положением женской личности. В следующих главах мы подробно рассмотрим, как совершилось её полное подчинение под влиянием родового начала и византизма.

Глава II.
Родовое начало, как главная основа древнерусской жизни.

Патриархальные родовые принципы, которых мы уже коснулись в предыдущей главе, нашли в русской земле такую удобную почву для своего полного развития, какой они не имели нигде в Западной Европе. В течении нескольких столетий, благодаря выгодным для них историческим условиям, они пустили такие глубокие корни в народной жизни, что Русь XVI и XVII столетий является обществом столь же патриархальным, как Япония, Китай, патрицианский Рим и т. д. Мало того, даже в настоящее время эти принципы безусловно заправляют семейною и общественною жизнью нашего крестьянства, мещанства, купечества и духовенства. В Западной Европе, начавшей своё развитие под влиянием римской цивилизации, последняя эпоха которой была ознаменована разложением архаического семейства и почти совершенным падением патриархальных начал его, – в Западной Европе очень рано начала развиваться человеческая личность и родовые принципы были не в силах удерживать её в полном порабощении, тем более, что этому препятствовал и антисемейный дух католической религии. У нас же дела шли иначе. Русские смешивались не с «цивилизованными римлянами», а с полудикими азиатскими патриархалами. Меря, чудь, мурома, половцы, берендеи, монголы, татары и другие инородческие племена алтайской расы, постепенно сливаясь с русскими, смешивая свою кровь с кровью славянскою, влияли на наш язык, на наши нравы, обычаи, понятия, характер, верования, поддерживали и развивали в русской жизни тот патриархально-родовой порядок, под которым они в течении тысячелетий жили сами в своих грязных улусах. – С характером этих основных элементов слагавшегося русского общества вполне гармонировало мощное влияние Византии с её полуазиатской цивилизацией. Азиатские идеалы брака, семейства, общественных отношений, патриархальных добродетелей имели самых ревностных поборников в наших древних моралистах и представителях общественной и частной жизни, школы, закона и церкви. При помощи этой многовековой пропаганды крепли и достигали полного развития уже выработанные народною жизнью родовыя начала и слагалось то миросозерцание, которое всевластно царит в нашей жизни вот уже второе тысячелетие, выражаясь в самых разнообразных формах, в нравах и обычаях, в народных пословицах и песнях, в сильвестровском «Домострое» и в комедиях Островского.

Единицей древнего общества была семья, которая, оставаясь нераздельною, заключая в себе не только родителей и детей, но и всех кровных родственников, кроме женщин, выданных замуж, превращалась в род. Тогда несравненно чаще, чем теперь, под властью родоначальника группировались и его дети, и братья, и племянники, и даже отдалённые родственники со своими семействами. Таковы многочисленные семьи-роды, которые до сих пор можно встречать во множестве местностей. Великороссы владели, на условиях общего пользования, своим родовым имуществом, двором. «Двор был средою родового быта, выразителем родового устройства жизни, был экономическим, хозяйственным типом рода. Сохранению за двором его родового характера в древности способствовало множество причин; напр., самый побор дани с двора, с дыма, от плуга, от рала, следовательно, с хозяйства, что практически должно было единить родство на одном месте, принуждало жить в одном дворе целые племена: «живяху кождо с своим родом». У людей зажиточных, в состав такого семейства, кроме кровных его родственников, входило ещё много посторонних лиц – рабов, холопов, кабальников, призреваемых вдов и сирот. Знатные господа, кроме целой орды слуг, имели ещё особых телохранителей, вооружённых луками, стрелами и самопалами, в татарских шапках, в белых и серых епанчах. У людей, имевших домовые церкви, жили на дворе дьячок и священник, который считался также как бы членом хозяйского семейства.

Двор, населён ли он был семьёю, в тесном значении этого слова, или же родом, состоявшим из нескольких родственных семей, подчинённых старейшему лицу, – принадлежал ли он бедному земледельцу, богатому купцу или же роскошному и сильному вельможе, – во всяком случае двор представлял из себя как бы отдельное царство, находившееся под абсолютною властью своего родоначальника или отца, который действительно и назывался государем. Отеческая власть в древней России и по закону, и на практике, и по народному воззрению, и по учению церкви – была почти безграничною. В продолжении веков наши предки употребляли все усилия, чтобы утвердиться самодержцами в своих семействах: в продолжении веков их поддерживали в этом стремлении проповедники византийской школы, которые, опираясь на патриархальные идеалы семейной жизни, превращали родительское самодержавие в религиозную обязанность для каждого отца или родоначальника. В церковной проповеди, в домашних беседах, во множестве поучительных сочинений, из которых постепенно формировался «Домострой», отцу внушалось, что он «государь», «настоятель», «игумен», «апостол» своего дома, что он один за всех домочадцев даст ответ в день Страшного суда и что, поэтому, он должен руководить всеми членами семейства, направляя их действия к одной предначертанной им цели. Его воля должна быть законом для детей, которые обязаны ему безусловным повиновением. «Имей чадо, говорит старинное поучение – отца своего, аки Бога… «Чтите родителей своих, яко Бога, и поклоняйтеся им, – проповедуется в одной из древнейших редакций «Домостроя», – аще бо человек чтит родителей своих, то он весь закон свершил есть». Таким образом у человека, подчиненного отеческой власти, отрицалась всякая воля, всякая возможность свободного действия; вместо своей воли он должен был руководствоваться волею отца даже в религиозном отношении, и чтобы «свершить весь закон», выполнить все заповеди веры, ему достаточно было безусловно повиноваться родителю, как Богу. Отец же, для правильного содержания своих домочадцев в религиозном законе, обязывался как можно чаще обращаться за советами к духовникам и монахам. «Домострой» предписывает «часто призывать их в дом свой, советоваться с ними, как учить жену и детей своих», причём прибавляет: «слушайте отца духовного во всём, чтите его и бейте челом пред ним низко и повинуйтесь ему со страхом, потому что он ваш учитель и наставник». И нужно заметить, что, стараясь всеми силами развить и поддержать абсолютную отеческую власть, духовенство заботилось не об одном только осуществлении священных для него патриархальных идеалов семейного быта, но вместе с тем имело в виду сделать из родительского авторитета орудие для пропаганды своих доктрин и обрядов. Таков смысл многочисленных «поучений отца к детям» – этих важных памятников нашей древней письменности. Отец является здесь не только господином своих домочадцев, но и их религиозным учителем, их руководителем в деле спасения. В тесной сфере семейства он выполнял для церкви ту же миссию, апостолами которой на широком поприще великой Гос сии были Кирилл Белозёрский, Стефан Пермский, Зосима и Савватий Соловецкие. Ему предписывалось быть «игуменом и апостолом в дому своём», а домочадцы, как монахи, прежде всего обязывались исполнять добродетель самоотречения, не иметь своей воли и быть рабами настоятеля своего домашнего монастыря. Для воспитания молодых поколений в духе такой пассивности и зависимости, учители затрагивали самые разнообразные мотивы души человеческой. Составитель «Домостроя» в своих, по-видимому, проникнутых христианским духом поучениях преследовал чисто житейские цели и учил добродетели во имя грубой выгоды. «Подражай мне, говорит он сыну: – смотри, как я от всех почитаем, всеми любим, потому что всем уноровил». В частности, та же самая материальная выгода выставлялась мотивом и в деле повиновения родителям. Дети должны были уноровить им, чтобы быть взысканными их милостями. «Чадо, отца своего почти, да имение своё тебе оставит говорить древнее поучение. В практической жизни это расчётливое правило всегда служило одною из главных основ сыновнего повиновения, приучая людей к лицемерной угодливости и к самому безнравственному рабству. Проповедуя отцам, что они за надлежащее «наказание сынов своих» получат награду на земле и на небе, древне-русская доктрина, обращаясь к детям, утешала их тем, что они в свою очередь также будут отцами и домовладыками и за все лишения и стеснения своей пассивной жизни под отеческою властью будут вознаграждены таким же безусловным повиновением детей своих. Молодому рабу за его добровольное подчинение произволу старшего обещалось в награду полное самовластие над рабами, которых народит ему жена… Страх родительского проклятия и адских мук за неповиновение и надежда на родительское благословение и небесную награду за послушание – были также сильными мотивами, заставлявшими людей держаться правил о безусловной сыновней покорности. Утверждению в жизни этих патриархальных идей и порядков много содействовало и то обстоятельство, что общественных школ, общественная образования юношества в старинной России почти вовсе не было, и в этом отношении она стояла даже ниже тогдашней Турции (Мордовцев, о «Школьн. книг.» ХVII в., 81–84). Как в Китае, развитие семейных добродетелей по идеалам «Домостроя» было главною целью древнерусского воспитания. Первым и, в большинстве случаев, даже единственным воспитателем своих детей был сам отец. Страх был основою этой грубой педагогической системы и самое воспитание до такой степени отождествлялось с побоями, плетью и розгами, что называлось наказанием. Все домостройныя сочинения15 рекомендовали непременно действовать на детей посредством запугивания:

 
Внимайте словам моим учительским,
Да не будете повинны ранам мучительским,
 

говорит, обращаясь к детям, одно старинное педагогическое стихотворение. Панегириками розгам, плети и палкам наполнены все подобные сочинения. Они проповедуют, что без розги нет спасения, что сечь детей розгами велит сам дух святой, что только розга ведёт детей прямым путём на небо, что розга острит ум и возбуждает память:

 
Целуйте розгу, бич и жезл лобзайте,
Та суть безвинна, тех не проклинайте,
 

восклицает одна азбука XVII b. Другой азбуковник даже обращается к Богу с молитвою об изобильном урожае розог, –

 
Благослови, Боже, оные леса,
Иже розги добрыt родят, на долги времена!
 

В многочисленных наставлениях отцам, как они должны учить детей и устроять дом свой, этот дух непреклонной строгости и бессердечной жестокости доходит до крайности. Поучения эти заимствованы большею частью из византийских источников; но русские переводчики и составители их обыкновенно пропускали все те места греческого подлинника, в которых говорится о любви к детям, о кротком обхождении с ними, о любезном обращении отца семейства со всеми домочадцами (Лавровский, Памят. старин, воспитания, 18). Они выбирали только тексты, толкующие о необходимости суровой строгости и советующие отцу «не щадить жезла», «сокрушать ребра», «учащать раны», «держать имя своё грозно». В деле воспитания и домоправления «первая вещь есть жезл, его же потребу сам Бог всемогущий показал есть», говорится в поучениях. «Не ослабляй ударов над младенцем, учит «Домострой», – ибо если ты учишь его жезлом, то он не умрет, а только здоровее будет; бия его по телу, ты избавляешь тем его душу от смерти. Из любви к сыну учащай ему раны, чтобы после порадоваться о нем. Наказывая его в младости, ты будешь веселиться о нем в его мужестве, и среди знакомых можешь похвастаться им и враги твои позавидуют тебе. Не давай ему власти в юности, но сокрушай ему ребра, пока он растёт. На дочь положи грозу свою – и сохранишь её телесную чистоту; пусть будет послушна и не имеет своей воли». Та же палочная система рекомендуется по отношению к жене, рабам и рабыням, который, по Домострою, «Богом созданы суть и нам от Бога поручены на послугу». «Домострой» и другие поучительные сочинения запрещают даже сильно любить детей, потому что неумеренная любовь к ним так же пагубна, как и «вино, безмерно пиемое». Не любовь, а страх должен лежать в основе отношений отца к детям. Ему запрещается даже играть и шутить с ними. «Накажи чадо, и удивит тя; не играй с ним, да не сотворит печали; не смейся с ним, да не поболиши о нём».

При всем том, что большинство подобных правил и наставлений было заимствовано из чуждых, византийских источников, это заимствование было чисто формальное, и русская жизнь совершенно самостоятельно приготовила почву, на которой беспрепятственно и сразу акклиматизировались эти домостроевские, византийские доктрины. Старинный отец, как и современный нам Тит Титыч Брусков16, держал свой дом в таком рабском подчинении и страхе, о которых невозможно составить себе понятия даже по «Домострою». Действительность не только выполняла домостроевские идеалы, но даже далеко превосходила их. Семья была чем-то в роде арестантской команды, сдерживаемой в повиновении только страхом палки и плети, а отец – грозою всех домочадцев, владыкой, который «в своём доме что хочет, то и делает, и никто ему не указ», как выражается Тит Титыч. Воспитанный под игом отеческого самовластия, видевший вокруг себя только отношения рабов и деспотов и веривший в священную непреложность таких порядков, русский человек, освободившись из-под родительской опеки и сделавшись самостоятельным домовладыкой, естественно, превращался в такого же деспота и самодура, каким был и воспитавший его тятенька. Воцарившись в своей семье, он не хотел знать никаких других законов, кроме своей воли, дикой своим невежеством и необузданной в своих животных инстинктах. Проникая собою и всю общественную жизнь, патриархальные принципы и здесь утверждали такой же точно режим самодурства, какой мы видим в семействе. Иван Грозный и Тит Титыч Брусков являются каждый в своей сфере порождениями и представителями одних и тех же принципов…

По общему народному убеждению, отец мог делать с своими детьми всё, что ему было угодно. «Моё детище, – хочу с кашей ем, хочу масло пахтаю», говорит такой отец у Островского, и эта идея безграничной отеческой власти проходит через всю нашу историю. Над жизнью и смертью детей отцы хотя и не имели права, но, с другой стороны, за убийство их закон налагал на них столь лёгкое сравнительно наказание, что тем самым как бы признавал необузданность родительского произвола, и самое детоубийство считал только грехом, а не преступлением. «Буде отец или мать, говорить Уложение Алексея, – сына или дочь убиет до смерти, и их за то посадити в тюрьму на год, а отсидев в тюрьме год, приходить им к церкви божией и объявляти тот свой грех людям вслух, а смертью отца или матери за сына и за дочь не казнити». Что же касается побоев, увечий, самых варварских истязаний, то ни закон, ни общественное мнение нисколько не охраняли от них детей, хотя сплошь и рядом случалось, что, по «Домострою» «учащая раны», «не щадя жезла», «сокрушая ребра», домовладыка медленно убивал своих домочадцев, доводил их до отчаяния, вгонял в смертельную болезнь, засекал до смерти. Смотря сквозь пальцы на подобные проявления домашней тирании, закон строжайше преследовал все покушения детей против отеческой личности, малейшие оскорбления родительского авторитета. Мало того, что за убийство родителей виновные подвергались жесточайшей смертной казни, – стоило только отцу или матери пожаловаться, что дети не слушают или не почитают, или же оскорбляют их, и власть обязана была, основываясь на одних только родительских показаниях, «чинить детям жестокое наказание, «бити их кнутом нещадно и приказати им быть у отца и у матери во всяком послушании, безо всякого прекословия». Такие порядки ещё очень недавно господствовали в мещанском сословии, а у крестьян они продолжают существовать даже до сих пор, и мир или общественная власть, по просьбе родителей поучить их детище, ничем не стесняясь, подвергают несчастного раба телесному наказанию. Жалобы же детей на родителей считались преступлением, по ним запрещено было всякое делопроизводство, а за принесение их детей велено было драть кнутом и затем возвращать родителям, которые, конечно, в свою очередь повторяли на теле непокорных челобитчиков нравоучение, данное им начальством.

Судьбою и карьерою своих детей отец распоряжался совершенно неограниченно; он женил сына, выдавал замуж дочь, лишал детей наследства, изгонял их из дому, отдавал их в услужение или, поступал сам в кабальную зависимость, вместе с тем закабалял и всё своё потомство. Родители имели право отдавать своих детей в рабство, и этим правом отцы пользовались в широких размерах, особенно во время общественных бедствий, так часто доводивших страну до ужасной нищеты и голода. По свидетельству иностранцев, отец мог до четырёх раз продавать своего сына, но после четвёртой продажи он терял все свои нрава над ним. Продавать и закладывать своих детей иногда побуждала родителей одна только нужда денег ради пьянства, и эта детоторговля продолжалась по местам вплоть до настоящего века. Так напр., в 1760 году в Омске писчик Бекишев насчитал на разночинце Оконечникове 25 р., при приёме от него мирских денег. Бекишев пожаловался на него управителю Куличкину, который «начал стращать Оконечникова плетьми». «И убоясь таких угрозов, за неимением своих, заложа сына своего родного поручику Менщикову в 25 рублях», Оконечников отдал их Бекишеву.

Так, в то же время крестьянин Мальцев заложил каким-то киргизам двух своих племянников. Такая детоторговля, в изменённой несколько форме, продолжается вплоть до настоящего времени. В низших классах сплошь и рядом отец входит в долги и отдаёт кредитору своего сына для отработки этих долгов, или же, отдавая сына в работу, берёт себе его вознаграждение и т. д.

Семья была единицею общества, юридическою личностью, а отец – её владыкою и представителем. Семья сообща владела своим имуществом, но отец, бывший в сущности только управителем этого имущества, в силу своей неограниченной власти сплошь и рядом распоряжался им, как своею полною собственностью. Его волю в этом отношении не ограничивали никакие институции, в роде майоратов. Дед Грозного, Иван Васильевич, говорил псковичам: «Чи не волен яз в своём внуке и в своих детях? Кому хочу, тому и дам княжество!»

Такая свобода, предоставленная родителям в деле назначения наследников и распределения наследства, была одною из главных причин, содействовавших поддержанию и развитию их суровой власти. Заботясь, подобно всем патриархалам, о продолжении своего рода и о лучшем устройстве своей загробной жизни, древнерусский человек, естественно, предпочитал наследницам наследников, которые продолжат его генерацию и посредством искупительных жертв спасут его душу гораздо успешнее, чем это могут сделать женщины. «Устройство души» умершего было главною заботою наследника, и если это дело велось с толком, то достигало вполне своей цели. Поминальные жертвы сына могли спасти самого отчаянного грешника. Когда умер новгородский посадник Щила, бывший ростовщиком, то он был посажен на том свете на самое дно адово. Архиерей в поучение православным велел изобразить на иконе ад и горящего в нем Щилу, всего объятого пламенем, а наследнику его посоветовал служить по нем сорокоуст 40 дней у 40 церквей. После сорокоуста голова Щилы на упомянутой картине чудесным образом очутилась вне огня; после второго сорокоуста, он поднялся из адского пламени до пояса, а после третьего – совсем освободился. Оставляя наследнику наследство и обязывая его заботиться об устройстве души своей, русский человек обыкновенно старался не только устроить остававшихся от него домочадцев, но и силою своего священного родительского авторитета предписывал им правила дальнейшей жизни. Родительская власть стремилась быть бессмертною и управлять подвластными ей людьми даже тогда, когда носитель её лежал уже в могиле. Со старинной точки зрения, убеждения и мнения отца были нравственно-обязательными для всего его потомства. Состав членов семейства менялся вследствие смертности и нарождения, но юридическая личность семьи оставалась бессмертною и дух её, выражавшийся в праотческих традициях, долженствовал пребывать неизменным.

Каждый член старинного семейства был не лицом, а только составною частью коллективной личности – того семейства, к которому он принадлежал. Лицо совершенно поглощалось и подавлялось семьёй и родом. Вменяемость, как нравственная, так и юридическая, носила родовой характер и за действия лица отвечало не одно оно, а вместе с своими кровными родственниками. Увещевая отца устроять дом свой в законе Божием, «Домострой» говорит: «если небрежением и нерадением твоим ты сам или жена твоя твоим ненаказанием согрешит, или домочадцы твои, мужи и жены и дети, каков грех сотворят, – брань, или блуд, или татьбу, или другое зло, – то все вы вместе по делам своим примите, зло сотворившие – муку вечную, а добро сотворившие и иже с тобою вкупе – жизнь вечную». Идея такой круговой семейной ответственности проникала собою и юридическую жизнь народа. Вплоть до Уложения царя Алексея дети и жены отвечали за долги своих отцов и мужей; у детей вора и изменника конфисковалось имущество; разбойники выдавались «на поток и разграбление», а преступники вообще посылались в ссылку и заточение вместе с своими жёнами и детьми; несостоятельных должников били на правеже палками, и если даже после этого они не могли уплатить своего долга, то их заставляли продавать своё семейство, от жены до последнего ребёнка, пока они не уплачивали всего долга до копейки; если помещик убивал крестьянина другого владельца, то последний брал из имения убийцы лучшего крестьянина с женою и детьми, вовсе не спрашивая о желании их идти к другому господину; в случае бегства крестьянина, бросали в тюрьму живших не в разделе с ним его родственников и подсоседников и т. д.17 При безграничном произволе, господствовавшим над обществом, такая коллективная ответственность доходила нередко до ужасающих размеров, особенно в царствование Грозного, который, казня мнимых или действительных злоумышленников, сплошь и рядом истреблял вместе с ними и весь их род без остатка. Убив, например, одного боярина, он не велел оставлять в живых ни одного человека из его домашних, даже ни одного животного. «Три тысячи его служителей, говорить Петрей, с их друзьями и родственниками, все погибли горькою смертью; все крестьяне с жёнами и детьми перебиты или рассеяны; его жена, бывшая тогда беременною, и дочери сначала опозорены палачами, а потом изрублены в куски. В другой раз, заподозрив нескольких бояр в заговоре с польским королём, он велел истребить их со всем их родом, с жёнами, детьми, прислугою, крестьянами, рогатым скотом, собаками и кошками, даже с рыбою в воде.

Подобных жестокостей нельзя объяснять одним только самодурным сумасшествием тирана; в них выражалась та же идея родовой вменяемости, которая породила и дикую виру и круговую поруку и вообще ответственность рода за действия каждого его члена. Подавленная родом человеческая личность не имела никакого самостоятельного значения, и люди, выделявшиеся из рода, пользовавшиеся личною независимостью и носившие название гулящих, считались какими-то несчастными отверженниками, грешниками, нарушившими священные правила общественного строя. Своеволие было преступлением, а личная независимость, по учению древнерусских моралистов, служила источником всевозможных бед для того человека, который дерзнул отделиться от своего рода-племени. Достоинство и значение человека заключалось не в его личных достоинствах, заслугах и доблестях, а в его старшинстве в своём роде или в старшинстве его рода, что так резко выражается в древнерусском местничестве. Честь личности лежала также на идее достоинства отечества, рода; самое слово честь, без сомнения, происходит от слова отец; чтить образовалось из отчить – относиться к человеку, как к отцу, воздавать ему отеческое уважение. Поэтому-то, чтобы обесчестить русского человека, чтобы оскорбить его, нужно было задевать не его личность, а его род, его родовую честь; вот почему у нас, как и у всех народов, жизнь которых сильно проникнута патриархально родовыми началами, самая сильная брань – матерная.

Те же порядки, та же родовая идея, то же подавление личности, какие мы видим в семействе, характеризуют собою и все другие общественные отношения древней России. Наша древняя община была общиною родов или семей, а не свободных и равных личностей. Везде – и в первичной форме сельской общины, и в величавой форме новгородской республики – общинная жизнь постоянно создавала аристократию богатства, выдвигала на передний план несколько лучших, богатых родов (всё-таки не лиц), которые и заправляли всею общинною жизнью, держа в подчинении у себя другие роды. Эта тирания меньшинства, это вотчинное самовластие богатых родов, эта суровая власть старших над младшими выражаются и в вечевом представительстве, которым так восторгаются славянофилы и которое, по справедливому замечанию г. Забелина, «по духу своих совещаний и решений и по форме людских отношений походило на собравшуюся родню, которая советуется о семейном деле… Таков был. смысл и характер нашего народного представительства в течение всего периода нашей истории и на вечах, и на сборах, и на мирских сходках: «что старейшие сдумают, На том и меньшие станут». Тот же семейный, родовой характер носила и личная княжеская власть. Рюриковский род относился к русской земле, как к своей родовой собственности, точно так же, как крестьянское семейство относилось к своему хозяйству. Родовые княжеские междоусобицы кончились основанием царской власти, отеческой власти, единой для всех детей русской земли. «Идеал родительской опеки был основателем и устроителем всего нашего быта», говорить Забелин в прекрасном введении к своей книге о быте русских цариц. «По этому идеалу создалось наше общество и государство. По этому идеалу наше общество представлялось совокупностью семьи или родни, так что его разряды и ступени, особенно низменные, иначе и не представлялись, как малолетними и постоянно обозначались именами родства, как, например, отроки, пасынки, детские, молодёжь. Самые низменные в общественном смысле именовались сиротами, т. е. людьми несчастными в смысле родства, а стало быть и в общественном смысле, каково было вообще не служилое земледельческое и промышленное сословие, не обладавшее властным положением в обществе». На всех проявлениях общественной жизни лежал родовой, семейный характер. Отеческая власть была прототипом всякой власти, а семейство – прототипом государства.

При таких порядках для женщин возможно было только одно состояние – состояние полного рабства. Родовое начало, как увидим, совершенно отрицало в женщине личность и делало её пассивным орудием рода. Вторым, не менее сильным фактором этого порабощения женщины был византизм.

Глава III.
Византизм и его влияние на положение женщины. – Полное порабощение женщины в XVI и XVIII вв.

Византизм наложил на всю древнерусскую жизнь печать мрачной, суровой замкнутости. Русь представляла собою картину обширной, необработанной и бедной страны, населённой невежественными обитателями; не было в ней ни университетов, ни школ, ни медиков, ни юристов, ни учёных, ни поэтов; произведения искусств не украшали собою русской почвы, свободное мышление считалось преступлением, Европа – страною отверженных еретиков. Зато бесчисленное множество юродивых, блаженных, кликуш и божьих людей всякого рода снуёт по всем направлениям русской земли; длинные вереницы пилигримов, знахарей и кудесников блуждают из одного конца страны в другой, миллионы нищих осаждают монастыри, паперти церквей и двери всякого зажиточного дома; колокольный звон днём и ночью; всюду запах ладана. Это европейский Тибет, для которого идеалом жизни служить подвижничество и в котором пустыня считается земным раем. Малолетние дети от родителей, жёны от мужей, мужья от жён, юноши от своих невест, – все стремятся в монастырь или в пустыню на подвиги, достигая посредством их святости. Начиная почти с самого введения христианства, в обществе развивается убеждение, что, живя в мире и имея семейство, спастись невозможно. Обет целомудрия и отречения от мира считается обязательным для каждого, желающего быть полным, истинным христианином. Но так как невозможно было всех сделать монахами и запереть в монастыри, то каждый старался ввести монастырскую жизнь в свой дом и до известной степени подчинить семейство правилам монастырского устава. «Домострой» не даром говорит домовладыкам, что они «игумены домов своих». Эти «игумены», под руководством своих духовников, которые оказывали самое деятельное влияние на ход домоправления и которым даже сами «игумены» кланялись обыкновенно до земли, вводили в своих семействах такие порядки, которые могли помирить с семейною жизнью даже аскетического врага её, если только в нем не умерли ещё все общественные чувства. «Домострой» предписывает каждому православному «по вся дни утром вставь, Богу молитися и отпети заутреню и часы, а в воскресенье и праздник – молебен и святым каждение. Вечером же отпети вечерню, повечерницу, полунощницу с молитвами и поклонами». После этой вечерней службы «отнюдь не пити, ни ести, ни молвы творити. А ложася спать, три поклона в землю положити. А в полунощи всегда тайно вставь, со слезами прилежно Богу молитися, елико вместимо. Всегда чётки в руках держати и молитву Иисусову во устах непрестанно имети, и в церкви, и дома, и в торг ходя, и стоя, и сидя, и на всяком месте». Принимаясь за какое-нибудь дело, уходя за чем-нибудь из дому, садясь за обед и ужин, должно, «устроив себя, прежде святым поклонитися трижды в землю, проговорить «достойно» да молитву Иисусову да благословиться у настоятельствующего», и потом уже приступать к делу. Водворяя в доме эти и многие другие монастырские обряды, «Домострой» старался поселить в нем и монастырский дух, проповедуя безусловное послушание домовладыке игумену, запрещая всякие игры и забавы, предписывая домочадцам «иметь душевную чистоту, телесное бесстрастие, походку кроткую, голос умеренный, слово благочинное; перед старшими хранить молчание, сильным оказывать повиновение, не смеяться, избегать споров и возражений, говорить меньше, а слушать больше, зрение иметь долу, а душу горе» и т. д., и т. д. Тот же самый монастырский дух распространялся и на всю общественную жизнь. Неподвижность была идеалом умственной и общественной жизни и рутина тормозила жизнь даже в малейших её мелочах. Для всего было дано правило, и «вождь по жизни» говорит: «всему есть обычай испокон века и дело то должно вершиться без всякой порухи». Все удовольствия, развлечения, игры были делом дьявола, бесоугодием, языческой мерзостью. Народные песни, сказки, поговорки относились к той же категории, а сочинения, исполненные «небылиц и вымысла», сожигались на теле их авторов и распространителей. Игры, хороводы, качели предавались проклятию и преследовались властью. Пляска, особенно женская, возбуждала в правоверных ужас и отвращение. «О, злое, проклятое плясание, – говорит один моралист, – о, лукавыя жены многовертимое плясание! Пляшущая жена – любодейница дьявола, супруга адова, невеста сатанина; все любящия плясание осуждены мучениям неугасимого огня и неусыпающих червей»; даже все смотрящие на танцы и на другие «бесовския, злыя и прелестныя игры, суть сатанины любовницы». И «Стоглав» и «Домострой», и церковные поучения, и правительственные указы – всё старалось изгнать из русской жизни «бесовскую прелесть» и регулировать её по монастырскому уставу. Ни в домах, ни на улицах, ни при свадьбах, ни при каких других случаях песен не петь, игр и хороводов не затевать, не плясать, загадок не загадывать, сказок не сказывать; глумотворцев, органников, песельников, гусельников не слушать, празднословием и смехотворением душ своих не губить, на святках личин и платья скоморошеского на себя не накладывать; олова и воску не лить, кулачных боёв не делать, в бабки не играть, на качелях не качаться, скоморохом не быть, медведей не водить, с бубнами, сурнами, домрами, волынками, гудками не ходить, музыкой не заниматься, на досках не скакать, зернью, в шахматы и карты не играть, табаку не курить и т. д., и т. д. Рутина на всё налагала свою руку, поддерживаемая и правительством, и даже самим народом. После умерщвления Дмитрия Самозванца народная ярость обратилась прежде всего на музыкантов и песельников, и все они, человек до 100, были перебиты в Кремле. В царствование Михаила, патриарх распорядился собрать и свезти в Москву все музыкальные инструменты, которые и были сожжены на месте казни преступников; одним только немцам оставлено было дозволение заниматься музыкой, и то не иначе, как дома.

В 1648 г. всюду были разосланы царские грамоты с повелением читать их в церквах и на базарах, в городах, волостях; станах, погостах, читать не по единожды и всем в слух. Царь повторял в них изложенные выше запрещения, обязывал воевод строго следить за их выполнением, ослушников же в первый и второй раз бить батогами, а в третий и четвёртый – посылать в ссылку; скоморохов в первый раз – батогами, а в другой – кнутом и брать штраф по 5 р. с человека; маски, наряды, музыкальные инструменты отбирать, ломать и жечь без остатка. Такие же грамоты были разосланы и от митрополитов, которые грозили ослушникам наказанием без пощады и отлучением от церкви.

Запрещая все мирские удовольствия, отрицая всякое свободное проявление чувства, проповедуя умерщвление плоти, восточный аскетизм с особенною силою вооружался против всего, что имело отношение к половой страсти. Человек, но его идеалу, может быть только в том случае вполне совершенным, если умертвить в себе половые инстинкты. Эта аскетическая доктрина пустила столь глубокие корни в народном миросозерцании, что породила многочисленную секту скопцов, которые появляются очень рано в нашей истории. Ту же самую идею пропагандировала и древнерусская живопись, изображавшая ангелов евнухами. Даже самый брак, по понятиям того времени, имел в себе нечто греховное, был только снисхождением к развращённой человеческой природе. В известном народном стихе, Алексей, человек Божий, не противореча приказанию родителей жениться, молит про себя Бога избавить его от греха супружества –

 
Не допусти до греха до большого,
До тяжкого прегрешения!..
 

В то же самое время, он замаливает и грех родителей своих, – грех, результатом которого было его появление на свет божий. Супружеские ласки накануне праздников, в посты, в среду и пятницу считались непростительным грехом и за них наказывались не только супруги, но даже их потомство. «Если кто согрешит с женою в пятницу, субботу и воскресенье, говорит одно поучение, – и родится у него сын, то будет вор, разбойник или блудник». Подобные мнения вытекали столько же из идеи греховности полового Идеала даже в законобрачной его форме, сколько и из ориентального воззрения на женщину, как на существо нечистое. В комнату, где женщина разрешилась от бремени, по правилу, никто не должен был входить в продолжение трёх дней; комнату следовало вымыть и прочитать над нею очистительные молитвы. Только через шесть недель после родин и не иначе, как по молитвенном очищении, женщина могла быть в церкви. В церкви женщина становилась на левую руку и приобщалась не из царских дверей, как мужчина, а «из других дверей, что противу жертвенника». Благочестивые люди сомневались, может ли поп служить в ризе, в которую вшит женский плат. Печь просфоры позволялось только старухам. Женщине не дозволялось резать животное: думали, что мясо его не будет тогда вкусным. В дни менструаций женщина считалась недостойною, чтобы вместе с нею есть. Эта идея о мерзости женской природы дотла до своего апогея в расколе у бракоборцев, утверждающих, что при зачатии младенца душу даёт сатана, –

 
Что к зачатью человека,
Ныне в жизни душу века,
Бог творец не посылает
Сам диавол помещает,
Сатана зиждет людей
Множество числом семей.
 

Вследствие такого учения, девственники бесчеловечнейшим образом относились и к женщине, рождавшей детей, смотря на неё, как на скверное, богомерзкое орудие сатаны. По словам Андрея Сергеева, «девственных согласиев духовная особы уставами соборными и частными приносили новожёнам знаменитые отличия, в числе коих: в чадородиях новоженских женщин христианам не пособствовати и повиванию не служити; новоженских детей христианам не пестовати; новоженского младенца, крещеного матерью, новоженке не кормить, а поить молоком коровьим, и из горшка, а не из рожка». Или, по словам известного защитника «брачной тайны» Ивана Алексеева, – девственники, «как звери, немилосерды были к женщине, страдавшей муками родов, положили устав, дабы от всякого христианского общения и от домов, родители и служащие родам отгоними были», запретили «бабам помоществовати тому нужному делу (родам), под угрозою отлучения от молитв и ядения за ослушание, не токмо сами не сожалели, но и пристоящим на то жёнам в бедстве родов не велели сострадати родильнице, напротив, толико страждущей рождением жене требовательно заповедали своим, да не помоществуют, и повелели оставляти умерети той рождавшей жене, нежели осквернитися, прикоснувшися болезням оныя».

Дьявол, вовлекая людей в грехопадение, чаще всего делает орудием соблазна женщину. Монаху запрещалось есть и пить с женщиною, иметь с нею какое-нибудь дело, даже думать о ней. Некоторые монастырские уставы не дозволяли иметь в монастыре даже животных женского пола, а «Стоглав» нашёл соблазнительным и запретил обычай погребать вместе на одном и том же монастырском кладбище покойников обоего пола.18

Русская, как и всякая патриархальная жизнь, выработала много самых невыгодных понятий о низости и злостности женской природы. Она освятила эти понятия своим авторитетом и, пользуясь греческими источниками, развила и насадила в русской земле целую доктрину «о женской злобе». Русские моралисты, презиравшие даже тех греческих мыслителей, которых уважали отцы их церкви, в своих нападках на женщину извлекали материалы не только из Сираха, Соломона, Златоуста, из аскетических сочинений, но не брезговали даже Эврипидом, Пифагором, Диогеном и другими представителями «лжеименной эллинской мудрости», выбирая всё, что находили против женщин, и оставляя в стороне хорошие мнения о них. У Златоуста, напр., есть немало мест, в которых этот оратор относится к женщинам очень благосклонно; но наши составители «Пчелы», «Притчи о женской злобе» и других подобных сочинений оставляли эти места без внимания и выбирали только жёлчные нападки Златоуста на развращённых и безнравственных матрон современной ему Византии. Однако, делая уступку здравому смыслу, даже и пресловутый «Домострой» счёл нужным посвятить целую главу «похвале жёнам», наполненную разными текстами и изображающую идеал супруги в восточно-патриархальном вкусе. Но восторгаясь своим идеалом, он проповедовал, что «добрых жён» почти вовсе не встречается в жизни и что женщины вообще несравненно ниже мужчины во всех отношениях. «Ум женский не твёрд, аки храм непокровен; аки оплот не окопан до ветру стоить, так и мудрость женская до прелестного глаголания и до сладкого увещания тверда есть. Немощнейшие суть разумы женские: в нечувственных (т. е. в сверхъестественном) ничтоже могуще умное постигнути». Ещё в XI в. Святославов Изборник начал пропагандировать доктрину о «женской злобе». «Жена, соблазнившая Адама, положила начало всякому греху. Не слушай злой жены; мёд каплет из уст ея, но он скоро будет горчее жёлчи и полыни и острее ножа обоюдоострого. Женщина уловляет души честных людей и низводит в ад; пути адовы – пути её. Доброго мужчину найдёшь одного в тысяче, а женщины ни одной не встретишь и в десяти тысяч… Женщина заключила в темницу Иосифа Прекраснаго; она советовала самоубийством кончить жизнь Иову; жена была виновницей убийства Урии и падения мудрейшего Давида и Соломона; она ослепила сильнейшего из людей, Самсона; она умертвила Навуфея, злоумышляла на жизнь пророка Илии и добилась головы Иоанна Крестителя. Злая жена, это – зло дьявольское и острое оружие!..» Женская природа до того испорчена, что, по мнению «Пчелы», злой мужчина всё-таки лучше доброй женщины, а злая женщина злее всевозможных зол, лютее льва, ехиднее змеи и всякой гадины. «От жены начало греху и тою все мы умираем».

«Что есть злая жена? Сеть дьяволом сотворённая! Прельщает лестью, светлым лицом; высокими очами поводит, ланиты складывает, языком поёт, гласом скверное глаголет, словами чарует, одеяния повлачает, злыми Делами обаяет, многих язвит и губит. От красоты женской многие погибли!.. Что есть злая жена? Источник злобы, смертоносная беседа, душам пагуба, хоругвь адова, проказливая на святых клеветница, сатанин праздник, покоище змеиное, увет дьявольский, спасающимся соблазн, неисцелимая болезнь, денная бл…, бешеная сука, коза неистовая, ветер северный, день ненастный, гостинница жидовская! Что есть злая жена? Око дьявольское, воевода неправдам, стрела сатанинская, торг адов, неукротимый зверь, грехам пастух, ослепление уму, неукротимая ехидна, неумолимая скорпия, злообразный скимен19, неудержимый аспид, ненасытная похоть. Что есть злая жена? Лютый мороз, колодезь смрадный, первый враг, пустота дому. Лучше видеть в дому своём вола, нежели жену злообразную. Лучше лихорадкою болеть, нежели женою облагаемому быть: лихорадка потрясёт, да и отпустит, а злая жена до смерти иссушит. У одного человека умерла жена злая. Он же стал продавать детей, а люди клянут его за это. Он же сказал: боюсь, чтобы дети не были в свою мать, – вырастут, так и меня самого продадут. Некто плакал о жене, приговаривая: не об этой плачу, а о том, если и другая будет такая же. Некто убил свою жену, потому что была зла, и сватал за себя другую, но ему сказали: как же мы за тебя отдадим, когда ты убил первую жену? Он же отвечал: если такова же будет и другая и третья, то и их убью!.. Жена злая кротима высится, а биема бесится. Если имеет мужа боярина, то не перестает день и ночь острить слова на убийство, как Иродиада; если имеет мужа убогого, то на гнев и ссору поостряет его. Если вдова, то сама собою всех укоряет и истязает. Всякого зла злее злая жена. И Бога не боится, и священника не усрамляется, и седины не почитает. Если и убога, то злобою богата. Всякого укоряет и осуждает, клянёт и попирает».

Вся эта брань, эти притчи, эти глупые анекдоты живо распространялись в народе и, встречая самый благосклонный приём у патриархальных обитателей «тёмного царства», сливались с тою «народною мудростью», которая, в свою очередь, клеймила женщину ничем не хуже мрачных ориенталов и их верных русских последователей.

Народные пословицы относятся к женщине так же враждебно, как и древние моралисты-книжники.

«От нашего ребра нам не ждать добра. – Баба да бес, один у них вес. – Кто бабе поверит, трёх дней не проживёт. – Собака умней бабы, на хозяина не лает. – Перед злой женой сатана – младенец непорочный. – Дважды жена мила бываем – как в избу введут, да как вон понесут».

Во всех этих пословицах влияние Востока очевидно; очень многие из них – ничто иное, как переведенные народным языком изречения «Пчелы», «Притчи о женской злобе» и других подобных сочинений. Восточное умонастроение против женщины господствовало во всех классах народа и разбивало все сомнения в своей справедливости. Памятником этих неудачных сомнений служит «Притча о женской злобе», изложенная в форме спора отца с сыном. Отец собирает всё, что говорилось тогда худого о женщине, он осыпает её бранью, клеймит презрением, старается убедить сына в низости и сатанинской злостности женской природы; сын же робко и боязливо защищает женщину, опираясь главным образом на изречения евангелия, по в конце концов вполне соглашается с отцом, убеждённый его аргументами, и высказывает одну только надежду, что Бог даст ему всё-таки хорошую жену; но отец старается разбить и эту надежду, замечая, что «в нынешних летах разве едина жена из тысячи таковая, яко глаголеши, обрящется».

Убеждённые в исконной злобе женщины, в её нечистоте, в наклонностях ко всякому греху, наши предки не только поддерживали древнее верование в тесную связь женщины с демонским миром, но и развивали его. Старинные легенды то и дело рассказывают о женской бесноватости, о любовной связи чертей с женщинами и т. п. Так, напр., к жене муромского князя Павла постоянно летал, в образе змия, дьявол.

1.Н. А. Некрасов. «Мороз, Красный Нос».
2.Н.С.Курочкин.
3.Одали́ска (от тур. odalık – «горничная, рабыня, служанка») – женщина, состоящая в гареме султана. Одалиски воспринимались на Западе как наложницы или сексуальные рабыни, и их статус был ниже статуса официальной жены. Фактически они были прислужницами жён султана. Обычно они ни разу не видели султана. Прекрасная одалиска, сумевшая очаровать господина своей красотой, пением и танцем, могла стать женой султана.
4.См. об этом новое исследование Кулишера. D. Zuchtwahl bei d. Menachen in Urzeit, Zeitsclirift fur Ethnographies, 1870, H. II.
5.Паленица – устар. богатырь, наездник, товарищ удалой вольницы, искатель приключений; богатырка.
14.Князь значит, собственно родоначальник, поэтому новобрачные и называются князем и княгинею, как основатели нового рода или семейства.
15.До сильвестровского «Домостроя» и после него в нашей литературе было множество сочинений в том же роде, преимущественно переводных и компилятивных. Они успешно распространялись в публике, заучивались наизусть и входили в состав того патриархального миросозерцания, которое поп Сильвестр изложил в своём «Домострое».
16.Персонаж из комедии А. Н. Островского «В чужом пиру похмелье» (1856 г.). Тип жестокого, своевольного и невежественного купца-самодура.
17.Ответственность домочадцев друг за друга не исчезла и в новейшей, преобразованной России. Вот что, напр., рассказывает аббат Шапп: «Зашедши в один дом в Петербурге для того, чтобы найти квартиру, я увидел там отца, прикованного к столбу среди своего семейства. Его сын был назначен в солдаты и без его ведома бежал; отец был узником у себя дома, дети были его стражею и с каждым днём ожидали суда». В административной практике подобный способ взысканий нередко употреблялся вплоть до начала настоящего царствования.
18.На Афоне до сих пор, не дозволяют жить даже животным женского пола, а монахи досадуют, что на неприступных твердынях горы все ещё водятся дикие козы и кабаны с самками, и попадаясь на встречу отшельникам, смущают их помыслы. Истые афонские отшельники даже не вспоминают женщин за проскомидией. (Благовещенский, Среди богомольцев, стр. 46–47).
19.Скимен – «детеныш животного», церк., ски́мен-зверь, также ским-зверь «чудовище», в уст. народн. творчестве (ЖСт. 20, 447), др. – русск. скимьн «львенок» (псалтырь 1397 г.; см. Срезн. III, 375), ст. – слав. скѵмьн – то же (Рs. Sin., Супр).

Bepul matn qismi tugad.

20 309,76 s`om

Janrlar va teglar

Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
14 avgust 2018
Hajm:
345 Sahifa 10 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-85689-228-3
Mualliflik huquqi egasi:
«Остеон-Групп»
Yuklab olish formati: