Kitobni o'qish: «Два капитала. Как экономика втягивает Россию в войну. 10 лет спустя»

Name: Два капитала. Как экономика втягивает Россию в войну. 10 лет спустя
Author: Семен Уралов
ISBN: 978-5-908078-01-6

Семен Уралов

Shrift:

* * *

Предисловие Дмитрия Goblina Пучкова

Тревожно в мире. Стабильность кончилась насовсем.

После распада СССР некоторые думали, что уж теперь-то во всем мире воцарится мир. Ведь мы стали «своими, буржуинскими», к власти у нас пришли «талантливые управленцы» и, значит, наконец-то заживем!

Но не тут-то было. Глобализация, «рыночек порешает», невидимая рука рынка – и все покатилось известно куда.

Я сразу заподозрил, что если у рынка есть одна рука, возможно, у него есть и вторая. А кроме рук имеются и другие органы, в том числе и половые – на которые можно внезапно наткнуться. Что характерно, так и получилось.

А тем временем мир стал однополярным, а во главе всего оказался американский финансовый капитал. Основная задача мирового гегемона – насадить «демократические ценности», сиречь забрать под свой контроль все ресурсы той или иной страны. Обычно это делают так. Некая страна назначается «плохой»: Югославия, Ирак, Ливия, Афганистан… Ну а дальше дело техники: перекроили территорию, посеяли межнациональную рознь, разрушили промышленность, поубивали людей, уничтожили экономику, ограбили. Все в угоду мировому финансовому капиталу и ВПК.

Сто лет – двести войн. Вот такая в США модель экономического процветания.

Западному капиталистическому миру требуется постоянное расширение, а мы для них – препятствие. Расширяться теперь можно только за счет нас.

И никакая «демократия» нам не поможет. В понимании Запада мы какие-то не такие, мы не совсем люди – «унтерменши», а значит, ресурсами владеем не по праву. За счет наших дешевых ресурсов выстроено все нынешнее благополучие ЕС. Вот только теперь наши ресурсы нужны Западу бесплатно. И чтобы их отжать, «передовые отряды человечества» в лице ЕС и США пойдут на многое. Например, потратятся на то, чтобы натравить на Россию Украину.

Методы стары, как мир. Налажено и проверено еще во времена Древнего Рима: разделяй и властвуй.

Так что специальная военная операция – мера абсолютно вынужденная. И таких фронтов у нас очень много.

Наша тактика консервации кризисов по периметру страны себя не оправдала. В войну Россию втягивали целенаправленно, и надо это было в первую очередь для того, чтобы максимально ослабить (а в идеале развалить) нашу экономику.

Замечу, что российский финансовый капитал рассматривает зону бывшего СССР как свою вотчину, и ему тоже необходимо расти. И вот мы имеем накопившиеся противоречия, разрешить которые возможно только силовым путем.

Изданная десять лет назад книга Семена Уралова «Два капитала: как экономика втягивает Россию в войну» как раз о предпосылках, но и прогноз там автор дает. И прогноз этот оказался в общем-то провидческим. Толковым людям уже тогда было очевидно, к чему все идет, а точнее – катится. Большую часть того, о чем написано в книге, мы впоследствии наблюдали в новостных репортажах.

И вот перед вами «Два капитала. Десять лет спустя».

Семен Уралов прекрасно разбирается в предмете, провел серьезную аналитическую работу, оценил собственные прогнозы по прошествии десяти лет. И с политэкономической точки зрения четко показывает логику развития исторического процесса.

Экономика и политика – это фундамент. На этом фундаменте мы строим все – и войну, и мир. Как говорил Черчилль, обращаясь к нации перед началом Второй мировой войны: «Мне нечего вам предложить, кроме крови, труда, пота и слез».

У нас же по-прежнему вещают о том, что главное в нашей жизни – слушать бесконечную брехню об ужасах коммунизма и зверствах сталинизма. И практически не говорят о том, что всем надо зажать известное место в кулак и бежать работать и просвещаться.

Я считаю, что книга «Два капитала. Десять лет спустя» с последней задачей справляется отлично. А значит, эта книга должна быть в библиотеке каждого читателя «Тупичка». Ознакомиться полезно всем – ведь предупрежден значит вооружен.

Спойлер: а как было, так уже не будет.

Предисловие ко второму изданию

Десять лет назад, когда вышло первое издание книги «Два капитала. Как экономика втягивает Россию в войну», большинство читателей из числа моих коллег – политологов, социологов, политконсультантов, аналитиков и прочей экспертной прослойки – разделились на два лагеря. Одни согласились с аргументами, что историческая ситуация и политэкономические интересы не оставляют никакого иного варианта, кроме войны. Другие были твердо убеждены, что в открытую войну Россия втянута не будет, а госпереворот 2014 года в Киеве «рассосется» сам по себе, как до этого якобы сам по себе разрешился первый украинский майдан 2004 года, грузинский и молдавский кризисы. Многие вплоть до начала СВО продолжали ездить в страны НАТО в отпуска, вследствие чего у некоторых в 2022–2023 годах случилась натуральная паника. Кое-кто на всякий случай дернул в Грузию на пару месяцев, а кто-то переехал в Эмираты, но уже в 2024 году вернулся. Наиболее честные из коллег, которые в 2015 году скептически отнеслись к аргументам и доводам из этой книги, теперь признали их правоту. Поэтому после начала СВО, когда война стала явной, «Два капитала» испытали всплеск интереса к себе, после чего бумажные книги закончились и подошло время второго издания.

В этой книге вы не найдете никаких тайных фактов и «совершенно секретных» материалов с инсайдами. «Два капитала» я написал 10 лет назад во время жизни в Донецке, где пытался понять, во что выльется «Русская весна». Эта книга задумывалась с целью доказать самому себе, что сценарий войны не является профдеформацией политического эксперта. Но, как мы помним со школьной скамьи от Сергея Есенина, «большое видится на расстоянии», поэтому часть прогнозов, сделанных в первом издании, уже стали фактами и даже обросли подробностями. Значительная часть вызовов и рисков, описанных в книге, станет реальностью через 5–10 лет.

Идеологическая и политэкономическая логика исторического процесса становится понятна, когда можно вскрыть основные противоречия и показать среднесрочные тенденции. Как 10 лет назад были понятны тенденции по втягиванию России в войну вследствие построенной с 1989 года политэкономической модели, так и сегодня мы можем увидеть контуры выхода нашей страны из этого кризиса.

Впрочем, за 10 лет ситуация продвинулась, поэтому требует отдельного разъяснения. Открытая война в форме СВО уже стала реальностью – и это только первый фронт мировой войны. Следовательно, текущая ситуация требует особой интерпретации. На наших глазах проходит разворот России на восток, когда главными политэкономическими союзниками становятся Китай и Северная Корея, против которой еще 20 лет назад мы сами вводили санкции.

Политэкономическая карта интересов меняется стремительно, однако реализуется стратегический сценарий: каждый желающий выжить в этой мировой войне опирается на собственный промышленный капитал. Дроново-беспилотная война, в которую вылилась СВО, показывает нам, что даже гражданские технологии вроде бытового дрона «Мавик», который 10 лет назад использовали для съемок рекламных клипов, становятся полноценным оружием. Иранские технологии «Шахедов», превратившиеся в русские «Герани», наглядно продемонстрировали, что только промышленный подход к войне способен кардинально переломить ситуацию. СВО за три года превратилась в войну экономик, когда одновременно важно и внедрение новинок, и дешевизна изготовления. Как мы видим, мегамодные «Арматы» не воюют, потому как экономическая логика диктует свой неизбежный подход к войне.

Мы наблюдаем, как государство, столкнувшись с реальностью войны, меняет подходы к управлению экономикой. Как оказалось, в случае кризиса можно платить простым гражданам достойную заработную плату и возвращать социальные гарантии. Реальность СВО показала: несмотря на то что «денег нет, но вы держитесь», в реальности у государства есть не только деньги, но и воля пресекать частный мародерский бизнес на общем достоянии. Уголовные дела и размеры хищений в Министерстве обороны показали нам, что количество выделенных миллиардов вообще ничего не значит с точки зрения достижения результатов. Финансовый капитал способен просачиваться как вода сквозь песок, что материализуется через 10 лет в уголовные дела. Расхитители и преступники, может быть, найдены и наказаны, однако погибших из-за воровства и хищений вернуть невозможно. Поэтому у войны есть еще и внутреннее измерение.

Итак, впереди нас ждут десятилетия конфликтов, подобных СВО, по всему периметру России. То, что было написано 10 лет назад в первом издании «Двух капиталов», остается актуальным и по сей день. Однако ситуация меняется на наших глазах, поэтому второе издание дополняет и расширяет чистоту понимания. Для этого в конце каждой главы будет небольшое дополнение под рубрикой «Десять лет спустя», ссылки на авторские исследования, статьи и экспертные беседы. Тема «Двух капиталов» разрослась в отдельное направление, о котором мы говорим в рубрике «Закат экономики потребления» с Иваном Лизаном, руководителем аналитического бюро СОНАР–2050.

Не хочу шокировать иллюзорно настроенных читателей вроде моих знакомых, которые до 2022 года ездили по странам НАТО, но исхожу из того, что Россия находится в состоянии войны минимум до 2050 года. Узлы противоречий затягивались с ХХ века, а их решения откладывались годами. Как, например, произошло с бесконтрольной миграцией из Азербайджана и Средней Азии. Теперь сложно понять, где заканчиваются ОПГ-диаспоры и начинаются террористы.

Убежден, что война является следствием выбора политэкономической модели, который был сделан в еще 1988–1989 годах и суверенно закреплен в 1991 и 1993 годах. Сейчас мы находимся в ситуации выдавливания из себя колониальной модели, которая сдерживает развитие России и ставит под вопрос существования нас как мировой культуры и цивилизации.

Если бы в 2022 году не началась СВО, паразитарная модель экономики сохранялась бы по сей день, а финансовый капитал со своими агентами продолжал высасывать соки. Тимур Иванов дальше строил бы дачи и коллекционировал раритетные авто, Чубайс рассказывал про наночудеса за миллиард, а иноагенты зажигали на частных вечеринках банкиров и экстремистов.

Экономика уже втянула Россию в войну. Открытым остается вопрос: с какими потерями мы выйдем из этого конфликта и сохранимся ли как мировая культура и цивилизация. У России нет иного варианта, кроме как побеждать в этой войне. В зависимости от того, на какой капитал станет опираться государство, и будет зависеть цена победы и сам ее факт. Все только начинается!

Введение. Десять лет спустя

В 2025 году Россия находится в состоянии прямой войны, когда фронт впервые со времен Великой Отечественной растянулся на несколько тысяч километров. Поскольку война разгорелась на территории постсоветского пространства, то есть некогда единой страны и государства, то конфликты, подобные СВО, можно считать гибридной гражданской войной. Государство в России предпочитает брендировать военные действия как СВО, потому как это позволяет разделить украинское государство и общество. Государство российское ликвидирует остатки украинской государственности, но при этом украинское общество рассматривается как общество-заложник, а не враг. Поэтому все регионы, включаемые в состав России, не рассматриваются как колонии, а просто становятся равноправными субъектами. Поэтому прокладываются новые дороги, восстанавливаются предприятия и платятся пенсии.

Прямо противоположный подход к войне мы наблюдаем со стороны Киева. Многомесячный рейд ВСУ в Курскую область обернулся уничтожением всей инфраструктуры.

На наших глазах разворачивается какой-то новый тип войны, в котором военные технологии переплетаются с информационно-сетевыми. Появление беспилотных технологий расширило театр военных действий, и сегодня Белгородская, Брянская и Ростовская области, Краснодарский край и Республика Крым с городом-героем Севастополем живут в таком же состоянии, в каком жили города ДНР и ЛНР в 2014–2022 годах. В Донецке в 2014–2015 годах, где я жил и начинал писать «Два капитала», безопасность зависела от района города: в Ворошиловском районе работали рестораны и дончане гуляли с детьми на бульваре Пушкина, а всего в 10 километрах оттуда, в Киевском районе, каждый день погибали люди от минных обстрелов, а обычный поход в магазин мог стать последним. Так и сегодня в Севастополе ежедневно гудят сирены и сбивают на подходе десятки беспилотников, часть из которых таки попадает. Так, 23 июня 2024 года ракетная атака пришлась по пляжу в Учкуевке, что на северной стороне Севастополя. А всего в 60 километрах от Севастополя – в Ялте и далее по ЮБК – идет совершенно иная жизнь, где можно практически не замечать СВО.

Кроме того, крайне важны условия в других частях постсоветского пространства после начала СВО и накануне. Так, в 2020 году в Минске была проведена гибридная военно-информационная спецоперация, которая чуть не привела к политическому кризису по типу украинского Майдана.

Непосредственно перед началом СВО в Казахстане произошла попытка государственного переворота, где в центре заговора стояли глава местного КНБ (аналог ФСБ) и родственники первого президента Назарбаева. Всего за несколько дней толпы криминала чуть не разнесли центр Алма-Аты, что удалось остановить только введением войск России и союзников по ОДКБ. Казахстан–2022, как и Белоруссия–2020, был в шаге от гражданского конфликта с непредсказуемыми последствиями. При наихудшем сценарии России пришлось бы вести войну на трех фронтах, что фактически вернуло бы нас в состояние гражданской войны 1917–1924 годов.

Также мы увидели, что военные действия стали поводом для смены экономической модели как в сфере индустрии, так и в социальной сфере. Оказалось, что после СВО государственные банки таки могут открывать филиалы в Крыму, а в госбюджете оказалось достаточно средств, чтобы платить достойную зарплату военному и рабочему на предприятии ВПК.

Обращает внимание, как война и политэкономические интересы меняют среди прочего и приоритеты международной политики. Несмотря на то что российская элита предпочитала отдыхать и учить отпрысков в Западной Европе, единственным союзником оказалась Северная Корея, против которой мы еще 15 лет назад вводили санкции (правда, их особо не соблюдали). Внезапным союзником оказался Иран, который уже более 40 лет находится в состоянии гибридной войны и задавлен тотальными санкциями. Мы видим, как происходят не только товарооборот и покупка военных технологий, но и углубление интеграции. На Каспии закладывается торговый флот, а беспилотная разработка «Шахед» была усовершенствована до «Герани» и развилась в отдельное технологическое направление.

Переход войны в конфликт экономик на украинском фронте начался летом 2022 года, когда дал сбой сценарий быстрого госпереворота и капитуляции власти Зеленского. Этот важный сюжет войны, который перевел конфликт на уровень соревнования экономических потенциалов, организованных масс и научно-технических разработок, подробно разобран в книге «ПостУкраина. Страна без государства», что вышла в 2024 году.

Кроме войны, брендированной как СВО, Россия углубляется в глобальный политэкономический конфликт со всей Евроатлантикой. Количество санкций, введенных против России, превысило иранский и северокорейский уровень, но это не привело ни к коллапсу экономики, ни к внутренним бунтам населения. Степень зависимости экономики России от глобального Запада оказалась сильно переоценена. Что для тех, кто помнит или изучал, как закладывались и развивались советское хозяйство и военно-промышленное производство, на фундаменте которых мы до сих пор существуем, вовсе не является чудом или секретом.

Зависимость России от США и Западной Европы носит в первую очередь информационно-психологический и культурный характер, нежели подлинно экономический. Технологии влияния США и стран НАТО базируются на культурно-идеологическом доминировании, достигнутом в ходе процесса глобализации.

Военные методы НАТО пополнились новым понятием – «когнитивная война», которое с 2017 года фиксируется в официальных документах. Технологии организации госпереворотов, вербовка террористов через соцсети, информационно-психологическое давление, фейки в СМИ, подкупленные блогеры, «певцы ртом» и прочие иноагенты – все это элементы войны реальной, хотя и проходит она в культурно-информационном пространстве.

Итак, сегодня, 10 лет спустя, можно зафиксировать: экономика уже втянула Россию в войну. Это произошло не вчера и не сегодня. Просто после начала СВО это стало очевидно большинству и признано как политический факт.

Война для России уже проходит в трех плоскостях:

• гражданская – на постсоветском пространстве на территории постУкраины (СВО);

• торгово-экономическая – внутри глобальной экономики (санкции и рестрикции);

• когнитивная – в пространстве культуры и медиасреде (идеология и пропаганда).

#допматериалы
Модель власти, оборона и мышление элит. Три главных политических вызова будущего для Союзного государства: https://www.sonar2050.org/publications/model-vlasti-oborona-i-myshlenie-elit/
14 августа 2018
Союзы XXI века. Как России использовать исторический момент «раздела Каспия» в экономических целях: https://www.sonar2050.org/publications/soyuzy-xxi-veka/
20 августа 2018
Закат экономики потребления № 44. Политэкономические последствия членства России в МВФ и ВТО: https://music.yandex.ru/track/127643267?utm_source=web&utm_medium=copy_link
22 мая 2024
Закат экономики потребления № 34. Цифровой рубль. Создание независимой от США системы расчетов: https://music.yandex.ru/track/119703223?utm_source=web&utm_medium=copy_link
22 ноября 2023
#что_почитать_послушать

Глава 1. Экономические модели СССР-России и кризис государства

«…Моя Родина потерпела поражение в холодной войне с Западом, встала на путь позорной капитуляции перед ним и бездумного заимствования западных образцов. Передо мною все настойчивее вставали мучительные проблемы. Что из себя представляет этот феномен по имени Запад, который нанес такой сокрушительный удар могучей сверхдержаве, причем без единого выстрела? В чем источник его силы? Каковы перспективы эволюции человечества на основе такого исхода исторической битвы Запада против коммунизма? Является ли эта победа на самом деле окончательной? Является ли Запад на самом деле таким, каким его теперь изображает самодовольная западная и прозападная пропаганда в России? Что на самом деле несет мировая гегемония Запада остальному человечеству?»
Александр Зиновьев, «Запад. Феномен западнизма»

Как уже говорилось, у Третьей мировой слишком много фронтов – и большинство из них сегодня нам кажутся незначительными. За десять лет ИГИЛ был практически уничтожен, затем трансформировался в новое движение, которое захватило власть в Сирии и изгнало Башара Асада, который оказался в России. Таким образом за десять лет фронт в Сирии сместился несколько раз. Одной террористической организацией больше, одной меньше. Однако именно в Сирии из террористической организации получился ИГИЛ, теперь уже не просто военно-политическая организация. Всего за два года ИГИЛ шагнул от террористической группы до протогосударства. Но на самом деле истоки роста ИГИЛа вовсе не в финансировании и идеологии. Корень ИГИЛа находится в оккупации Ирака и демонтаже светской государственности имени Саддама Хусейна. Образование вакуума власти в ходе интервенции открывает возможности для террористических групп вроде ИГИЛа стать государством. Поэтому корни ИГИЛа надо искать в 2002 году, когда было принято решение военного вторжения в Ирак. После демонтажа государства Ирак был колонизирован по привычной схеме: нефтяные корпорации получили доступ к месторождениям, инженерно-строительные и частные военные компании отхватили многомиллиардные подряды, иракские коллаборационисты – посты и откаты. Обычная колонизация вроде крестового похода. Ничего нового.

Так как фронтов Третьей мировой очень много и понять сегодня, какие из них будут стратегическими, а какие – локальными, мы не можем, то имеет смысл сосредоточиться на анализе политэкономических оснований войны. И попытаться понять, почему Россия медленно, но верно втягивается в мировое противостояние.

Политэкономическая модель современной России – своеобразная мутация советской социально-экономической модели, интегрированной в мировой рынок. Чтобы разобраться в политэкономии РФ, надо начать с истоков экономики и хозяйства РСФСР, наследницей которой является Россия.

Социально-экономическая модель СССР до сих пор считается загадкой и политэкономическим феноменом. Потому как не совсем понятно, за счет каких ресурсов совершались научно-технические прорывы и ставились экономические рекорды.

Принято считать, что Советский Союз был социалистическим государством, где каждый член общества был собственником средств производства и поэтому мог пользоваться частью общесоюзной добавленной стоимости и прибыли. Действительно, идеология была социалистической, и общество двигалось в социалистической логике, где интересы частного лица подавлены интересами коллектива. Однако официальная идеология социализма все-таки отличалась от экономической реальности, потому что главный вопрос общественного строя – это вопрос о том, кто изымает добавленную стоимость и получает основную прибыль. А реальность была не совсем социалистической.

Если на дворе феодализм, то добавленная стоимость изымается сеньором в виде товаров или услуг. Крестьянин должен отдать либо готовый продукт, либо свой личный труд, отработав барщину. По мере развития капиталистических отношений возникло разделение труда и стало усложняться производство. Одновременно на дворе началась эпоха великих географических открытий и появились новые, доселе неведомые рынки.

Один рейс за пряностями в Индию давал прибыль, соразмерную десятилетиям выращивания овощей в графстве Кент. Торговля оружием с африканскими вождями в обмен на рабов и последующая их перепродажа на плантации Северной Америки давала прибыль в 5000% и более.

Параллельно с капиталистической колонизацией новых рынков стремительно рос спрос на новые военные технологии и их промышленное внедрение. Одно кремневое ружье, произведенное в Англии, равнялось по стоимости либо слитку золота, либо ящику специй, либо десятку черных рабов – смотря с кем и в каком веке происходил обмен.

В новых условиях добавленная стоимость стала изыматься уже не в пользу конкретных феодалов, а в пользу обезличенных групп. Так появились британская, датская, французская и голландская Ост-Индские компании, банки с историей в сотню лет. Кстати, Россия потеряла контроль над Аляской как раз с помощью такой «Российско-Американской компании», которая была учреждена в 1799 году и прекратила свое существование только в 1881-м.

Появление обезличенных компаний, занимающихся колонизацией новых рынков с помощью торгово-финансового капитала, породило новый тип общественных отношений. Капитал стал виртуален, а принуждение к труду более не было откровенным. Это раньше барин мог выгнать тебя на поле, потому что надо отрабатывать барщину. Теперь никого не надо было гнать с палкой в поле. Наемному рабочему платится жалованье за его труд, но он даже не догадывается, что его вклад в получение добавленной стоимости намного больше, чем выдает по ведомости бухгалтер. Сложные экономические системы, построенные на разделении труда, где один цех или филиал не понимает, чем занимаются коллеги, а товар продается на мировом рынке, приводят к тому, что капитал получает сверхприбыли. Такой принцип мы можем видеть и по сей день. Так, себестоимость смартфона iPhone 5s составляла 210 долларов, в то время как в рознице он стоил 649 долларов. Кому досталась торговая надбавка в 400 долларов? Аналогично обстоят дела с производством оружия и добычей нефти.

Нефтяник «Лукойла» имеет хорошую по сравнению с бюджетниками зарплату и не задумывается, какую прибыль с его труда получит акционер из Москвы или Лондона, который никогда и не бывал в Тюменской области. Наемный рабочий продает свое время, а свой труд не рассматривает как капитал. Плодами труда наемного рабочего пользуется кто-то другой, о чьем существовании сам рабочий не догадывается.

Поэтому центральный вопрос политэкономии «Кто изымает добавленную стоимость?» не менялся последние 500 лет с момента зарождения капитализма. В евроатлантической модели добавленная стоимость изымается частным капиталом, который приобретает разные организационные формы в разные исторические времена. Это может быть Ост-Индская компания, инвестиционный фонд, акционер или международная корпорация.

В России дела с изъятием добавленной стоимости обстояли и обстоят немного иначе, чем в Западной Европе и Евроатлантике. Маркс назвал российскую специфику «азиатским способом производства» – когда изъятие добавленной стоимости совершает государство, а не частный капитал. Если в Евроатлантике государство является инвестиционным проектом частного капитала, который вступает в партнерские отношения с государственным аппаратом, то в России центральным экономическим субъектом является государство. Государство в русской культурной традиции было и остается главной ценностью. Торговец, купец, барышник, спекулянт и фарцовщик занимали невысокие места в государственной и социальной иерархии. Огромными территориями, разбросанными в десяти часовых поясах и состоящими из сотен народов и тысяч народностей, управлять можно только при наличии эффективного и жесткого государства. Каждый кризис в России был связан именно с кризисом государства, а не с кризисом производственных отношений. Эффективная в России государственная модель всегда основана на жесткой вертикали власти, которая опирается на народные массы. «Хороший царь и плохие бояре» – вот универсальная формула власти в России. Капиталу не удалось стать владельцем государства в России. Слишком необъятны просторы и слишком огромны расходы на оборону и поддержание жизнедеятельности, чтобы такие задачи смог решить частный капитал, который в принципе «заточен» на извлечение прибыли, а не на развитие территорий и народов.

Россия была втянута в Первую мировую войну как раз в ходе ослабления государственной власти, которая попала под сильное влияние частного капитала. Стремительное развитие капиталистических отношений в конце XIX века привело к размыванию власти и появлению независимых центров влияния. Война была выгодна капиталу, в то время как шла вразрез с интересами государства. Россия не участвовала в борьбе за африканские, ближневосточные и азиатские колонии, развернувшейся между Германией, Францией и Великобританией. Российская империя обладала огромными пространствами и богатствами и была способна обеспечить саморазвитие на несколько столетий вперед. Но вместо интенсивного развития Сибири, Средней Азии и Дальнего Востока влезла в бессмысленную войну в перенаселенной Европе.

Ответом на кризис государства в Российской империи была «цветная» Февральская революция, которая никакой революцией, конечно, не была, потому что на повестке дня стояла не смена общественного строя, а ликвидация государственной власти в лице царя. Февральская революция стремительно сменилась Октябрьской, когда заявку на власть подали большевики – организация, стоявшая на таких же государственнических позициях, что и отставленная монархия. Только если монархическая власть опиралась на дворян и крупный частный капитал, то большевики опирались на городской промышленный пролетариат.

Наивно полагать, что большевики победили, потому что боролись за социализм. В любые смутные времена разворачивается война за власть, и в ход идут любые лозунги. Чем больше популизма, тем эффективнее. Потому что изголодавший и уставший от войны народ пойдет за любым, кто обеспечит порядок, работу и прокорм.

Фактически СССР – это переучреждение Российской империи на новых политэкономических основаниях. Государство в лице Совнаркома присвоило себе монопольное право на изъятие добавленной стоимости. Сначала была попытка ввести государственную монополию на все средства производства с помощью проекта «военный коммунизм», однако вскоре пришлось идти на уступки мелким собственникам из числа крестьян и городской буржуазии. Оказалось, что государство не способно обеспечить внутренний рынок товарами народного потребления, в связи с чем пришлось объявить НЭП. Государство практически устранилось из потребительского рынка и сосредоточилось на построении индустрии и промышленности. То есть приступило к выполнению задач, соразмерных централизованному государству.

После нескольких пятилеток построения государственной индустрии и создания собственной производственной базы частный капитал был вытеснен отовсюду. Испытания экономической модели, вызванные Второй мировой, привели к еще большей централизации государства и монопольному праву управлять экономическими процессами.

СССР в период своего наивысшего развития, в середине 1970-х годов, мог позволить себе управление такими экономическими проектами, которые в современной РФ кажутся просто фантастикой. Освоение целины и формирование аграрного региона «Южный Урал – Западная Сибирь – Казахстан». Послевоенная индустриализация Средней Азии. Восстановление разрушенной в ходе войны промышленности и социальной инфраструктуры УССР и БССР. Создание сетевой компании гражданской авиации «Аэрофлот», которая осуществляла и межконтинентальные перелеты, и рейсовые перевозки вертолетами в Сибири и на Кавказе. Стремительное освоение космоса. Планы по перебросу части стока сибирских рек в Среднюю Азию. Отраслевая вертикальная интеграция, создание государственных мегакорпораций, массовое возведение социальной инфраструктуры, тотальная безопасность – Советский Союз был интереснейшим политэкономическим феноменом.

На уровне идеологии в СССР был объявлен социализм. Но на уровне производственных отношений и монопольного права на изъятие добавленной стоимости в Советском Союзе все-таки господствовал капитализм, но капитализм государственный, основанный на том самом марксистском «азиатском способе производства». Государственный капитализм постоянно вступал в конфликт с идеологией. С одной стороны, налицо был рост социальных благ и забота о развитии граждан, но с другой стороны, социальный успех измерялся не грамотами от начальства, а возможностью достать дефицитный товар и наличием блата. Социалистическую идеологию разъедала реальность госкапитализма. Это было не так заметно в провинции, однако в Москве социальная несправедливость уже к концу 1970-х годов обрела зримые черты. Так, товаровед комиссионного магазина с минимальным окладом и образованием на уровне техникума советской торговли был более социально успешен, чем младший научный сотрудник или инженер. Представители элитной прослойки вроде партийных и профсоюзных функционеров, промышленных директоров, академиков и силовиков жили в комфортной среде потребления и социального успеха за счет созданной государством системы специализированного премиум-потребления (так называемых спецмагазинов).

Специфика госкапитализма СССР заключалась в том, что главным торговым регулятором было распределение, а не рынок. Для того чтобы приобрести товар, было недостаточно иметь деньги. Социальные связи, в народе называемые блатом, были важнее. Так возникала сложная система взаимоотношений в обществе, где государство владеет всем. Получалось, для того чтобы быть социально успешным, надо быть интегрированным в систему госкапитализма.

Поскольку добавленная стоимость изымалась государством централизованно, то вторым торговым регулятором был дефицит. Госплан мог выйти на понимание отраслевого потребления – подсчитать, сколько надо гражданину сапог, а металлургическому заводу руды в среднем в год. Однако Госснаб не мог выстроить такую же стройную систему, как Госплан. Дефицит был не просто бичом советской экономики, он был главным регулятором потребительского рынка. Так как социализм существовал только в рамках идеологии, а отменить деньги как средство платежа большевики не смогли или не сумели, то в СССР сформировался специфический потребительский рынок, не похожий ни на какие рынки Западной Европы, Евроатлантики или Азии. Потребительский рынок СССР существовал в параллельной экономической реальности и был скорее обузой государству.

Итак, в советской экономике существовали три параллельные торгово-финансовые реальности.

Реальность наличного рубля, в которой и существовал потребительский рынок, где боролись не на жизнь, а на смерть граждане за доступ к финским сапогам, телячьей вырезке, зеленому горошку и путевке в ГДР. Обороты в торгово-финансовой реальности наличного рубля исчислялись сотнями, тысячами и редко десятками тысяч рублей. Миллионеры, конечно же, в СССР были, но так как не было частной собственности на средства производства, то у населения был только личный капитал, который можно потратить на личные нужды, купить дефицитный холодильник или «Жигули» и подняться вверх по потребительской лестнице, но который невозможно пустить в дело. В торгово-финансовой реальности наличного рубля личный капитал не мог стать капиталом частным. Таким образом, государство изымало добавленную стоимость, ограничивая право частной собственности. Государство сохраняло статус монопольного экономического игрока, предоставляя гражданам право тратить личный капитал на потребительском рынке, однако не давало возможности зародиться капиталистическим отношениям среди граждан. Эксплуатация человека человеком была невозможна в рамках государственной экономики. Например, государство назначает одного гражданина руководить другим гражданином внутри государственного предприятия – треста или ЖЭКа, и за это руководящий получает от государства жалованье больше, чем руководимый подчиненный, но это жалованье начисляется не из изъятой добавленной стоимости, произведенной руководимым в пользу руководящего, а из общего бюджета. Жалованье выплачивает государство исходя из своих целей. Поэтому важные для государства отрасли, на которые опиралась государственная власть, вроде горнодобывающей или металлургической, получали сверхфинансирование. Промышленный рабочий и шахтер могли получать от государства жалованье больше, чем инженер, который разрабатывал машины для шахты или завода. Власть принадлежала партии, которая получила господство, опираясь на промышленный пролетариат, и поэтому государство выплачивало ренту своим социальным союзникам. Техническая интеллигенция была идеологическим подпольем (именно в среде советских инженеров взросло диссидентство) и выступала идеологическим оппонентом власти, поэтому рента для этого класса была значительно ниже.

Вторая торгово-финансовая реальность – это реальность безналичного рубля, который обеспечивал хозрасчет и торговлю на уровне предприятий, областей и отраслей народного хозяйства. В этой реальности обороты исчислялись десятками миллионов безналичных рублей. В экономике возникали финансово успешные феномены вроде колхозов-миллионеров и комбинатов, на которых работали десятки тысяч граждан. Так как одной из главных задач советской экономики была тотальная кооперация, то прибыль не всегда была самоцелью. Задумка сталинской экономической системы состояла в том, чтобы связать между собой в промышленные цепочки разные регионы и республики. Миллионы рублей были скорее формальным исчислением экономической активности. Прибыль оседала на счетах предприятий, которые инвестировали ее в социальную инфраструктуру и расширение производственной базы. Так появлялись детские сады и поликлиники в заводских районах, кубанские колхозы строили копии московского ВДНХ, а фабрики поддерживали театры.

В безналичной торгово-финансовой реальности советской экономики уже оборачивался полноценный капитал, который можно было пускать в оборот и открывать новые производства, закладывать новые торговые пути и заключать многомиллионные контракты. Однако капитал этот был государственный, и хотя распоряжался им конкретный человек, сделать государственный капитал частным было практически невозможно. Нельзя было, как сегодня, перевести безналичный рубль на счет компании, занимающейся обналичиванием, и за 10–15% комиссионных вывести наличные. Конечно же, были исключения, и отдельным гражданам удавалось увести государственный капитал и обналичить, но во-первых, это было противозаконно, а во-вторых, даже обналиченный государственный капитал все равно оставался капиталом личным. То есть директор, укравший у своего завода миллион, максимум что мог сделать – построить втихаря еще одну дачу, оформленную на жену. Или забить квартиру золотом, фарфором и собраниями сочинений в суперобложках.

Таким образом, безналичная финансовая реальность обеспечивала государству монопольное право на владение и производство средств производства.

И наконец, третья торгово-финансовая реальность – внешнеэкономическая. Там обороты исчислялись сотнями миллионов. В этой реальности оборачивался валютный рубль, привязанный к курсу доллара и ценам мировой биржи. Здесь рубль, собственно, переставал быть рублем и становился разменной валютой доллара США. Впрочем, как и все остальные валюты других государств, которые согласились торговать посредством мировых бирж, Советский Союз пытался уйти от привязки к мировой торговле с помощью прямых контрактов с крупными экономиками вроде Индии или Китая. Однако главным торговым партнером все равно оставалась Западная Европа, основным экспортом были энергоресурсы, поэтому уйти от мировых бирж не удавалось. К этой торгово-финансовой реальности были допущены только избранные представители правящих элит. Да и вообще сфера внешней торговли СССР была во многом государственной тайной. Это было связано еще и с тем, что торговые представительства Союза активно использовались для разведки и организации экономической помощи союзным режимам в Африке, Латинской Америке и Азии. Поэтому внешняя торговля для советской экономики была больше, чем просто торговля. Валютный рубль выполнял две задачи. Во-первых, на него закупалась валюта, за которую потом приобретали дефицитные товары для потребительского рынка, технологии и средства производства для индустрии и промышленности. Во-вторых, валютный рубль обеспечивал всю внешнеполитическую активность СССР на мировой арене. Советская экономика проводила свой собственный проект глобализации – индустриализация государств Латинской Америки, Африки и Азии, вставших на путь социалистического развития, борьба за права угнетенных народов и поддержка коммунистического подполья, поставки вооружений союзным режимам по всему миру. Валютный рубль был обеспечен товарами, которые производила промышленность всего Союза, поэтому если вождь социалистической партии, взявший власть в своей африканской республике, получал кредит от СССР в несколько миллионов, то это гарантировало ему доступ к вполне конкретным товарам, средствам производства и технологиям, сделанным в СССР. «Made in USSR» был не самым плохим брендом на мировых рынках.

Все эти три реальности практически не пересекались. Человек мог одновременно управлять коллективом, обеспечивающим добавленную стоимость в миллионы безналичных и десятки миллионов валютных рублей, и получать повышенное директорское жалованье 700 рублей. Дополнительно пользоваться социальными благами вроде персонального автомобиля, кооперативной трехкомнатной квартиры, дачи и спецмагазина, где его жена могла без очереди всегда купить сервелат. Но получить доступ к миллионам, которыми управлял, он не мог.

Таким образом, госкапитализму СССР практически удалось ликвидировать капиталистические отношения внутри советского общества. Конечно, были отдельные явления вроде частных артелей, законодательно разрешенного артельного производства и торговли в Армянской и Грузинской ССР и кооперативных предприятий в сфере обслуживания. Однако это скорее исключения из правил.

Поскольку вся добавленная стоимость изымалась государством, то инвестировался капитал исключительно в государственные проекты. Так появлялись целые микрорайоны с доступным жильем, потому что у государства образовались излишки цемента, бетона, кирпичей и простаивающие бригады строительно-монтажных управлений. Ликвидация безработицы была главным критерием экономической эффективности. Так, на балансе предприятий появлялись спорткомплексы, санатории, театры и дома отдыха.

Государственный капитализм СССР, работающий по принципу, обозначенному Марксом как «азиатский способ производства», открывал возможности для создания социальной и научной инфраструктуры. Таким образом, государство давало гражданину возможность жить в инфраструктуре и идеологии социализма, но при этом его экономическая жизнь была подчинена законам капитализма, пускай и государственного. Государственный капитализм создавал инфраструктуру и идеологию социализма, потому что не давал образоваться частному капиталу. Тем самым сохранял чистоту отношений между гражданами, не позволяя эксплуатацию человека человеком. Критики советской экономики справедливо отмечают схожесть госкапитализма с армией или зоной, где каждому человеку жестко отведена своя роль. Однако это сравнение не совсем корректно, потому что мы имеем дело с обратными процессами. Наоборот, это армия и зона являются проекцией политэкономической модели СССР. И в армии, и на зоне разворачиваются процессы, аналогичные процессам в советской экономике и обществе. Дефицит становится таким же регулятором потребительского рынка. Только в армии дефицитом являются сигареты, на зоне – чай, а в остальном Союзе – финские сапоги и сгущенка. Впрочем, какой бы ни была экономическая модель Советского Союза, она уже в прошлом. Советская экономика имеет значение только в контексте преемственности экономики России.

Политэкономическая модель Российской Федерации уходит корнями в РСФСР. Политический и экономический правящие классы РФ являются либо представителями, либо наследниками правящего класса РСФСР. Стоит напомнить, что разложение советской экономики началось в середине 80-х годов. Тогда в ходе либеральных хозяйственно-экономических реформ, известных под брендом «Перестройка», началось разгосударствление экономики. Сначала разрешили частную собственность на средства производства, так появились производственные кооперативы. Затем разрешили частный капитал в сфере услуг, так появились кафе и видеосалоны. И наконец, разрешили ведение внешнеэкономической деятельности, так появились советско-германские, советско-канадские и прочие совместные предприятия. Государство стремительно уходило из экономики, сдавая позицию за позицией. Сегодня сложно сказать, почему это происходило так стремительно. Почему Михаил Горбачев внедрял наиболее радикальные либеральные реформы, хотя даже внутри Политбюро его многократно предупреждали о губительности подобных решений.

Наиболее истинной видится социологическая версия о негласном сговоре правящего класса, который был раздражен невозможностью передать власть, должности и влияние по наследству. Вроде и власть у первого секретаря обкома есть, и влияние есть, и доступ к бюджетным миллионам есть, но максимум, что он может сделать для собственного сына, это помочь поступить в престижный московский или ленинградский вуз. И то если сын не балбес и экзамены не завалит. Получить интересную должность для невестки может директор крупного комбината, но даже на этой должности придется лет десять поработать, прежде чем достигнешь достойной жердочки на социальной и потребительской лестнице. Передать по наследству ведомственную дачу и черную «Волгу» уже невозможно. Естественно, правящий класс был раздражен такой, как ему казалось, несправедливостью. Поколение фронтовиков передавало власть поколению послевоенному, на чью судьбу не выпало никаких испытаний. Власть досталась поколению, которое привыкло рассматривать государство как источник материальных благ, а социальный успех понимает как умение занять комфортную нишу и обеспечить персональное потребление.

Поэтому правящий класс увидел в либеральных реформах широкое окно возможностей. В отличие от народных масс, правящие элиты прекрасно знали все особенности советской торгово-финансовой реальности – и вокруг заводов стали появляться частные торговые дома и посредники, которые начали изымать добавленную стоимость вместо государства. Госкапитализм СССР стремительно терял прибыль. Но так как госкапитализм все равно был плановым, то расходы оставались прежними, дебет все больше и больше расходился с кредитом. На этом фоне начался финансовый сепаратизм национальных республик, которые стали оставлять добавленную стоимость себе, требуя покрытия социальных счетов из центра.

Все начали считать, кто сколько кому должен и кто кого кормит. Советские граждане по всей стране обсуждали, что хватит кормить этих бездельников из России/Украины/Армении/Средней Азии/Москвы/Прибалтики и так далее.

Процесс ухода государства из экономики сопровождался утратой авторитета государства как такового. Если в 70-х годах антисоветский анекдот, рассказанный публично, был серьезным вызовом, то в конце 80-х красные флаги уже сжигали, партбилеты сдавали, а над Лениным глумились. Идеология социализма постепенно вытеснялась либеральной идеологией: государство – неэффективный собственник; свобода частного предпринимательства; все должны уметь торговать; фермеры вместо колхозов; приватизация промышленности; закрытие финансово неэффективных производств.

Современная Российская Федерация с политэкономической точки зрения – это приватизированная РСФСР. По большому счету никаких других экономических процессов, кроме разгосударствления и приватизации, в экономике России в последние 30 лет не происходит. Государство системно и последовательно лишается права изымать добавленную стоимость. К концу 90-х годов государство уже не могло даже получать сверхприбыль с нефтяной и газовой ренты: «Газпром» при развитом ельцинизме был убыточен, а вся прибыль оседала у частной «Итеры», вместо государственно-частной «Роснефти» был полностью частный «Юкос».

Экономические успехи России после прихода к власти Владимира Путина связаны с частичным восстановлением роли государства в экономике. В нескольких отраслях была проведена сверхконцентрация госкапитала, в связи с чем государство вернуло себе право изымать добавленную стоимость. Создание госкорпораций в газовой, нефтяной и атомной отраслях, ВПК, авиа– и судостроении – вот основа путинской экономической модели. Однако, несмотря на капитализацию, стоимость акций и выход на IPO, госкорпорации современной РФ являются лишь бледными тенями союзных корпораций. И дело не в относительных финансовых показателях: товарная стоимость доллара США в 2015 и 1985 году – это две большие разницы, как говорят в Одессе. Еще в 2000 году за 1 доллар США можно было пообедать в столовой, а сегодня это в лучшем случае компот и булочка.

Дело не в долларах и миллиардах бюджетных средств, это все в общем нолики на банковских счетах. Эффективность экономической модели определяется способностью государства обеспечивать собственные нужды за счет собственного производства и внутреннего рынка. Так, например, зарплаты бюджетников в СССР покрывались двумя доходными статьями – от кинематографа и продажи водки.

Российская политэкономическая модель оказалась в подвешенном состоянии. С одной стороны, взят курс на интеграцию в мировую торгово-финансовую систему, для этого вступали в ВТО, для этого открыли рынок для мировых банков и инвестиционных фондов, для этого госкорпорации торгуются на мировых биржах и допускают иностранцев в акционеры. И в рамках курса на глобальную интеграцию российской экономики оказывается, что капитализация «Газпрома» ниже, чем у компании Google. Притом что «Газпром» тянет на себе львиную долю бюджета 150-миллионной РФ, а Google должен только своим акционерам и работникам, разбросанным по всему миру. В биржевой мировой экономике, где капитал исчисляется виртуальной стоимостью акции, а не показателями производства, политэкономическая модель Российской Федерации обречена.

С другой стороны, у правящих элит РФ есть интуитивное понимание, что государству надо возвращать центральную роль по изъятию добавленной стоимости. Так появляются госкорпорации. Поэтому инвестируется ВПК, для этого создаются Евразийский экономический союз и БРИКС.

Однако с точки зрения эффективности выбранной политэкономической модели современная РФ являет собой недоразвитый капитализм по сравнению с США. Финансовый капитал РФ является ничтожным по сравнению с финансовым капиталом Нью-Йоркской и Лондонской бирж. Торговля осуществляется по правилам ВТО, следовательно, торговая надбавка остается у посредников и трейдеров. Цены на энергоносители формируются на иностранных биржах, и российские нефтегазовые корпорации могут только следить за биржевыми манипуляциями.

Промышленный же капитал России, на который стоило бы опереться государству, находится в подчиненном положении. Индустрия и промышленность и дальше рассматриваются как перспективные отрасли для приватизации, и государство предпочитает устраняться из металлургии, сталепроката, машино– и станкостроения.

Система распределения, наоборот, даже ужесточилась по сравнению с советской. Если раньше предприятия и концерны, обладая собственным капиталом, занимались организацией социальной инфраструктуры в городах и поселках, то теперь это стало исключительно заботой государственного бюджета. А бюджет формируется сверху вниз, в связи с чем сначала удовлетворяются потребности Москвы, затем федеральных столиц и мегаполисов, и лишь потом очередь доходит до областных центров и провинции.

Неэффективность такой модели хорошо видна на примере интеграции Крыма в РФ. Территория с отличным климатом, плодородной почвой, длинной береговой линией, выходом в мировой океан и разведанными запасами газа превратилась в бездонную дыру для госбюджета. Государство устраняется из экономики, поэтому даже керченский мост будет строить частная компания. Паромное сообщение между Краснодарским краем и Крымом, которое стало естественной монополией в условиях блокады полуострова, также осуществляется частным перевозчиком. Аналогично обстоят дела в остальных сферах.

Главная системная проблема российской политэкономической модели заключается даже не в падающих доходах государственного бюджета, а в самом принципе экономического управления. Сегодня центральным экономическим процессом является администрирование финансовых потоков. Государство отвыкло решать задачи, которые требуют инженерного и промышленного подхода. Так, постройка керченского моста в условиях госкапитализма должна стать основанием для создания десятка новых производств и госзаказов для НИИ. Но хозяйственный подход заменен финансовым, поэтому любой проект оборачивается еще одной бюджетной строкой расходов, которые ведут к еще большему разрыву между дебетом и кредитом.

Пока ситуация сглаживается тем, что у России есть значительные золотовалютные запасы и резервный фонд, которые покрывают непредвиденные расходы.

Российская либеральная экономика с опорой на чахлый промышленный капитал и госкорпорации обречена на проигрыш в Третьей мировой войне. Потому что такая политэкономическая модель не способна решать задачи, которые стоят перед государством. В экономике либо начнется сверхконцентрация госкапитала, либо противостояние с США закончится финансовым и, как следствие, экономическим кризисом, вслед за которым начнется кризис социальный и политический, который может обернуться, как и в феврале 1917 года, демонтажем государства.

Глава 1. Десять лет спустя

Под влиянием войны стремительно меняется политэкономическая модель России. Усиленное санкционное давление на наш нефтегазовый сектор, остающийся главным добытчиком валюты и крупнейшим налогоплательщиком и работодателем, привело к созданию так называемого теневого танкерного флота России и увеличению поставок энергоносителей в Китай.

В некоторых отраслях наблюдается огосударствление экономики, а в отдельных случаях дело доходит даже до национализации.

Так, в сентябре 2021 года государству вернули доли приморского золотодобытчика «Терней Золото», которое контролировал депутат Госдумы С. Сопчук. Летом 2023 года Генпрокуратура потребовала национализировать агрохолдинг «Покровский» (50 предприятий, 242 тыс. га земель), а еще у одного депутата Госдумы, А. Колесника, летом 2023 года забрали Калининградский морской порт, которым он владел, пока был депутатом. В этом же 2023 году по иску Генпрокуратуры стали государственными Уралбиофарм, завод «Исеть» и банк «Вятич», которыми владел бизнесмен М. Гайсин, также бывший депутат Госдумы и один из крупнейших бизнесменов Урала.

Это только ряд примеров, показывающих, насколько прогнившей и коррупционной была построенная в 1990-х годах система власти и собственности, основанная на приватизации.

Не менее иллюзорной оказалась ивестиционно-биржевая модель после того, как иностранные корпорации стали массово закрывать свои производства и спешно сворачиваться с рынка России под требованием санкций, хотя такой уход противоречил экономическим интересам. Государству пришлось осваивать особую форму управления экономики, которая получила название «передача во временное управление». Такая судьба постигла российских «дочек» международных корпораций «Данон» и «Карлсберг», а также энергокомпаний «Юнипро» и «Фортум», которые перешли под временное управление Росимущества. Однако менее чем через год «Данон» был выведен из госуправления, и это может говорить о том, что готовится смена собственника и французской корпорации вернут право продать свой актив, а не просто утратить его.

Не менее интересными являются процессы огосударствления в цифровой сфере. На наших глазах произошло взятие под контроль ИТ-гиганта «Яндекса», в ходе которого один из его создателей, А. Волож, продал государству контрольный пакет, уехал в Западную Европу и стал публично подчищать все свои связи с Россией. Хотя еще в 2017 году тот же Волож презентовал Владимиру Путину прототип беспилотного автомобиля и был абсолютно лоялен государству.

Нравится кому-то или нет, но экономический профиль России стремительно меняется в сторону госкапитализма. Надежды на саморегулирующую руку рынка закончились вместе с уголовными делами в Министерстве обороны, хотя тревожные звоночки звенели еще в деле подполковника МВД Захарченко с его миллиардными запасами наличных.

Как оказалось, все эти годы капиталы у государства имелись, просто процессы паразитирования на госсобственности и госбюджете стали стержневым смыслом всей постсоветской политики. Государственная экономика была объявлена неэффективной в конце 1980-х, после чего доведена до банкротства и выкуплена за бесценок. Все вышеприведенные примеры своими корнями уходят в процессы уничтожения советского госкапитализма 30-летней давности.

Поэтому в условиях войны в очередной раз оказалось, что нет иного выхода, кроме как наращивать госкапитал и самому государству переходить из позиции ночного сторожа в позицию управленца.

К сожалению, государство возвращается в эту активную позицию под влиянием внешнеполитического и санкционного давления. Это значит, что с высокой долей вероятности, после того как внешнее давление будет снижено, госкапитализм возьмет курс на новую приватизацию.

Экономическая модель будущей России переформатируется на наших глазах. Возможен как курс на госкапитализм, так и обратные процессы. Выбор исторического пути происходит на наших глазах.

#допматериалы
Санкции как базис союзного суверенитета. Российская политическая элита попала под санкционное давление на 18 лет позже белорусской, поэтому многие этапы придется проходить в ускоренном темпе: https://www.sonar2050.org/publications/sankcii-kak-bazis-soyuznogo-suvereniteta/
8 августа 2017
Закат экономики потребления № 40. Государство и средства производства: национализация, деприватизация, временное управление. Тенденции 2 лет СВО: https://music.yandex.ru/track/124397418?utm_source=web&utm_medium=copy_link
27 марта 2024
Закат экономики потребления № 46. Банки специального назначения. Как Россия обходит финансовые санкции и концентрирует банковский капитал: https://music.yandex.ru/track/129319484?utm_source=web&utm_medium=copy_link
26 июня 2024
Закат экономики потребления № 38. Продажа «Яндекса»: политэкономический разбор. Кризисы в IT: межу рынком и государством: https://music.yandex.ru/track/123291843?utm_source=web&utm_medium=copy_link
7 февраля 2024
#что_почитать_послушать

Глава 2. Противоречия финансового и промышленного капиталов и мировая война

«США были ведущей страной-производителем в течение ста лет, вплоть до 2010 года, когда их место занял Китай. До этого Великобритания была ведущей страной-производителем на протяжении примерно ста лет. Это были две взаимосвязанные эпохи англо-американской гегемонии. В рамках этой длинной исторической дуги большинство экономистов считают 1950 год искусственным пиком для США. Сразу после Второй мировой войны США производили 50% мирового валового продукта. В 1950-е годы, по мере восстановления Азии и Европы, эта цифра быстро снизилась с 50 до 40%. Эпоха пика в этом смысле уже была эпохой спада. Доля США в мировом валовом продукте (GGP) установилась на уровне 25% около 1980 года и оставалась на этом уровне в течение трех десятилетий. К 2010 году, в начале правления Обамы, доля США в GGP была ближе к 20, чем к 25%. А к 2020 году эта цифра опустилась до 16%. Таким образом, самоуверенные сторонники возрождения 1990-х годов, считавшие, что США могут и дальше удерживать четверть GGP (при стареющей промышленной, демографической и инфраструктурной базе), оказались неправы в реальном времени».
Джед Эсти, «Будущее упадка. Англо-американская культура на пределе своих возможностей»

Итак, Россия подошла к Третьей мировой, как и 100 лет назад, с недоразвитым капитализмом, который своими корнями уходит в госкапитализм советской экономики.

Недоразвитость российского капитала является одновременно его слабостью и силой. Слабость проявляется в том, что зависимость от цен на мировой бирже прямо влияет на внутренний рынок. Упали цены на газ – приходится пересматривать бюджетные расходы.

Сильная сторона недоразвитости российской экономики в том, что финансовый капитал не является главным игроком российской экономики. Госкорпорации либо сырьевые, либо машиностроительные, поэтому добавленная стоимость формируется не в сфере финансов, а в реальном секторе экономики.

Однако промышленный капитал РФ все равно критически зависит от мирового рынка, на котором правит бал капитал финансовый. Так, чтобы получить 350 долларов дохода, «Газпрому» необходимо добыть и поставить 1000 кубометров природного газа. А финансовой корпорации для того, чтобы заработать те же самые 350 долларов, достаточно провернуть удачную спекуляцию с акциями того самого «Газпрома» в тот момент, когда «Газпром» будет терять прибыль от низких цен на газ.

Подчиненность промышленного капитала финансовому существовала не всегда. Финансовый капитал изначально обслуживал промышленный и торговый. Банковская система задумывалась как финансовая инфраструктура, которая облегчит взаиморасчеты при производстве и торговле.

Но с формированием мирового рынка возрастала роль финансового капитала. Главным экономическим регулятором в экономике становился кредит. Специфика кредита как экономического регулятора заключается в его виртуальности. По большому счету кредит – это обязательства рассчитаться по долгам. На заре капитализма кредит не играл сегодняшней роли, однако по мере расширения производственных отношений «бизнес на доверии» рос с каждым годом. Промышленности нужен кредит, чтобы открыть новые производства; продавцу необходим кредит, чтобы насытить товаром рынок; покупателю требуется кредит, чтобы заключить оптовый контракт.

До тех пор пока мировая торговля была привязана к обеспеченным золотом валютам, кредит выполнял функцию долгового обязательства. Однако после заключения в 1973 году Бреттон-Вудских соглашений, согласно которым доллар США отвязывали от стоимости золота, но при этом признавали главной валютой мировой торговли, наступило перерождение кредита. Собственно доллар США перестал быть валютой, а превратился в условную единицу, которая не привязана ни к чему, кроме политической воли федеральной резервной системы.

Почему нефть стоит 60 долларов за баррель, а не 100, как два года назад? Потому что на бирже такая цена. Почему на бирже такая цена? Потому что упали в цене акции «Газпрома» и «Роснефти». Почему упали акции «Газпрома» и «Роснефти»? Потому что против России ввели новые санкции. А почему против России ввели санкции? Потому что Крым.

Как Крым и санкции связаны с ценой на нефть, которая, по идее, должна формироваться исходя из спроса и предложения? Мировая биржа давно перестала быть товарной биржей, базирующейся на спросе и предложении, а превратилась в биржу финансовую, где торгуют не товарами, а долларами США под видом акций. А доллары не имеют никакой цены, кроме той, в которую мы верим. А вера понятие внеэкономическое.

Таким образом, США удалось сформировать две финансовые реальности: собственно внутренний рынок, где стоимость доллара США одна, и мировой рынок, где доллар США имеет совсем другую цену. Это естественным образом приводит к возможности бесконтрольно проводить эмиссию (то, что в народе называется «печатать доллары») и кредитовать самих себя.

Так, кредит превратился из экономического инструмента в политический. Теперь для того, чтобы поддержать лояльное правительство в Тбилиси или Киеве, не надо нагружать экономику и тратить собственные ресурсы. Достаточно выдать кредит, который не будет ничего стоить, но который будут обязаны обналичить на мировом рынке.

Финансовый капитал США, получив доступ к неограниченному кредиту, превратился в главный инструмент колонизации. Финансовая колонизация является крайне запутанной, но эффективной системой изъятия добавленной стоимости. Неограниченный кредит, к которому имеют доступ инвестиционные фонды и корпорации, позволяет покупать или приватизировать любые экономические активы в любой точке мира. После того как фабрика или завод переходит под контроль финансового капитала, последний получает возможность изымать добавленную стоимость. Причем делается это на вполне легальных основаниях, потому что частная собственность неприкосновенна и государство может требовать лишь выплаты налогов, которые являются ничтожной частью добавленной стоимости.

Если же экономический актив не просто переходит в собственность финансового капитала, а еще и попадает в управление международной корпорации, то проследить судьбу добавленной стоимости практически невозможно. Завод находится на Урале, сырье поставляют из Казахстана, готовая продукция по документам уходит в Новую Зеландию и на местном рынке не торгуется, собственник находится в Нью-Йорке, а совет директоров в Лондоне – где добавленная стоимость? В каком банке? На каких основаниях?

Финансовый капитал – это виртуальный экономический субъект, для которого уже практически нет государственных границ. Поэтому любое, даже самое сильное, государство не в силах противостоять колонизации финансовым капиталом. Если вы открыли свой рынок для иностранных инвестиций и ваши компании стали торговаться на мировых биржах – всего через несколько лет вы не сможете понять, что творится с собственностью в вашей стране. А уж куда девается добавленная стоимость, не сможет найти ни один налоговый инспектор.

Смысл колонизации финансовым капиталом заключается в том, что никто не собирается заниматься развитием производства и уж тем более построением социальной инфраструктуры в колонизуемом государстве. Финансовый капитал интересуют извлечение прибыли, максимально быстрый оборот капитала и его дальнейшее инвестирование. В условиях колонизации финансовым капиталом государство часто даже не успевает опомниться, как его обобрали. Так было, например, с экономикой Грузии после открытия национального рынка финансовому капиталу. С одной стороны, были инвестиции, зарплаты чиновникам от правительства США и Фонда Сороса, новая полиция, красивые стеклянные дома на набережной в Батуми, а с другой стороны – тотальная приватизация. Первые несколько лет наблюдался рост доходов бюджета от продажи госсобственности, а уже через пять лет – все та же бедность, но уже в условиях государства, которому не принадлежит ничего и которое ни на что не влияет.

Конечная цель финансовой колонизации – ослабление государства, которое будет вынуждено нести все социальные расходы, при этом лишится собственности и, соответственно, права изымать добавленную стоимость.

Финансовая колонизация мало чем отличается от старой доброй колонизации. Вожди африканских племен, обменивая соплеменников на алкоголь и кремневые ружья, тоже делали все добровольно.

Один из инструментов колонизации – коррупция местной администрации. Намного проще подкупить местного вождя или чиновника, ответственного за приватизацию, чем вводить экспедиционный корпус. Финансовая колонизация возможна только в тех странах, чья правящая элита не связывает свою судьбу со своей страной. Если у правящих элит дети учатся за границей, жены владеют виллами на чужом побережье, а бывшие чиновники после отставки уходят топ-менеджерами в международные корпорации, то можете быть уверены – в вашей стране развернулась колонизация финансовым капиталом.

Страны с недоразвитым капиталом, но интегрированные в глобальный рынок, являются крайне уязвимыми для колонизации. Недоразвитый капитал, вынужденный изымать добавленную стоимость от продажи сырья и зависящий от цен на мировой бирже, всегда будет проигрывать финансовому капиталу, имеющему доступ к неограниченному кредиту.

Если стратегия финансового капитала относительно России и других периферийных экономик предельно ясна, то осталось понять его роль в Евроатлантике и экономике США.

Острая необходимость в неограниченном кредите возникла в США во второй половине XX века. После Второй мировой войны планета разделилась на два больших лагеря. Госкапитализм с социалистической идеологией против корпоративного капитализма с идеологией либерализма. К чьей политэкономической модели склонится большинство стран – вот главная интрига второй половины XX века. До Второй мировой был еще третий глобальный конкурент со своей политэкономической моделью – национал-социализм с опорой на развитую промышленность и рабский труд угнетенных народов. Однако этот конкурент сошел с дистанции, проиграв мировую войну.

До середины 70-х годов политэкономическая модель СССР была более привлекательна. США, особенно после того, как развязали позорные войны в Корее и Вьетнаме, теряли позицию за позицией. Коммунистические партии побеждали на выборах в Италии и Франции. Победа Фиделя Кастро на Кубе запустила серию социалистических переворотов в Латинской Америке. Африка стремительно «краснела» и переходила под контроль СССР, который, как мы помним, развернул альтернативный проект глобализации, основанный на промышленном производстве и госкапитализме.

В самих США росли просоветские настроения. За годы войны в Компартии США состояло почти 50 тысяч человек. СССР симпатизировали ученые, актеры, писатели. Патриарх американской литературы Теодор Драйзер незадолго до смерти вступил в Компартию. Просоветские настроения шли рука об руку с пацифизмом.

Привлекательность советской политэкономической модели начала приобретать черты внутренней угрозы. Сразу после войны возникли активные репрессии против «красных». Так появилось понятие «маккартизм», названное по фамилии сенатора Маккарти, который выступил с инициативой поставить репрессии на системную основу. В Голливуде составляли черный список, куда заносили актеров и режиссеров, заподозренных в симпатиях СССР. В эти список попали Чарли Чаплин и Ирвин Шоу.

В 1950 году вышел доклад Red Channels (Отчет о влиянии коммунистов на телевидение и радио). На этот раз в черные списки попали ученые Альберт Эйнштейн и Роберт Оппенгеймер. По иронии судьбы в пятую колонну записали даже писателя Джорджа Оруэлла, автора антиутопии «1984», которая считается антисоветской.

Однако истинная причина крылась не в симпатиях Чаплина, Эйнштейна и Оруэлла к политэкономической модели СССР. Корень зла был в несправедливости и кризисности политэкономической модели США. В памяти еще была жива Великая депрессия, когда безработица доходила до 20%, а по стране прокатилась волна самоубийств мужчин трудоспособного возраста, неспособных прокормить свои семьи.

Надо было что-то менять. Причем менять в самом основании капитализма – в вопросе об изъятии добавленной стоимости. Можно сколь угодно долго пугать из телевизора «красной угрозой», но когда у твоего конкурента бесплатная медицина, всеобщее образование и ликвидирована безработица, то над пропагандой будут только смеяться.

К 60-м годам США пришли в глубоком кризисе, который усугублялся тем, что госкапитализм СССР поглощал рынок за рынком. Пока речь шла о развивающихся странах, но с каждым годом росла мировая торговля, завязанная на советскую промышленность, которая тем самым обеспечивала рост внутреннего рынка самого Союза.

Надо было срочно искать альтернативу советскому госкапитализму. Следовательно, государству надо было изымать добавленную стоимость и инвестировать в социальную инфраструктуру. Но тогда США пришлось бы перестроить свою экономику по советскому типу и, следовательно, признать поражение. Выход был найден в изменении классовой структуры общества и появлении среднего класса. Средний класс – это ответ на социалистическую идеологию и социальную инфраструктуру, которую обеспечивал советский госкапитализм. Чтобы понять смысл идеологии среднего класса и его экономические основания, надо заглянуть немного глубже в историю США.

Соединенные Штаты Америки – это государство-проект. Причем в основании государственной независимости лежит прагматичный экономический интерес местной буржуазии. Все конфликты между Британией и североамериканскими колониями разгорались вокруг вопроса об извлечении прибыли. Лондон рассматривал США как колонию и всячески мешал росту собственного производства. Когда стало понятно, что рост промышленности остановить уже невозможно, в Британии решили изымать добавленную стоимость за счет запрета на самостоятельную внешнюю торговлю, чтобы все колониальные товары продавались сначала британским компаниям. Затем колониальные товары облагались дополнительными пошлинами, всячески ограничивалась свобода торговли. Закончилось все знаменитым «Бостонским чаепитием», которое и привело к войне за независимость.

Соединенные Штаты Америки изначально создавались как государство в интересах частного капитала. Противостояние с метрополией за право изъятия добавленной стоимости привело к тому, что в основании государственного проекта лежал приоритет интересов частного капитала над остальными общественными интересами. Государство является всего лишь администратором, который должен обеспечивать интересы частного капитала. Уже через 100 лет государственности США это привело к созданию культа делового человека, или бизнесмена, который был опорой государственности.

Система государственной власти также выстроена в интересах частного капитала. Двухпартийная система изначально создавалась с опорой на влиятельные семьи. В основании политической системы лежит консенсус экономических групп, а не классовый, региональный или этнический подход. Частный капитал инвестирует в политическую деятельность с помощью политических партий. Политические партии выдвигают из своих рядов национальных политиков, которые часто являются представителями влиятельных семей или топ-менеджерами корпораций. Народ допускается к государственному управлению только в ходе президентских выборов. И то достаточно опосредованно, потому что выбирают президента выборщики, а не граждане напрямую.

Государственный проект «США» – это хорошо закамуфлированная олигархия, которая обеспечивает диктатуру частного капитала. Право изъятия добавленной стоимости принадлежит частным лицам, которые делятся с государством частью прибыли в виде налогов. США – это государство бизнес-проект, где даже коррупция легализована в виде лоббизма. Политические партии содержатся за счет пожертвований крупного бизнеса, а большинство политиков начинают карьеру, работая в частных корпорациях.

Однако такая политэкономическая модель может существовать за счет сверхэксплуатации граждан. Поэтому в США было узаконено рабство, которое было ликвидировано только после победы представителей промышленного капитала Севера над аграрным капиталом Юга. Северу было остро необходимо освободить трудовой ресурс – черных рабов, чтобы они составили конкуренцию свободным белым гражданам на индустриальных стройках. Аграрный капитал Юга, наоборот, был заинтересован в том, чтобы рабы были привязаны к земле и хозяину, поэтому стремился сохранить традиционное земледелие.

В 1864 году, когда промышленный капитал Севера одержал верх над аграрным капиталом Юга, началась эпоха промышленного освоения целого континента. США стремительно превратились в мировую мастерскую, куда стремились эмигранты из Европы, Азии и Южной Америки.

Промышленный рост был также подчинен главной идее – главенству частного капитала, который к началу XX века уже стал приобретать сложные организационные формы. Появились первые транснациональные корпорации, которые вели дела сразу на нескольких континентах.

К Первой мировой войне США подошли промышленно развитым государством, где стремительно развивались новые производственные отношения. Так, именно в частной корпорации Форда родилась производственная идея конвейера, которая позволяла еще эффективнее эксплуатировать человека. Человек окончательно перестал быть личностью и становился функцией. Для того чтобы выполнять монотонную работу, не надо никакого образования, не имеет значения, как зовут работника и сколько ему лет.

Неучастие в Первой мировой войне привело к тому, что США стали превращаться в самую стабильную для частного капитала страну. В Европе обрывались правящие династии, рушились столетние монархии, а вместе с ними разорялись фирмы и компании. Азию лихорадило не меньше. Независимость Китая, постоянные восстания в Индии, кризис колониального управления в Британии.

Между Первой и Второй мировыми войнами США превратились в страну, где наиболее полно были гарантированы права и свободы частного капитала. Причем любого капитала – и промышленного, и торгового, и финансового. Главное, не нарушать достаточно либеральные законы США – и к тебе не будет никаких вопросов. А что ты делаешь в других странах и на других континентах, не имеет никакого значения. С Гудзона выдачи нет.

До Второй мировой войны капитал США практически не участвовал в колонизации остального мира. Во-первых, потому что основные колонии были поделены между Британией, Францией, Голландией, Бельгией, Испанией, Португалией и Германией. Во-вторых, потому что стремительно развивался внутренний рынок.

Политэкономические результаты Второй мировой войны – уничтожение промышленно развитой Германии и утрата Великобританией колоний – открыли США широкие возможности для выхода на мировой рынок. За 50 лет развития без войн и потрясений в США зародились сверхкапиталы, опирающиеся на развитую промышленность. Плацдарм для участия в колонизации был подготовлен. Капитала было настолько много, что в 20–30-е годы американские предприниматели даже были готовы инвестировать в непризнанный и закрытый СССР. Советский Союз, в свою очередь, поступил с частным капиталом в духе госкапитализма – доступ к технологиям получил, а затем частных иностранных конкурентов выдавил с рынка.

Однако, несмотря на развитость капитала, ситуация в обществе США оставляла желать лучшего. Опасность социалистического бунта была высока, следовательно, надо было искать социальную базу, на которую можно опереться. Бизнесмены, буржуазия, работники корпораций и государственные чиновники составляют не более 7–10% граждан. А для относительно устойчивого развития необходимо опираться как минимум на 25% населения, которые в условиях либеральной демократии с помощью политтехнологий превращаются в большинство на любых выборах.

Итак, проект «средний класс» был рожден как реакция на советскую угрозу. Необходимо было создать устойчивую социальную прослойку, которая будет опорой правящих элит. Главными экономическими игроками к середине XX века уже были не просто частные предприятия, а корпорации. Крупные бизнесмены превратились в олигархию, которая контролировала фракции в парламенте, губернаторов и федеральные ведомства.

Средний класс был сформирован из числа горожан крупных городов, занятых в корпоративной экономике. Прообраз представителя среднего класса появился на заводах того же Генри Форда. Человек, который работает на заводе Форда, живет в доме, построенном корпорацией Форда, и ездит на машине «Форд». Куплено это все в кредит в банке того же Форда.

Но поскольку делиться добавленной стоимостью с гражданами никто не собирался, выход был найден в виде кредита. Средний класс – это прослойка граждан, которым частный капитал открывает возможность жить в долг. Человек получает доступ к премиум-потреблению, которое еще вчера было привилегией только бизнесменов, буржуазии и политиков. Собственная машина, частный дом, отдых на Гавайях. Можно все, но можно только в долг. То есть в кредит. Правда, для того чтобы взять кредит, надо быть максимально лояльным к государству и частному капиталу. Надо обладать чистой «кредит стори», исправно платить по счетам и двигаться по социальной лестнице по строго заданной траектории. Жизнь в кредит позволяла создать социальную базу режима и сбить социалистические настроения.

У проекта «средний класс» была и оборотная сторона – потребительская модель экономики. Для того чтобы заставить человека постоянно жить в долг, надо стимулировать его потребление. Машину надо менять каждые два года. Кроме городской квартиры нужен частный дом. В супермаркете корзина должна быть набита ненужными продуктами, половина из которых будет выброшена. Идеальный представитель среднего класса – это потребитель с постоянно растущими запросами. Которые регулируются с помощью рекламы и маркетинга. У американского фантаста и мистика Стивена Кинга, который посвятил большинство своих произведений фобиям и страхам североамериканского общества, есть роман «Нужные вещи», который показывает связь среднего класса провинциального города с потребительской моделью экономики и как эта модель отношений ведет к озлоблению общества и деградации личности.

Потребительская модель экономики – это экономика постоянного соблазна, который сопровождает человека всю сознательную жизнь, создавая иллюзию выбора.

Потребление среднего класса не является потреблением товаров. Постепенно это становится потреблением бренда. Когда человеку важны не потребительские характеристики, а статусность самого потребления. Так, потребительские характеристики схожих автомобилей брендов «Тойота» и «Лексус» практически не отличаются, но стоимость товара значительно разнится, а внутренности премиум-телефона бренда «Верту» за несколько тысяч долларов представляют из себя начинку стодолларовой «Нокии».

Таким образом, добавленная стоимость не изымается в пользу среднего класса, но у последнего создается иллюзия премиум-потребления, выбора и продвижения по социальной лестнице. И все это обеспечено кредитом.

Финансовая политика жизни в долг и формирование среднего класса естественным образом привели к появлению потребительского финансового рынка. Банки, изначально созданные как финансовая инфраструктура для промышленности и торговли, стремительно превращались в самостоятельную отрасль экономики. Потребительское кредитование стало основой экономического роста. Обслуживание долгов стало самостоятельным бизнесом. Строительные корпорации возводили тысячи домов, для чего брали кредиты. Граждане покупали эти дома в кредит. Города строили дороги к новым коттеджным поселкам тоже в кредит.

Никакая нормальная экономика не могла бы выдержать такой кредитной нагрузки. Рано или поздно должны были случиться новая Великая депрессия и затяжной экономический спад.

Выход, как уже говорилось, был найден за счет отвязки курса доллара США от золота и неконтролируемой эмиссии.

Выплата по старым долгам проводилась за счет накопления новых долгов. Кредиты выдавались под реструктуризацию прошлых. Все это было возможно за счет того, что никто до конца не понимает, насколько обеспечена покупательная способность доллара США.

Сколько необеспеченных миллиардов долларов был закачано в экономику? Чем обеспечена многомиллиардная капитализация инвестфондов, у которых нет никаких активов, кроме филиалов и штата наемных менеджеров? Проект «средний класс» обернулся очередным кризисом перепроизводства, но на этот раз возникло перепроизводство денег, а не товаров.

По образу и подобию политэкономической модели США была переформатирована Западная Европа. После гибели СССР в этот же формат загнали Центральную и часть Восточной Европы. Производство выгоднее перенести в Юго-Восточную Азию и развивать финансовый сектор. Можно покупать кредит в Европе под 3% годовых и продавать его в России под 12%. Зачем нужно производство, если можно зарабатывать, просто перепродавая долговые обязательства?

Если на внутреннем рынке США и Евросоюза финансовый капитал выступает инвестором и управляющим проектами «средний класс» и «общество потребления», то на мировом рынке финансовый капитал выступает в качестве центрального субъекта колонизации.

Очень важно, что колонизация финансовым капиталом проходит как идеологический проект. Евроинтеграция, либерализация, свободный рынок и прочие политические лозунги означают лишь одно: откройте внутренний рынок для глобального финансового капитала – и получите доступ к кредитам. Для сохранения потребительской модели среднего класса США нужен постоянно расширяющийся мировой рынок, потому что выдача новых долговых обязательств должна быть обеспечена приобретением новых активов.

Финансовый капитал США, заняв центральное место в мировой экономике, уже давно является фактором политическим. Перенос производств из США в Юго-Восточную Азию позволил на несколько десятилетий продлить долговую модель экономики. Другой вопрос, что бывшие промышленные работники США превратились в разнорабочих или пополнили ряды безработных. Зато полученная сверхприбыль (за счет разницы в цене рабочей силы в Китае и США) позволила выдать новые кредиты. Так на полки магазинов попал дешевый китайский товар, который купил в кредит бывший промышленный работник завода, перенесенного в Китай.

Еще одним важным фактором глобального финансового капитализма является его растлевающее влияние на национальные элиты. Изъятие добавленной стоимости и инвестирование финансового капитала в колонии происходит через национальные столицы. Корпорации и банки хотели бы миновать национальные законодательства и органы власти, но сделать это пока невозможно. Глобализация еще не настолько глобальна. Поэтому финансовый капитал интегрирует правящие элиты и национальный бизнес, которому предлагают влиться в мировую экономическую систему в обмен на преференции в колонизации. Перед каждым национальным правительством рано или поздно встает выбор – либо вести суверенную экономическую политику и попасть под санкции, цветные революции и, возможно, получить войну, либо открыть экономику финансовому капиталу и получить свой лоббистский процент.

В мире немного стран, которые могут позволить себе экономически суверенные решения. Китай, превратившийся в фабрику для всего мира, критически зависит от покупательной способности граждан США и ЕС, где сформирован потребительский рынок в 700 миллионов человек. Россия по сей день остается мировой кладовой и не способна обеспечить внутренний рынок ни продовольствием, ни другими товарами народного потребления.

России нужны утюги китайского производства, и для этого надо продавать нефть и оружие. Китаю нужно производить утюги для России и айфоны для США, чтобы была возможность загрузить производство и купить нефть в России. США ничего не нужно, кроме как выдать долговые обязательства Китаю и придумать на бирже цену нефти для России.

Глобальная экономика разделилась на три зоны: глобальная кладовая, где добывают ресурсы; глобальная мастерская, где производят товары; глобальный банк, где под добычу и производство выдают кредит. И для того, чтобы реализовать все добытое и произведенное, надо еще прокредитовать потребление в мировом масштабе.

Политэкономическая модель экономики США сегодня находится в тупике, потому что основана на внеэкономическом факторе веры в кредит. Как только эта вера рухнет – случится внутренний и глобальный коллапс. На внутреннем рынке можно ожидать бунта потребителей из числа разорившегося среднего класса, привыкшего жить в долг. На глобальном уровне разрушение веры в кредит означает крах мирового рынка и образование на его месте локальных экономик.

Так, например, мировой кладовой (России) и мировой фабрике (Китаю) не нужны финансовые посредники. Взаимная кооперация и интеграция добывающей и производящей экономик РФ и Китая позволяют построить автономный мир-экономику и экономически объединить всю Евразию. Поэтому новая колонизация финансовым капиталом – это единственный шанс сохранить статус-кво глобальной экономики. При этом стремительное развитие промышленного капитала в России и Китае создает угрозу для финансового капитала США. Следовательно, как и в Первой мировой войне, на кону ставка – кто будет мировой экономикой № 1? И самое главное – что будет главным регулятором экономических процессов? Если регуляторами будут спрос и предложение, то возможности управлять мировым рынком с помощью финансового капитала значительно сократятся. Прямая торговля «рубль – юань» угрожает финансовому капиталу США больше, чем все ядерные боеголовки России, потому что международная торговля в обход доллара США подвергает сомнению веру в кредит.

Однако эта схема была бы неполной без учета главного выгодополучателя финансовой колонизации. Государство в США борется за возможность сохранить проект «средний класс» и оплачивать социальные обязательства. Операторами и главными выгодополучателями финансовой колонизации являются корпорации. Корпорация – это особый способ накопления сверхкапиталов, который позволяет сконцентрировать в частных руках громадные средства, соразмерные ВВП средних стран вроде Беларуси или Чехии.

Корпорация – это порождение колониальной модели хозяйствования. Первой полноценной корпорацией является Ост-Индская компания, учредителями которой были королевская семья и влиятельное купечество Лондона. Корпорация – это особая форма освоения экономического пространства, никак не связанная с территорией или народом, у которого она изымает добавленную стоимость. Наконец, корпорация – это сетевая структура, позволяющая игнорировать государственные границы и законодательство.

Корпоративная модель экономики не является изобретением XX века. Еще в XIX веке экономисты прогнозировали, что капиталу удастся стереть границы и стать конкурентом государству. Более того, академический марксизм утверждает, что переход к социализму возможен только после того, как капитал сотрет национальные границы и уничтожит традиционные государства, но это слишком отдаленная перспектива.

Пока что финансовый капитал ведет себя как колонизатор по отношению к недоразвитым экономикам. На примере Германии, которая включилась в торгово-экономическую войну против России, отчетливо видно, как это происходит. Так, односторонняя остановка Москвой проекта «Южный поток» вызвала в среде евробюрократов откровенное недоумение. Похоже, политический класс Евросоюза настолько привык к подчиненной позиции России, что не мог допустить мысли о суверенных экономических решениях Москвы. Бизнес континентального значения по торговле российским газом мгновенно ушел в пользу Турции, которая из потребителя превратилась в транзитера, что не просто обеспечит турецкое хозяйство гарантированными поставками, но и производство и переработку – доступными энергоносителями в избытке. Уже на следующем шаге это сделает турецкие товары более конкурентными. Также Турция может торговать с Россией в национальных валютах, что обезопасит ее от биржевых манипуляций с ценами на газ. Южной Европе, в первую очередь балканским странам и Италии, теперь суждено не только переплачивать за российский газ, но еще и попасть в ресурсную зависимость от турецкого транзита.

В отличие от Германии, Южная Европа – Балканские страны, Испания, Португалия, Греция и Италия – в глубоком кризисе. Регион уже сегодня испытывает огромные проблемы с собственным производством по всем товарным группам, кроме сельхозпроизводства, текстильной и легкой промышленности (исключение – только области северной Италии). Теперь из-за удорожания энергоносителей возможностей для восстановления производства Южной Европы нет – индустрия будет дальше деградировать и не сможет конкурировать с германской.

Германия в новых условиях закрепляет за Южной Европой статус внутренней торговой колонии, которая вынуждена брать кредит у Германии на покупку германских же товаров. Эта колонизаторская стратегия рассчитана на то, что рано или поздно кредитуемый и потребляющий станет банкротом. Как это уже произошло с Грецией. Тогда кредитор взыщет долги национальными активами. Так постепенно, шаг за шагом финансовый капитал Германии станет собственником хозяйства, инфраструктуры и промышленности Южной Европы. Оставив национальным элитам право содержать социальных иждивенцев, вывешивать флаги и быть козлами отпущения для собственных граждан.

Финансовому капиталу Германии необходима внутренняя колония в Южной Европе еще и потому, что нужно помочь промышленному капиталу компенсировать потери от экономической войны с Россией.

Сегодня наметился серьезный конфликт внутри германских элит. Раскол на финансовые элиты, ориентированные на создание зоны свободной торговли с США, и на промышленные элиты, заинтересованные в разновекторной торговле и продвижении товаров и технологий в Россию и Евразию, уже стал реальностью. Проявления раскола элит можно увидеть даже в бундестаге, когда на сторону промышленников стали социалистические и социал-демократические партии.

Однако политическая власть в Германии находится в руках финансового капитала, который не заинтересован во внутриполитических кризисах в стране, потому что любой кризис может закончиться потерей власти в ходе очередных выборов. Не нужно забывать, что Германия, пожалуй, единственное в мире эффективное парламентское государство. Плюс не стоит сбрасывать со счетов высокоорганизованные и разветвленные профсоюзы, которые в случае сокращения производства перейдут к активным действиям и будут добиваться отставки федерального правительства. Потери российского и евразийского рынков для германского производителя можно компенсировать только за счет европейского потребителя. Поэтому германским промышленникам откроют возможности освоения рынка Балкан и Южной Европы в обмен на политическую лояльность. Параллельно финансовый капитал будет пытаться купировать профсоюзное движение и не допустить его смычки с левыми партиями и социал-демократами в бундестаге.

Первая экономическая война XXI века, которую стеснительно называют санкциями, в очередной раз развела Россию и Германию по разные стороны мировых баррикад.

Правящие элиты Германии сделали свой выбор, и наивно полагать, что они могли сделать не евроатлантический, а евразийский выбор. Никакого другого решения не могло быть принято, потому что финансовый капитал Германии и ЕС стремится сохранить связь и возможность черпать кредит из мирового эмиссионного центра, который сегодня находится в США.

Поэтому разрыв кооперационных и экономических связей между Германией и Россией и, соответственно, между Европой и Евразией будет только нарастать, будет укрепляться и обособляться зона свободной торговли, а затем и экономический союз между Берлином и Вашингтоном. Формирование единого евроатлантического рынка, который обеспечен штатовским кредитом и германским производством, – это повестка на ближайшие 3–5 лет.

Более того, к экономической войне против России в ближайший год присоединятся новые игроки: страны Южной Европы и Балкан, чья экономика уже зависит от германских кредитов, да и все остальные мелкие акционеры ЕС. Если национальные правительства будут сопротивляться, финансовый капитал обанкротит их рынки по греческой схеме и заменит администрацию на более лояльную, после чего обанкротившиеся страны будут отданы для освоения германским промышленным капиталом.

Можно сколь угодно долго взывать к прагматизму и национальным интересам и доказывать, что торгово-экономическая война против России ведет к взаимным потерям, это не имеет никакого значения, потому что реальная экономическая власть сегодня принадлежит финансовому капиталу, которому для сохранения главенствующей роли нужны новые объекты для колонизации. Если не появятся новые колониальные рынки, то всю систему глобальной экономики ждет коллапс, корпорации понесут многомиллиардные убытки, вера в кредит развеется, а средний класс разорится и выйдет на улицы.

Третья мировая война не нужна никому, все бы хотели сохранить статус-кво, но жить в долг уже просто невозможно. Внутренние противоречия глобального финансового капитализма нельзя покрыть никакими кредитами. Рано или поздно, видя неотвратимый крах модели глобального финансового капитализма, будет принято решение начать войну. Потому что в войне победитель получает безраздельное право колонизировать побежденных. А мирный сценарий – коллапс и дефолт глобальной финансовой системы – приведет к тому, что все игроки будут выставлять счета США за необеспеченные кредитные обязательства.

Проигравший в Третьей мировой будет оплачивать все кредиты, выданные мировой экономике начиная с 1973 года.

Глава 2. Десять лет спустя

На наших глазах разворачивается война, которую питает финансовый капитал. Без европейского кредита война на постУкраине закончилась бы еще в 2022 году. Однако финансовый капитал Запада умудряется одновременно продолжать торговать с Россией и при этом спонсировать гибридную войну против нас.

Сложно объяснить политэкономический парадокс, из-за которого мы продолжаем поставлять в Западную Европу энергоносители, которые, пусть и под пиратским флагом, питают экономику ЕС и обеспечивают индустриальное производство и энергогенерацию. На втором шаге эти ресурсы превращаются в капитал, который часть своей добавленной стоимости отдает на войну с Россией. Удивительным образом получается, что наша страна сама генерирует добавленную стоимость, которая превращается в оружие против России. Такая зависимость от финансового капитала превращает нас в индейцев, которые вынуждены обращаться к «бледнолицым братьям», чтобы вести между собой конфликт.

Если проанализировать успешность санкций против России, то мы увидим, что чем больше была зависимость от глобальных рынков, тем успешнее давление. Финансовый рынок России под влиянием санкций практически прекратил свое существование. Московская и Петербургская биржи, которые обеспечивали привлечение финансового капитала, фактически функционируют в режиме ЧП, утратив возможность свободно привлекать капитал.

В условиях начала СВО оказалось, что единственным источником оборотного капитала (без доступа к которому невозможна никакая индустрия) является государство. Никакие частные инвесторы и уж тем более мировые финансовые институты не готовы поддерживать экономику России. Международные банки оказались ничтожными помощниками в деле кредитования производства, а в секторе ВПК никто, кроме государства, не решился выступить стратегическим инвестором.

Не менее показательной является ситуация с так называемым выводом капитала из России. Вплоть до начала СВО статистика отражала постоянный отток капитала, который прекратился только после того, как был введен государственный запрет за выплату дивидендов иностранным инвесторам, что принудило оставлять капитал в России.

Однако такие чрезвычайные меры помогают на короткой дистанции, не отвечая на главный вопрос: кто контролирует изъятие добавленной стоимости и регулирует привлечение капитала в нужные отрасли, а не туда, куда определила «невидимая рука рынка».

Сейчас мы находимся в ситуации, когда финансовый капитал принудительно оставляют в России, однако существование самой схемы неограниченного перетекания финансового капитала сохраняет риски для дальнейшего развития.

Будучи не в силах бороться с международными спекулянтами, государство российское пошло фактически на создание двух финансовых систем – публичной и непубличной. В публичной сфере Госбанк задирает ставку до 21%, что делает привлечение кредита бессмысленным. Однако в госсекторе и особенно в сфере ВПК государство обеспечивает дешевым кредитом.

Как можно выдавать ипотеку под 2%, если ставка рефинансирования 21%? Кто покрывает разницу в 19% без учета удешевления самих денег, которое мы воспринимаем за рост цен?

В теории логика финансового капитала отличается от логики промышленного. Финансовый капитал обладает свободой и принципиально трансграничен. Однако, как показывает практика, в тех сферах, где это необходимо государству, возможно и регулирование, и беспроцентный кредит, и ссуда, и рассрочка.

#допматериалы
Закат экономики потребления № 14. Минерально-сырьевые аспекты СВО. Империализм 21 века. Минералозамещение: https://music.yandex.ru/track/113487912?utm_source=web&utm_medium=copy_link
19 апреля 2023
Закат экономики потребления № 48. Секретономика России периода СВО: https://music.yandex.ru/track/131489704?utm_source=web&utm_medium=copy_link
5 сентября 2024
Закат экономики потребления № 49. Инфляция в России периода СВО: https://music.yandex.ru/track/131489704?utm_source=web&utm_medium=copy_link
18 сентября 2024
Закат экономики потребления № 42. Государственные инфраструктурные стройки России. Что, где, зачем и в каких объемах строят в 2024 году: https://music.yandex.ru/track/125682903?utm_source=web&utm_medium=copy_link
24 апреля 2024
#что_почитать_послушать

Глава 3. Два капитала: за какие ресурсы идет борьба

«Общепринято приписывать взлет западной экономики в заслугу капитализму. Конечно, в этом есть доля истины. Но в большей мере тут имеет место преувеличение роли капитализма и игнорирование (или умышленное умолчание) роли других факторов, причем неэкономических. И главным среди последних является ограбление всей планеты. Западная цивилизация сложилась фактически как «надстройка» над прочим человечеством, эксплуатирующая последнее как зону (среду) своего существования. Возникновение и успехи коммунистического мира в двадцатом веке стали угрозой ее существованию. Естественно, Запад с первых же дней жизни реального коммунизма начал непримиримую борьбу с этой угрозой. Эта борьба в двадцатом веке стала стержнем эволюции человечества и остается им на все обозримое будущее».
Александр Зиновьев, «Идеология партии будущего»

Принято считать, что победой в войне является повержение противника. Посадили Наполеона в заточение сначала на острове Эльба, а потом перевезли на остров Святой Елены – и победили. Водрузили Знамя Победы над Рейхстагом – и дело сделано.

На самом деле основная победа содержится не столько в военных успехах, сколько в политэкономических моделях государств, которые вышли целыми из войны. Победителей в мировой войне нет, все стороны проигравшие. Однако те, кто выжил, получают возможность взыскать контрибуцию с побежденных. Причем контрибуция не всегда выглядит как формальная дань или репарации, вовсе нет. Главные победы одерживаются на экономических фронтах. Причем основные победы одержаны еще до окончания войны.

Так, наращивание собственной промышленности Соединенными Штатами во время Первой и Второй мировых войн прямо связано с военными действиями. Союзники закупают автомобильную, военную и машиностроительную технику под государственные гарантии, сотни тысяч граждан находят работу в оборонной промышленности. При этом США до последнего продолжают торговать с нацистской Германией, пускай и через посредников. Торговые компании США изымают значительную торговую надбавку у германского экспорта.

Уже после войны корпорации США получают монопольный доступ к внутреннему рынку ФРГ – именно североамериканский промышленный, торговый и финансовый капитал осуществляет план Маршалла. По сей день значительная часть германских крупных компаний обременена инвесторами и партнерами из США. Реальное воздействие североамериканского капитала на Германию мы можем видеть в его влиянии на экономическую политику ФРГ в вопросах так называемых санкций против России. Берлин вводит санкции несмотря на то, что они вредят промышленному развитию самой Германии и приводят к потерям среди германских производителей. Причем удар приходится по производителям в инновационных отраслях, таких как «Сименс» и фармацевтические компании.

Аналогично обстояли дела и у Советского Союза. Самой главной победой было не взятие Рейхстага, а перенос промышленной базы Союза в Сибирь и Среднюю Азию. Это дало огромный толчок развитию экономики СССР. Фактически в 1941–1942 годах была совершена индустриализация 2.0, когда в кратчайшие сроки и практически без потерь темпов промышленного роста была совершена переброска индустрии на Восток.

Это привело к интенсивному развитию всей страны. Вместе с промышленностью росло и население. У людей появлялась работа – хорошая, высокооплачиваемая, уважаемая в обществе – освоение целины, нефтяные промыслы, золотодобыча, БАМ, зерновые совхозы Западной Сибири и Северного Казахстана. Строятся новые города – Братск, Комсомольск-на-Амуре. Третий город России – Новосибирск – всего за 50 лет шагнул от маленького поселка Новониколаевска до города-миллионника. Появляется Сибирская академия наук. Самые современные военные самолеты «Су» (авиакорпорации Сухого) проектируют в Новосибирске, а собирают в Комсомольске-на-Амуре. Целое поколение «едет за туманом и за запахом тайги». Высоцкий пишет песню, которую распевают все геологи и старатели Союза:

Мой друг уехал в Магадан,
снимите шляпу, снимите шляпу,
уехал сам, уехал сам
не по этапу, не по этапу.

Стремительное развитие Сибири, Дальнего Востока и Средней Азии оказывает влияние на всю экономику Союза. Как только в активную экономическую жизнь включаются дальние регионы, поднимается вопрос о развитии гражданской и транспортной авиации. Советский Союз всего за 20 лет становится самой летающей страной мира. Авиаперевозки доступны гражданам, а внутренняя торговля развивается невиданными темпами. На большинстве советских продуктов были написаны три цены: «для 1 пояса, 2 пояса и 3 пояса». 3-й пояс – самый дорогой, это регионы Сибири и Крайнего Севера – туда доставить товар очень дорого. Но тем не менее соленые помидоры из Молдавии продавались в магазинах Норильска и Салехарда. Предприятия заключали прямые торговые договоры, а сверхдешевая внутренняя логистика позволяла доставлять товары или комплектующие в любую точку Союза. Стоимость бензина Аи–93 три копейки за литр невероятно оживила внутренний рынок. В целом толчком для послевоенного роста стал именно перенос промышленного каркаса Союза на восток.

Экономическая отдача почувствовалась и в той части страны, которая более всего пострадала во Второй мировой. Донбасс – это практически с нуля воссозданный после войны промышленный регион. Вся экономика Беларуси, с высокоточным производством, машиностроением и сельхозпроизводством, полностью восстанавливалась из пепла. Также государственный промышленный капитал получил доступ к рынку центральноевропейских государств. В промышленную кооперацию были включены экономики ГДР, Польской народной республики, Чехословакии, Венгрии, Болгарии. Кстати, Болгария была до такой степени интегрирована в экономику СССР, что бессменный лидер болгарских коммунистов Тодор Живков дважды обращался с предложением присоединиться в качестве 16-й советской республики. Первый раз – в 1963 году к Никите Хрущеву, который якобы сказал: «Ага, хитрые, хотите, чтобы мы платили грекам ваши репарации? У нас валюты нет! Если у вас есть – платите сами!» Дело было в репарациях по итогам Второй мировой, когда Болгария воевала на стороне нацистской Германии. Второй раз Живков попытался вступить в СССР уже в 1970-х, когда генсеком стал Леонид Брежнев, но, согласно кремлевской легенде, Леонид Ильич отшутился, мол «курица – не птица, Болгария – не заграница».

Победа в мировой войне – это всегда победа социально-экономической модели. Войны начинаются под благородными предлогами, но ведутся за ресурсы и доступ к ним. Так, одной из главных побед США в мировых войнах стала массовая трудовая миграция на Американский континент – из Европы бежали талантливые и энергичные люди, трудоспособные мужчины, которые не хотели воевать за непонятно чьи интересы. Уже к 1915 году у большинства здравомыслящих граждан начали испаряться иллюзии о целях войны. Еще вчера немецкий кайзер и российский император в гостях у правящей королевской династии в Лондоне принимают морской парад и лобызаются, а через пару лет ты должен подохнуть от газовой атаки или сгнить в окопе, потому что два кузена поссорились между собой.

Граждане с активной жизненной позицией уезжали в США и другие страны Северной и Южной Америки. Это вызвало бум развития, аналогичный массовому переселению советских граждан в Сибирь и Среднюю Азию. Так в США оказались Чарли Чаплин и Альберт Эйнштейн. Учитывая официальный антисемитизм нацистской правящей партии Гитлера, массово уезжали евреи. Да и не только евреи, и не только из Германии. В 1938 году были аннексированы Австрия и Чехия. В 1939-м завоеваны Польша и Франция. Пали Бельгия и Нидерланды. Бежали от фашистского режима дуче в Италии. Бежали от диктатуры генерала Франко из Испании. С 1914 по 1950 год в Западной Европе началось великое переселение народов в Северную и Южную Америку. Последний раз Европа видела такое, наверное, только после великих географических открытий. Уезжали все: ремесленники, банкиры, безработные, пасторы, раввины, журналисты, ученые, врачи, даже военные, которые не хотели участвовать в бойне.

Каждый день в гавань Восточного побережья двух Америк приходили пассажирские корабли, битком набитые молодыми трудоспособными людьми, которые были готовы к любой работе, лишь бы закрепиться на новом месте, потому что они понимали: назад дороги нет – там война и смерть. Об этом поколении снято огромное количество лент в Голливуде, написано много книг. Самый смачный образ судьбы беженца от войны, голода и беспредела – оскароносная эпопея «Крестный отец». Основатель мафиозной династии Вито Корлеоне пацаненком прибывает пароходом в Нью-Йорк (как раз в числе таких беглецов из Европы). Такие люди готовы на все ради социального успеха, но при этом они, видевшие ужасы мировой войны, придерживаются специфических нравственных норм. Они спокойно преступают закон, но им важен успех не только личный, но и семьи. Поэтому они вытаскивают своих родственников из Европы, куда больше дороги нет.

Именно на таких людях держался послевоенный экономический успех США. Плюс не надо забывать, что именно в США нашли приют технические, инженерные и научные кадры третьего рейха. Среди них было достаточное количество нацистских преступников, которым заочно был вынесен смертный приговор. Эмигрировал в США крупный бизнес, который поддерживал нацистский режим, уезжали лояльные к Гитлеру буржуа и топ-менеджеры, рядовые члены партии НСДАП, которые боялись репрессий, особенно из восточной оккупационной зоны, которая была под управлением СССР и на базе которой затем возникла ГДР. Интенсивное развитие промышленности и экономический бум послевоенных США связаны с этими людьми, и то, что среди них оказалось значительное количество симпатизирующих СССР, на которых сразу же после войны началась «охота на ведьм», о многом говорит.

США и СССР практически одновременно покорили космос. Научные разработки в наукоемких отраслях шли нога в ногу. США немного опережали в кибернетике, вычислительной технике и компьютеризации, автомобилестроении и сфере услуг, но при этом отставали в атомном строении, освоении космоса и Арктики, здравоохранении и в целом в общедоступных социальных технологиях.

Победитель в мировой войне получает не только природные или финансовые ресурсы. Он получает возможность обновить собственную социальную структуру общества за счет притока новых граждан и гастарбайтеров, которые должны сильно проявить себя, чтобы стать гражданами. На такой технологии строился экономический рывок Израиля – за счет привлечения эмигрантов из СССР. Таким же образом работает программа «Грин-карта» до сих пор. По такой же схеме уезжали на ПМЖ в Германию бывшие советские люди. Победители в холодной войне получали свои кадровые репарации. Социальные сдвиги хорошо отражаются в массовой культуре, популярная песня – это вообще слепок общественного сознания. Кажущиеся глупыми тексты хитов на самом деле являются наглядным социологическим материалом.

После проигрыша в холодной войне советская эстрада пела:

Амэрикан бой, уеду с тобой,
Уеду с тобой, Москва, прощай.

Тут же включалось патриотическое «Любэ»:

Не валяй дурака, Америка.

То есть как бы мы признаем, что поиграли в холодной войне, но тем не менее давайте не наглеть.

Вообще, если по-честному, то сейчас разворачивается не Третья, а Четвертая мировая война. Потому что Третьей была война, которую мы называем холодной. Мы просто проглядели ее. В обществе и на государственном уровне проигрыш в холодной войне не проанализирован как следует.

Официозная историография новых постсоветских государств превозносит рождение в 1991 году РФ, Беларуси или Казахстана как историческое достижение. А где-то – в Молдавии, Грузии и на Украине – борьба за уничтожение СССР считается государственным подвигом. Нигде вещи своими именами не называют, а значит, и чистоты понимания ближайшей истории нет. А так как история – это отлитая во времени политика, то и нынешняя политика строится исходя из ложного самоопределения.

Но поскольку в массовом сознании понимания холодной войны как Третьей мировой не произошло, то будем называть ее просто холодной, а та, что разворачивается сейчас, будет Третьей.

Итак, холодную войну мы проиграли вчистую, причем это лучше всего видно на политэкономическом уровне. Результатом уничтожения советского проекта стало изменение самого государства и общества. А так как любое общество – лишь проекция экономических отношений, то можно сделать вывод, что мы просто выбрали экономическую модель периферийного типа.

Вложение накоплений, полученных от продажи нефти и газа, в ценные бумаги США – это не что иное, как дань, которую выплачивает проигравшая сторона. Так московские и владимирские князья платили дань Орде. Так платила Веймарская Германия, которая признала себя наследницей кайзеровской Германии, проигравшей Первую мировую. Россия и все постсоветские республики встали на колониальный путь экономического развития. Проигравшая в холодной войне сторона была принуждена к зависимой и сырьевой модели экономики. Причем проиграли все участники – промышленность и индустрия Эстонии, Болгарии, Латвии, Литвы, Молдавии, Грузии, Украины уничтожены. Чем более «советизирована» республика, тем более жесткий удар по ее экономике был нанесен. Даже в сценарии объединения Германии ФРГ фактически поглотила ГДР, обанкротив все промышленные гиганты советской Германии.

Победители не оставляют побежденным промышленность и науку. Поэтому побежденного всегда стараются принудить к уничтожению армии и военно-промышленного комплекса. Так, под инспекцией комиссии из США в начале 90-х в Северодвинске резали атомные подводные лодки на металлолом. Поэтому заставили убрать военные базы из Германии, Чехословакии, Польши, Венгрии и Болгарии.

По оккупационной схеме была изменена и финансовая модель постсоветских «незалежных» осколков. Фактически все суверенные валюты вроде российского и белорусского рублей, казахстанского тенге, украинской гривны, молдавского лея, армянского драма и киргизского сома являются разменной валютой доллара США. Зависимость от внешних кредитов и продажи сырья на мировом рынке не дает сформироваться нормальному внутреннему рынку, поэтому валюты больше зависят от биржевых цен на группу экспортных товаров, чем от объемов и оборотов внутреннего рынка.

Bepul matn qismi tugad.