Безусловно, это жемчужина японской прозы. Сколько красоты и гармонии в этой книге! Удивительно, ведь это только жизнь фрейлины, которой императрица подарила тетрадь для записей, рассказанная так умно, поэтично, живо, причем от первого лица, и в общем-то только для себя, в виде дневника.
И, мне кажется, это чудо – спустя тысячу лет перенестись сквозь времена и пространства, прожить жизнь придворной дамы и увидеть японский двор её глазами, понять её мироощущение, проникнуться..
“Это письмо от твоей, возлюбленный, Дикой Утки писано тушью на рисовой тонкой бумаге, что дала мне императрица..” （из стихотворения И. Бродского）
Замечательная книга. А потрясает больше всего, что написана около 1000 лет назад, она очень современна. Те же мысли, слова, поступки могут быть и сейчас (конечно с поправкой на время). Сэй-Сенагон воспринимается как человек, который рассказывает тебе все это здесь и сейчас. В идеале конечно, такое нужно читать в оригинале, но кто на это способен?
Сэй-Сёнагон это тот автор, который является основным столпом японской литературы, так как известно, что ,исторически, японская литература подражала китайским мастерам слова, и лишь японские женщины смогли превнести этому миру своеобразный лоск и блеск японского письма.
книга любимая с юности. Учебник женственности . Свежесть, тонкий аромат этих записок с тысячелетней историей говорит о том, что меняются обстоятельства жизни, но человек -нет.
Эта уникальная вещь в своё время положила начало моему увлечению японским литературным искусством. Особенно рекомендую читателям, которые прогружаются в книги «с головой» и обладают живым воображением – чистый восторг! К моему глубокому сожалению, на этом ресурсе не опубликовано предисловие переводчика книги Веры Марковой, которое содержит ряд исторических пояснений и несколько деталей биографии Сэй Сенагон, что ещё глубже погружает в эпоху и обстоятельства написания книги. И если вам понравится, почитайте следом поэта Мацуо Басе, для закрепления впечатлений)))
Такие книги очень нужны, напоминают нам о замечательных, важных, милых деталях, впечатлениях. Прочитайте, в современном бусидо нашей жизни, это произведение может быть для кого-то островом спокойствия и возможностью переосмысления.
Что это было за чтение! Максимально непривычное, максимально необычное, и при этом...
Не могу себя назвать новичком в японской прозе - даже в настоящей японской прозе. Такое ощущение, что это люди не просто из другой части света - с другой планеты. Даже в ряду восточных культур - ввиду своей закрытости, и при этом влияния всего на свете - японская стоит особняком.
В принципе - это дневниковые записи придворной дамы, которая после насыщенного дня приводит мысли в порядок. И начало уже поразило - это словно японские стихи в прозе: хайку, хокку, танка - не возьмусь судить. Какое-то такое поэтическое упражнение - обо всем, что увидит или в голову придет. Но - это еще не все, и записи я условно разделила на три части: 1) просто перечисление чего-то - рез, озер, гор, романов. Совершенно непонятно, к чему это было - еще и приправленное японскими названиями. 2) "То, что..." - интересные наблюдения - то, что радует, огорчает, злит. Вот это было - самым интересным, потому что на каждом пункте хотелось немного остановиться и подумать над этими наблюдениями. Как быстротечно время, как приятно, когда ребенок доверчиво утыкается в шею, почему бонза должен быть дородным... 3) Какие-то дворцовые сплетни и истории. Возможно, это было уже не так поэтично - но доказывает, что ничто человеческое японцам не чуждо. Очень женские такие истории - с оглядкой на 10й век: как мужчины посещают женщин, как приятно, когда императрица тебя выделяет... Даже мне запомнилась одна история - почти сказка - как китайский император испытывал японского загадками: где верхушка у деревяшки, которая из змей самка. И весь японский двор решает эти загадки.
Книга обладает удивительным свойством. Западный мир - он такой бегательный, соревновательный. Все куда-то бегут, за что-то борются, что-то выгрызают 
И мир вокруг - словно размывается, как из беличьего колеса. Я помню это ужасное ощущение "пони бегает по кругу" - когда и жизнью это назвать нельзя - а просто маршрут из А в Б. И тут - такая медленная, медитативная, созерцательная книга - когда можно увидеть, вздохнуть, подумать 
Конечно, у японцев возвышенное соседствует с плотским: когда ты видишь на гравюрах сакуру, сливу, журавлей, и тут - здрасьте: "Сон жены рыбака". Наверное, я была к этому готова после Рут Озеки - Моя рыба будет жить Вспомнился японский термин ваби-саби: искать красоту и возвышенное в ее истинной чистоте и неподдельности: лунном свете, слезах, дожде...
Очень мне понравилось, как автор красиво и очень по-женски передает одеяния и цвет. Меня всегда это завораживало - от живописи на кимоно до цветов одеяний - пурпурные, сливовые... Как красиво она подбирает сравнения - небеленные лица сравнить с землей... Но самое ценное - это наблюдения, которые заставляют остановиться и задуматься. Начиная с того, что
Зимой должна быть стужа, а летом - жара
*Июль месяц, а у нас с утра 10 - ну как это называется?! Не знаю даже, стоит ли рекомендовать книгу. Это - совершенно уникальный опыт чтения и созерцания. Даже когда человек вынужденно останавливается: долго ждет или заболевает - это уже смена шаблона. Но - книга сложная: зубодробительные японские названия, и на 300 заметок - больше 400 сносок. Можно использовать и в качестве культурного ликбеза: об устройстве японского двора или японских зятьях. Но лучше книгу употреблять - как инъекцию прекрасного. Словно поэзия белым стихом, когда многие заметки - называются первой строчкой. Приятное получилось чтение - когда захотелось посмотреть что-нибудь вроде "Мемуаров гейши" или "47 ронинов" (я знаю, что это Голливуд - но костюмы и пейзажи!) или добраться до зала японской гравюры в Эрмитаже. Жизнь и красота - вокруг нас, и книга об этом напомнит.
В конце своих записок Сей-Сёнагон признавалась, что она «записывала всякого рода удивительные вещи без всякой между ними связи и последовательности». Эти «удивительные вещи» записывались в небольшие самобытные рассказы - даны, которые одновременно и объединены общим духом произведения, и ни к чему не привязаны, чтобы оставаться достаточно самостоятельными отрывками-произведениями. Поэтому записки получились законченными, хоть и были неожиданно украдены у своей хозяйки. Забавно, что один из первых шедевров древнеяпонской литературы, подвергся своеобразной форме "пиратства" - покинув опочивальню императорской фрейлины, записки "пошли по рукам", далеко за дворцовые стены, пережили века и продолжают свой бег во времени, как свет, от давно погасшей звезды. Ведь только представьте себе, от Сей-Сёнагон, жившей в далекой Хэйанской эпохе, не осталось даже толкового портрета, зато сохранилась частичка души, словно в янтаре, запечатленная на страницах ее дневника. Ее личного дневника, который она, вполне может быть, и не хотела бы когда-нибудь выносить на суд общественности, уж больно в нем много интимного, чего уж точно не хочется открывать каждому встречному-поперечному. Поэтому "Записки у изголовья" литература не для всех и даже не благодаря интровертному темпераменту этой книги. Она не писалась для читателей, хоть обращение к аудитории иногда и проскакивает в главах Сей-Сёнагон, но это ни о чем не говорит, кроме того, что Сей-Сёнагон натура артистичная (что неудивительно, учитывая род ее занятий при дворе) и подобная манера держать себя вполне могла войти ей в привычку. Она писалась душою и «следуя кисти», с легкостью передала весь свой подробнейший спектр настроений и гамму чувств, сама того не подозревая, создав уникальный образец литературного жанра, слишком много заключающий в себе для просто дневничка.
В чем особенность "Записок у изголовья"? Помимо уже упомянутой самобытности жанра и способности автора к глубокой созерцательности, выраженной в ее умении восхищаться красотой окружающего мира и тонкой критике современного ей общества, "Записки у изголовья" произведение передающее то состояние, из которого сформировалась традиционная японская культура. Личность автора уже не связана с произведением, Сей-Сёнагон растворяется в толпе императорский фрейлин, дворцовой свиты, жителей столицы, превращаясь в голос целого общества, жившего в то время и разделявшего эти взгляды. Таким образом, "Записки у изголовья" является памятником древней культуры, отражением того, что имело место и что волновало японское общество, жившее 1000 лет назад. Благодаря этому "путешествию в прошлое" можно увидеть откуда сформировался тот необычный взгляд на мир, присущий японской культуре. Праздники любования цветами и луной, завораживающие мероприятия и духовные обряды, традиции и поверья. Тема единения человека с природой имеет отдельное место - в немногословных данах Сёнагон ощущаешь теплоту лучей заходящего солнца, хруст белого снега под пальцами, аромат дикой акации в зеленом лесу. Человек - гость природы, почему же она не достойна восхищения, как радушная хозяйка?
Но не только любованием природы полны "Записки...", занимательны и сцены из личных воспоминаний Сей-Сёнагон. Истории остроумных ответов, щекотливых ситуаций и их развязки, темы разговоров самых необычных оттенков. Помнится, дневник Мурасаки Сикибу больше акцентировался на личностях, окружавших писательницу, она с кропотливостью хроникера описывала происходившие сцены (не забывая практически в каждой главе оставить заметку, что в этот день императрица была просто великолепна), старается оставаться объективной и почти не упоминая о себе. У Сей-Сёнагон же больше наоборот, все происходящее пропущено через ее личностное восприятие, зачастую изображая автора как проницательную, остроумную и несколько циничную особу. Не занимать ей и доли гордости, что проявляется в ее одинокой радости за свои маленькие победы, которыми можно похвалится себе на страницах дневника, скрывшись от глаз завистников. Но сложно не восхититься любопытством к окружающему миру и жаждой ярких впечатлений. Коллекционеры бывают разные, Сей-Сёнагон же кропотливо собирала самую эфемерную коллекцию - воспоминания, мгновения, чувства. Что мешает последовать ее примеру? Не ради следа в истории, а ради себя, живущего сегодняшним днем. Собрать все частички волнующего, чтобы увидеть себя более живым, чем в зеркале.
Первоначально для чтения выбрала издание Сэй Сёнагон - Записки у изголовья , об объёме которого информация гласила: 128 страниц. Отыскав на известном сайте электронный вариант, удивилась, что страниц у "Записок..." 306. При соизмерении бумажных и электронных страниц, с учётом одинакового количества знаков, в печатном варианте цифра обычно в 1,5 раза выше. Потом увидела приписку: "полный вариант", а прочитав аннотацию, разобралась окончательно.
В данный файл включены все пропущенные фрагменты классического перевода Веры Марковой, отчего его длина увеличилась в 4 раза.
После этого издание поменяла, выбрав то, в котором 400 страниц - это ближе к истине. Что я хочу сказать этим вступлением? Укороченный вариант в данном случае - большой плюс. Во время чтения я даже прикидывала в уме: вот эта мысль уже повторялась, подобное описание встречалось, слишком много знакомых описаний нарядов... и понимала, что сокращённый вариант вряд ли потерял свою прелесть, имея главное преимущество - не успевал навеять сон. Жаль, что мне не удалось отыскать его, так как 400 страниц хороши для дневника, который пишется постепенно и небольшими фрагментами, но утомляют читателя пытающегося ознакомиться с ними за несколько дней.
Сэй Сёнагон была одной из придворных дам императрицы. Читая дневник, можно не сомневаться в её образованности, находчивости и остроумии, а вот о внешности упоминается не очень лестными словами: "Но мои цветущие годы позади, лицо поблекло. Волосы у меня накладные и рассыпаются неровными прядями". Условно "Записки..." можно разделить на несколько тематических колонок.
Колонка новостная. Главы, в которых описываются определённые события: праздники, собрания, поездки, встречи, разговоры... Пятый день пятой луны, седьмой день седьмой луны, девятый день девятой луны - разнообразие празднеств поражает воображение. Редкие встречи с императором или канцлером, разговоры с императрицей, подглядывание за её младшей сестрой госпожой Сигэйся, действия министров, придворных, посыльные с письмами - большинство эпизодов происходит за ширмами, занавесками, веерами.
Колонка нравов, обычаев. К этой части можно отнести описание внутреннего устройства жилых помещений, рассуждения о правилах этикета, наблюдение за отдельными людьми. Сэй Сёнагон обязательно обрисовывает облачения каждого, объясняя, что иные люди стремятся получить придворное звание, чтобы "нарядиться в одежды, затканные узорами" и потом на собраниях щеголять друг перед другом. Нижнее платье из шелка цвета амбры или палевого шелка-сырца, алые шаровары, оттенки пурпура, исподнее платье из белого накрахмаленного шелка или легкие исподние одежды цвета бледной лазури, расцвеченные всеми красками шелка - пестрота одеяний одна из самых популярных тем. Иногда обрисовка нарядов занимает 80% текста главы. Вот описание хорошего знакомого То-но тюдзё.
Кафтан подбит алым исподом неописуемо прекрасного оттенка. Шелка так и переливаются глянцем. Шаровары цвета спелого винограда, и по этому полю рассыпаны крупные ветки глициний: чудесный узор! Лощеные шелка исподней одежды сверкают пурпуром, а под ней еще несколько белых и бледно-лиловых одежд.
В чтении записок эпохи японского средневековья самыми интересными являются именно штрихи быта: к больному вызывали усмирителей демона, часто говорится о гаданиях и заклятиях... А вот такая короткая строчка, в которой сказано больше, чем во многих абзацах нарядных описаний: "Блохи — препротивные существа. Скачут под платьем так, что, кажется, оно ходит ходуном".
Колонка пейзажная. Сэй Сёнагон нравилось перечислять все известные горы/вершины, пруды, реки, мосты, водопады, заставы, леса, равнины, рассуждая о названиях: что означают те или иные имена, легенды о них. Очень много записей о природе и временах года: о цветах и птицах, деревьях и насекомых, о красоте кошек, быков, коней... Письма, которые обязательно сочетаются с поэзией и букетом/цветущей веткой. Интересно было узнать, что в японской поэзии померанец неразлучен с кукушкой как в персидской поэзии соловей и роза. Удивили постоянные ссылки на китайские сочинения, сказания, поэзию, накидки.
Поэтическую колонку можно выделить отдельно, так как стихи играют в записках ключевую роль. Сэй Сёнагон считалась одной из лучших слагателей и ей постоянно устраивали проверки на остроумие, поэтичность, скорость. Желательно при этом иероглифы красиво вырисовывать. Показательным может быть такой эпизод. Дворцовый слуга приносит от господина советника Кинто (крупный деятель культуры, известный поэт, музыкант, каллиграф того времени) листок с заключительным двустишием танки и требует срочного ответа: "И на один короткий миг Слегка повеяло весною". Слуга торопит: "Скорее!", героиня записок спешит начертать дрожащей рукой, боясь опозорится: "В холодных небесах Вишневым цветом притворился Порхающий снежок…" Подобные практики устраивались придворным дамам регулярно. Стыд и позор той, которая не сумеет быстро вспомнить или сочинить подходящие случаю строки.
Колонка настроения. Записи с перечислением вещей, радующих сердце и утонченно-красивых или наводящих уныние и вызывающих докуку (можно увидеть такую: "Спрячешь с большим риском кого-нибудь там, где быть ему недозволено, а он уснул и храпит!" А вот вполне знакомая зарисовка для нашего времени: "Тебя клонит в сон, ты легла и уже засыпаешь, как вдруг тонким-тонким голосом жалобно запевает москит, он кружит над самым твоим лицом и даже, такой маленький, умудряется навевать ветерок своими крылышками. Изведет вконец.") Встречались и другие сравнения, не потерявшие актуальности до наших дней. Например, вот такое: "То, что редко встречается: Тесть, который хвалит зятя. Невестка, которую любит свекровь. Серебряные щипчики, которые хорошо выщипывают волоски бровей. Человек без малейшего недостатка. Все в нем прекрасно: лицо, душа. Долгая жизнь в свете нимало не испортила его".
Утяжеляло чтение большое количество сносок: в одном коротком предложении может быть три слова с примечаниями в несколько строк. И всё же "Записки..." окрашены настроением романтичности, поэтичности, трогательности, несмотря на то, что не всегда могла прочувствовать причину умиления, казалось бы, обыденной картиной. Другие времена, другие нравы...
Когда император возвращался из паломничества в храм Явата, он остановил паланкин перед галереей для зрителей, где находилась его мать — вдовствующая императрица, и повелел передать ей свое приветствие. Что в целом мире могло так взволновать душу, как это торжественное мгновение! Слезы полились у меня ручьем — и смыли белила. До чего я, наверно, стала страшна!
Книгу мне посоветовали еще 23 января 2014 год. Стыд мне и позор. Около того времени и чуть позже я удостоилась просмотра трех прекрасных японских творений Повесть о Гэндзи, Сто стихотворений ста поэтов и Повесть о Гэндзи: Тысячелетие
Это как раз та самая эпоха, что описана в книгах, похожие истории, моменты, зарисовки. Я очень люблю японскую литературу, но побаивалась что книга пойдет плохо, 10 век! Сложно представить, как жили люди тысячу лет назад и смогу ли я их понять? Оказалось что смогу. Читая книгу я видела перед глазами девушку в кимоно с обложек выше, слышала ее высокий утонченный голос, как она старательно делится своими мыслями, все предложения заканчивая так ритмично, как будто читает хокку. Все ее радости и неприятности многим схожи с тем, что видим мы сегодня, но часть так возвышена и прекрасна! Так утонченна и свежа! Меня окружала атмосфера дышащая цветами и окружающая падающими лепестками сакуры. Читать книгу подряд немного утомляет, все же это скорее дневник, а пережить десятилетие за один день дело тяжелое. И все же меня приводило в трепет от мысли какое огромное культурное достояние несет эта книга. Ведь с такой точностью и подробностями она описывает события тысячелетней давности. И все же книга далеко не для всех, куда ни шло анимешнику, который знает много японских слов и несколько исторических моментов, сечет в их мифологических пристрастиях, но даже так очень многое не понятно, людям же до Японии далеким будет и вовсе непонятно ничего.
Ищу теперь друга Чтобы сказал мне Первые строфы к стиху
«Записки у изголовья» kitobiga sharhlar, 145 sharhlar