Kitobni o'qish: «Леони хочет роман с бароном»

Глава 1. Сон

И это я? Я, Леони Смит, противница монархии до самых кончиков волос, внезапно нахожу себя в королевских апартаментах, окружённая сплошь и рядом титулованными субъектами, разодетыми кто во что горазд. Я смотрю на себя в зеркало – не слишком-то я отличаюсь от этой публики: на мне роскошное платье, мои волосы собраны на макушке и выглядят как парик, а на шею давят драгоценные бусы. Что я здесь делаю? Толпа расступается, я вижу юношу. Вижу его в первый раз в жизни, но понимаю: он – король. Всё сразу встаёт на свои места. Это сон. Кошмар. Я могу быть здесь только по одной причине. Я лихорадочно ищу карман, в котором должен быть спрятан наточенный клинок или заряженный пистолет. Может быть, оружие спрятано в чулок? Пока я незаметно для всех пытаюсь заглянуть под пышную юбку, какая-то дама протягивает мне свою высохшую руку, трясущуюся от тяжести перстней и браслетов. Я поднимаю взгляд и понимаю: я – объект всеобщего внимания. Меня рассекретили?! Нет. Глазеющие мило улыбаются, поджимая губы. Делать нечего, конспирация – превыше всего. Я беру старушку за руку. Меня ведут к коронованному типу. Тем лучше – воспользуюсь моментом, а там будь что будет! Костлявая рука кладёт мою руку в крепкую руку юного короля. Я смотрю в глаза моей будущей жертвы… Ой, зря. Теперь моя рука может дрогнуть. Он улыбается, у него лучистые глаза и достаточно безобидный вид. Зачем же ты такой?! Не я должна тебя бояться, а ты – меня.

– Моя королева! – произносит человек под короной, и по залу, словно эхом, разносится: королева! Королева! Королева!

Тут я просыпаюсь. Радуюсь, что я не во дворце, что никого не нужно убивать, что сегодня выходной. Немножко огорчаюсь, что никогда не буду править страной под нежным взглядом лучистых глаз.

Глава 2. Экскурсия

– Дамы и господа, добро пожаловать в девятнадцатый век!

Группа туристов следует за экскурсоводом. Внимает каждому его слову, ведь это самое начало тура, и позже все они разбредутся, а некоторые даже потеряются в замке, который хоть и находится на отшибе цивилизации (тридцать километров до ближайшего магазина), но всё же популярен. Каких только персонажей не приплетали в его историю – не обошли стороной даже привидений и вампиров. Но куда интереснее было в сотый раз слушать рассказ о судьбе барона, жившего здесь полвека назад. Жизнь его не была похожа на старинную легенду, скорее всего, поэтому её пересказ, благодаря усилиям предприимчивых гидов, с каждым разом обрастал всё большей таинственностью.

До этой минуты я, Леони Смит, всё время останавливалась то у картины, то у статуи – без большого желания продолжать путь. Мне было тоскливо и печально. Печально за тех, кто даже не может позволить себе билет на экскурсию в этот музей – замок.– За мной! – произнёс наш гид, махнув рукой, словно французский революционер.

Мне это понравилось, и я кинулась за ним, не позаботившись о том, как смешно буду выглядеть: вокруг – старинная мебель, а не баррикады.

– Эта комната наверняка пустует, а в то же время в неё могли бы уместиться двадцать бездомных. Если снять со стен эти ковры и расстелить на полу – получится кровать поудобнее голой земли, – сказала я моей матери, которая сопровождала меня во время этой экскурсии.

Если бы кто-нибудь спросил у знающих её людей: что за человек моя мама? – большинство, не думая, ответили бы: позитивный человек. И вправду, на лице Оливии Смит всегда была видна улыбка. Даже когда её там не было, люди её с лёгкостью воображали. Наверняка из-за наличия очаровательных ямочек на щеках и золотистых локонов на голове. На удивление и по закону жанра, моя мама – человек серьёзный и молчаливый. Она также отзывчива и, к сожалению, безотказна. Наверное, поэтому люди находили её жизнерадостной: она никого не оставляла без доброго слова, никто не покидал её в плохом настроении, даже если ценой этому было её собственное настроение. А ещё моя мама – мать-одиночка, поскольку однажды не отказала моему отцу в полной свободе от неё и от меня вместе взятых. Отец… к сожалению, он был никакой, поэтому особо и не старался быть мне отцом.

– Не буду покупать йогурты, сэкономлю и разбогатею, – говорю я, чтобы хоть немного поднять ей настроение. Ведь вчера мамина неадекватная начальница… стоп, почему только вчера? Она двадцать четыре часа в неделю неадекватная и мама очень от этого страдает.

– Прям разбогатеем? – ухмыльнулась мама.

– Ну, я ж читала где-то, что в Америке кто-то разбогател на молочных продуктах.

– Я думаю, им это удалось не совсем таким образом… Посмотри, какой столик. Ровно такой цвет я хотела для нашего мебельного гарнитура в твою комнату. Хозяева этого дома, наверное, гордятся своим домом.

– А было бы чем гордиться. Отнятые у врагов земли дарованы их предкам вместе с титулом, которым пользуются и хвалятся их пра-пра-пра. Хвалятся так сильно, что придумали свой язык поведения, считающийся у них нормой не только для их общества, но и мира в целом, иначе говоря, поставили всех остальных ниже себе подобных.

Гид продолжил свой рассказ намного громче, видимо, заметив, что мы с мамой отвлеклись. Не следует вставать к нему так близко, зная, что наше внимание бывает слишком рассеянным. Нам уже раза три шикнули молодые женщины, старающиеся быть поближе к нашему молодому и привлекательному экскурсоводу. Сам он знал, что туристки внимают каждому его слову отнюдь не из-за его блестящих знаний и не из-за умения вести интересный рассказ, и его это вполне устраивало.

– А теперь, дамы и господа, взгляните направо!

Словно по приказу, я резко повернулась, чуть не задев большую вазу, одиноко стоящую на небольшом высоком столике. В тот момент я как раз думала, что на деньги, полученные от продажи всех этих драгоценных безделушек, можно накормить целый город или даже африканскую страну. Мысль не успела сформироваться в моей голове, но я почти назвала эту затею глупой, ведь несущие в себе миллионы фунтов вещи всё равно останутся при своей цене. Впрочем, если эту вазу вообразить в качестве эстафетной палочки и пустить по всем богатеям планеты Земля, то соберётся немалый капитал, который послужит… Тут мысль угасла и тут же забылась.

Мой взгляд упал на портрет – не такой старый, как все в этом замке, но выполненный в лучших традициях классического портрета начала XX века. На картине был изображён статный мужчина лет тридцати, один из бывших владельцев этого дома. В толпе туристов, состоящей в основном из дам среднего возраста, послышались приглушённые вздохи. Удовлетворённо кивнув, гид представил портрет:

– Одиннадцатый барон Монтгомери, лорд Уильям Оуэн Колтон Лэндон.

– Какой индюк напыщенный! – произнёс мальчик лет десяти, за что получил нежный подзатыльник от своей матери.

Не знала я тогда, что сын портретируемого, единственный наследник и официальный владелец замка, стоял на балконе и наблюдал за группой туристов, которых он вынужден пускать в частные владения, чтобы хоть как-то содержать этот замок, сад и всех людей, что там работают. Он был склонен к полноте, но сейчас этого не было заметно, потому что последние полгода он ужинал одним салатом. У него были тёмные, почти чёрные, слегка вьющиеся волосы; средних размеров нос; небольшой, если не сказать маленький рот, делающий его похожим на обиженного ребёнка; длинные густые брови над серо-зелёными глазами и открытый, вопрошающий взгляд, заставляющий окружающих думать о бесхитростности его обладателя – до тех пор, пока тот не открывал рта и не начисто опровергал мысль, без какого-либо сочувствия к обманутым.

В лице молодого барона угадывались черты его предков. У него была внешность, сошедшая со старинного портрета. Он не был красавцем, хотя я бы могла влюбиться в него с первого взгляда, если бы знала, что именно он и есть нынешний барон. Мне не были важны ни его деньги, ни отношение к нему аристократов, ни даже королевы. То, что он являлся официальным связующим звеном между поколениями, делало его фигуру привлекательной, романтично-загадочной и отстранённой от сиюминутного существования. Я бы влюбилась в вечность через него.

Глава 3. Причина

Я, Леони Смит, стояла на холме, откуда открывался хороший вид на замок. Я надела своё самое красивое платье – единственное, дорогое – купленное когда-то на банкет по случаю свадьбы кузена. Его я носила всего один раз, но оно не раз отражалось в зеркале в ванной моей квартиры. Из старого серванта я достала бокал на длинной тонкой ножке. С маминой полки взяла тарелку из сервиза, а к ней – серебряные вилку, ложку и нож. Приготовила бутерброды, захватила лимонад в бутылке и уложила всё – еду и посуду – в плетёную корзинку.

– Я поднимаю свой бокал за вас, барон, и за ваш чудесный замок! – торжественно произнесла я и действительно подняла бокал.

Здесь нужно пояснить, что после той экскурсии я была по уши влюблена в барона, несмотря на то, что в тот момент я пока ещё не знала, что он из себя представляет, как личность, как он выглядит и сколько ему лет. С самого детства я знала, что когда-нибудь выйду замуж именно за хозяина этого замка. На тот случай, если хозяином замка мог оказаться пожилой или женатый господин, у меня была надежда, что он передаст свой титул более молодому родственнику, а сам уедет в Америку, откроет там какой-нибудь бизнес, заживет в свою радость, оставив молодоженов в полном счастливом одиночестве. Далее, повзрослев, я поняла абсурдность моих мечтаний и придумала новую мечту: когда я выйду за молодого барона, я сделаю из замка благотворительный центр; если не удастся остаться жить в нём, я согласна перебраться в уютную городскую квартиру с центральным отоплением (к тому времени я уже не раз побывала в разных замках на экскурсиях и знала об их неудобствах). Шло время, мне стукнуло двадцать, я уже вовсю получала высшее образование и меняла свои монархические представления о власти на социалистические – вполне возможно, и про замок с его бароном я бы забыла, но ни с того ни с сего замок открылся для туристов. Барона я так и не встретила, чтобы узнать и полюбить его – как снаружи, так и внутри, – но замок… в его внутреннее содержание я втрескалась с первого взгляда. Прошло два года, разум мой говорит мне, что я глупа, потому что я плачу деньги за экскурсии, а значит – аристократам, когда всё больше убеждаюсь в верности «свободы, равенства и братства… сестренства», а совесть, в свою очередь, упрекает разум в расчетливости. Но мой внутренний голос добавляет, что искусство, в которое вбухивали свои деньги аристократы, ценят и при социализме.

Мимо проходили молодые люди, которых веселил необычный вид девушки в кринолиновом платье. Они принялись фотографировать меня на свои смартфоны. Вначале я улыбалась, потом они стали хохотать. Тогда я обиженно показала им язык. Они и это сфотографировали.

Я представляла, что в лучшие времена это место принимало гостей высшего ранга. Мне не стоило огромного труда вообразить, как весенним днём кортеж королевы чмокает песочную дорожку автомобильными шинами; как летним утром, задрав мизинчик, изысканно одетые гости и хозяева пьют чай на лужайке; как осенними вечерами в окнах горит тёплый свет, прерываемый тенями фигур, вальсирующих на балу. Я должна быть частью этого, хотя бы в своих ночных фантазиях.

Глава 4. Приглашение

Гидом снова был тот самый привлекательный мужчина – в элегантном пиджаке, с галстуком-бабочкой и аккуратно уложенными волосами… Он выглядел так, будто собрался на банкет, а вовсе не на встречу с туристами. Он мог понравиться всем – и знал это. И, не теряя времени, пользовался своим обаянием, флиртуя с девушками, которым сама экскурсия была глубоко безразлична.

В пятый раз я оказалась в его группе. В пятый раз – за две недели.

– Девушка, я вас уже в пятый раз здесь вижу… Может, вам самой уже пора вести экскурсии? – сказал он вдруг и, улыбнувшись, продемонстрировал мне безупречно отбеленные зубы.

Зачем он спрашивает? У меня вообще-то каникулы. Имею право. Или он, чего доброго, думает, что я тут из-за него? …Точно! Думает, что я за ним бегаю! Вот самовлюблённый тип!

– А может, вы чего украсить хотите? – добавил он с хитрым видом, и я поняла: он не просто улыбается, а ухмыляется.

Я не смогла ничего ответить – первая мысль настолько затуманила мой разум, что я не могла сосредоточиться ни на чём другом. Моё лицо стало убийственно застенчивым.

За меня внезапно вступилась какая-то дама, к которой гид только что пытался подкатить.

– Ну что ты к девушке пристал, Джон! Не смущай её!

– Да что ты, – развёл руками Джон, – я всего лишь хотел предложить мисс частную экскурсию. С заходом в винный погреб и на чердак с древней рухлядью – как она должна знать, в стандартную программу это не входит… Но раз…

– Я согласна! – выкрикнула я, сама не ожидая от себя такой прыти.

Теперь настала его очередь зависнуть. А я в ту же секунду спросила себя: зачем я это сделала? Неужели и правда пойду с этим типом по тёмным подвалам и чердакам?

– Окей, мисс. Вот моя визитка с номером телефона. Впрочем… завтра в четыре жду вас у главного входа.

– Утра? – переспросила я, растерянно разглядывая визитку.

– Вечера.

– Но ведь завтра музей закрыт.

– Только не для меня. Буду тебя ждать.

– А вы знаете… я вообще-то студентка, – начала я торопливо, пытаясь оправдать свой порыв тем, что всё это мне "по делу", но он перебил:

– Завтра лекции?

– Нет. Я, знаете ли… пишу диплом… на тему… ну, связанную с этим. И мне, с этой точки зрения, ну очень интересно покопаться в подвалах… посмотреть подвалы, чердаки и всё прочее там.

Глава 5. Накануне

Моя мама работает в туристическом агентстве. После занятий в университете, который находится неподалёку, я в обязательном порядке заглядываю к ней. Если напротив неё за столом сидит директриса, я притворяюсь клиенткой. Директриса, как вы понимаете, считает меня постоянной, но крайне невыгодной посетительницей: трачу её время на расспросы, ничего не покупаю, но регулярно нахваливаю сотрудницу. Я обычно говорю ей, как бы между делом: «Ваша молодая сотрудница очень понятно всё объясняет – настоящая профессионалка!»

А если директриса когда-нибудь намекнёт, чтобы я больше не приходила просто так – я напишу в жалобную книгу всё то, что накипело у моей мамы за долгие годы.

– Такая духота и жара, как в джунглях. А у меня как раз брат завтра из Африки прилетает. Из Туниса. А там что находится? «Сахара», – сказала мама не ради ответа, а чтобы лишний раз меня проверить – и, в случае моей неосведомлённости, самой ответить и пополнить мой багаж знаний.

– Верблюдов нам привезёт, – отозвалась я, не отрываясь от газеты.

На самом деле, в газете не было ничего интересного. Я думала о том, что уже через пару часов меня ждёт личная экскурсия по залам замка. Ещё до сегодняшнего утра меня можно было бы назвать стопроцентной маминой дочкой – от кончиков волос до кончиков ногтей. Но утром я решила: о том, куда я сегодня собираюсь, маме я не скажу. Я смотрела на её улыбку, ту самую, про которую она любит повторять, что она существует из-за меня и только ради меня… и не могла поверить, что какой-то незнакомый человек занимает мои мысли больше, чем тот, благодаря кому я живу и радуюсь.

– Кто победит в сегодняшнем матче? – спросила мама.

ответила:

– Ммм?

Она повторила вопрос, и я предложила:

– Спроси у японцев или австралийцев. У них уже завтра – они точно в курсе.

Мама, как никто другой, почувствовала, что я что-то недоговариваю. Она уже хотела спросить, улыбнувшись… но зазвонил телефон. Это был её брат из Туниса.

– Как погода у вас?.. А у нас жарко, ни облачка! Я сегодня в одной рубашке пришла… Конечно, я взяла плащ, но сейчас-то я не в нём… Да-да, так тепло, не заметишь, что вернулся с отпуска.

В обед пошёл дождь, началась гроза. Неудивительно – конец мая. Ни у меня, ни у мамы зонта, разумеется, не оказалось. Мама не отпустила меня на улицу, пока я не согласилась натянуть на голову и ботинки пакеты. Пакеты из растительного сырья – мы заботимся об экологии.

Улицы Лондона и сейчас оставались оживлёнными: толпы местных и туристов, только успевших нарядиться в лёгкие летние платья, шорты и рубашки без рукавов. Как и мы, они, конечно, не догадались взять с собой зонт.

Находясь в этой пёстрой массе, я снова подумала о своём давнем, едва уловимом, но стойком желании – выделяться из безликой толпы. Может быть, совсем скоро…

Глава 6. Знакомство

Главную дверь в замок всегда открывал дворецкий. Услышав звонок – оглушительный, словно гонг, призывающий к бою (по настоянию фирмы, привлекающей к замку туристов), пожилой мужчина начинал ритуал: вскрывал все задвижки и замки.

Однажды, проделав всё это, он увидел на пороге двоих: юношу и юную девушку. Девушка была мокрая от дождя. Юноша – сух, с зонтом в руке, которым, по всей видимости, с девушкой не поделился. Девушкой была я, Леони Смит.

– Вы к лорду Монтгомери, барону Джорджу Жерару Этьену?

– Мы к Джорджу, – ответил гид Джон, как будто все эти имена принадлежали разным людям, а он только что выбрал, к кому именно пришёл.

– А к кому же ещё… В этом доме пусто, как на тонущем корабле, – проворчал старик себе под нос, решив, что мы не слышим.

– Я из экскурсионной компании. Моё имя – Джон Стивенсон. Думаю, он согласится нас принять, когда узнает, что причина визита очень важная… Это конфиденциально.

Дворецкий перевёл апатичный взгляд на меня.

– Она со мной, – бросил Джон.

– Хорошо, я сообщу барону, – сказал старик и уже собирался уходить, но, обернувшись, небрежно махнул кистью: – Можете располагаться…

Гид Джон оглядел помещение – повсюду старинная мебель с табличками «не садиться», как и полагается в музеях.

– Э… а куда можно?

– Вон… Вот, садитесь на диван позапрошлого века. Говорил я барону, пора бы новую завести – с этого музейного экспоната даже пыль стирать страшно.

Мы молча сели. Минуту или две никто не говорил. Джон уткнулся в телефон и не шевелился – я даже на секунду решила, что он заснул. Что бы сказать, чтобы не выглядеть неловко, а наоборот – уверенно?

– Я никогда не была здесь как гостья. Так интересно! Знаю почти все уголки парка, а вот о самом замке и его владельце – ничего.

– Лорд Монтгомери – прямой потомок одного очень древнего шотландского короля, – отозвался Джон, не отрываясь от телефона. – Живёт в замке один уже почти двадцать лет. В этом году у него юбилей – двадцать пять лет. Но праздника не будет.

Ага! Значит, хозяин – молодой мужчина! Разве может кому-то вести так, как мне сейчас? Нет, постой… Совсем не вовремя! Я не готова встретиться с ним лицом к лицу. Я ведь думала просто увидеть замок с той стороны, где не ступала нога туриста. В лучшем случае – заглянуть на его личный портрет, где он, как и его предок, красуется в парадном виде, не возражая, что я глазею на него, назначая воплощением своих грёз.

Да мне и вовсе не нужно на него смотреть… ведь я против всех этих бездельников!

Как же получилось, что ко мне – в мои двадцать два – вернулась девичья надежда встретить прекрасного принца?

Я долго пыталась отогнать от себя эти романтические бредни, но поняла: без них мне будет скучно. Если я не создам себе «воздушного» настроения на этот вечер, прогулка по замку с, возможно, самым прозаичным его хозяином станет пустой формальностью.

Я воображу барона совершенным…

– Он нелюдимый, тщеславный, эгоистичный и ворчливее любого старика, – продолжил гид Джон. – Впрочем, неудивительно. Как иначе? Его историю, пусть и неофициальную, просят рассказать чаще, чем историю самого… музея. Его мать бросила его ещё до того, как он успел попросить её не делать этого. Говорят, двенадцатый по счёту барон женился на ней только после долгих уговоров своей тётки – за месяц до рождения сына. А ещё через месяц она сбежала. Всё, что о ней известно, – только то, что она была ослепительно красива. Надо сказать, внешностью она немного облагородила эту семейку. Мальчик у них получился очень симпатичный… Правда, вырос в того, о ком я тебе уже рассказывал.

Его отцу было далеко за пятьдесят, но радоваться жизни не уставал. Эмоциональный, импульсивный, любитель вечеринок и выпивки… О его сыне такого не скажешь.

Когда кто-то так говорит о незнакомом человеке – особенно если слушатель не может сам составить мнение – он, скорее всего, врёт. Мне не терпелось сформировать своё собственное впечатление о лорде. Джон ещё долго говорил о владельце замка, но всё, что он говорил, вряд ли решился бы повторить при ком-то ещё. Сейчас он уже практически развалился на диване позапрошлого века.

– Лорд впитал в себя все пороки отца – за исключением разве что любви к развлечениям. Скупой – и на чувства, и на деньги. Уверяю тебя, я знаю это лучше всех… Образование он получил, а друзей не завёл. История, литература, художества всякие… Сейчас весь его мир ограничен стенами замка. Здесь он и живёт, и работает.

– Водит экскурсии, как и вы?

– Нет! Общение с людьми его убивает. У него отрада – возиться с бумажками и книгами. Он знает историю замка от и до. До себя самого. Подкидывает экскурсоводам интересные факты для рассказов… Хм… Сам он не понимает, что самый интересный факт – это он сам. На добрых полчаса! – Джон махнул рукой, глянув на часы в телефоне, и перевёл взгляд на пустую лестницу. – А я ведь и половины не рассказал. Вот если бы я здесь жил, да ещё и один – не за какие деньги не разрешил бы толпе туристов топтаться по такому ковру и разглядывать всё, что принадлежит мне.

– Может, ему одиноко? В таком огромном доме…

– Ага, одиноко. Просто мечтает о новых знакомствах. Смотри, как бежит и падает, встречая нас с распростёртыми объятиями. Хотя… старик ведь не метеор. Может, ещё не дошёл до него. Вот увидишь: через минуту после знакомства он попытается нас выпроводить. Но на этот случай у меня есть запасной план. С другой стороны замка есть чудесный парк, закрытый для публики. Выйдем через него. А потом… Если хочешь – забежим в кафе. Посидим. Ок?

С лестницы послышались неспешные, осторожные шаги дворецкого. Следом за ним шёл барон. Возможно, он и хотел бы идти быстрее, да не мог. На нём был старинный камзол. Интересно, он надевает его ради услады глаз таких туристов, как я, или и сам тащится от возможности подчеркнуть родословную?

У него был вид человека недовольного, но смирившегося с тем, что его отвлекли от важных дел и заставили спуститься к незваным гостям. Подойдя к нам, он пожал руку гиду Джону с тем же угрюмым выражением лица (как позже выяснилось, другим оно и не бывает).

– Вот, хотела взглянуть на замок. Не будешь возражать? – сказал Джон, кивнув в мою сторону.

Меня, кажется, пару минут назад пригласил в кафе тот, кто сейчас говорит обо мне так, словно я предмет мебели. Но ещё больше меня удивило фамильярное обращение Джона к барону. Похоже, между ними есть что-то вроде дружбы… Но тогда – как мог Джон так отзываться о нём всего несколько минут назад?

Барон помотал головой – на его скупом языке жестов это означало, что он не будет возражать, – так и не взглянув на меня.

– Знаешь, что сейчас на улице творится? Я только сегодня утром смотрел прогноз – ничего такого не обещали! Взгляни, взгляни, какой ливень и шквальный ветер, взгляни! – гид Джон театрально махнул рукой в окно. На этот раз он напоминал не революционера, а римского императора-тирана.

– Да. Идёт дождь, – согласился барон и едва заметно покосился на гостью, словно проверяя, здесь ли я ещё или наконец-то испарилась.

А я и не собиралась покидать замок. Хотя внешность и поведение барона стремительно отталкивали меня от моих грёз, я не хотела упустить, возможно, единственный шанс в своей молодости… посмотреть музей без суетливых туристов.

– Извините, а могла бы я осмотреть замок? Просто скоро стемнеет, – обратилась я скорее к Джону, нежели к барону, но к моему удивлению ответил именно барон:

– Да, можете осматривать, он в полном вашем распоряжении, – произнёс он вежливо и даже почти посмотрел мне в лицо: на сантиметра три в сторону от него.

Тогда я подумала, что юноша, возможно, косит… или, может быть, просто близорук. И вдруг мне стало жалко его – брошенного в жизнь, в полном одиночестве, с таким ненадёжным спасательным кругом, как семейный титул. Потом его мимолётный взгляд вновь скользнул по мне – и я успела разглядеть его глаза. Светло-зелёные глаза под густыми, но ровными тёмными бровями.

– Осторожней с полотнами. Гвозди, на которых они висят, не меняли сто лет, – неожиданно сделал мне замечание барон, и в интонации что-то меня кольнуло.

Впав в раздумья, я действительно подошла слишком близко к картине, которая меня, по правде говоря, совсем не интересовала.

– Да! Как раз за этим я и пришёл, – сказал гид Джон. – Моя администрация направила меня составить подробный список вещей, требующих срочной реставрации, о которой ты им говорил.

Я уже начала думать, что он, этот гид, пришёл лишь с целью позвать меня в кафе, не показав даже подвала. А у него, оказывается, толковое объяснение визиту! А я тут просто так… неважное недоразумение.

– Только осторожно, – ответил барон Джордж Жерар Этель… или как там его полное имя. Он, как мне показалось – или хотелось казаться, – не отрываясь, следил за мной и гобеленом.

Смутившись, я не могла оторвать глаз от ткани, и почему-то уже не хотелось встречаться с его взглядом.

– Так я займусь этим? – ещё раз уточнил гид.

– Занимайся.

Гид Джон удалился заниматься списком, совершенно забыв об обещанной мне личной экскурсии. Хорошо, что я не платила заранее. Я вздохнула, оторвалась от картины и так резко повернулась к барону Жерару, что тот занервничал и попятился назад.

– Джон рассказал мне кое-что о вашей семье и о вашем отце… – начала я, резко взмахнув рукой рядом с гобеленом.

Барон повысил голос:

– Отойдите от гобеленов! От греха подальше, – и тут же схватился за нижний краешек одного из них. – На соплях держатся!

– Хорошо-хорошо, не волнуйтесь так.

– У меня нет поводов для волнений. Страховая, если что, покроет расходы… Но мне лень всем этим заниматься.

Барон говорил быстро и глядел перед собой – куда-то в пустоту. Тут я заметила, как изогнулись его брови. О, этот изгиб мог с куда большим успехом подойти дьяволу-соблазнителю, чем нескладному юноше с комплексами…

– Врёте.

– Простите?

– Я хотела сказать, что вы лукавите. Вы нервничаете, и ещё как! Такая ответственность – за целый музей… и всё на одном вам… вас… у вас.

– Позвольте мне самому решать, какими словами называть всё то, что я чувствую. И не за музей, а за весь замок. Музей здесь появился лишь несколько лет назад… Вы снова приблизились к…

Картина была в двух шагах от меня! Похоже, моё присутствие будоражит в нём кровь, что он сам себе места не находит. Неужели я ему так сильно понравилась? Попробую быть с ним понимающей и ласковой, чтобы он стал со мной таким же… Решиться-то легко, а сделать – как? И я сморозила глупость:

– Я тогда, пожалуй, пойду… А то я очень неловкая… Извините…

Ну и он, конечно, воспользовался моментом:

– Дворецкий проводит вас до дверей. А я вас покину – у меня неотложные дела. Извините… Монтгомери!

Он на меня обиделся. Впервые в жизни я так открыто беседовала с чужим мне человеком, безо всякого стеснения. Да ещё перед таким важным человеком! А он, похоже, решил, что я хамлю, что я пересказываю какую-то байку про его отца… Я же просто хотела похвалить портрет его родителя… Ну что мне делать? Я не собиралась уходить так быстро. Мне замок интересно посмотреть!

– Постойте, пожалуйста! Я передумала! Дело в том, что мне, наверное, больше не выдастся такой возможности – посмотреть музей самостоятельно… Быть может, всё-таки я бы осмотрела какие-нибудь надёжные… ну, я имею в виду, трудно-ломающиеся экспонаты?

Барон, уже будто бы наполовину ушедший из гостиной, глубоко задумался перед тем, как согласиться на моё предложение.

– Да, можете оставаться. Если возникнут сложности – обратитесь к дворецкому.

Я кивнула, лицо моё залила краска. Надо же было мне, такой нерешительной девушке, когда меня практически выгоняли, вдруг взять – настоять на своём, да ещё и, так сказать, одержать победу в этой маленькой битве.

Барон остановился в трёх комнатах от гостиной, которую покинул. Что-то внезапно заставило его вернуться ко мне. Я тем временем уже приступила к осмотру: подойдя к роялю, на расстоянии пяти шагов попыталась разглядеть название, начертанное золотой росписью над клавишами. И как раз подумала, что надо было бы захватить карту для туристов (таких карт у меня дома завалялось с десяток), как вдруг точно такая же карта появилась у меня перед глазами.

– Дворецкого зовут мистер Джонсон, – добавил барон, словно после его последних слов не прошло и минуты.

Я бережно взяла карту из его рук. Мне хотелось, чтобы наши пальцы соприкоснулись, но карта была такая длинная, что изобразить случайность у меня бы не получилось.

– Это вам, чтобы не потеряться, – пояснил он, глядя на меня как на провинившуюся.

Объяснения были лишними, но я очень благодарна ему за этот жест, ведь именно тогда мне показалось, что впервые в своей жизни он проявил к кому-то заботу. Во-первых, сделано это было после некоторых раздумий, а во-вторых, сказано очень нежным голосом. Впрочем, это мне лишь показалось, потому что до этого он только ворчал и кричал.

К дворецкому я не обращалась. Все двери, что открывались, были открыты мною в этот вечер. В ванные комнаты и комнаты, которые чем-то напоминали личные апартаменты, я не лезла, продолжая удивляться тому, что мне доверяли. Я всё же понимала, что красть отсюда незамеченной было нечего. Никогда мне не было так скучно в замке.

Всё вокруг было унылым, всё потеряло могущество зажигать моё воображение. Меня стали отвлекать совершенно посторонние мысли…

Что же происходит такое? Я всегда называла себя особенной, не такой как все. Поведение моё вызывало крайнее удивление у окружающих. И я твёрдо решила – раз и навсегда – что никогда не стану обсуждать и осуждать поведение чужих людей, ведь жизнь человека исключительна, и если даже внешне один похож на другого, внутренний мир по своему набору – штука ни с чем не сравнимая.

И тут – я! Я сама задаюсь вопросом: а чего этот барон так сторонится людей?.. Почему не ведёт себя так, как все молодые люди при деньгах и титулах? Отчего не найдёт себе подружку или не станет пользоваться своим именем для привлечения внимания?

Да оттого, любимая Леони, что он не желает в который раз услышать от первого встречного, что «он не такой, как все» – в негативном смысле этих слов. Разве ты не такая же? Была когда-то…

Когда я уходила, следуя за Монтгомери, я заметила, что барон выслушивает предложения гида Джона, удобно расположившегося за столом у окна. Барон же стоял лицом ко мне, но, конечно же, нарочно или нет – меня не замечал.

Дворецкий Монтгомери открыл входную дверь. Сразу же подул холодный ветер. Я увидела дождь – и разозлилась. Дождь… Ливень! Детская мечта обернулась мокрым унижением. Топнув ногой с досады, я в последний раз взглянула на хозяина замка. В этот же момент барон случайно поглядел на меня, и я уверилась в том, что его глаза были зелёными. Зелёными, как болото. Конечно, утонуть в болоте у меня, как и у многих нормальных девушек, не считается вершиной блаженства. Я честно признаю – дело не в его внешности. Ведь можно полюбить далеко не фотомодель. Нас привлекают внешние особенности, которые напоминают нам о той личности – или душе, как хотите, – которая схожа с нашей собственной.

Он даже не попрощался. А я ведь, хоть и не прошенный, но всё-таки гость! Мне, может быть, было неловко и одиноко в этих стенах – меня можно было бы понять и быть ко мне немного радушнее! Если бы он попал ко мне в квартиру, я бы приняла его с улыбкой, даже чаю предложила… Правда, пить его пришлось бы в нашей маленькой кухоньке, больше ж негде. Да, я не графиня, не герцогиня и не леди. Я – простолюдинка. Я живу в спальном районе, не обладаю ни манерами, ни связями, ни сногсшибательной привлекательностью… У него нет шансов.

Я ещё раз вспомнила о своей глупой затее – стать баронессой. Настало время позабыть о ней навсегда.

Но вот незадача: последующую неделю дождь лил так же сильно, как в вечер моего визита в замок. Из-за этого у меня создавалось впечатление, что длился всё тот же дождь, всё тот же день. И ощущения, что мне позвонят, извинятся и пригласят посетить музей ещё раз, покидали меня только на несколько незначительных минут. Я ждала.

Ничего не происходило. Поэтому я сама набрала номер с визитки гида Джона Стивенсона, поблагодарила (сжимая зубы между словами) за оказанную мне честь в прошлый раз и попросила устроить мне ещё несколько посещений, в связи с тем, что тема моей дипломной работы напрямую связана с этим замком.

Следующим же днём мне было разрешено, а лучше сказать – велено явиться к пяти часам.

Глава 7. Болото

Я так долго этого ждала, так сильно об этом мечтала, что всю ночь накануне не спала… а в результате – встреченная одним Монтгомери, посаженная за стол в неуютной сырой библиотеке, я с разочарованием так глубоко задумалась, что заснула через десять минут и проспала до десяти часов вечера.

Либо обо мне забыли, либо обо мне помнили, но в результате не нашли.

Протерев глаза и поёжившись от холода, я помчалась вниз по лестнице в гостиную – туда, где меня смогут найти. Пока я спускалась, слышала, как по окнам барабанил сильный дождь. Опять мокнуть всю дорогу до автобусной остановки!

– Автобусы-то больше не ходят. Последний ушёл час назад, – заметил как бы невзначай Монтгомери, застав меня одну у выхода.

– Что же мне делать?

– Ну, если не желаете идти пешком, следует позвонить, чтобы вас забрали.

– Но мне некому звонить, у мамы нет машины… А на такси у меня нет денег, и просить их у мамы… Пешком я дойду до города.

– Дойдёте, – протянул он довольно, словно вопрос был решён, – к обеду завтрашнего дня.

– Ой, к обеду мне не подходит.

– Знаете, у нас есть комнаты для гостей, но приглашать вас – ни я, ни миссис Джонс – не имеем права. А так бы мы, конечно, пригласили…

Мне понравилось внезапное сочувствие Монтгомери и миссис Джонс, хоть я и не знала, кто это такая. Он продолжил:

– Так что подождите здесь, пойду спрошу у его светлости.

Я прождала его пятнадцать минут, которые показались пятнадцатью часами. В конце концов он вернулся, правда, в полном одиночестве, что обесценило такое долгое ожидание.

– Его светлость разрешили. Вам постелят на диване в небольшой гостиной на третьем этаже. Там теплее. Пока можете пройти на кухню – миссис Джонс приготовит вам ужин.

Я поблагодарила Монтгомери за гостеприимство. Барона я больше сегодня не видела. Лучше бы я вызвала такси.

– Але, мам… Я у Энни останусь… Идёт дождь… а я без зонта… Я засиделась в библиотеке, извини, что не позвонила раньше, – я старалась делать свой голос уставшим и лишённым чувств.

С телефоном в руке я сидела в гостиной, а из кухни выглядывал Монтгомери.

К полуночи я совсем раздумала становиться хозяйкой этого ветхого холодного дома и выходить замуж за этого ворчливого, далёкого от моего идеала внутренней и внешней красоты барона. Более того, я чувствовала себя глупо за всё то, о чём мечтала и что делала. Я впервые соврала маме… Автоматом. Зачем? Зато, по крайней мере, она не узнает о моём позоре.

И всё-таки по дороге в гостиную, где меня ждала моя кровать, я встретила барона. Он сделал вид, что не замечает меня – и, может быть, именно поэтому я не удержалась и задала этому надменному человеку вопрос, распахнув свою улыбку:

– А вы уже идёте ложиться спать?

– Нет. Я засыпаю поздно, – он резко притормозил, в глаза мне не смотрел – я поняла, что из-за робости, а не из-за высокомерия.

– Поздно? А я обожаю рано просыпаться. Утро, знаете ли, дарит столько энергии…

– Согласен с вами. Но для этого нужно высыпаться.

– О, да, полностью согласна, у меня такое нечасто получается. Я, знаете ли, люблю читать допоздна, и когда утром звонит будильник…

Барон меланхолично закивал, давая понять, что знает мысль собеседницы наперёд, а потом мягко, почти нежно произнёс:

– Доброй ночи.

Итак, вывод… Я поговорила с самим бароном – на несущественную тему, спотыкаясь о вежливое враньё ради её поддержания, а он, не став возражать, даже согласился со мной! Так же из вежливости?

Всё изменилось. Всё. Теперь он, привыкший к отшельничеству, будет всю ночь думать о незнакомке, оказавшейся с ним под одной крышей. Я скоро стану баронессой. Мне не терпится рассказать обо всём этом кому-нибудь из моего пресного окружения! Сам барон разрешил мне быть гостьей в его замке. Судя по всему – это редкость!

Мама мне не поверит.

Мама не должна мне верить. Маме же я сказала, что ночую у Энни. Энни – моя лучшая подруга, единственная, с кем я продолжаю общаться при моём загруженном графике. И ей я… Нет, Энни я тоже не могу сказать ни про барона, ни про замок. Она же ярая противница аристократии, я же сама в течение четырёх лет нашей дружбы на то её настраивала, скрывая свои противоречащие политическим взглядам увлечения и, увы, здравому рассудку – мечты.

Что ж… оставлю при себе. Чем дольше эти события будут дарить мне радость в будущем, тем дольше сохранят новизну.

Глава 8. Поцелуй

– Ладно тебе, хватит притворяться, я знаю, что ты здесь не из-за диплома, а из-за того, что влюбилась, – сказал мне однажды гид Джон. Сказал, когда я совсем этого не ожидала.

Ох, как я смутилась! Наверное, это было очень заметно. Я тут же вспомнила, как опозорилась две недели назад: чувствуя себя совершенно неуютно после ночи, проведённой в замке, я, непрошенная гостья, умудрилась сбить с ног хозяина прямо на глазах у туристической группы. Я думала, он испепелит меня взглядом, полным негодования, и испепелил бы, если бы вовремя не подошёл гид Джон. И всё-таки быть так близко к тому, к кому становишься неравнодушен в силу постоянных о нём мыслей, штука приятная. Что ж, раз это так очевидно, признаюсь:

– Да… наверное.

– Ага! Вот, я знал! – гид Джон плюхнулся на диван, стоящий рядом с моим столом, – Обычно всё так и происходит. Но с тобой мне пришлось подождать… М да… Ну так что, может, заглянем вечерком в паб? Я тебя заберу, как только ты закончишь.

Ага! Вот оно что! Он решил, что я в него влюбилась. Нахал! Какое самомнение! Но, тем не менее, из-за моего признания он в курсе, что я в кого-то влюблена. Придётся выкручиваться. Гид Джон явно не предполагает, что в барона Джорджа можно влюбиться.

– Вообще-то я имела в виду замок. Я в замок влюбилась, не в человека. Не в вас, извините.

– А! Ну… вы извините, мисс Смит. Как вас, кстати, зовут?

– Леони.

– Леони… Леони? Ну надо же.

Что это его удивило?

– Это французское имя, – объяснила я, – мама в юности увлекалась латинскими языками и французской культурой.

– Нет-нет, я ничего, я так… Ладно, не буду тебе мешать. У меня тоже дел выше крыши. Захочешь всё-таки развлечься после трудодней – зови.

Он подмигнул, сияя отполированными зубами, и убежал. Признаться, мне льстило его внимание, пусть я понимала, что ему на самом деле нужно от меня, но всё-таки это лишний раз доказывало, что я существую, что интересна. А то другие обитатели замка, а именно сам барон, заставляют меня в этом сомневаться. И только я так подумала, как раздался гром шагов по лестнице, перерастающий в грозный крик:

– Ничего подобного! Мы сэкономим на уборке территории, я сам посчитал! Закроем эту тему! Закрыли.

Затем на диван с разбегу плюхнулся барон. Если бы я его не увидела, не поверила бы, что этот бодрый уверенный голос принадлежал ему. Барон меня не заметил, и когда я решилась подойти и сесть рядом, он вздрогнул. От неожиданности он отошёл быстро: похоже, увидеть рядом с собой именно меня в тот момент было лучше, чем того, кто испортил ему настроение.

Умные люди не лезут в огонь, но я, Леони Смит…

– Извините, я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила я как можно мягче.

Хотел ли он ответить мне или нет, внезапно появившаяся управляющая музеем (я встречала её пару раз, и гид Джон рассказал мне, кто она такая) не дала мне этого узнать.

– Ваше сиятельство, вопрос должен быть решён через два месяца… А вы… – повернулась она ко мне, – заблудились что ли?

– Я?

– Вы же туристка, не ошибаюсь?

– Нет, я здесь… в общем, я здесь пишу кое-что… читаю и…

Управляющая перевела взгляд на потирающего лоб в задумчивости барона и обратилась к нему:

– Свяжитесь со мной, как только решите наш вопрос. И, кстати, если вы желаете знать моё мнение, предложение американцев не так дурно пахнет, как реставрация дома своими средствами.

И ушла.

– Ваша светлость, – я решила, что тоже могу так к нему обращаться, – не переживайте так, все проблемы решаются спокойно, главное – не поддаваться влиянию неврастеников. Решение часто приходит, когда человек расслабляется и отвлекается. Почему бы не встретиться с друзьями…

– Я не любитель общества.

– Ну так и я тоже, – я развела руками, дескать, смотри, как я провожу свободное от учёбы время, – но нельзя же насовсем порывать отношения с окружающим миром. Даже в парке прогуляться за компанию с кем-нибудь – чем не плохая идея? Разнообразите впечатления, и мысли о работе сами собой придут в порядок.

Он ничего не ответил, всё так же задумчиво смотрел на пол. Видно, размышлял, как закрыть там глубокие трещины, в которые я, кстати, пару раз чуть ногой не попала.

Барон всё молчал. Да я что тут пустое место, в самом деле?! Я же искренне стараюсь помочь! Ему, похоже, не ласка необходима, а встряска! Сейчас возьму, как брякну:

– Не хочу обидеть глубокоуважаемого мною барона, но…

Стой, говорю я себе, у тебя больше получилось комплимент ему сделать, чем обидеть. Нужно быть прямолинейнее. Я только открыла рот, чтобы продолжить мысль, чтобы дать дельный совет, но он всё-таки уловил мой сарказм, обдумал его и тут же выдал:

– Я догадываюсь, о чём вы хотите мне сообщить. Но намерен предупредить: ваша жизнь полна ненужных эмоций и лишних для меня мыслей, так же как моя для вас сера и монотонна.

Ах, вот как! Это больше смахивает на перепалку, чем на беседу, где один желает поддержать второго. Я решила вызвать немного жалости к своим слабостям.

– Экстраверт открыт всему миру; мир интроверта глубже в сто раз. Я же сама знаю, но почему-то… Тогда я лучше пойду. Я и так слишком долго пользуюсь вашим гостеприимством. Уже две недели, как я прихожу к вам, роюсь в ваших книгах, гуляю по вашим коридорам и, наверняка, нарушаю ваше личное пространство, путая коридоры. Это ведь никому не понравится. У себя дома-то. Так что спасибо большое и…

– Стойте, – произнёс он, как приказ… как приказ, отданный самому себе, – пожалуйста. Раз уж вы оторвали меня от дел… раз уж весь день кувырком, то так уж и быть. Проведу вас по замку…

Я стояла в недоумении: после моих слов мне казалось, что он, в лучшем случае, проводит меня к выходу. А он поднялся, взъерошил волосы, повел плечами, словно на зарядке перед состязанием, и почти крикнул:

– Идёмте же, мисс Смит! Лучше экскурсии, чем я, в этом месте никто не расскажет. То, что вы не смогли увидеть за две недели, вы увидите за два часа.

После обычного маршрута по коридорам, кабинетам и залам мы забрались на чердак. Пыль, паутина, скрипучий пол. Он рассказывал долгожданную историю замка из первых уст. Но его не слушала. Пыталась, но отвлекали мысли о нём. Я не жалела, но экскурсия должна была быть действительно довольно экзотичной. Как оживилось его лицо! Сколько эмоций скрывалось за хмуростью его повседневной маски!

– А это чердак… – произнёс барон спустя на исходе второго часа и споткнулся о коробку, – будьте осторожней. Предметы экспозиции и… всякая рухлядь.

Первым делом я заметила старый граммофон (если вообще бывают новые граммофоны). В него была заправлена пластинка, как оказалось, единственная в коллекции. Барон признался, что это его любимая: «Цветочный дуэт» из первого акта оперы «Лакме» Делиба. Он включил её. Граммофон нежно зашипел, и я оценила эти струнные нити, тянущиеся к ясному небу… Да, я по достоинству оценила мелодию, скрывающуюся за пустыми для меня названиями.

Внезапно девушки, поющие сто лет назад, мяукнули. Интересно, кто допустил такое при записи звука? Барон резко нагнулся к полу… а на полу, оказалось, сидел маленький котёнок.

– Какая крошка! Какая прелесть! Как тебя зовут, детка? – не удержалась я, увидев это пушистое существо в таком суровом, неуютном месте.

– Его зовут Мизантропик, – заметил лорд барон, как бы между прочим. Я не сразу поняла, что на самом деле он хотел подчеркнуть смысл, заложенный в имени самого прелестного жителя этого замка.

– Как? Как это мило! Мизанпопик, иди сюда! – продолжила я на той же ноте.

– Мизантропик, – исправил он, – потому что он не любит людей. Он их кусает и царапает.

Я взяла котёнка на руки, он лизнул мой палец. Барон в это время заметил на полке старую фотографию и сразу же постарался её перевернуть.

– Кто это? – моё любопытство взяло верх, – я заметила портрет молодой женщины.

– Моя мать, – ответил он нехотя и резко, словно хотел поскорее закрыть эту неизбежную тему. Меня же, напротив, это ещё больше заинтересовало.

Женщина на портрете была вылитая я. Мне так показалось, после того как я услышала, что она его мама. Моя фантазия тут же нарисовала потрясающий роман: всё было подстроено заранее. Он увидел меня во время одной из экскурсий, не смог оторвать взгляда, затем не мог перестать думать обо мне и, в конце концов, упросил гида заговорить со мной и во что бы то ни стало привести в его покои. Я напоминала ему женщину, сделавшую ему больно, поэтому он страстно желал, чтобы я, словно её реинкарнация, одарила его отнятым теплом и заботой, обещанной ему природой.

– Вы не любили её? – спросила я, прекрасно понимая, что вторгаюсь не в своё дело. Отчего я так смела с ним? Отчего не вижу границ дозволенного? Рассказывая истории, показывая личные вещи бывших баронов, он позволил мне шагнуть чуть дальше других. Я чувствовала себя наглей.

– Друг друга.

– Но родитель не может не любить своего ребёнка, – произнесла я уверенно.

– Моя не любила.

– А я уверена, что есть какая-то причина, – настаивала я, как упрямая ослица.

– А я знаю. Любви вообще нет, – слово «нет» он произнёс на выдохе, будто бы, как мне показалось, усомнившись в собственных словах, которые раньше произносил, словно поговорку.

Сейчас я бы извинилась перед ним за то, что обесценила опыт его отношений с матерью. Надо было такое сморозить при моём-то отце, который даже о моих днях рождения не вспоминает!..

– Да вы что! Есть любовь! Как же… родительская точно.

Своим криком возражения я впервые привлекла внимание его взгляда к моим глазам.

– А что, по-вашему, любовь? Понимание? Терпение? Сочувствие? Я знаю только одно: все люди мне чужие, так же, как и я чужда всем остальным людям, а значит, никого понимания и сочувствия для меня нет. И терпеть меня вряд ли кто захочет, – произнёс он с таким тоном, словно его никто, кроме него самого, не слушает, а затем добавил фразу, которую я не сразу поняла: – Некрасивым внешне позволено приобретать продукты со скидкой по цене без учёта скидки.

Он считает себя некрасивым. Ну разве это важно? Потом, спустя время, я уже сама его не считаю несимпатичным. Наоборот… Ну, а считает ли он привлекательной меня? И готов ли он вообще…? И я спросила:

– А вы готовы кого-нибудь терпеть?

– Я же дал ясно понять, что я мизантроп и ни о чём не жалею. Рассуждаете о любви, которой нет в чистом виде, даже не подозревая, что дружбы тоже нет. Один пишет, звонит другому, предлагает куда-то пойти, другой соглашается; стоит же первому прекратить, как о нём забудут. Вот и вся дружба. Один идиот, другому приятно, что он этим идиотом крутит, как хочет. В любви то же самое.

– Родительская любовь есть точно, – настаивала я на своём, ошарашенная внезапно обрушившейся на меня искренностью.

– И это не любовь. Забота о том, что породил сам. Гордость за себя и свои возможности, прежде всего. К чужим детям так не относятся… зачастую.

– Просто у вас не было своих детей!

– У вас тоже.

«О, давайте поженимся и испытаем родительское счастье!» – пронеслось в моей голове мимо того факта, что я совершенно не готова, не собираюсь в ближайшие годы и что, скорее всего, забота о ребёнке ляжет на мои плечи, а он, которого не воспитывал ни отец, ни мать, не сможет и не захочет заботиться о ком-то. Я остановила себя и сказала:

– Будете так рассуждать – навсегда останетесь одиноким сварливым стариком!

Ещё хлеще!.. Я сказала именно то, чем обычно упрекает меня дядя, только в его варианте я была «ворчливой старухой». Во что я превращаюсь? В своё окружение. Я даже не знаю, хочет ли он отношений. Играет ли он в эту человеческую игру. А он… не срывается на меня, как это непременно сделала бы я на его месте.

– Извините меня! Это не обязанность и не нужда – быть с кем-то. Вы имеете полное право оставаться одиноким, если вас это устраивает. Я вот часто думаю, что одной-то, если ты ни в кого не влюблена, очень неплохо… И… вы знаете, мои родители тоже не вместе, и меня воспитывала мама.

Я ждала, что он скажет сейчас, что моя мама недостаточно хорошо меня воспитывала, или что он очень хорошо понимает меня, что находит нас похожими, но он промолчал. Тогда я подбодрила его:

– Вы обонятельный юноша… Улыбайтесь хоть иногда, и все будут от вас без ума.

– Я хочу общаться с людьми в здравом уме.

Эту фразу я буду повторять по жизни не раз, но тогда, не вникая в смыслы слов моих и его, я сильно разозлилась. Ох, как я разозлилась!

О продолжении экскурсии и речи идти не могло. Я как ливнем слила на него все известные мне стереотипы, а он, внезапно обнажив душу, снова ушёл в себя. Нам даже не придумать, с каких слов начать прощание. «Но прощание неизбежно», – пронеслось в моей голове, и я без стеснения задала следующий вопрос:

– А фотографии отца у вас есть?

– В альбоме в кабинете… где-то там.

Было немного странно, что портрет нелюбимой матери он хранил в рамочке в личном месте, о котором никто не знал, а где находятся фотографии отца – даже не помнил. Только потом я вспомнила про огромный портрет старого барона в молодости в музейной части дома.

– Вы были на него похожи? Просто на маму вы не слишком похожи, – сказала я, чтобы сделать ему приятное.

– Обычно говорят, что я не похож на отца.

Вспомнив портрет его родителя, в моём воображении быстро нарисовался ловелас, уверенный в себе мужчина, и я отметила, что в таком случае сын действительно не слишком на него похож. А всё-таки форма глаз и бровей у них была одинаковая. Словно один их далекий-далекий предок, совершив величайший подвиг, получил вместо медали такое гордое выражение глаз. Эту черту, так украшающую отца, сын нес с величайшей тяжестью. Вернее будет сказать, что из-за внешней неуклюжести мой лорд считает себя не слишком привлекательным, поэтому относится ко всем с надменностью. Отец улыбался на всех своих изображениях, сын не улыбался никогда. Барон прочитал мои мысли и тут же нашёл у изображённого недостаток:

– Ему не шло серьёзное выражение лица.

– Зато улыбка, говорят, особенно украшает, когда она редкое явление. Правда ведь? – реабилитировала я себя после своего шаблонно глупого совета.

– У меня получается только ухмылка, – произнёс он и улыбнулся мне, не размыкая рта, не столько ради демонстрации, сколько из-за гордости за свой ответ.

Моё убеждение, что только лишь открытая располагающая улыбка имеет право задевать чувства людей, разбилось в дребезги, как могла разбиться любая из ваз, выставленных в музейной части замка. На его мягких щеках появились едва заметные ямочки, в глазах, смягчённых под тенью бровей, утвердилась неподдельная искренность и тепло. Как горячо стало в моей груди! Я нервно заморгала, стараясь вникнуть в смысл последних сказанных им слов.

– Быть может, потому что вас никогда по-доброму не смешили, – сказала я и, не дождавшись ответа, которого, скорее всего, и не могло быть, продолжила: – Вам повезло жить среди этого с детства… Я так люблю… ваш замок. Пускай он неудобен для жизни… совершенно… но это… сказка.

– Я тоже люблю свой замок. Но не буду врать… в детстве я его ненавидел.

Понятное дело, мальчик, брошенный матерью, да и отцом, я бы сказала, тоже, воспитываемый какой-нибудь чужой тёткой или дядькой, наверняка, призирающим его. Может быть, он меня ненавидит из-за сходства с его мамой? Раз она его бросила, он теперь считает, что все красивые женщины должны его бросать, причиняя боль, вот он и сопротивляется природному влечению… Красивые женщины. Я не считаю себя красавицей, так что… но, раз я посчитала красивой её, а потом поняла, что мы похожи… возможно, что я тоже ничего… Но красота ведь – всего лишь социальный конструкт, порождение оценочного мнения друг о друге. Почему я всегда об этом забываю и начинаю играть по этим глупым общественным правилам?..

Так, я отвлеклась. О нём… о его замке… о музее… Живёт в музее. Что ему до роскоши, он другого и не знал! И, скорее всего, с удовольствием променял бы всё своё роскошное детство на жизнь в скромной квартире, вместе с работающими, любящими родителями.

Пока я ушла с головой в эти размышления, он, похоже, почувствовал, что значит быть на месте человека, которому после его реплики не дают с помощью ответа понять, что его слушали. И… о чудо! Следующее предложение не заставило себя долго ждать.

– Я злился даже не на него… Нужен был он мне тогда, такой древний. А вот со временем понял, что он мой лучший и единственный друг. Зыбучие пески тоски – самому не выбраться.

О, этот взгляд… Он видит людей насквозь, осознаёт все человеческие недостатки и о каждом составляет честное мнение. Он критичен и неболтлив. Очень критичен, но на меня, как на лучшее исключение из людей, сейчас смотрит незащищённым открытым взглядом… я первый человек, которому он доверился.

Тут я не удержала в себе порыв нежности и прильнула к нему, чтобы тихонько поцеловать. Но тихонько не получилось. Он дернулся как раз в тот момент, когда я прикоснулась к его губам. Я не отпускала его только потому, что не знала, как потом смотреть ему в глаза и что говорить после. Моё действие очень сильно поразило его. Впрочем, мне его положение тоже понятно: я бы на его месте упала в обморок, заливаясь краской. Странно, что в таком деле действие лишает в нужный момент действующего эмоций и дарит их тому, к кому действие направлено.

Я решила, что мы оба падаем, потеряв равновесие, из-за того что барон с самого начала попятился назад, к стенке, но вдруг почувствовала, что его руки удерживают меня от падения. Внезапно, после этих долгих пяти секунд, он стал отвечать мне взаимностью – да с таким бойким согласием, что пришла очередь дернуться мне. Я с силой вырвалась и убежала за кресло, ведь всё ещё не знала, как объясню ему свой порыв. Очевидно, вплоть до конца экскурсии он не был в таком же романтично-приподнятом настроении, как я, чтобы сразу всё понять.

Нет! Не отвечай мне взаимностью! Юный ворчун, я хочу хотеть взаимности, хочу вечно ожидать твоего ласкового взгляда, знакомого мне по мимолётным видениям, обращённым не в мою сторону. Но испытав, я разочаруюсь, поэтому… не отвечай мне взаимностью. В моей голове беспрестанно звучал некогда очень известный хит «Don’t Speak».

Выглянув из-под подлокотника, я обнаружила его в ещё большем смущении, чем я: видимо, для него сейчас главной проблемой стало подобрать объяснение своему неожиданному порыву. О том, что я способна на проявления ласки, можно было догадаться, но что на него способен он… Здесь он сам себя выдал. Рассекретил. Сдал. Сложно терять репутацию за считанные секунды.

Мне снова стало его жалко, и это придало мне уверенности. Я вышла из-за дивана с гордо поднятой головой, расправленными плечами и… улыбкой. Джордж тоже улыбнулся мне, скорее всего оттого, что я не злюсь. А я была счастлива, что он не злится.

День закончился сумбурно. Полуулыбками, смущёнными нежными взглядами и неразрешённым отсутствием конфликта.

Да, счастье меня тогда переполняло, или гордость оттого, что я добилась того, чего хотела, но я не могла не поделиться своей радостью. С кем же? С мамой я точно поделиться не могла. Иметь отношения, пускай и такие неопределённые, значит принимать для себя факт, что ты строишь свою личную жизнь… а личное – оно и есть личное. Я рассказала всё моей подруге Энни. Проблема в том, что до этого я совершенно не говорила ей ни о замке, ни о моей мечте, поэтому рассказывать пришлось действительно всё-всё-всё.

– И ты мне так спокойно об этом рассказываешь? Леони, я же была тем человеком, который всегда – всегда – всегдашеньки разделял твои убеждения, более того, именно от тебя я нахваталась этих мыслей о равенстве и свободе! Помнишь, это: «Социальные неравенства порождают неудовлетворённость собственной жизнью, нереальные мечты о недозволенном разумному человеку богатстве»? О чём ты теперь мечтаешь? О выгодной женитьбе?

– Ты что! Я же…

– Это ты думаешь, что богатства сделают тебя более свободной, что ли?

– Какие там богатства? У них даже крыша протекает…

– У этих аристократов столько обязанностей и ограничений, с которыми тебе, простолюдинке, или как они нас там называют втихаря, в жизни не свыкнуться!

– А вот это не твоё дело, идиотка! – ответила я, раздражённая её непойми откуда взявшейся ошибочной уверенностью и настойчивой колючестью в отношении моей личной жизни… и тут же остыла (меня всегда берёт за живое молчание собеседника после того, как я на него накричу), – Прости меня, Энни, пожалуйста, я не хотела так грубо… ты просто принимаешь меня за незнакомого человека, и это пугает меня…

– Смотрите, ваше сиятельство, как бы ваше блестящее будущее не превратилось в лужу, сверкающую на солнце… светящем для других.

Так я потеряла подругу. Ну или просто мы сделали перерыв в общении. Посмотрим…

Глава 9. Дождь

Не знала я, как строить дальнейшие отношения с бароном. Для меня он всё ещё оставался бароном, с которым у нас произошёл случайный поцелуй, а не возлюбленным. Кем была для него я? Раньше мне казалось, что, поцеловавшись и объяснившись в любви, всё идёт своим чередом, льётся легко, как из графина вода. Всё не так.

На следующий вечер я пришла так же, как обычно. Навстречу мне никто из замка не выбежал, но когда я зашла внутрь (мне открыла миссис Джонс), барон, заметив меня, зашагал в мою сторону быстрым шагом. Как маленький ребёнок, я ждала дальнейшего развития событий. Он остановился за метр до меня. Похоже, ждал моей инициативы.

Нет, я не могу, я и так вчера первая взяла быка за рога. Что будет, если я сделаю вид, что ничего не произошло? Вдруг потеряю возможность, которую уже приобрела? Он стоит, молчит и смотрит куда-то мимо… Ему плевать на меня! Или он никогда не перестанет показывать всем своим видом, что ему плевать на меня!.. Почему же мне так легко лететь к нему на встречу в замок? Именно к нему. Я уже не притворяюсь, что мне нужно это для диплома, про который я совсем забыла.

А всё-таки Джорджа никто никогда не любил. Он просто не знает, что это такое и как это проявлять. Меня, по крайней мере, любит мама.

Сделав шаг вперёд, я чмокнула его в щёчку. С меня вполне достаточно. Барон улыбнулся и, не хмурясь (что уже неплохо), посмотрел на меня ясно-зелёными глазами. Это я превратила болото в чистый пруд?

– Вы хотите заняться своими обычными делами или… может быть, прогуляемся в саду? – спросил он.

– А вы свободны?

– Сегодня выходной.

– Ой, наверное… Я совсем запуталась в днях недели. Конечно, прогуляемся.

Пока мы молча гуляли в саду, я решила сделать селфи. Имела ли я право делать селфи с ним, как с другом? Ведь я не могла относиться к нему даже как к знакомому. Как к мечте наяву?

Он с удивлением проводил взглядом телефон в моей руке, а потом стал лихорадочно приглаживать свои растрёпанные чёрные кудри. Я захотела помочь ему, но отдёрнула руку. Он же не был моей частной собственностью, чтобы трогать его без разрешения. Чтобы как-то оправдать движение своей руки, я погладила его по бледной щеке. Он улыбнулся, перестал причесываться и сказал:

– Я, как зверь из той старой сказки.

– Какой сказки? Расскажи мне.

Он стал рассказывать мне старую сказку, суть которой я потеряла в самом начале. Засмотрелась в его чудесные глаза. Как мир создал такой светлый оттенок зелёного под такими тёмными бровями? Как строчка из песни “Your Song”: это самые прекрасные глаза, которые я когда-либо видела… Ой, кажется, у него появился седой волос на макушке! Столько забот, столько забот!..

– Завидую я поэтам прошлого, – подытожил историю Джордж, – обнажали свою душу, и их понимали потомки…

Если он сейчас говорил о том, что его никто не понимает, боюсь, я пополнила его список непонимающих, правда, в свою очередь, совершенно случайно и с большим желанием понять. С виду он такой беспробудный мизантроп, поэтому не оставляет сомнений, что на самом деле в нём таится очень нежная, ранимая душа. А я знаю, что чем больше человек кажется высокомерным, тем более он хрупок изнутри.

Джордж рассказал мне ещё несколько историй, а потом его позвал Монтгомери, поскольку заявилась управляющая с неотложным делом. Я согласилась подождать его в гостиной частной части замка, но и в этот день мы так и не узнали друг друга поближе. Да, мы провели вместе весь вечер, я едва успела на последний автобус, даже чуть не забыла свою сумку: барон кинул мне её в руки, когда я уже стояла на ступеньке отъезжающего транспорта.

Мы совсем забыли про время, увлекшись записью видео для соцсети. Как-то само собой получилось: я надела Джорджу наголову свою летнюю шляпу с широкими полями, а он разрешил мне примерить свой старинный пиджак. Он всё ещё смущался меня, но при этом старался держать подбородок высоко поднятым, подчёркивая свою надменность. Это выглядело трогательно и забавило меня.

Потом мы нашли в шкафу платья и костюмы XVIII века, принадлежащие экскурсионному бюро. Ну и перемерили их всех по очереди, включив на полную громкость старый добрый хит “Such a Shame”. И хоть те чудесные атмосферные видео мы так и не загрузили… времени, чтобы просто поговорить, у нас в тот вечер так и не нашлось.

Поскольку он не сочинял мне стихов и не делал комплиментов, я стала фантазировать, как это могло бы быть. Попробовав сочинять, не будучи поэтом, я поняла, что это очень сложно, и бросила. Может быть, Джордж тоже пробовал и точно так же решил не демонстрировать мне свои недостойные высоких чувств стихи? В общем, комплименты я себе расточать не стала, включила один из ранних хитов Битлз и представила, что это Джордж поёт мне. Песню действительно пел Джордж, но другой – Харрисон.

Похоже, что мой лорд бы не заметил моего отсутствия, если бы я вдруг никогда больше не пришла его навестить. Проблема в том, что я не могу перестать хотеть его навещать, а он не прогоняет меня, и когда я иду к нему навстречу, идёт ко мне навстречу… Ох, если бы я настроила себя на то, что проведу с ним замечательные годы своей юности, ни о чём не жалея, но я с самого начала стала строить грандиозные планы, нереальность реализации которых губит моё желание мечтать дальше.

А дальше… мои сомнения только укрепляли свои позиции: моя подруга Энни после нашего расставания… после прекращения нашей дружбы, нашла себе парня, и каждый раз, когда я видела их вместе около нашего любимого торгового центра, меня поражало, с каким трепетным вниманием этот незнакомый мне юноша относится к моей бывшей подруге, как нежно улыбается ей, как ищет её взгляда, как дотрагивается до неё. Если отношения – это то, что происходит между Энни и её парнем, то я одинока. Совершенно одинока. И куда менее одинока я могла бы быть в одиночестве.

– Мне жениться вообще нельзя. Мне никогда не узнать искренность намерений. А брак по расчёту я сам не рассматриваю, слишком гордый, чтобы зависеть от чьих бы то ни было денег. Да и не встречал я ещё такой девушки, которая изменила бы моё мнение о намерениях желающих окольцеваться.

Это мой барон сказал какому-то незнакомому мне юноше. При мне. Хоть меня он в тот момент и не видел, но я уже была в его личной жизни не как кто-то там, а как… кто я ему? Я до сих пор не понимаю. Для меня он человек, с которым приятно молчать, потому что… как откроет рот – хоть уши затыкай. Если он не ворчит про себя, то ворчит на людей его окружающих. Если не перемалывает косточки своим немногочисленным знакомым, значит, злится на весь мир. Но сейчас… в разговоре с этим незнакомцем он показался мне с новой стороны. К числу его недостатков прибавилось ещё и лицемерие. Видно же было, что весь этот, откуда ни возьмись взявшийся интерес к собеседнику, неестественного происхождения.

Надо признать, я жаждала увидеть его таким: преисполнен внимания, голова слегка наклонена, каждый звук ловится притаив дыхание, и задрав брови, голос мягок, словно при разговоре с ребёнком или пожилым… или идиотом. Цепкий критический взгляд, как у корреспондента на премьере в главном театре города, уверенно отражает попытки оценить его самого, продолжая при этом атаковать испытующим взглядом. А ещё он улыбался, как тогда, не размыкая губ. Он, обманщик, оказывается, всем так улыбается. Он всегда умел улыбаться, а я думала, что это я его научила.

– Потом, если повезёт, умнеешь, вся эта ерунда с романтикой выветрится, и ты вообще не поймёшь, как можно жить бок о бок с посторонним человеком.

Мда…

Незнакомец стал рассказывать о том, как бы он обставил сиреневый зал замка, а барон кивал, повторяя, каким хорошим вкусом обладает его собеседник. В этот момент я решила застать его врасплох и выскочила прямо из-за его плеча. Джордж не смутился, но с лица у него сошла прежняя надменность и победоносность.

Юноша, кивнув мне в знак приветствия, быстро попрощался с бароном и ушёл в музейную часть замка. До этого момента я и подумать не могла, что у моего барона могут быть настоящие близкие друзья. Я думала, что я – первый человек его возраста из настоящего времени, с которым он общается. Это первое, что расстроило меня. Вторым были его слова о женитьбе и отношениях.

Я решила сделать недовольный вид, но мои выражения лица очень часто не совпадали с моими ощущениями. Лорд заговорил со мной так, словно я не могла ничего услышать или понять, когда, на мой взгляд, это было очевидно.

– Это последняя группа на сегодня, – объяснил он зачем-то, – от одной организации. А этот джентльмен… ему не хватает только карточки, официально разрешающей входить в любые помещения на свете без разрешения хозяев. Чего только не приходится терпеть ради замка. Он решил устроить здесь свадьбу.

– То есть этот юноша хотел арендовать ваш замок для самого торжественного события в своей жизни, а вы вместо того, чтобы согласиться или вежливо отказать, стали отговаривать его жениться?

– Напротив, я его поторопил. А то он сказал, что будет тянуть со свадьбой, пока я не соглашусь.

– Как вы можете быть таким грубым! – вырвалось у меня. Не знаю, врал ли мне он, ведь я сама видела, как его лицо расплывалось в вежливой улыбке во время разговора с гостем, всё же в то, что он может быть грубым, я знала не понаслышке.

– Вежливость – это тихое лицемерие, направленное на то, чтобы не обижать тех, кого я считаю недоразвитыми.

– И меня тоже?

«Какое странное желание у некоторых – быть обиженным», – подумала я про себя.

– Я не хочу ни от кого скрывать правды. Все они вызывают у меня раздражение, а тот, кто говорит так, словно читает мои мысли, те, с кем я готова согласиться, вызывают у меня ещё большую неприязнь. Я им завидую, я ревную мысли, которые родились не у меня, а у этих посторонних человеческих носителей.

Что-то он слишком разоткровенничался со мной… Может быть, он меня всё-таки любит? Леони! Хватит! Пойми лучше, что он там имеет в виду! Не смеётся ли он над тобой своими витиеватыми речами?

– Вы не созданы для человеческих коммуникаций, – произнесла я.

Барон спорить не стал. Мы потерпели долгую паузу, а потом он подошёл к роялю, осторожно открыл плохо прикрученную крышку и стал играть. Инструмент был слегка расстроен.

Тяготеть к революционному движению и втрескаться в рухлядь, пустившую корни в традиции высокомерности. Ну, я, Леони Смит, молодец! Сколько я уже вечерею в этом замке? Недели три, как минимум. Становиться хозяйкой в этом месте, а потом в компании с нелюбимым мужем прозябать в холодных комнатах и так изученных вдоль и поперёк… скукота! Долой этот замок! Долой такие мечты! Долой этого баро…

Внезапно он подобрал такие ноты, которые ласкают слух, заставляют душу взлетать, а сердце грустить, потому что ты потеряешь, если не ответишь взаимностью на его чувства. А ведь чувства-то есть, несмотря на дикие речи, обращённые к посторонним людям… Милый, ты открылся для меня со своей обратной стороны луны! Всё его нытьё и ворчание было позабыто. Я предложила ему, наконец-то, выбраться на свежий воздух. В парк! В городской парк! Идём же со мной! Да, там будут люди, Джордж. Мы же с тобой тоже люди. Мы тоже имеем право посетить общественный парк. Тучи опять? А мы зонтик возьмём!

Дождь усилился в самый неподходящий момент. Мои ботинки можно было выжимать, а Джордж, хоть и не жаловался, похоже, весь замерз. Я спросила его, не хотел бы он согреться. Он ответил, что ему тепло. «Храбрится», – как я тогда подумала. Мы решили пойти погреться у меня дома. Решила я, а Джордж нехотя согласился.

Мы ехали в метро, прижавшись друг к другу, потому что была толпа. К конечным остановкам толпа рассеялась, и мы отдалились. Барон встал напротив меня, прислонившись к спинке кресел, я крепко держалась за поручень и медленно разглядывала его. Как я раньше не заметила, что выглядит он довольно-таки стильно: под расстёгнутым пальто выглядывал коричнево-серый клетчатый пиджак, в карманах которого он держал руки. Значит, он одевается в эксклюзив… Странно, в современном мире лет так двадцать-тридцать как уже, обладание титулами не обязывает избегать одежды для нормальных людей в повседневной жизни. А он… Нет, правда, он очень стильный… Очень. Так не одеваются даже наши принцы… разве что принц Джордж, но ему и десяти лет пока нет.

Перед моей станцией я подошла к нему поближе и, чтобы не упасть, когда тряхнет, крепко взяла его за плечо. В тот же момент я заглянула на его лицо: оно было недовольным. Неужели он думает, что я испорчу ему его одежду своими цепкими руками?

– И ведь некоторые так ездят каждый день, – высказал он свои мысли, когда мы вышли из подземки, – эти люди не понимают, что создают неудобства сами себе.

Похоже, он сейчас предложит всем лондонцам пересесть из метро в личные Роллс-Ройсы! Ну прямо Мария-Антуанетта в штанах! Помните? «Нет хлеба? Пусть едят пирожные!».

– Терпеть не могу душные помещения, полные глупых, суетливых… граждан.

– Я тоже, но иногда приходится, – ответила я мягко, решив, что разумными словами увлеку его на сторону понимания и, может быть, даже помогу ему расширить горизонты.

– Надо бросать эту скверную привычку, – пробурчал он себе под нос.

Вроде ж, аристократы так не позволяют себе говорить? У них же вроде врождённое чувство такта и всё такое… Ах да, он же рос без родителей, возможно, те люди, которые его обучали, были из другой среды, он них и нахватался… Хм, если вдуматься в то, что он сказал, получается, он считает, что если я, рабочий класс, брошу заниматься чепухой вроде работы, я поступлю правильно. Ну и идиот! Ему что, совсем не поставить себя на моё место… а вдруг он намекает, что мне пора бы перебираться к нему и пользоваться его автомобилем с шофёром? Если у него они есть, потому что я не помню. Мы уже почти пришли, поэтому оставлю пока эти раздумья.

Я знала, что мама уже дома, но показывать ей барона в мои планы пока не входило. Мы неслышно зашли в квартиру, уповая на то, что она будет громко смотреть телесериал. Так оно и оказалось. Помня бардак, который ждёт нас в моей комнате, я попросила Джорджа тихо подождать минутку в коридоре. Убрать пару джинс с дивана проблемой не было. Убрать социалистические газеты со столика тоже. А вот отодрать анархические плакаты со стены я не решилась. Лучше уж вести его в гостиную и знакомить с мамой.

– Мама, это я! Я не одна… с другом. Джордж, это мама… э… миссис Смит.

Джордж пожал руку моей маме, а я подумала, что в первый раз за наш трёхнедельный роман назвала его по имени вслух.

– Да ты же вся мокрая, – забеспокоилась мама и принялась стягивать с меня мой плащ вместе с шарфом, – разве можно гулять под дождём так долго, что верхнюю одежду можно выжимать?

Захватив мою мокрую верхнюю одежду, мама ушла в ванную комнату. Я уже подумала, что он, действительно, решил её отжать, но через пару секунд она вернулась с полотенцами для нас.

– Леони, иди, переоденься во что-нибудь сухое… Джордж, тебе дать мою рубашку? Или может быть… у меня же есть тёплый плед из верблюжьей шерсти! Мой брат привёз недавно. Свеженький. Дать?

– Мне? – барон не смог сдержать удивления от проявления внезапной заботы… или же от фамильярного обращения, – нет, благодарю, пальто очень плотное, под ним я сухой.

Мы сели за столик в гостиной. Мама разливала чай, а я думала, что в нашей маленькой и уютной гостиной за столом с нами сидит самый настоящий аристократ. На его мизинце кольцо, он сдержан и немного надменен. Мама не знает, кто перед ней, и продолжает держаться по-обычному гостеприимно и просто. Разница между ними огромна. Ведь там, в парке, барону в непромокаемом пальто даже не пришло в голову, что мокну я.

Проводив Джорджа до дверей такси, я думала, что, скорее всего, это конец нашего романа, но ночью, глядя на звёзды в окне моей комнаты, я вдруг вспомнила о том, как уверенно он говорил при мне о свадьбе, которая не состоится в его замке. А что, если он не хочет чужой свадьбы в его доме, потому что первой за много лет проведённой в замке свадьбой должна быть свадьба, к которой он имеет непосредственное участие – он и я… Я не спала совсем в ту ночь. Ночь была пасмурной, барабанил дождь по стеклу. Я без конца слушала одну и ту же старую песню: “Lunatic” группы Gazebo. “Энд арииистаратик”. Легла я лишь тогда, когда показалось синее небо. В голове моей прояснилось.

Почему бы мне не насладиться глупыми мечтами ещё некоторое время?.. Ну, чуть-чуть… Леони, помечтаем ещё капельку, а?.. А?

Глава 10. Будущее баронессы

На следующий день я впервые за долгое время поговорила с Энни. Она позвонила, чтобы попросить у меня одну редкую книгу для диплома, а закончили мы разговор примирением. Мы обменялись эмодзи, изображающими объятия. Она сказала, что поддержит меня в любом моём решении. Даже если я стану аристократкой. Я разуверила её в этом. Хотя продолжала видеть себя во сне хозяйкой замка. Может, мне накопить и купить его? И Джордж не потеряет, и я приобрету.

В тот день я серьёзно задумалась над своей будущей карьерой и следующую неделю посвятила работе над дипломом… На первом этаже, как я и задумывала, я бы устроила благотворительный центр. Второй этаж я бы полностью перестроила. Мама любит, когда окна её комнаты выходят на восток, да и для Энни нужна просторная гостевая комната… А мой лорд? Неплохо было бы разобраться в наших чувствах с ним до того, как я стану баронессой без его помощи.

– Кто я тебе, Джордж?

Он сидел на диване и смотрел на трещину в полу. Я сидела рядом и смотрела на поседевший локон, спадающий ему на лоб. Прошла неделя после его визита ко мне в квартиру, и с тех пор я не давала ему о себе знать. А он даже и не звонил, чтобы узнать почему. Мне стало грустно, на секунду я забыла о себе и стала думать о нём:

– Проблемы с замком?.. Джордж, может быть, я могу чем-нибудь помочь? Джордж?.. Джордж, всё равно или поздно наладится. Я буду рядом. Да?

После долгого молчания Джордж вздохнул, как это делают те, кто терпит из последних сил.

– Почему ты молчишь?

– Потому что ты всё равно не поймёшь.

– Это какое-то психологическое насилие… Я так устала от этого…

– Когда человек устал, ему необходимо отдохнуть.

– Где? – во моей голове стали рисоваться парки, скверы, улицы Лондона, а он ответил:

– Ну, в своём каком-то кругу, наверное, Леони.

Ох, как мне не понравилось, как он произнёс моё имя. Впервые произнёс. Как упрёк. Сейчас кое-кто взорвётся. Я схватила его за ворот и стала легонько трясти. Он не сопротивлялся, но сдвинуть его с места было не в моих силах, потом он несильно сжал мои запястья, и я ослабила хватку. На секунду мне показалось, что он улыбается.

Боже, он вынуждает меня вести с ним так, будто проблемы с общением у меня, а не у него! Мне противно за себя, но я не могу остановиться: либо я молчу, терплю и лишь догадываюсь, что таится у него там в голове… либо возмущаюсь!.. Где он сейчас? Вот о чём он опять задумался? Куда ушёл? В себя ушёл!

– Джордж, я хотела бы поддержать тебя. Очень. Но не взамен моего самоуважения.

Я ждала. Молчала минуту или две. Да. Этим летом моя фантазия стала реальностью. Но мне приходится фантазировать за двоих. Он просто пустое полотно… Да нет, он вполне себе рисуется, и не в лучшем свете. А я близорука с детства.

– Так. Хватит! Надоел. Я никогда ни на кого не кричала. Спроси кого хочешь. Но ты меня довёл. Довёл! До чего ж непреодолимый эгоист… Я к тебе со всей душой, а ты только и можешь, что думать о том, какие все вокруг… нехорошие. Я так сильно хотела быть с тобой, что игнорировала твои мысли, весьма отлично тебе характеризующие. Да, я хотела быть с тобой… А мы кто с тобой? А я кто тебе?.. Боже, если я в ближайшее время встречу человека, который хоть немножко, хоть чуть-чуть окажет мне внимания без моей просьбы, да я же накинусь на него с объятиями!.. Но с тобой оставаться… и продолжать… что продолжать?

Барон выглядел бледно, смотрел мне в глаза. Был ли он напуган, или мне показалось? Молчание – аванс добрых слов или кредит терпения? Всегда хочется верить, что он не говорит лишь потому, что его чувства сильнее любых слов. Что, несмотря на его отвращение к людям в принципе, он полюбил меня, и эта исключительная любовь сильнее какой-либо не была… Да сколько можно мечтать, Леони?! Предвосхищать событие всегда приятно, но продолжать придумывать то, что должно было состояться, и того, чего нет в настоящем, – это подвластно только настоящим поэтам или сумасшедшим!

– Ладно. Я должна признать, что все мои чувства к тебе основаны на воображении. И, наверное, неискренни. Как бы мне не хотелось, я всё ещё верю в них. Со мной всё понятно. Но ты-то чего не возражал?.. Конец. И мне больно. Я очень хотела узнать тебя поближе. Но для этого одного моего желания мало. Тут нужно двое.

Барон молчал. Какое же у него сейчас чистое лицо, свободное от всяких напряжений, растерянное… кажется, что даже влюблённое. Но нет. Обратного пути нет. Пусть сам действует.

– Всегда бы так молчал, – произнесла я вслух, – Вот так вот смотрел… Но время пройдёт, ты, наконец, откроешь рот, и оттуда только редкое ворчание!..

Я развернулась, чтобы уйти. Потом снова повернулась к барону и сказала:

– До встречи с тобой, кстати, я выступала за упразднение титулов. Я за равенство, что б ты знал!

И ушла.

Я шла по мокрой чавкающей песчаной дорожке в сторону ворот, не оборачиваясь, потому что знала, что за мной вслед вот-вот побежит Джордж, осознавший, что за этот месяц привык к моему тревожному присутствию в своей жизни и больше без меня не может, и закричит мне вслед: «Стой! Подожди! Не уходи!.. Слышишь? Я молчу!».

Я удалилась от замка более чем на десять метров, но так и не услышала долгожданных слов в свой адрес. Интересно, разве услышав это от человека, склонного к лицемерию, стала бы я счастливее? Уверенность в том, что те слова непременно прозвучат, не покидала меня, поэтому я ускорила шаг.