Kitobni o'qish: «Здесь, в реальном мире»

Name: Здесь, в реальном мире
Author: Сара Пеннипакер
ISBN: 978-5-00167-176-3

Сара Пеннипакер

Shrift:

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

* * *

Моей дочери Хиллари. Спасибо, что удержала эту книгу здесь, в реальном мире
С. П.

1

Вар погладил два кирпича, аккуратно сложенные на краю бассейна. Завтра он раскокает их на куски и начнёт строить крепостной вал вокруг своего замка, но сегодня они ему нужны для другого.

В сумерках вода стала бирюзовой, он поболтал в ней ногами. Ровно в семь пятьдесят шесть надел плавательные очки, затянул резинку. «Мальчик готовился к большому событию», – сказал он закадровым голосом. Точнее, закадровым шёпотом – на случай, если у кого-нибудь открыто окно или рядом шастают Короли-Близнецы.

Короли-Близнецы на самом деле не близнецы, а просто два старикана в одинаковых клетчатых шортах и панамах. И не короли – но они расхаживают по Сансет-Палмс как средневековые монархи-деспоты, отравляют жизнь всему пенсионерскому посёлку.

Вар изучал Средние века в школе. Бывали монархи добрые и мудрые, бывали жестокие и злые. Тогда вообще всё зависело от везения: смерд, рыцарь – кем родился, тем и живи.

Первый раз Короли прицепились к Вару, когда он лежал в траве, прижимаясь щекой к земле, и смотрел, как муравьи цепочкой терпеливо взбираются на камень, пересекают его из конца в конец и потом сползают на землю. Как трудно жилось бы людям, думал он, если бы они не понимали, что некоторые препятствия можно обойти. Короли тут же обозвали его Астронавтом – они, мол, никак не могли до него докричаться, только с третьего раза он соизволил поднять голову.

С тех пор при виде Вара они обязательно выдают какую-нибудь остроту. И сами же от неё веселятся, аж складываются пополам от хохота, хватают себя за коленки. Хотя ничего весёлого в их остротах нет. Просто им нравится издеваться.

И это бы ладно – когда он отключается, над ним многие смеются, он привык.

Но тогда из дома вышла Велика-Важность и глянула на них так, что Короли заткнулись и тихо слиняли, – вот это был стыд и позор. Потому что в одиннадцать с половиной лет человек сам должен защищать свою бабушку, а не наоборот.

– Эти-то? Да от них никакого вреда! – сказала ему вчера Велика-Важность. И рассмеялась, отчего стало ещё стыднее и позорнее. – Кстати, они до смерти боятся микробов. А ты возьми и соври им, что у тебя какая-нибудь зараза. Как ты насчёт дизентерии?

Зря он сейчас подумал про Королей-Близнецов. Потому что они тут же выкатились из-за угла, придерживая свои монаршие животы.

– Эй, Астронавт! – гоготнул тот, что пониже ростом. – Смотри, как бы твой кислородный шланг не засосало в сток!

Вар покосился на дверь бабушкиной квартиры, потом обернулся к Королям и сказал:

– Вы ко мне лучше не подходите. А то у меня какая-то зараза.

И очень убедительно схватился за живот и застонал.

Короли тут же укатились обратно за угол.

Вар снова посмотрел на часы – семь пятьдесят восемь – и начал отшлёпывать секунды ступнями по воде.

В семь пятьдесят девять он взял кирпичи. Потом наполнил лёгкие – воздух с запахом солнцезащитного крема был горячим и сладким, будто кто-то рядом жарил кокосы, – и соскользнул в воду с глубокой стороны. Кирпичи, будто сразу став вдвое тяжелее, плавно утянули его на дно.

Он ещё ни разу не погружался на самое дно, потому что у него имелось некоторое количество жировой прослойки и она срабатывала как надувной матрасик. «Это у тебя молочный жир, – говорила мама. – Он потом превратится в мышцы». Теперь, стоя каждый день в плавках перед бабушкиным зеркалом, он думал, что мама почему-то упустила главное: как жир превратится в мышцы? Может, для этого надо делать какие-нибудь специальные упражнения? Тогда, может, завтра и начать.

Из-под воды он видел четыре большие финиковые пальмы – по одной на каждом углу бассейна. Сквозь рябь их мохнатые стволы извивались и кривлялись, как ожившие гаргульи.

В восемь часов зажгутся мерцающие гирлянды, которыми обмотаны пальмы. Сегодня он увидит это со дна бассейна. Ладно, может, его большое событие и не такое уж прямо суперпупербольшое, зато смотреть сквозь воду интересно: всё так странно и будто перекошено, но видно даже яснее, чем обычно. А он, между прочим, умеет задерживать дыхание больше минуты, так что успеет разглядеть всё в подробностях.

Но спустя пять секунд случилось что-то не то: верхушки пальм вдруг осветились красным.

Скорая помощь, сразу догадался Вар. За эти три недели в Сансет-Палмс он трижды просыпался ночью от таких красных вспышек – ну понятно, пенсионерский посёлок. И дальше тоже понятно: на подъезде скорая отключает сирену – зачем им лишние сердечные приступы? – паркуется на улице. Из машины выскакивают медики, сразу бегут вокруг дома к двери нужной квартиры – это потому, что со стороны бассейна двери стеклянные, раздвижные, в них легче вкатить носилки и выкатить человека.

Не бойся, телеграфировал он тому, кто лежал на носилках, как делал и в прошлый раз, и до этого. Ему всегда казалось, что испуганные люди похожи на сырые яйца без скорлупы – такие дрожащие. И больно было думать о том, как им страшно.

Поэтому, глядя сейчас на мигающие красным пальмы, он стал думать о счастье. Счастье может даже подкрасться к тебе тайком – скажем, родители отсылают тебя на лето к бабушке и ты точно знаешь, что это будет жуть, а оказывается наоборот: лучше не бывает. Потому что ты впервые в жизни один и свободен – много, много часов подряд. Ну разве что два старикана портят картину, но они боятся микробов, так что и правда никакого вреда.

Наверху по быстро лиловеющему небу проплыла цапля, белая и гладкая, точно вырезанная из мыла. Когда в кино появляется такой кадр, одна летящая птица, – понимаешь, что главный герой отправится в путешествие. И, как всегда, когда он видел такое, что дух захватывает, ему захотелось с кем-нибудь этим поделиться. Ух ты! Смотри. Но он никого тут не знает, кроме бабушки, а она сегодня неважно себя чувствует, ещё не совсем оправилась от…

Вар выпустил кирпичи, взлетел на поверхность и, сдёрнув очки, увидел: бабушкина стеклянная дверь сдвинута в сторону, проём как разинутый рот, два медика склонились над носилками.

И женщина, видимо врач, щуря глаза, смотрит в сторону бассейна, её белый халат в свете мигалки вспыхивает розовым, будто под ним бьётся неоновое сердце. А рядом – миссис Лемон из четвёртой квартиры: одна костлявая рука на груди купального халата, другая, с вытянутым пальцем, нацелена, как ружьё, прямо на Вара.

Уцепившись за лестницу, Вар несколько раз зажал ладонью одно ухо, другое – вода, чавкнув, вылилась, – и, выбираясь из бассейна, услышал:

– А это её внучек. Витает где-то там, в своём мире.

Ровно в восемь зажглись мерцающие гирлянды.

2

Проснувшись, Вар не сразу понял, почему он дома, у себя в кровати, а не на бабушкином диване с кусачими пружинами. Но тут же всплыла вся эта ночь – как они молча, хмуро ехали за мигалкой скорой помощи в обшарпанном бьюике миссис Лемон; как потом молча сидели в приёмной под кондиционером и его трясло от тревожного ожидания, а может, от того, что он не вытерся после бассейна, – жалостливая нянечка набросила ему на плечи одеяло; как через несколько часов в приёмную ворвалась мама, и подбородок у неё был как каменный.

Он откинул простыню и вскочил. На середине лестницы до него долетели голоса родителей из кухни. Папин:

– Ты же сама не хотела…

И мамин:

– Знаю, знаю. Мне просто жаль, что…

Вар почти скатился по ступеням.

– Мам, чего тебе жаль? С бабушкой всё хорошо?

– Как ты? – Папа встал и шагнул ему навстречу. – Ну и досталось тебе сегодня ночью…

– Мам. Как дела у Велика-Важности?

– Она в сознании, – не поднимая глаз от чашки кофе, ответила мама. – Всё будет хорошо.

– Ой, здорово. И когда я возвращаюсь обратно?

– Обратно?..

Тут у мамы зазвонил телефон. Одной рукой она взяла трубку, другую прижала ко лбу, будто боялась, что он сейчас расколется, и быстрым шагом ушла в спальню.

Папа встревоженно смотрел ей вслед.

Вообще-то тревога – это нормальное папино состояние. «Профессиональная деформация», – часто говорил он, и Вару почему-то казалось, будто папа гордится этой своей деформацией. Когда твоя работа состоит в том, чтобы сажать самолеты в аэропорту, приходится держать в голове все возможные катастрофы сразу.

Но сейчас Вар тоже тревожился. Мама руководит городским кризисным центром. Она помнит графики работы двух десятков волонтёров, отговаривает людей прыгать с моста, принимает роды. Она держит всё под контролем, как будто контроль – это такой зонтик над всем, и она берёт его и держит. Так было всегда. Но всегда она не прижимает ладонь ко лбу, как будто он у неё вот-вот расколется надвое.

– Папа. Мама сказала, что у Велика-Важности всё хорошо. Когда её выписывают?

– Да, всё хорошо, просто у неё вчера резко упал сахар в крови… а это плохо при её состоянии. И теперь придётся…

– А что у неё за состояние? Велика-Важность чем-то больна?

– Н-ну… понимаешь, бабушка ведь уже немолода. И то, что она упала…

– Это и есть её состояние? Старость?

– Она упала, вот в чём дело. Врачам надо убедиться, что с ней всё в порядке.

– Ладно, я понял. Так что с вашим планом?

– С планом?

– Ну да. Я провожу лето у бабушки, а вы с мамой работаете в две смены, чтобы мы могли купить дом. Такой же был план?

– Это был план А. – Папа кивнул. Потом взял со столешницы рекламный буклет летнего лагеря «Рекреация». – План Б, возможно, будет немножко другим.

3

Вар стоял на кухне, упершись лбом в сетчатую дверь. Он выстраивал свою защиту.

Если они считают, что он не может оставаться дома один, то он им объяснит: очень даже может. Ему совершенно, абсолютно нечего делать в этом летнем лагере. Лагерь – это примерно то же, что продлёнка, с бесплатным приложением в виде потницы и кучи всяких унижений.

Первый раз его упекли туда на каникулах после первого класса, это было жутко. «Ну что же ты? Надо быть со всеми», – сказала ему тогда вожатая-старшеклассница. «Я и так со всеми», – озадаченно ответил он. «Да нет, ты должен быть внутри группы. А ты снаружи».

Вар постарался увидеть ситуацию так, как её видела вожатая. Но, похоже, он видел её как-то по-другому. Он видел огромное пространство и в нём много-много детей. Он попытался объяснить: «Когда речь о людях, то снаружи – это часть внутри», – но вожатая так смеялась, что чуть не повалилась от смеха на другую вожатую, а Вар чувствовал, как у него пылает лицо.

Так он узнал, что место, которое он всегда считал самым правильным для наблюдения, – чуть поодаль, или «на сторожевой башне», как он стал представлять это себе позже, – оказывается, совершенно неправильное.

А когда Вар попробовал забыть неприятный эпизод, он узнал, какие жестокие шутки умеет подстраивать человеку память. Забыть-то можно всё что угодно – например, сам Вар в шесть лет мог запросто забыть причесаться, и точно так же запросто он мог забыть в школе свой ланчбокс; но когда специально стараешься стереть что-то из памяти, то чем сильнее стараешься, тем крепче оно впечатывается.

Остальные дети тоже ничего не забыли. Ярлык снаружи прилеплялся к нему каждое лето, год за годом, – невидимый, но неотвязный, как дурной запах; и Вара оставляли снаружи.

Что, кстати, его вполне устраивало. Зато он теперь всегда следил за тем, чтобы в присутствии взрослых казаться внутри. Ничего сложного на самом деле: для взрослых «быть вместе со всеми» означает быть там же, где и все, – чисто географически. Достаточно переместиться на несколько шагов вправо или влево – и ты уже там, где им надо.

Всё равно: больше в эту «Рекреацию» – ни ногой. Даже на недельку-другую, до возвращения в Сансет-Палмс.

Вот там он был по-настоящему счастлив. Бассейн, конечно, глубиной всего-то по макушку, а шириной – можно встать на середину и трогать противоположные стенки руками. Но стоит в него погрузиться – и тебе уже кажется, что всё на самом деле хорошо. Прямо очень хорошо. И почему-то сразу включается воображение. Пока Вар плавал в этом бассейне, у него появлялись десятки отличных идей. Сотни.

А вот ещё, даже лучше бассейна: когда он рассказал бабушке про свой доклад «Защита средневекового замка» и что он хочет построить модель замка, чтобы лучше представить, как там жили рыцари, она вдруг сказала: «Так возьми и построй. Прямо тут. – И обвела рукой обеденный стол. – Где обедать будем? Велика важность… Да хоть за разделочным столом».

А потом начались райские дни, когда он бродил по окрестностям и отыскивал подходящие материалы для замка. И счастливые вечера, когда он его строил. Конечно, он немного скучал по дому. Но что-то внутри него, что было стиснуто и зажато всю жизнь, расправилось там, в Сансет-Палмс.

Вар вышел на задний двор и огляделся: как бы убедить родителей, что он найдёт себе занятие на эту самую недельку-другую? Двор, ему показалось, виновато пожал плечами. «Мальчик обвёл глазами пустошь», – это был голос за кадром. Неслышный, естественно.

«Пустошь» – пожалуй, преувеличение, но не очень большое. Хозяин дома, мистер Шепард, был не из тех хозяев, которые готовы тратить деньги на благоустройство дворов, а родители Вара – не из тех родителей, которые готовы тратить время на стрижку газонов; поэтому двор стоял голый. Старый сарай, забитый хламом, оставшимся от предыдущих арендаторов (которые съехали десять лет назад), пара проржавелых шезлонгов да кривобокий складной садовый стол. И все они будто силились в последний раз глотнуть воздуха, пока сорняки не удушили их окончательно.

– Пустошь, – повторил он.

И вдруг понял: это же ровно то, что надо. Идеально.

Он сбежал с крыльца. Вот она – шикарная, гениальная идея, и даже не понадобился включающий воображение бассейн!

Когда в конце лета родители купят этот дом, то ведь и двор они тоже купят. Шезлонги можно разломать и пустить их на рыцарское снаряжение. Сарай сойдёт за тронный зал. Стол – почти что готовый подъёмный мост, только ножки отпилить. А никчёмная полоска никому не нужной земли сбоку от дома превратится в барбикон – внутренний двор замка, начинённый множеством смертоносных преград. Котлы с кипящим маслом… ладно, на худой конец можно обойтись и без котлов, но катапульта – это обязательно. Он вырежет в заборе зацепки для ног и научится брать высоту с разбега – точнее, брать крепостной вал приступом, вот как это называется. Этот последний мелькнувший образ был так хорош, что Вар прокрутил его ещё раз, добавив для верности рыцарский девиз: Выше голову, шире грудь, смело вперёд.

Вар уселся на край стола, потом откинулся на спину и стал смотреть в небо. Жалко, что он не родился в Средние века. Всё тогда было гораздо проще, особенно если ты рыцарь. У каждого рыцаря была книга с правилами – Рыцарский кодекс чести, там всё было ясно: Делай всегда то-то, не будь никогда таким-то. Если ты рыцарь, то тебе всё про себя понятно. Понятно, куда ты идёшь.

А сейчас Вар даже не был уверен, что он вообще куда-то идёт. Скорее – его несёт. Может быть, по течению.

Вот у мамы есть кодекс, как у рыцаря, – чёткий и ясный, и она всё время пытается приобщить к нему Вара. Например, она говорит: «Если ты не думаешь на три шага вперёд, значит, ты уже на четыре шага отстал». Хотя на самом деле это не правило, а головоломка – нет, честно, Вар понятия не имеет, как её распутать.

И у папы есть кодекс, но он весь состоит из каких-то спортивных высказываний, их тоже ещё попробуй расшифруй.

– Вар! – долетел папин голос из дверей кухни.

Голос был раздражённый – похоже, папа звал уже несколько раз. Вар вскочил.

– Ой, извини… Что?

– Быстро домой. Совещание игроков.

4

Мама сидела за обеденным столом, продолжая сжимать в руке телефон.

– Что?

Папа тоже сел, отодвинул третий стул, похлопал рукой по сиденью. Вар остался стоять.

– Что? – повторил он.

– После падения у бабушки перелом шейки бедра. Двойной перелом. Сразу на правом бедре и на левом. – Голос у мамы был бодрый и решительный, но звучал как-то непривычно, как будто не на той высоте. – Ей придётся заменить оба тазобедренных сустава.

– Заменить?! – В голове тупо пронеслись образы предметов, которые приходится время от времени заменять. Лампочки, батарейки, зубные щётки. Но тазобедренные суставы?

– Это такая операция. Сустав заменяют на искусственный. Но детям об этом незачем беспокоиться. – Мама с усилием улыбнулась, а потом вдруг быстро-быстро заморгала.

Тут окружающий мир слегка просел – будто вдруг вспомнил, что внутри он пустой. Мама собирается заплакать?

Папу, судя по его виду, мамино моргание ошарашило не меньше.

– Замена сустава – совершенно обычная операция, – включился он. – А бабушка у нас крута, ты же знаешь!

Вар чуть не прыснул. Вот именно, что крута: как закрутит какой-нибудь вопрос! («Просто она прямой человек», – объясняет мама.) Ещё и смотрит на тебя, ждёт ответа. У неё в гостях – они обычно приезжают в Сансет-Палмс по праздникам – чувствуешь себя как на военном параде: даже индейка на День благодарения, кажется, салютует, когда Велика-Важность проходит мимо. Вар даже чуточку её побаивался, честно говоря.

Но теперь, пожив у бабушки, он узнал её с совершенно другой стороны. Вместо того чтобы обратиться против него, бабушкина «крутизна» стала ему щитом – вот как с Королями-Близнецами.

– Я буду ей помогать, – сказал он. – Когда вернусь к ней на следующей неделе, буду делать всё-всё, что она скажет.

– Нет, – папа покачал головой, – чтобы восстановиться после двух операций, нужно гораздо больше времени. Так быстро она домой не вернётся. Возможно, ей придётся пробыть в больнице до конца лета… То есть…

Мама выпрямилась на стуле.

– Не волнуйся, Вар. Я уже спланировала твоё лето.

И мамино лицо при этих словах посветлело: планирование всегда заряжало её бодростью и энергией.

– Мам, ну пожалуйста, не надо… – попытался протестовать Вар. Все эти планы с графиками казались ему смоляной ямой, в которой так легко увязнуть.

– Я подброшу тебя в «Рекреацию» по дороге на работу. Домой вернёшься автобусом на три сорок пять. Да, обед возьмёшь с собой, они там кормят чем попало, мы за это не платим. Так, теперь выходные…

Свет окончательно померк у Вара над головой. Его будни загублены – но городу явно этого мало, специально для него придумали ещё воспитательное учреждение выходного дня. Исправительное учреждение выходного дня. Пока мама объясняла про воскресные обеды, Вар сделал ещё одну попытку булькнуть из смоляной ямы:

– Нет!

– Извини, я не поняла. В каком смысле – нет?

– Я не хочу в «Рекреацию». Я хочу остаться дома. Вашон будет в городе до августа, и Микейла…

– Вар. Ты будешь ходить в «Рекреацию». Продолжаю. Ужинать мы с папой будем дома – будем заезжать между сменами, но…

– Я уже достаточно взрослый, чтобы…

– Ты будешь ходить в «Рекреацию». Перед выходом обязательно наносить солнцезащитный крем – тебе нужен гипоаллергенный, фактор защиты не меньше восьмидесяти, я куплю. Не забывай мазать верх ушей. И пей побольше воды, иначе в середине июля можно получить обезвоживание…

Вар перевёл взгляд на папу. Правила, конечно, устанавливает мама, но иногда…

Папа слушал с раскрытым ртом. За пятнадцать лет брака он так и не привык к тому, как легко его жена разруливает любые проблемы, и всякий раз терял дар речи от восхищения.

– Пап, ну пожалуйста. Мне одиннадцать с половиной. В «Рекреации» вообще нет детей такого возраста.

Отец с усилием оторвал взгляд от жены и сосредоточился на сыне.

– Мы что-нибудь придумаем, чтобы в конце лета вознаградить тебя за терпение. Как ты насчёт нового велосипеда? Или лучше баскетбольное кольцо? Ну или что захочешь. Да, кстати, моя походная аптечка лежит…

– Я захочу не ходить в «Рекреацию»! Вот что я захочу. Можно мне это?

Вар старался не показывать родителям, как сильно он сам удивился только что вылетевшим из него словам. Вся кожа на нём натянулась, будто с трудом вмещала новое дерзкое «я», которое непонятным образом выросло в нём за три недели, пока его не было дома.

Мама тоже удивилась, очень. Она открыла рот, но не произнесла ни звука. И то, что её собственный голосовой аппарат может так подвести, кажется, стало для неё последней каплей.

Вар смотрел, как мама подошла к раковине, отжала губку и принялась тщательно вытирать рабочую поверхность.

Потом остановилась. Прислонилась лбом к стенке холодильника. Глядя на её спину, Вар видел, что его мама, которой подчиняются прыгуны с мостов, новорождённые младенцы и целый кризисный центр, почему-то не может сейчас справиться с обычным воздухом: он не желает нормально входить в её лёгкие и выходить обратно. И от этой картины у самого Вара сильно закололо в груди.

Он подошёл и обхватил маму руками. Она повернула голову и смотрела на него долго, молча.

Её волосы, обычно стянутые в тугой узел, растрепались, одна прядь свесилась на электротостер. Вар, конечно, видел, что тостер сейчас ничего не поджаривает, да и мамины волосы вообще-то не металлические; но от папы ему передалась привычка тревожиться по любому поводу. Ещё и эта влажная губка в руке…

Он украдкой протянул руку и выдернул штепсель из розетки.

Мама смотрела на него недоуменно, как будто пыталась понять, кто перед ней. Потом улыбнулась – может, вспомнила.

– Вар, – сказала она, и в её голосе он услышал столько участия и доброты, что в нём на секунду зажглась надежда. – Мне очень жаль. – Она вздохнула. – Но мы должны следить, чтобы у бабушки всё было хорошо, и работать в две смены, и мы просто не можем себе позволить волноваться и о тебе тоже. Думать, как ты тут целыми днями один.

– Ничего ли с тобой не стряслось, – вставил папа.

– Мы должны знать, что наш сын… – Мама дотянулась до проспекта «Рекреации» и зачитала наугад: – «…проводит время в осмысленном социальном взаимодействии с другими детьми». – И припечатала проспект магнитом к дверце холодильника. – Иди собирайся.

5

За всю дорогу, пока они с мамой ехали в городской общественный центр, в помещении которого летом располагался детский лагерь «Рекреация», Вар не проронил ни слова.

Он уже несколько лет подряд приводил все аргументы, какие только можно. Осмысленного социального взаимодействия ему хватает в школе. Там его навалом. Больше чем нужно. А друзья у него есть – Вашон и Микейла. И, кстати, с чего она взяла, будто двое друзей – это мало?

Но иногда ему хочется побыть одному. Иногда ему необходимо побыть одному. А если родители так сильно им разочарованы – ну что поделаешь, не повезло с сыном, – может, можно как-то смириться?

Но теперь, стоя перед столом регистрации, Вар жалел, что почти не сопротивлялся. Надо было. И вообще надо было открыть дверцу и выкатиться из машины – не на полной скорости, конечно, и не на дорогу, а на обочину, на траву. Одна девочка так однажды и сделала, он видел в кино. У девочки, правда, был из-за этого перелом руки. Зато мама наконец её услышала.

У директрисы, миссис Санчес, вид был такой вымотанный, что Вар сразу почувствовал себя таким же вымотанным. Она уже бубнила правила.

– Администрация городского общественного центра не несёт ответственности за забытые или повреждённые вещи; сотрудники центра не назначают и не дают лекарств…

Вар отключился – эти правила он выслушивал пять лет подряд – и стал оглядывать зал.

За год ничего не изменилось. Те же бетонные стены, облупившаяся краска цвета лейкопластыря, те же волнистые плакаты: ИЗУЧИ ПРИЁМ ГЕЙМЛИХА – СПАСИ ЖИЗНЬ!; ЯДОВИТЫЕ ЗМЕИ ФЛОРИДЫ; и, внезапно, – КАК ПРИГОТОВИТЬ ЧАШКУ АРОМАТНОГО КОФЕ.

На полу разметка баскетбольной площадки, оставшаяся от незапамятных времён, и из стены всё ещё торчит баскетбольное кольцо – хотя здесь уже давно играют только в виффлбол, перекидывают пластмассовый мячик пластмассовыми битами. Баскетбол кончился после того случая, когда один юный баскетболист – сила есть, ума не надо – умудрился запулить мяч в окно под потолком. Из-под половиц до сих пор выковыриваются игольчатые стеклянные осколки.

Дальний угол – «Домик искусства», дважды враньё: ни домика, ни искусства. Если, конечно, искусство – это то, что человек делает сам, а не «обведи треугольник по точкам, закрась красным».

И звуки те же, знакомые, – хор писклявых голосов; сейчас они договаривались, кто с кем и против кого сегодня объединяется до вечера.

И, хуже всего, запах тот же, что и всегда: потные ноги, лизол и слабый, но настойчивый запах рвоты от толпы первоклашек – ну понятно, набегались на жаре и толкутся теперь с помидорно-красными лицами в душном зале, и всё съеденное рвётся из них наружу. С Варом раньше тоже такое бывало. Даже сейчас от одного воспоминания завтрак угрожающе качнулся у него в желудке.

Из своей возрастной группы Вар разглядел троих: двух мальчиков и девочку. Группа называется «Одиннадцатые» – значит, те, кому в этом году исполняется одиннадцать лет. И все трое явно в восторге от здешней акустики. Один из мальчиков, поймав взгляд Вара, заухал филином. Второй заглотнул побольше воздуха и испустил раскатистую отрыжку.

Вар кивнул и вежливо взмахнул рукой, но то, что находилось всегда у него в груди, – душа? – тотчас сжалось и привычно задвинулось вглубь.

За две недели от начала работы летнего лагеря все успели сбиться в стайки и группки. Только двое стояли сами по себе.

Один – долговязый мальчик, которого Вар никогда здесь не видел. Его длинная шея, торчавшая из полосатой футболки, поворачивалась как перископ. Обозрев весь зал на триста шестьдесят градусов, мальчик притворился, будто разглядывает муравьиную ферму на подоконнике. Вар знал, что он притворяется, потому что последние муравьи вымерли ещё несколько лет назад, скорее всего от скуки.

Вторая – девочка лет семи, Грустная Девочка, так Вар звал её про себя. Позапрошлым летом, когда её в первый раз сюда привели, Грустная Девочка целый день проплакала у двери. Её беззвучные слёзы чуть не убили тогда Вара. Он не знал, как их остановить. От отчаяния он утащил у двух девочек постарше мягкую перчаточную куклу – единорога, которого все обожали, – и принёс ей. Но она только прижала единорога к себе и стояла так, уткнувшись лицом в дверь, а слёзы текли и текли, и мокрые ресницы склеились и не разлеплялись.

Сейчас девочка скорбно разглядывала кусок теста для лепки, лежавший у неё на ладони. Тесто было такого же телесного цвета, как и стены, и даже издали, от стола регистрации, Вар видел, что оно уже старое и покрылось корочкой. Грустная Девочка, будто почувствовав взгляд, подняла глаза и посмотрела прямо на Вара. А потом перевернула ладонь, и тесто шлёпнулось на пол. Вар одобрительно кивнул.

Мама вырвала из книжки чек и протянула директрисе.

– Вот, пожалуйста, это за всё лето, включая выходные.

Миссис Санчес написала рядом с его именем: ВСЁ ЛЕТО. Вар представил судью, который пишет в графе «Приговор»: СМЕРТНАЯ КАЗНЬ. То же самое.

– Приходить к нам можно в любое время, когда захочешь. Главное, не забывай записываться в журнале у двери, чтобы мы знали, сколько у нас человек присутствует.

– Ну, он-то будет приходить каждый… – начала мама, но тут директриса вскочила и бросилась оттаскивать какого-то малыша от мусорной корзины.

– Мам, сколько это стоит?

– Не волнуйся, это совершенно не твоя забота.

– Я не волнуюсь. Просто я заплачу тебе в два раза больше, если ты разрешишь мне остаться дома. – Эти слова произнесло его новое самоуверенное «я» – возможно, слишком самоуверенное: дома в обувной коробке у него лежало всего-то сорок шесть долларов, – но оно произнесло их от безысходности.

– Мне пора на работу, увидимся за ужином. – Порывшись, мама извлекла из глубин своей вместительной сумки проездной. – Держи, это на июль. Автобусная остановка перед входом. – Потом она достала аптечку и пачку влажных салфеток. – Если будешь дотрагиваться до чего-нибудь не очень…

– Мама!

Она застегнула сумку.

– Всё же постарайся хорошо провести день. Может, подружишься с кем-нибудь.

И Вар сдался. Он растянул щёки, надеясь, что получилось похоже на улыбку, и кивнул. Потом подошёл к шкафчикам, открыл одну из дверок и закинул аптечку и салфетки внутрь, поглубже. А рюкзак повесил на крючок. И на этом его силы кончились.

– Одиннадцатые! – крикнула миссис Санчес из боковой двери. – Выходим на круги, Кайл уже ждёт! Десятые, и вы тоже.

Круги. Про круги Вар и забыл. Двенадцать раз обогнуть здание: сначала обычный шаг, потом с высоким подниманием бедра, потом прыжки, потом бег – быстрее и быстрее, когда в висках уже стучит и по спине льётся пот, – и дальше пять кругов «свободных движений», но никакой свободы в этих движениях нет, потому что двигаться всё равно можно только по кругу. Полчаса кругов – обязаловка для всех. Два лета в «Рекреацию» ходили дети на костылях, а в один год был мальчик в инвалидной коляске – даже их не освобождали от кругов, только разрешали двигаться помедленнее. Вар вздохнул и направился к двери.

– Этому лагерю нужна нормальная игровая площадка, – сказал он, проходя мимо директрисы, и сам ошалел от того, что произнёс это вслух. Но она была такая вымотанная, что даже не обиделась, только пожала плечами.

– Этому лагерю много чего нужно. Нормальный бюджет, для начала.

6

На улице Вар выбрал себе место немного поодаль, чтобы удобно было наблюдать и изучать, но всё же достаточно близко к остальным, чтобы любой взрослый сразу видел: этот ребёнок занят осмысленным социальным взаимодействием.

Мальчик с длинной шеей, сутулясь, вышел из зала вместе с Десятыми. Поозирался, отыскал глазами Вара и переместился поближе к нему.

– Я Бен. Я тебя раньше не видел. Ты тоже тут новенький? – спросил он с такой надеждой, что Вар вспомнил свои самые первые недели в «Рекреации». И, вспомнив, поморщился.

– Нет, – ответил он. – Я тут старенький.

– Так. Выстроились в колонну по одному! Одиннадцатые сюда, Десятые сюда, – скомандовал Кайл, вожатый этого года, и длинношеий мальчик поплёлся в конец строя.

Глядя ему вслед, Вар думал: а ведь так оно и есть – здесь, в лагере, он чувствует себя стареньким. До этого момента он и не знал, что быть старым – это такое чувство; думал – просто морщины и блёклый вид. Но нет, очень даже чувство. Будто ты весь изношенный.

Шаркая, он побрёл за остальными Одиннадцатыми к большому дубу в углу лагерной территории, откуда начинались круги.

– Первый круг, шагом!

Здесь тоже ничего не изменилось.

За дощатым забором – знакомая розовая башня, колокольня церкви Славного Альянса. По вторникам, когда из их кухни плывёт аромат лазаньи, летний лагерь какое-то время пахнет гораздо приятнее обычного. А по пятницам у них хор, и тогда воздух над лагерем вибрирует. Вар любил представлять, что эти громозвучные «аллилуйя» – саундтрек в фильме про победу-любой-ценой, а он сам – главный герой, только что продержавшийся в живых ещё неделю.

Одиннадцатые свернули за угол и шли теперь вдоль парковки позади общественного центра. По ту её сторону, за оградой, горела неоновая вывеска бара «Грот»: синими буквами «СТАРОЕ ДОБРОЕ ПИВО – АЙРОН СИТИ» и рядом розовый фламинго, навечно погрузивший свой клюв в золотую кружку. Вар как-то пробовал пиво и так и не понял, чего ради нормальному человеку, а тем более фламинго, вообще его пить; но в принципе ему нравилось, что тут пивбар, – стоит и стоит, пусть. В ненастные дни его неоновая вывеска подсвечивала дождь, и он стекал по окнам «Домика искусства» цветными струйками. Ух ты! Смотри.

Пока он стоял и щурился на вывеску, пытаясь вызвать из памяти неоновый разноцветный дождь, последние Десятые прошли мимо; пришлось догонять их бегом.

Третья часть маршрута – вдоль городской библиотеки. Вот бы провести этот день в её читальном зале, проглатывая в тишине книгу за книгой. Там темновато и прохладно, и целая полка средневековой истории.

Цепочка Одиннадцатых и Десятых – дюжина голов, уже поникших от жары, – тащилась теперь вдоль фасада общественного центра, обратно к большому дубу.

– Второй круг – марш! – проорал им Кайл, как надзиратель арестантам.

Дети покорно двинулись дальше, высоко задирая колени.

Тут Вар замедлил шаг.

Он последний в колонне. Никто не заметит, если он сейчас отойдёт вот за это дерево и пропустит пару кругов.

Несколько секунд его старое послушное «я» спорило с новым, самонадеянным. А потом он просто взял и рванул к дубу.

Затаившись между стволом и забором, он смотрел, как последние Десятые сворачивают за угол. У него кружилась голова, и всё тело гудело, будто по венам бежал ток.

Он ухватился за ветку над головой и, качнувшись, закинул себя наверх. Лёг животом на толстый сук, вытянул руки, ноги – это его ветви. Представил, как сок бежит по венам, как из кончиков пальцев развёртываются нежные листочки.

Он больше не чувствовал себя старым.

Второй круг закончился почему-то очень быстро, из-за угла донёсся топот марширующих детей. Вар переполз на руках в гущу листвы ближе к концу ветки, тянувшейся за дощатый забор, зажмурился. И не открывал глаз, пока топот не затих: логика страуса.

А когда открыл, чуть не грохнулся с дерева.

Кажется, церковь была осаждена и пала.

7

Крыша снесена; стены, наполовину разрушенные, похожи на зубчатый парапет – Вар узнал, что это такое, когда готовил доклад по замкам: зубчатый парапет напоминает челюсть, в которой выбита половина зубов.

Он всё-таки свалился с ветки – рухнул на заросшую лужайку перед главным крыльцом.

От массивных деревянных дверей осталась одна створка – вторая раскрошена в щепки; та, что осталась, выворочена наружу и торчит под углом, как полуопущенный подъёмный мост. Над крыльцом – вделанный в стену железный штырь. Судя по осколкам стекла внизу, раньше с этого штыря свисал фонарь. Но теперь фонаря не было, одна только ровная чёткая тень. И эта тень указывала прямо в выломанную дверь, словно говорила: входи.

Но Вар не спешил. Он поднялся на крыльцо и внимательно изучил тень. Когда-то строители замков встраивали в стену с южной стороны – а это как раз южная – солнечные часы. Чтобы жители окрестных деревень могли узнавать по ним время.

Вар посчитал в уме. Мама уехала в восемь сорок пять – значит, сейчас примерно девять часов. Чертить ему здесь было нечем, но только что, когда приземлялся перед крыльцом, он ссадил колено. Поэтому он немного повозил пальцем по ранке и написал кровью на стене в том месте, где заканчивалась тень: I и потом X.

Он вошёл и, перебравшись через гору обломков, оказался перед винтовой лестницей колокольни. Сверху, оттуда, где раньше был шпиль, а теперь зияла пустота, в башню лился яркий свет, в котором стальные ступени мерцали и подмигивали, словно маня.

Вар уже поставил ногу на нижнюю ступень, но тут неподалёку что-то коротко проскребло – будто металлом по гравию.

Пригнувшись на всякий случай, Вар обернулся на звук.

Через второй выход была видна детская площадка в заднем конце церковного двора. У сплющенной детской горки сидела на корточках тощенькая девочка в комбинезоне. Из-под её соломенной шляпы с обвислыми полями торчали волосы, похожие на жёлтые плоские ленты. Девочка только что воткнула в землю садовый совок.

Пока Вар работал над своим докладом, он узнал, как важно рассмотреть врага сверху, пока он тебя ещё не заметил. Сражения выигрывались и проигрывались на сторожевой башне, – написал он, и миссис Спрег приклеила рядом с этим предложением стикер – улыбающуюся лампочку.

Вар шагнул к лестнице, собираясь тихо подняться наверх. Но в тот момент, когда он взялся за перила, две отломанные железные балясины сорвались вниз и оглушительно запрыгали по ступеням.

Вар оцепенел.

– Эй!

Он повернулся лицом к заднему крыльцу.

Девочка стояла теперь подбоченясь посреди асфальтовой парковки. Над её перепачканными щеками сверкали серебром солнечные очки с зеркальным покрытием.

– Что ты тут делаешь?

Вар перелез через завалы, встал в проходе и тоже подбоченился.

– Ничего.

– Я первая пришла. Так что давай топай отсюда. Делай своё ничего где-нибудь в другом месте.

– Ну как… – Ему нравилось говорить «ну как». Когда непонятно, что дальше, «ну как» позволяет выиграть немного времени. – Ну как… Это не твоя собственность. Это церковь.

– Не-а. Была церковь. А теперь… – она махнула рукой назад, туда, где из земли торчал её совок, – это мой сад.

Только сейчас Вар увидел: среди расплющенных и покорёженных фрагментов детской площадки расставлены десятки широких жестяных банок с облезлыми этикетками.

– Сад из жестянок?

Девочка молча повернулась к своим банкам.

Спустившись с крыльца на парковку и проходя мимо девочки, Вар распрямил спину – постарался стать выше; к его облегчению, он и оказался выше, как минимум на пару дюймов. Хотя глупо сравнивать, конечно, – он же не собирался с ней драться.

На детской площадке он присел на корточки и стал изучать этикетки. Все одинаковые, с надписью «ЧипсОрешки». И из каждой банки торчит растение, по колено высотой. Растеньица встопорщенные, как птенцы, и в то же время храбрые. Вар чуть не протянул руку, чтобы провести пальцем по кончикам перистых листьев, но сдержался. Вставая, он заметил позади жестянок ещё два ряда таких же растений – но эти были покрепче, высотой по грудь, и росли в земле.

– Видишь? – сказала девочка у него за спиной. – Сад мой. Значит, всё это место теперь моё.

То есть она забирает себе всё, а ему ничего не оставляет? Ну нет, это несправедливо, подумал Вар. Он тоже что-то заберёт себе.

– Ладно, – бросил он через плечо и пошёл обратно к крыльцу. Поднявшись на верхнюю ступеньку, он широко развёл руки, будто обнимая развалины. – Тогда это – моё.

Девочка тоже подошла к крыльцу.

– Церковь-то? Да кому она нужна? Она же разрушенная.

– Ну и что? Расплющенная детская площадка – твой сад. А разрушенная церковь – мой замок. – Эта новая самоуверенность немного пугала его самого; но, пожалуй, она ему нравилась.

– Седьмой круг! – приплыл из-за забора голос Кайла.

Вар дёрнулся. Эх, мало времени осталось.

– Ну да, ну да. – Девочка ухмыльнулась. – Замок. Для грешников.

– Бред несёшь, – снова бросил он через плечо и направился по руинам к главному крыльцу.

8

– Никакой не бред.

Она что, потащилась за ним? Ну ничего себе. Догнала, вскинула острый подбородок. И ухватила за руку.

За руку. Его. Вар так ошалел, что даже не сопротивлялся, когда она потянула его за собой куда-то вглубь развалин.

Они остановились перед большим резервуаром, высотой почти в рост Вара и длиной в два. Снаружи резервуар был облицован искусственным камнем. Вар залез бы на бортик и заглянул внутрь, но девочка продолжала держать его за руку.

Вар, конечно, не хотел, чтобы она его держала, но и выдернуть руку почему-то казалось ему сейчас неправильным.

И он выбрал компромиссный вариант: встал на цыпочки и заглянул сверху. Там всё было завалено мусором, но сквозь него просвечивала внутренняя поверхность – бирюзовая и гладкая как стекло.

Девочка отпустила его руку и похлопала ладонью по каменной облицовке.

– Знаешь, что это? Купель, ванна для грешников. Грешники аж в очередь выстраиваются, просят-умоляют: ой, пожалуйста-пожалуйста, пускай священник окунёт нас в святую воду, а то мы ужасно страдаем оттого, какие мы стали нехорошие! Священник их окунает, прямо в одежде, потом вылавливает, и – о-па! Они заново родились. Все из себя посветлевшие, как монетка после кока-колы.

– Угу, – сказал Вар. Его рука в том месте, где девочка её держала, была ещё тёплая. Ему даже казалось: может, она немного светится. – Волшебная ванна.

– Не-а. Не волшебная. Потому что недели не проходит – а они уже вернулись обратно в «Грот», и пропивают последние деньги, и за квартиру нечем платить, а дома бьют детей – короче, то же самое, что было до купели.

Вар украдкой взглянул на свою руку. Она не светилась, но немножко гудела – может, светилась изнутри? Он сунул её в карман, чтобы сохранить ощущение.

– А ты откуда всё это знаешь?

– Моя тётя ходила сюда каждое воскресенье, пока они не гикнулись.

– Пока не… что?

– Ну, пока у церковников не кончились деньги. Они перестали за всё платить, ещё в январе. И банк их отсюда вышвырнул.

– Ладно, с церковниками понятно. А здание-то зачем было рушить?

– Уолтер говорит, это чтобы тут не завёлся наркоманский притон. Или ещё чей-нибудь.

– Что за Уолтер?

Девочка повела плечом в сторону бара «Грот».

– Бармен.

– Ты, что ли, в бар ходишь?! – Конечно, не надо было так изумляться, но вопрос вылетел сам собой, Вар не успел прикусить язык.

Девочка обхватила голову руками и выразительно застонала.

Вар, сгорая от стыда, поспешил сменить тему.

– Ладно. Зато в этих развалинах наверняка осталась куча всяких ценностей.

– Не-а. Ещё до того, как рабочие приехали сносить, люди из церкви сами забрали всё, что у них тут оставалось.

– А это ты откуда знаешь?

– Видела. Они же снимали крест, подгоняли пикап, грузили. Такое трудно не заметить.

– Десятый круг!

Вар вскинул голову. Оказывается, он ещё три круга пропустил, осталось два.

Девочка, проследив за его взглядом, кивнула.

– Пора, да? – Голос у неё был довольный.

– Ну я пошёл.

Когда он проходил мимо девочки, случилось странное. Вар отразился в её зеркальных очках.

И какой же он был жалкий – тот, кто смотрел на него из двух этих зеркал. Ты, что ли, в бар ходишь? Позорище.

9

Ага, обе машины стоят перед домом: мамина и рядом папин пикап.

Хорошо. Значит, сейчас он скажет всё, что нужно, сразу обоим родителям – и баста. Выше голову, шире грудь, смело вперёд.

– Я попробовал. Это было ужасно. Ни за что больше туда не пойду, – ещё раз прорепетировал он, стоя на крыльце.

Прямо перед ним ящерка выскочила на последний солнечный пятачок и принялась быстро-быстро отжиматься от нагретого бетона, словно приветствуя его уверенное заявление. Не то чтобы Вар так уж любил ящериц с этими их вакуумными присосками, но с точки зрения термодинамики ящерицы – это, конечно, нечто. Они обожают греться на солнце, но если что, обойдутся и без него. Могут жить с горячей кровью, а могут с холодной.

– Всё. Больше я туда ни ногой, – повторил он для ящерки. И, отперев дверь, вошёл в дом.

Из-за закрытой двери родительской спальни доносились приглушённые голоса.

У них дома всё за закрытыми дверями, это у родителей такой метод воспитания. Когда он был маленький – ладно, пусть; но теперь ему всё чаще хотелось, чтобы родители просто говорили ему всё как есть.

Он подошёл к родительской двери, собрался постучать. Глянул на свои костяшки – и вдруг вспомнил: девочка держала его за руку.

Нет, не совсем так, не держала. Она только ухватила его за руку. И вдобавок ужасно на него злилась. Был бы у него ошейник с поводком, она бы, наверное, ухватила его за этот поводок, вместо руки.

За дверью опять послышались голоса.

– …притом совершенно антисоциальный, – услышал он. – Нет, ты представляешь, он обещал мне заплатить! Это чтобы я разрешила ему не ходить в лагерь.

Вар опустил руку. И стал слушать дальше.

– …и это сейчас, когда моя мама в больнице… ну почему? Господи, был бы у нас нормальный ребёнок, а?

Вар попятился. Лицо его горело; но то, что находилось всегда у него в груди, – душа? – сжалось от холода. Как сердце ящерки, лишённой солнца. Он медленно побрёл по коридору. В кухне он сел за стол и открыл какую-то игру на компьютере. Как сделал бы любой нормальный ребёнок.

Наконец появились родители.

– Что с твоим коленом? – Папины брови тревожно вскинулись.

– Ничего. Всё в порядке. – Вар встал и откашлялся.

– Ты кашляешь? – спросил папа.

– Нет. Короче, насчёт лагеря.

Мама выдвинула ящик стола и порылась в аптечке. Достала леденец от кашля – мёд с лимоном форте – и начала разворачивать.

– Мам, мне одиннадцать с половиной. – Вар со стоном оттолкнул леденец и ещё раз прочистил горло. – Я попробовал. Это было…

Мама закусила губу. Вару было больно смотреть на её встревоженное лицо – и он отвёл глаза.

– Это было…

Тут мама сглотнула. И вот этот глоток всё и решил.

Потому что это страшно тяжело. И страшно ответственно.

– …было нормально, – договорил он почти не дрогнувшим голосом.

И поднял глаза.

– Ну вот, видишь, – вздохнула мама, сразу успокаиваясь.

Папа улыбнулся.

– Просто надо было попробовать.

Вар кивнул. И то, что находилось всегда у него в груди, чуточку разжалось.

10

На следующий день, когда мама высадила Вара перед входом, он махнул ей рукой и сделал несколько шагов к двери – как нормальный ребёнок. Но когда мамина машина отъехала, он остановился. Миссис Санчес сказала, что он может приходить в любое время, когда захочет. А он пока ещё не хочет.

Неспешной походкой он направился к дубу, дождался, когда поблизости никого не будет, закинул рюкзак в развилку, потом забрался сам. Просто посмотреть.

Девочка сидела скрестив ноги в тени трёх королевских пальм, а вокруг неё были расставлены «ЧипсОрешки» с папайями. Выглядело это так, будто она рассказывает своим растениям сказку. Пальмы торчали над ними как три длинные худущие старушки в зелёных шляпах, все три шляпы склонились с интересом – может, это была хорошая сказка.

Вар посмотрел на развалины церкви. Бортик купели, видневшийся в проломе стены, приветливо блеснул бирюзой.

Вчера вечером, лёжа в постели, он изо всех сил старался забыть мамины слова, подслушанные под дверью, и думал о ванне, в которой люди рождаются заново. Ему бы тоже сейчас не помешало родиться ещё раз. И начать всё с нуля.

Он спрыгнул на землю, прошёл вдоль забора в задний двор и остановился перед девочкой.

– Как оно работает, это перерождение?

– Я же сказала. Окунают в купель, и всё. – Девочка воткнула совок в землю рядом с его кроссовкой: граница!

Вар отступил, но всего на шаг.

– Я про… людей. Они же не превращаются обратно в младенцев, правильно? А что вообще с ними происходит?

Девочка дунула снизу на чёлку, чтобы не лезла в глаза.

– Не превращаются. Перерождение – это внутри, а не снаружи.

Второй раз за два дня Вар вспомнил ту смеющуюся вожатую. Ты должен быть внутри группы. А ты снаружи.

Он стряхнул воспоминание. Снаружи – это часть внутри.

– Понятно. А потом? У них всё в жизни меняется или только плохое?

– Только плохое.

– И после этого они больше нравятся людям, да?

– Ну да, – сказала девочка. Хотя и не слишком уверенно.

– А это волшебство, оно от ванны или от воды?

– От воды. Но только я же говорю, волшебство всё равно не работает. Чуть-чуть времени прошло – и у них опять всё по-старому.

– У всех? Ни один так и не остался посветлевшим и обновлённым?

Девочка уложила свой совок черенком на острую коленку, как балансир, и застыла, удерживая равновесие. Только пальцы ног в розовых шлёпанцах шевелились, будто пытались нащупать ответ на вопрос.

– Не знаю, – наконец сказала она. – Я вообще знаю только про одного человека. Он не остался обновлённым.

– Ну вот, – гнул свою линию Вар. – А у кого-то, может, и получилось. Не верится, чтобы совсем ни у кого, иначе какой смысл?

– Ну, может. – Она убрала совок-балансир с колена.

– Да. Насчёт этой волшебной святой воды. Она с самого начала была святая – или она святела от того, что её набирали в ванну?

– Вода как вода. Обычная, из-под крана. Может, священник с ней что-то делал.

– А что? Что они в таких случаях делают?

Девочка дунула снизу так сильно, что её чёлка взлетела вертикально вверх.

– Да какая разница? Всё равно тут уже ничего нет. Что было, то давно вывезли. Оглянись! – велела она. – Видишь, ничего святого. И ничего волшебного.

Вар оглянулся. Да. Кругом одни развалины.

Потом он обвёл глазами девочкин сад. Растеньица в проржавелых жестяных банках – такие встопорщенные и в то же время храбрые. И те растения, которые повыше и покрепче, которые в земле.

Девочка заметила его взгляд.

– Не-а, вот это не волшебство. Это понадёжнее. На них можно рассчитывать. – Она сдвинула солнечные очки на лоб. – А тебе зачем? Ты вроде говорил, что у тебя тут замок. В замках не бывает купелей. Это на случай, если ты не в курсе.

– Я в курсе… – Вар отступил ещё на шаг. Ему вдруг захотелось спрятать от всех своё обновление, свою мечту – встопорщенную, как казалось ему сейчас, и храбрую. – Купелей нет, ха-ха, зато есть рвы! – весело ответил он. И ещё плечами пожал, чтобы показать, как ему всё это до фонаря.

– Вообще-то, насколько я знаю, рвы – это снаружи башни, а не внутри, – ввернула она.

И в третий раз Вар вспомнил ту смеющуюся вожатую. Он отвернулся от девочки, которая продолжала что-то бормотать своим растениям, поднялся через пролом в стене на развалины и пошёл к ванне, в которой перерождаются.

11

В задней части купели обнаружились ступеньки – Вар забрался наверх и сел на бортик. Он представил себе, что в купели вода – много воды, по самую кромку. И представил, как он погружается в эту воду, а выходит из неё другим человеком и другим сыном. И он уже не разочаровывает своих родителей, а учителя, все как один, пишут про него: Вар – чрезвычайно социальный ребёнок! И абсолютно нормальный!

Интересно, а как он сам будет при этом себя чувствовать? Когда из тебя вышвыривают твое старое «я» – это больно? А если это старое «я» не захочет вышвыриваться, вцепится в тебя мёртвой хваткой и ни в какую – что тогда?

Кто-то шлёпнул ладонью по стенке купели. Вар вздрогнул и открыл глаза.

Опять, что ли, она? Точно, девочка стоит рядом, смотрит на него снизу вверх. Очки сняла.

Вар вспомнил свой доклад про замки. В крепостной стене были такие узкие щели, они называются «бойницы», – это чтобы защитники могли целиться во врага, а в них самих попасть было нельзя. Вару показалось, что девочкины голубые глаза работают примерно как бойницы.

Она ещё сузила свои глаза-бойницы и улыбнулась. Но не совсем, а как будто наполовину.

– А как ты собираешься эту штуку наполнять?

Он молча указал на кран в стене.

– Не-а. Водопровод давно отключён. Где будешь брать воду?

Вар глянул в сторону общественного центра, тут же с содроганием отвернулся. Может, попросить у библиотеки?

– Ну как… натаскаю вёдрами, – сказал он небрежным тоном, вышвыривая из купели оконную сетку.

– Не натаскаешь. Нужен шланг. У тебя есть?

– Что?

– Шланг. Вот у меня есть. Пятьдесят футов. Дома. – Она махнула очками куда-то в сторону бара «Грот».

– Ты в баре, что ли, живёшь?

– Над ним. Но пятьдесят футов – мало, еле-еле до забора. Так есть у тебя шланг или нет?

– Не знаю. Может, и есть.

– Может? Короче, притащишь шланг, чтобы его хватило до моего сада и до этой твоей ванны, – может, я и не выгоню тебя отсюда. – Она надела зеркальные очки и решительно поправила их на переносице.

– Ты – меня?! – Вар встал и выпрямился на бортике купели в полный рост. В Средние века все старались занять правильную высоту, чтобы получить преимущество в сражении. – Да ты кто вообще такая? – осведомилось его новое нахальное «я».

Девочка выпятила губы и пошлёпала по ним грязным пальцем – раздумывает, что ли, открывать или не открывать такую важную информацию? Потом пожала плечами и сказала:

– Джолин.

Бортик купели оказался узковат, неудобно стоять. Поэтому Вар спустился на пару ступенек.

– Ладно.

– Что «ладно»?

– Может, принесу завтра шланг.

Он обошёл её, подобрал на полу рюкзак.

Девочка последовала за ним, поднялась, как и он, на дверную створку – его подъемный мост, – спрыгнула с неё, как и он.

– Эй! – крикнула она, когда Вар направился к большому дубу. – А тебя как зовут?

Он прокричал своё имя не останавливаясь.

– Не поняла. Вар… а дальше?

Вар давно привык к подобным вопросам. Когда его родители только познакомились, они на первом свидании выяснили, что во время Гражданской войны их прапрапрадедушки сражались в битве у церкви Вар-Боттом-Чёрч, только по разные стороны. Вар иногда пытался представить, как его предки целятся друг в друга, знать не зная, что однажды у них родится общий прапрапраправнук, – от этого голова у него чуть не лопалась. А если бы один из двоих прицелился как следует? Спасибо хоть на том, что, увековечивая память своих прапрапра, родители ограничились коротким Вар, а не назвали его Вар-Боттом-Чёрч.

Он вернулся на несколько шагов.

– Дальше никак. Вар – это и есть имя. Типа латинское. Вар – и всё.

– Вар так Вар, – сказала она, вытягивая из кармана шляпу. – Тащи шланг, Вар. А я ещё подумаю, отдавать тебе церковь или нет. Пока не решила.

От такой несправедливости Вар опешил. Он ненавидел несправедливость. Он хотел бросить девочке прямо в лицо пару хлёстких словечек, но когда она подняла руку, чтобы надвинуть шляпу на глаза, её зеркальные очки сыграли ту же шутку: он опять отразился в них. Жалкий, жалкий. Даже не удосужился подумать о том, как он будет наполнять купель.

Вар отвернулся и, понурив голову, пошёл в сторону «Рекреации».

– Подожди!

Он подождал.

– А это что?

Он оглянулся.

Девочка указывала на стену сбоку от входа.

– Палочка и крестик – это что значит?

– Это не палочка и крестик, а цифры. Девять. Тут написано «девять» римскими цифрами.

– А зачем?

Он вернулся к крыльцу.

– В Средние века все пользовались римскими цифрами. А на стенах замков тогда были солнечные часы. Видишь, тень как раз указывает на цифры? Ну вот. Я их написал вчера утром, и тоже было девять часов.

– Тогда вот тут, – она постучала по стене, – будет десять?

– Ну да, примерно. Но чтобы знать точно, в десять часов я должен быть здесь.

Откинув голову, она внимательно разглядывала цифры.

– Это кровь?

Вар с несчастным видом кивнул.

– Угу, – хмуро сказала она и задумалась – на этот раз непритворно, по-настоящему.

Вар решил, что это подходящий момент сбежать. Но у забора она его догнала.

– Граница – по парковке. Тут твоя территория, а там – моя. Не нарушать. И никому про это место не рассказывать.

– В смысле?..

– Я решила. Можешь забирать себе церковь.

12

На следующее утро, как только мамина машина свернула за угол, Вар запрыгнул на ветку и спрятался в облаке дубовых листьев, в самой гуще. Хорошо спрятался. Потому что первейшая задача средневекового разведчика – собирать информацию о враге.

И хотя она брала его за руку и от этого внутри у него всё гудело, и хотя она отдала ему церковь, всё равно эта садовница – враг. Она сама так захотела. Но она не знает, что Вар – эксперт по тактике и стратегии защиты замков. И за доклад у него стоит А, самая высокая оценка.

Враг что-то копал в тени трёх королевских пальм. Пальмы сегодня походили не на старушек, а на стражей – обступили Джолин с трёх сторон, словно охраняя.

Вар заметил, как долго она примеривается, поудобнее ставит ногу, прежде чем вскочить всем весом на лопату, – видно, боится прорезать резиновый шлёпанец. Значит, слабая сторона противника – неподходящая обувь, уже что-то.

Из заднего кармана Джолин выпирал садовый совок. Сад – это у неё, конечно, сильная сторона; но на всякую сильную сторону, напомнил себе Вар, найдётся отвлекающий манёвр.

Он скинул вниз тяжёлый рюкзак, в котором лежал отыскавшийся в сарае шланг, спрыгнул сам и направился в её сторону.

Джолин обернулась на звук.

– Граница! – Она предупреждающе указывала пальцем на парковку.

Вар поднял над головой шланг вместо белого флага, и Джолин кивнула: можно.

Перейдя на её половину, он бухнул шланг к её ногам и спросил:

– Что ты делаешь?

Джолин покрутила свободной рукой в воздухе, будто у неё нет слов, чтобы передать всю тупость его вопроса.

– Ну то есть я вижу, что ты делаешь. Но зачем?

Джолин пнула шлёпанцем кучу сухой земли.

– Затем, что тут сплошная каменная пыль. А мне надо выкопать посадочную траншею и заполнить её хорошей почвой. И тогда можно высаживать.

Вар подошёл ближе.

– В смысле, на что они тебе сдались? Что в них такого, в этих растениях?

Джолин опять наскочила на лопату, на этот раз не примериваясь. Её волосы мотнулись и занавесили лицо, но Вар всё же успел разглядеть: оно было испуганное.

Как всегда, его рука сама собой взлетела к груди. Когда рядом кому-то было страшно, у него перешибало дыхание – будто сто стрел друг за дружкой вонзались в лёгкие. Тук-тук-тук-тук-тук.

Микейла всегда изумлялась: как это Вар сразу ощущает чужую боль?

«Круто, – говорила она. – У тебя прямо дар, суперспособность. Так чувствовать, что чувствуют другие люди!» «Ага, я Капитан Эмпатия», – отшучивался Вар. Хотя на самом деле ему было не до шуток. Супергерою от его суперспособностей не должно быть так больно.

Сейчас ему очень хотелось сказать Джолин, чтобы она не боялась. Но за всё время, пока готовил свой доклад, он ни разу не встречал упоминаний про то, чтобы защитники замков предлагали врагу не бояться.

Он вернулся к себе на развалины. Вторая задача разведчика – оценить обстановку. Оценивать обстановку лучше всего с высоты, поэтому он направился к башне. Башня – идеальный наблюдательный пост, она даёт отличный обзор.

Поднимаясь по ступенькам, он заметил, что винтовая лестница закручена неправильно – не в ту сторону, в какую закручены винтовые лестницы в настоящих средневековых башнях. Настоящие средневековые лестницы всегда вились против часовой стрелки, чтобы защитники, когда они сбегают вниз, могли свободно размахивать правой рукой, в которой у них меч, а враги, когда бегут вверх, упирались бы правым локтем в стену.

Но Вар – левша. И может быть, подумал он, то, что винтовая лестница закручена по часовой стрелке, – это как раз знак? Что всё это с самого начала предназначалось для него?

Бредовая мысль, конечно.

С высоты башни – хотя высота и невелика, футов двадцать, не больше, – всё и правда было видно прекрасно.

Участок, размером примерно с футбольное поле, со всех четырёх сторон обнесён оградами, которые защищают его от посторонних глаз, как куртины – средневековый замок. По бокам, с востока и с запада, – дощатые заборы, оба по шесть футов высотой; сзади, с севера, густая и широкая зелёная изгородь, даже повыше заборов. Со стороны главного крыльца и лужайки, вдоль Первой улицы, под надписью «Парковка только для церкви Славного Альянса!», банк установил ограждение из проволочной сетки, поверх него натянул оранжевую ячеистую ткань и ещё развесил предупреждающие знаки. И такая же проволочно-ячеистая конструкция перегораживает выезд с асфальтовой парковки на заднем дворе. Даже если кому-то прямо приспичило узнать, что происходит внутри, ему придётся как следует постараться, чтобы сквозь эти ячейки что-то рассмотреть.

Вар отыскал глазами Джолин. Она шла вдоль ряда растений, касаясь каждого из них садовым совком – прямо фея-крёстная осеняет крестников своим благословением. Но потом он сообразил: она их не осеняет, а считает. Будто они могли сбежать. Будто за ночь у них ноги отросли.

Когда она взяла шланг и начала поливать, он сообразил ещё кое-что: если он хочет попробовать эту штуку с перерождением – а он хочет, хотя, конечно, не собирается ей об этом сообщать, – то теперь, благодаря шлангу, перевес на его стороне. Так что придётся ей выложить ему всё, что она знает про святую воду.

Он быстро сбежал по винтовой лестнице, пересёк асфальтовую парковку и – выше голову, шире грудь – смело ступил на вражескую территорию.

13

– А эта хорошая почва, которая тебе нужна, – он решил не сразу в лоб выяснять про святую воду, а сначала, используя сильную сторону противника, применить отвлекающий манёвр, – где ты её возьмёшь?

Джолин кивнула – одобрила вопрос – и, открутив наконечник у шланга, указала на три кучи, высотой примерно по пояс, которых Вар вчера не заметил.

Кучи состояли из слоёв разложившейся или разлагающейся еды. Банановая, апельсиновая, дынная кожура; какая-то зелёно-бурая масса – видимо, бывшие овощи.

– Мусор?

– Был мусор, – согласилась она. – А будет компост.

Вар изумлённо – достаточно изумлённо, как он надеялся, – вскинул брови.

– Компост, отлично. Слушай, а что делал священник, чтобы вода стала святой?

Она мотнула головой в сторону дощатого забора за компостными кучами.

– Тут под боком магазин, называется «Греческий рынок», я забираю у них лежалые фрукты, овощи – всё, что уже не продашь. Складываю, пересыпаю землёй. Остальное делают черви. А ты знаешь, что компост – это китайцы, они первыми его придумали ещё в двухтысячном году до нашей эры? А потом…

Вар начал отключаться, но в этот момент солнце, пробившее перистые кроны королевских пальм, отразилось от зеркальных очков Джолин, и он вспомнил: совсем недавно уже было что-то похожее.

В Сансет-Палмс он вставал рано-рано, чтобы можно было ни с кем не делить бассейн. Вода на рассвете сверкала ослепительно, вот как эти очки. И как он в неё ни вглядывался, видел только отражённого себя, своё лицо. А бывает, что как раз себя и не хочешь видеть.

– А-а, – немного невпопад включился он. – И этот… священник, он говорил заклинания или что?

– Я откуда знаю? Я всего один раз слышала. Просто сказал какие-то специальные слова. – Джолин сдвинула шляпу набекрень и довольно долго разглядывала его голову. – Ты какой-то… заржавелый.

Вар провёл рукой по волосам. От мамы ему достались кудри колечками, а от папы цвет – тёмная медь. Такое, конечно, нечасто встретишь. Плюс летнее солнце – медь выгорела до бронзы. Плюс три недели бассейна с хлоркой.

– Я знаю, – сказал он. – Ну так что насчёт…

Джолин понимающе взмахнула совком.

– Ладно, не обижайся. У меня вон, когда солнце, веснушки кажутся зелёными. Ну вот, и я решила сделать три кучи, потому что они все находятся на разных стадиях, и…

Раздался оглушительный свисток, и они одновременно обернулись.

Во дворе общественного центра дети начали выкрикивать хором:

Рекреация!
Каникуляция!
Ура, летлаговцы!
Ура-ура!

Несколько раз в день летлаговцы выстраивались в широченный хоровод и, сцепившись локтями, кричали всей толпой вот это самое – оно называлось «Построй настрой». Вар вообще не любил, когда кричат, а тут он вдобавок совершенно не понимал, что они все кричат.

Дома после первого лагерного дня он спросил маму, что значит рекреация.

«Отдых, развлечения. Вообще всё, что делается для удовольствия, не для работы».

Но мамино объяснение и день, проведённый в летнем лагере, никак не вязались между собой.

«А каникуляция?»

«Такого слова нет, – сказала мама. – Ты, наверное, неправильно услышал».

На следующий день он слушал очень внимательно и, когда слово прозвучало снова, отцепил локоть от соседнего локтя и поднял руку.

«Что такое каникуляция?»

Вожатая посмотрела на него удивлённо и сказала:

«Просто каникуляция, и всё. В рифму потому что».

Это не очень помогло.

Но с того дня он кричал «построй-настрой» вместе со всеми – правда, чувствовал себя при этом как-то неловко.

– Ау, проснись. – Джолин помахала рукой перед его глазами. – Тебе пора! Пока.

– Нет ещё. – Вару показалось, что это не он говорит, кто-то другой. – У меня тут сегодня кое-какие дела.

14

Вар отжимал вывернутую дверную створку, пока верхний её край не лёг с глухим стуком на землю. Если уж он собирается превратить эти развалины в свой замок, то пусть у него будет нормальный подъёмный мост, а не торчащее непонятно что.

Потом, сделав множество ходок, он перетаскал весь мусор из купели в баки в дальнем углу двора. Но в самом конце дело застопорилось: на дне купели обнаружился большой тяжёлый медный колокол. Наверное, его сшиб подвешенный к стреле железный шар, которым рушили колокольню.

Чтобы вытащить колокол из купели, нужна верёвка. Где-то среди этих завалов должна же быть верёвка.

Он начал поиски с бывшей кухни. Один только длинный разделочный стол, хотя и засыпанный обломками шлакобетона, стоял монументальный и невредимый; всё остальное – разворочено и разломано. Вар стал по очереди дёргать дверцы шкафов, до которых можно было добраться. Запасы полиэтиленовых пакетов и одноразовой посуды; старые кастрюли и треснутые тарелки. Бутылка виноградного сока, в которой выросла плесень, похожая на мех. Джолин была права: ничего ценного.

За кухней – столовая, точнее трапезная. Наверняка раньше она была вся заставлена столами и стульями, но теперь вместо мебели – одни куски обрушенной крыши. Зато в дальнем конце виднелись три кладовки, вроде целые.

Вар по обломкам добрался до стены и расчистил место, чтобы можно было открыть дверцы. В первой кладовке оказался уборочный инвентарь – моющие и чистящие средства, швабры, вёдра, мётлы.

Во второй почти все полки пустые, только стопка клеёнок в красно-белую клетку, деревянный ящик, полный свечных огарков, и на ящике – зажигалка. Ещё какой-то хлам. И ни одной верёвки.

В третьей кладовке было всё для рисования и творчества: целые упаковки клея, коробки с маркерами, коробки с цветными карандашами, банки с блёстками, смывающаяся краска, которой можно рисовать пальцами, стопка книжек-раскрасок про Ноев ковчег.

Он взял в руки верхнюю книжку, и сразу вынырнуло воспоминание.

В его первое лагерное лето после экскурсии в зоопарк их отвели в «Домик искусства» и велели каждому нарисовать какое-нибудь животное из тех, кого они сегодня видели.

«А это что?» – спросила вожатая, держа в руке рисунок Вара – яркие вспышки чёрного и оранжевого, которые закручивались по спирали, а потом терялись в радостно размазанной зелени.

«Тигр. – Вар так гордился своим тигром, что даже специально повысил голос: пусть остальные дети тоже слышат. Может, тигр поможет ему избавиться от неприятного осадка, который остался после того разговора про внутри-снаружи. – Он убегает. Там, в клетке, у него была такая печальная морда, помнишь?»

«Ладно, – сказала вожатая. – Не всем же быть художниками».

И она пошла дальше.

У других детей, которые обводили львов, слонов и медведей по картинкам-раскраскам, она собрала рисунки и пришпилила к доске цветными кнопками. Тогда он смял свой листок и бросил в мусорную корзину.

Вар стряхнул воспоминание. Уже собираясь уходить, он заметил в глубине кладовки непочатую коробку теста для лепки. Содрав целлофановую обёртку, он открыл несколько баночек. Запах химического ванилина был такой знакомый, что у Вара заныли пальцы, им уже не терпелось погрузиться в шарики гладкого цветного теста… Но он вспомнил Грустную Девочку и вернул крышки на место. Эта штука хорошо лепится только один раз.

Угловая комната, видимо, служила канцелярией. Вдоль бывших стен торчат рухнувшие скособоченные офисные полки, на полках голо, если не считать полиэтиленового мешка с чёрными пластмассовыми буквами и одной картонной коробки.

От влажной коробки дохнуло плесенью и разрухой. Он открыл крышку, взял в руки верхнюю порыжелую фотокарточку в рамке: на снимке церковь, но вместо крыши пока только стропила, похожие на скелет, а внизу стоят люди с молотками и ножовками. На обороте выцветшая чернильная дата: 1951.

Он просмотрел остальные фотографии. Венчания и похороны; юноши в солдатской форме; сияющие женщины – руки в перчатках – держат блюда с пирогами; дети в купальных халатах восхищённо разглядывают вертеп с куклой-Младенцем.

Эти картинки напомнили Вару гобелены, которые благородные дамы ткали для своих замков. Гобелены, конечно, помогали спасаться от зимних сквозняков, но у них была и другая, настоящая цель, гораздо более важная. Проходя мимо гобеленов, которыми были увешаны стены, люди узнавали историю замка – как его обитатели рождались и умирали, как они вели войны и заключали мир, какие в этом замке вершились подвиги и чудесные деяния.

Эти фотографии, понял он вдруг, мало чем отличаются от тех гобеленов. Вообще ничем.

Вот ещё одна: в окно западной стены вставляют витраж.

Держа фото в руке, он перешёл в западную часть развалин и начал откидывать от стены обломки. Так и есть, под завалами вскоре заблестели тысячи осколков цветного стекла. Он подобрал несколько и стал рассматривать их, держа на ладони. Стёклышки переливались и мерцали загадочно, как драгоценные камни: рубины, сапфиры, изумруды, янтарь.

Вар приставил фотокарточку к стене, пусть рассказывает историю – Однажды, в давние незапамятные времена, здесь пылал витраж… – и пошёл обратно.

Когда он задвигал коробку в глубину полки – чтобы не промочило дождём, – от дна коробки отлепилась картонная папка и упала на пол. Вар поднял её.

От вопроса на обложке – ВЕДЁШЬ ЛИ ТЫ ЦЕЛЕУСТРЕМЛЁННУЮ ЖИЗНЬ? – его прошибло электричеством, будто кто-то включил рубильник.

Что значит «целеустремлённая жизнь»? Устремлена ли его жизнь к цели? Если да, то к какой? А ведь именно об этом должен спрашивать себя человек, который намерен родиться заново.

В великом волнении он открыл папку.

Папка была пуста.

Вар без сил прислонился к остаткам стены.

Ведёшь ли ты целеустремлённую жизнь?

Вот это вопрос.

Bepul matn qismi tugad.