Kitobni o'qish: «Спрячь мои тайны в саду. Они жили во лжи, цветы стали громче слов»

Name: Спрячь мои тайны в саду. Они жили во лжи, цветы стали громче слов
Author: Сара Блейдс
ISBN: 978-5-04-255419-3

Сара Блейдс

Shrift:

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency.

* * *

Глава 1. Джулия

Наши дни

К тому времени, когда такси свернуло на засыпанную гравием дорожку, ведущую к Хэйвенпорт-Мэнор, мы уже на три часа опаздывали. Оправданий у меня не было. Самолет мой приземлился вовремя, инструкции нового работодателя по дальнейшему пути были безупречны. Но я никак не могла быть готова к истерике Сэма, которую он устроил, поняв, что едем мы не домой.

В самолете он не спал. Мой планшет и стратегически распределяемый запас M&M’s успокаивали его большую часть пути, но провести восемь часов трансатлантического перелета в тесном замкнутом пространстве для него было слишком тяжело. К тому времени, когда мы подошли к ленте выдачи багажа, он уже категорически отказывался сделать хотя бы шаг.

Я тащила Сэма и наши чемоданы к стойке вызова такси, не обращая внимания на возмущенные взгляды других путешественников. Я привыкла к осуждению окружающих, но, к сожалению, не знала, как защитить от этого Сэма. Он слишком мал, чтобы понять, что все это делается для него. В Чикаго для нас ничего не осталось. Нам нужен был новый старт, а Сэму – возможность снова быть ребенком, детство которого не омрачено горем.

По крайней мере, сейчас он спал. Ритмичный шелест капель дождя на ветровом стекле его убаюкал, а я смогла наконец оглядеть окрестности.

Кривые ветви вяза, словно голодные пальцы, царапали крышу такси, когда мы проезжали через главные ворота. На ветках не было ни распускающихся почек, ни ярко-пурпурных цветов, которые к этому времени должны были бы быть на здоровом дереве. Я ожидала запустения, – в конце концов, поэтому меня и пригласили! – но не такого. Единственным живым растением был густой английский плющ, карабкавшийся по каменной стене. Газон представлял собой просто грязную площадку – даже сорняки решили, что пускать здесь корни не стоит.

Я не была уверена в том, что все это вообще можно назвать садом.

Но я тут же прогнала эту мысль. Все можно исправить – упорством и тяжелым трудом. На этом убеждении строилась вся моя карьера. Восстановление исторических садов – редкая специальность. Мало кому из профессиональных ландшафтных архитекторов хватает желания и терпения для такой утомительной работы. Но для меня нет больше радости, чем расчищать богатейшую историю, дремлющую под землей, и вернуть ее к жизни.

Когда я увидела объявление о том, что для восстановления некогда знаменитых садов Хэйвенпорт-Мэнора требуется опытный садовник, то сразу подумала, что судьба кидает мне спасательный круг после всего, что случилось в прошлом году. У нас с Сэмом появился шанс начать все сначала.

В один из редких моментов откровенности моя сестра Ребекка призналась, что ее мечта – растить Сэма в большом доме с большим двором, а не переезжать из одного грязного мотеля в другой. Она мечтала о таком месте, где у мальчика будет детство на природе и свободе. Хейвенворт нам не принадлежал, но, может быть, он станет нашим домом на ближайшие полгода.

При воспоминании о сестре я вздрогнула, не в силах отделить собственный гнев от всепоглощающего горя.

Ну, хотя бы дом соответствовал романтическому образу, созданному моим воображением: остроконечная крыша, широкая лестница на входе и даже парапет. Теплый каменный фасад идеально вписывался в окружающие дом зеленые поля и леса. Единственным, что не было красиво, сам сад.

– Приехали, – с отеческой заботой сказал таксист, словно давая мне возможность передумать и признать, что я совершила ужасную ошибку.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась я.

Как бы то ни было, я оказалась именно там, где и должна была.

– С вас тридцать два фунта. – В зеркале заднего вида я заметила его разочарованный взгляд.

Я отсчитала банкноты из бумажника, мысленно вычисляя скромный баланс своего банковского счета. Но грудь мою сжимало не только беспокойство о деньгах. Водитель открыл багажник и выгрузил наши чемоданы. Предстоящая работа казалась слишком хорошей, чтобы быть реальной. А что, если это так и есть?

После того как меня уволили из фирмы «Хартвелл и сыновья», никто не хотел брать меня на работу. У меня были навыки, но не было собственного портфолио, которое доказало бы, что я могу справиться с работой, не опираясь на крупную фирму. Я уже почти готова была сдаться, как мне предложили работу в Хэйвенпорте. Успешное восстановление сада такого масштаба доказало бы, что я все еще лучшая.

Или хотя бы успешная.

Я попыталась вытащить Сэма из машины, не будя его, но он оказался слишком тяжелым для моих усталых рук. Он проснулся, как только я приобняла его.

– Мы приехали, – шепнула я ему, когда отъехало такси. – Это наше новое приключение.

Крупные капли дождя висели на его ресницах, а он неуверенно смотрел на меня – с надеждой, но и с сомнением, словно пытаясь разобраться во всей лжи, что я твердила ему до этого момента. Прежде чем я успела что-то сказать, Сэм вырвался из моих рук и по лестнице побежал ко входу. Похоже, страх, который приковал мои ноги к земле, ему был неведом.

– Подожди меня.

Я подхватила чемоданы и поковыляла вслед за ним. Грязь забрызгала мои туфли. Казалось глупым стучать в такой впечатляющий особняк, но дверного звонка мы нигде не увидели. Я подняла Сэма и разрешила ему постучать в дверь железным молоточком. Секунды тянулись, но ответа не было.

– Может быть, они отошли на минуточку?

Мы снова постучали. На сей раз мне однозначно стало ясно, что в доме никого нет. Я снова проверила телефон. Ни пропущенных звонков, ни сообщений. Ни ответа на отправленное мной сообщение о нашем опоздании.

Дождь усилился. На каменном крыльце укрыться было негде. Я попробовала с энтузиазмом улыбнуться, чтобы не выдать охватившей меня паники.

– Не хочешь побегать по зеленому лабиринту вместе со мной, пока мы ждем?

По обе стороны от подъездной дорожки расположились два некогда великолепных зеленых лабиринта. Я бегала за Сэмом между узкими рядами умирающего самшита. От сильного дождя на гравийных дорожках образовались грязные лужи. Как жаль, что мне не хватило ума надеть практичные, удобные туфли, а не модельные, какими я хотела произвести впечатление на новых работодателей.

Несмотря на дождь, на улице было очень хорошо. Веселый смех Сэма поднимал настроение, и я уже представляла, каким некогда был этот великолепный сад. И каким он может стать при должной заботе и внимании.

В этом саду когда-то бегали дети. Я чувствовала это всей душой.

Многие считают мою работу чисто научной и рациональной. Но сад – это не просто правильный дренаж и сбалансированная кислотность почвы. Воссоздание пришедшего в запустение сада – это настоящая магия, подобная воскрешению из мертвых.

Вдруг послышался шум автомобильного мотора. Кто-то направлялся к дому. И этот звук мгновенно отвлек меня от размышления.

Я с облегчением вздохнула. Наконец-то. Кто-то едет.

По запутанным дорожкам лабиринта мы выбрались на дорожку, и Сэм кинулся вперед – слишком быстро, чтобы я поспевала за ним.

Выйдя на дорожку, я увидела, как из темно-серой «Ауди» выходит мужчина, но Сэм его не видел.

– Сэм! Сэм! Остановись!

Я опоздала. Сэм налетел на мужчину, упал и громко зарыдал.

Я кинулась к нему, проверить, не получил ли он травму.

– С тобой все хорошо?

– У меня рука болит! – сквозь слезы ответил он.

– Дайте посмотреть. – Мужчина опустился на корточки рядом с Сэмом.

Не дожидаясь ответа, он взял тонкую руку мальчика и стал осторожно поворачивать и сжимать запястье.

– Так больно?

Сэм покачал головой.

– Хорошо. Значит, ничего не сломано. Но ты должен быть осторожнее. Смотри, куда бежишь.

– Простите нас, пожалуйста, – быстро встряла я.

– Все в порядке, – довольно резко отрезал мужчина.

Я никак не ожидала такой холодности – ведь к Сэму он отнесся очень тепло. Мужчина был стройным, высоким, красивым. Идеально сшитый дорогой костюм казался неуместным в этом запущенном саду.

– Джулия Эсдейл, – представилась я, пытаясь сгладить произведенное нами ужасное впечатление. – Когда мы приехали, здесь никого не было, поэтому мы решили немного погулять по саду.

– Эндрю Моррисон, – нахмурившись, представился хозяин, и было непонятно, сожалеет ли он о произошедшем. – Извините, что так получилось. В последнюю минуту меня вызвали в приемный покой. Я попросил свою сестру Хелен встретить вас, но, похоже, у нее появились какие-то другие дела.

Эндрю пригласил меня приехать по поручению своей крестной, хозяйки Хэйвенпорта. Мы с ним лишь раз говорили по телефону, а потом общались исключительно по электронной почте. Поэтому я никак не ожидала, что он так молод. Вопросы его были резкими и конкретными, но в голосе чувствовалась усталость. Встретившись лично, я подумала, что он ненамного старше меня – где-то около сорока.

– Так вот, мы задержались, – вставила я.

– Мы должны побыстрее уйти от дождя.

К моему удивлению, он взял наши чемоданы и занес их в дом. Я пошла за ним, крепко держа Сэма за руку, чтобы он еще чего не натворил.

– Я подготовил для вас комнату на втором этаже в восточном крыле, – сказал Эндрю, направляясь к лестнице. – Должен предупредить, что Хэйвенпорт-Мэнор – дом с бесценной четырехсотлетней историей, но слегка обветшалый. Это не лучшее место для детей. Пока вы здесь, придется внимательно следить за Сэмом.

Я крепче сжала руку Сэма, чувствуя, как краснею от смущения.

Наверху раздались тяжелые шаги. По лестнице спускалась пожилая дама в длинном коричневом платье. Пышные седые волосы были собраны в пучок. Одной рукой она держалась за поручни, а другой опиралась на украшенную причудливой резьбой деревянную трость.

– Чушь! – заявила она. – Хэйвенпорт пережил мятежи, чуму и бомбежки во время «Блица». И пятилетнего ребенка этот дом вполне в состоянии выдержать!

Эндрю поднялся, чтобы помочь даме, но та лишь отмахнулась и продолжала медленно спускаться, каждый раз опасно наклоняясь вперед, чтобы опереться на трость.

Наконец она оказалась в относительной безопасности – на широкой площадке внизу. Только там она приняла руку Эндрю, хотя все ее внимание было сосредоточено на мне.

– Наверное, вы – новый ландшафтный архитектор. Я – Маргарет Кларк. Рада вас видеть.

Я пожала протянутую мне руку. Рукопожатие Маргарет оказалось поразительно крепким и уверенным, хотя сама она казалась очень хрупкой.

– Я тоже очень рада. Я – Джулия, а это Сэм.

– Добро пожаловать, Сэм, – улыбнулась дама. – Мы рады приветствовать вас в Хэйвенпорте. Здесь давно не было детей – хорошо, что все изменится.

– Спасибо, – с облегчением выдохнула я.

– Несмотря на грубость моего крестника, мы очень благодарны, что вы проделали такой путь, чтобы помочь нам с садом. Насколько я понимаю, вы исключительно талантливы в области восстановления исторических садов, а это именно то, что нам нужно.

– Для меня это большая честь. Могу честно сказать, что никто другой не может сделать того, что делаю я.

– Наконец-то наш сад окажется в руках специалиста.

Сэм уткнулся в мое бедро.

– Я устал!

– Ну конечно же, – сочувственно произнесла Маргарет. – Эндрю, пожалуйста, проводи Сэма и Джулию в их комнату. Вы можете присоединиться к нам за ужином в столовой в шесть часов, а пока у вас будет время передохнуть и освежиться.

– Спасибо. Это было бы замечательно.

Вслед за Эндрю мы поднялись по широкой лестнице и попали в длинный коридор, вдоль которого выстроились книжные шкафы.

– Я подумал, что вам понадобится лишь одна комната, – сказал он, открывая дверь в спальню с большой кроватью и белым диваном возле окна.

– Вполне достаточно. И еще раз простите за костюм.

По его вежливому кивку я так и не поняла, простил он нас или просто отмахнулся. Я думала, что он уйдет, но Эндрю задержался у двери.

– Этот проект очень важен для Маргарет – и для меня тоже. Очень важно сделать все очень тщательно и достойно.

В голосе его прозвучала странная слабость, и я не стала ощетиниваться.

– Разумеется, никак иначе.

– Хорошо. Если вам что-то понадобится, только скажите.

– Все отлично.

– Тогда мы увидимся в шесть часов. Столовая на первом этаже, слева от входа.

Я захлопнула дверь, закрыла глаза и тяжело вздохнула. Усталость длинного дня наконец взяла свое. Похоже, работа будет гораздо тяжелее, чем я предполагала.

Сэм потянул меня за брючину, отвлекая от размышления. Я посмотрела на этого мальчика с большими круглыми глазами и пушистыми светлыми волосами, вновь поразившись тому, как можно так сильно полюбить человека, которого знаешь совсем недолго.

Я постаралась улыбнуться, поняв, что он беспокоится обо мне.

– Все хорошо. Я просто устала. Как тебе это место? Мы правильно сделали, что приехали сюда?

Сэм энергично закивал, но я не поняла, действительно ли ему здесь понравилось, или он просто хочет сделать мне приятное. Но это хорошо. Это просто должно быть хорошо. Я восстановлю этот сад. А потом найду способ восстановить и свою жизнь тоже.

Глава 2. Джулия

Наше время

Я проснулась от пульсирующей боли в голове. Рука Сэма прижималась к моей щеке. Его лицо находилось совсем рядом с моим. Раньше меня это тревожило – по ночам он часто забирался в мою постель посмотреть, как я сплю. Иногда он тыкал пальцами в глаза или дергал меня за волосы. Но я понимала, почему он так поступает. Просто я очень похожа на свою сестру.

И Сэм тоже на нее похож.

И когда я вижу ее в его пухлых щеках и небесно-голубых глазах, мне все труднее сдерживать свой гнев.

Я несколько раз моргнула, привыкая к свету, пробивавшемуся сквозь щель в бархатных шторах. Часы на тумбочке показывали семь. Я заглянула в телефон и поняла, что уже утро. Мы не просто проспали ужин. Мы проспали всю ночь до утра.

В телефоне я увидела два пропущенных сообщения. Оба от моего бывшего начальника.

Пожалуйста, перезвоните мне.

^{Насчет денег.}

Я удалила сообщения, поклявшись заблокировать номер Райана Хартвелла, как только пойму, как это сделать. Я уже до последнего цента выплатила всю сумму, украденную моей сестрой у «Хартвелл и сыновья», после того как по глупости сделала ее своей помощницей, когда она пыталась снова встать на ноги. Но этого оказалось недостаточно. Ошибки Ребекки стоили мне карьеры – и репутации.

– Есть хочу, – пробормотал Сэм, отвлекая меня от ноющей боли в груди.

– Я тоже, приятель. Давай оденемся и почистим зубки, а потом поищем что поесть.

Благодаря Сэму я избавилась от любых сомнений из-за тайных походов по Хэйвенпорту. Он побежал по темному, узкому коридору передо мной, распахивая двери одну за другой. За третьей обнаружилась ванная. Я присела на краешек и принялась чистить Сэму зубы, а он сплевывал пену – за последние несколько месяцев мы к этому уже привыкли. Ванная оказалась крохотной в сравнении со всем домом, словно про нее забыли, а потом соорудили наспех. Душа не было, только старомодная ванна на львиных лапах. Стена над ней была выложена зеленоватой плиткой. Ванну втиснули под покатую крышу, так что взрослый человек мог в ней лишь сидеть, наклонившись вбок. Судя по всему, за последние сто лет в этой ванной ничего не меняли, от выведенных наружу труб до раковины на пьедестале.

Интересно, какие тайны скрываются в истории этого места.

Сэм сплюнул мятную пену в раковину, и я открыла кран, чтобы ее смыть.

– Пойдем добудем тебе завтрак.

После недолгих блужданий в подвале мы обнаружили кухню. Стены были выкрашены в унылый розовый цвет, на фоне которого блестящие кухонные принадлежности выделялись особенно ярко. Увидев у плиты Эндрю в сером свитере и джинсах, я замерла. Надо сказать, джинсы у него были очень дорогие, хотя и выглядели самым обычным образом.

Вчера я произвела на него не лучшее впечатление и надеялась сегодня начать все сначала.

– Есть хочу, – повторил Сэм.

Он потянул меня вперед, и Эндрю наконец заметил наше присутствие.

– Вы проснулись, – с отработанной вежливостью, но без теплоты сказал он. Плечи его напряглись.

– Джетлаг берет свое, – ответила я, надеясь, что он не почувствует в моем голосе оборонительного настроя.

Сэм отпустил мою руку и направился к деревянному столу в дальнем конце комнаты.

Эндрю откашлялся. Неловкость ощущалась почти физически.

– Послушайте, я хотел бы извиниться за вчерашнее.

Я заморгала от удивления. Неужели я действительно это слышу?

– О, да… Все в порядке.

– Нет, – ответил он. – Вчера меня в последнюю минуту вызвали в приемный покой, и день выдался очень сложным. Вас должна была встретить моя сестра Хелен. Как только я понял, что она не сможет приехать, мне потребовалось время, чтобы добраться до дома.

Судя по его напряженному тону, термин «сложный» был явным преуменьшением.

– Похоже, у вас было много дел.

Он провел рукой по волосам.

– Да. Но, как решительно напомнила мне Маргарет, это не извиняет моей грубости.

Я тоже не умела извиняться. Слишком много раз я обжигалась, показывая свою уязвимость. Наверное, поэтому прямое извинение Эндрю застало меня врасплох.

– Я знаю, что эта работа важна для вас. Для меня она тоже очень важна.

На плите засвистел чайник, прервав неловкую паузу.

Эндрю выключил горелку.

– Хотите чаю?

Кофеин. Острое желание захлестнуло меня, как волной.

– Я не большой любитель чая, но с удовольствием выпила бы кофе.

Эндрю достал из шкафа небольшую банку.

– Растворимый сойдет?

Я чуть не подмигнула.

– Конечно.

– Боюсь, мы не приготовили мюсли для ребенка, – сказал Эндрю, открывая банку и насыпая в кружку полную ложку кофе. – У нас есть молоко. Я смогу сделать кашу для Сэма.

– Все в порядке. По утрам Сэм любит тосты. Арахисовое масло стало бы приятным дополнением.

– Почему бы вам не присесть, а я посмотрю, что можно сделать.

– Спасибо.

Хоть я и сказала, что нам не нужно ничего особенного, Эндрю нарезал клубнику и выложил ягоды на тарелки, приготовленные для нас.

– Арахисового масла у нас нет, но есть малиновый джем. Попробуете? Это очень вкусно.

Я покосилась на Сэма, гадая, достаточно ли он проголодался, чтобы преодолеть свое неприятие всего нового. Сэм смотрел на Эндрю с откровенным подозрением.

– Почему бы не попробовать? Если не понравится, можешь выплюнуть прямо на тарелку. Обещаю, никто не станет ругаться.

Я обхватила горячую кружку обеими руками и затаила дыхание, глядя, как Сэм с подозрением исследует тост и откусывает крохотный кусочек. Дома мне удавалось кормить его только чистым белым хлебом. Эндрю же выдал нам хлеб с зернышками и семенами. Сэм нахмурился, исследуя новые вкусы и ароматы. И откусил еще кусочек.

Эндрю поставил рядом с Сэмом стул и сел, опершись локтями о колени.

– Нравится?

Сэм медленно и осторожно кивнул.

– Я так и знал! – торжествующе воскликнул Эндрю. – А потом он будет есть тост с фасолью!

Я отхлебнула кофе и постаралась улыбнуться, несмотря на горячую горечь на языке. Мне следовало бы радоваться, что пищевые привычки Сэма начинают развиваться, кого бы ни пришлось за это благодарить.

– Я рассчитывала сегодня поговорить с леди Маргарет относительно ее видения сада, – сказала я.

Эндрю покачал головой. На его губах мелькнуло некое подобие улыбки.

– Что? – смущенно нахмурилась я.

– Не дай бог, она услышит, как вы называете ее «леди». Она ненавидит традиции. Называйте ее просто Маргарет. Или даже Мэгги.

Было ясно, что этот мужчина обожает свою крестную. Несмотря на вчерашнее происшествие, Сэм ему тоже понравился.

– Как бы то ни было, важно понять, каким она видит свой сад и чего хочет добиться. Чем скорее я это пойму, тем быстрее приступлю к разработке плана.

– Главное – сделать все идеально. Мы надеемся в следующем году открыть сад для посещения, чтобы получить дополнительные средства для содержания поместья.

– Когда речь идет о саде, мало что можно назвать идеальным, – сказала я. – Сад – живое существо, которое растет и меняется в соответствии с временами года.

– Идеальным, насколько это возможно. Маргарет твердо намерена сделать сад таким, каким он был летом 1940 года.

Об этом он говорил по телефону, когда несколько месяцев назад мы впервые обсуждали новый проект, и это до сих пор казалось мне странным. Большинство клиентов имеет весьма расплывчатое представление о том, чего хотят от восстановления сада. Им лишь ностальгически хочется вернуть былое великолепие. Обычно большинство заказчиков собственные идеи и предпочтения ставили выше исторического престижа. Вот почему я так удивилась, когда Маргарет назвала конкретное время, дух которого хотела вернуть.

– Почему именно 1940-й?

– Точно не знаю. Маргарет всегда была дамой загадочной, даже для тех, кто ее хорошо знает.

– А она жила в то время?

– Когда началась война, она была совсем маленькой, немногим старше Сэма. Она не любит говорить об этом периоде, но, думаю, хорошо его помнит. У нее всегда была исключительная память.

Эндрю улыбнулся, словно на время погрузившись в далекие воспоминания.

– Несмотря на богатство, жизнь ее была нелегкой. В семь лет у нее развилась пневмония, которая чуть ее не убила и пагубно сказалась на сердце. Большую часть юности она провела в больницах.

– Ох! Я такого не ожидала.

– У Маргарет отлично получается опровергать ожидания. Вы знали, что она – одна из первых женщин Англии, читавших лекции по физике в Кембридже?

Я покачала головой. Чем больше я узнавала о Маргарет Кларк, тем сильнее она меня поражала. Из первых разговоров с Эндрю я узнала, что Хэйвенпорт – ее фамильный дом, где она прожила почти всю свою жизнь. Инициатива по восстановлению сада принадлежала ей, но ведь именно она довела его до такого состояния…

– Почему именно сейчас? Если она всегда была такой бунтаркой, почему вдруг ей стало важно, что другие думают о ее садах?

По помрачневшему лицу Эндрю я поняла, что он и сам не раз задавал ей этот вопрос.

– Сам не знаю. Она никогда не объясняла, но в прошлом году, когда здоровье ее ухудшилось, что-то изменилось. С того времени она решила подвести итоги. Впрочем, какова бы ни была причина, это для нее важно.

– Стоит ли мне спрашивать об этом?

– Можете попробовать, но не могу обещать, что с вами она будет более откровенной.

Наверное, он прав, но попробовать стоило.

– Мне понадобятся фотографии и исторические документы, связанные с садами. Мне важно знать, когда они были созданы, и еще важнее понять, чего именно хочет Маргарет.

– Маргарет обычно поднимается в девять-десять часов. Показать вам территорию ей уже не по силам, но у меня есть несколько часов до отъезда в больницу.

Я не сразу поняла, что он предлагает показать мне сады.

– Это было бы прекрасно!

Он натянуто улыбнулся. По-видимому, как и я, он сомневался в нашем новообретенном перемирии.

– Прекрасно. Жду вас у входа через пятнадцать минут.

* * *

После завтрака мы с Сэмом встретились с Эндрю у входа. Стресс последних суток прошел, и мне страшно хотелось увидеть фронт работ.

Мы начали с передних садов. Площадь была велика – почти акр, – но не грандиозна. Меньше, чем в большинстве известных английских поместий, которые я изучала.

Влажная почва хлюпала под ногами, наполняя воздух странным сырым и затхлым запахом. Дождь шел целый день, но наконец прекратился, хотя сквозь тучи до сих пор не пробилось ни лучика солнца. Я смотрела под ноги, чтобы разглядеть какие-то ростки или побеги. Была ранняя весна. К этому времени первые многолетники должны были уже пробиться, а луковичные прорасти целиком.

– Вы знаете, какими эти сады были раньше?

– Маргарет однажды сказала, что передние сады предназначались для взрослых. Она любила играть за домом, где сад был более диким, – сказал Эндрю. – Но больше я ничего не знаю.

Я попыталась представить сад таким, каким он должен был быть – пышным, зеленым, красивым, – но никак не могла избавиться от общего впечатления пустоты и угасания. Симметричные зеленые лабиринты говорили о формальном стиле, но мне казалось, что здесь было множество ярких кустарников и многолетников.

По тропинке мы обошли дом вокруг. Прежде чем мы свернули за угол, Эндрю остановился.

– Хочу предупредить, задние сады находятся в еще более плохом состоянии.

Несмотря на предупреждение, увидев территорию, я просто ахнула. Перед домом было голо и пусто, за домом же царили настоящие заросли. Среди зарослей ежевики и сорняков все еще просматривался остов¹ того, что некогда было великолепным садом. За аркой я увидела огромный партер, окаймленный камнем, и элегантные дорожки, проложенные по саду. Идеальная симметрия исчезла. Западная часть была сильно повреждена, и от того, что некогда располагалось там, остались лишь сущие мелочи. Разбитые и отсутствующие плиты. Ржавая железная арка. Некогда сад был идеально плоским, теперь же повсюду виднелись кучи земли. Вдали я увидела рухнувшую оранжерею, почти полностью поглощенную плющом и мхом.

Этот великолепный мир должен был быть мечтой садовника, но сейчас он напоминал мне лишь обглоданный скелет. Все было гораздо хуже, чем намекал мне Эндрю в телефонном разговоре.

Я знала, что работа будет трудной, но все оказалось гораздо хуже, чем я предполагала. Одна расчистка будет стоить тысячи долларов. Придется нанять целую команду, если мы хотим летом хоть что-то посадить.

Эндрю смотрел на заросли, скрестив руки на груди. Хотя он надел старые черные резиновые сапоги, но и в них ухитрялся выглядеть царственно.

– Полный бардак, верно?

– Бардаки меня не пугают.

Эндрю вопросительно поднял бровь:

– Вы хотите сказать, что видали и похуже?

Я рассмеялась:

– Вы не похожи на человека, который хочет, чтобы ему врали.

– Не похож, – согласился он с кривой усмешкой.

Сэму наш разговор наскучил. Он вырвал у меня руку и побежал вперед по узкой дорожке.

Я побежала следом за ним, с трудом пробираясь сквозь заросли и крича, чтобы он остановился. К счастью, эта часть сада была огорожена каменной стеной, и Сэм не смог убежать слишком далеко.

– Странно, – пробормотала я.

– Что странно? – Нас нагнал Эндрю.

– Эта часть стены новая, – указала я. – Ну или, по крайней мере, новее остального.

– Почему вы это сказали? – Эндрю подошел поближе.

– Посмотрите на кирпич. Он крупнее, чем на других участках, и мха здесь меньше в сравнении с остальной стеной. И дорожка, по которой мы бежали, кажется протоптанной, словно некогда здесь был проход.

Я погладила пальцами грубую кладку. Новая кладка занимала лишь несколько футов в обе стороны, словно некогда здесь были ворота или какой-то проем, который по какой-то причине заложили.

– Я не замечал, – нахмурился Эндрю.

– Большинство людей не заметило бы. Это моя работа – замечать даже мельчайшие детали. В какой-то момент в последнюю половину века этот участок стены ремонтировали. Почему же не расчистили весь сад?

Эндрю пожал плечами. Мое открытие явно не показалось ему таким же любопытным, как и мне.

– А что на той стороне?

– Лес. Семья Маргарет владела всеми землями, но вскоре после войны значительная часть была продана. Но лес они сохранили. Вероятно, потому что продавать его не имело финансового смысла.

– Как думаете, Маргарет уже встала? Мне хочется ее расспросить.

Эндрю нахмурился и посмотрел на часы:

– Да, примерно в это время я готовлю ей завтрак.

* * *

Тем же утром мы нашли Маргарет в оранжерее. Когда мы вошли, она сидела в кресле-качалке и смотрела в огромное окно, явно не заметив нашего появления. Я проследила за ее взглядом. Что же привлекло ее внимание? Отсюда сад не казался красивее.

Эндрю кашлянул:

– Маргарет, вы не против нашего общества?

Дама обернулась и просияла:

– Конечно! Садитесь, пожалуйста. – Она указала на небольшой диванчик напротив.

Сэм прижался ко мне, как делал всегда. Я вручила ему любимую книжку с динозаврами, которую постоянно носила с собой, чтобы занять мальчика в случае необходимости. Он сразу же открыл страницу, посвященную позднему меловому периоду, и увлекся битвой между велоцирапторами и трицератопсами.

– Боюсь, мне пора на работу, – сказал Эндрю, ставя чашку с чаем на стеклянный столик рядом с Маргарет. – Вы справитесь без меня?

– Конечно, справлюсь, – фыркнула пожилая дама. – Вовсе не нужно так обо мне беспокоиться.

По болезненному выражению лица Эндрю я поняла, что он только и делает, что беспокоится. Он поцеловал Маргарет в щеку.

– Звоните, если что-то понадобится.

Эндрю кинул на меня взгляд, словно говоря: «Позаботьтесь о ней».

Я кивнула. К этому мужчине я начала относиться с большей симпатией.

Дрожащими руками Маргарет взяла чашку и посмотрела на нас с Сэмом:

– Вам понравилась утренняя прогулка?

– Да, благодарю. Сэм любит бегать по открытым пространствам.

– Я тоже любила, когда была в его возрасте. Дед Эндрю и Хелен вечно ругал меня – я любила лазать по деревьям и пряталась так, что меня никто не мог найти.

Хотя ей было уже за девяносто, представить Маргарет девчонкой оказалось очень легко. В ее глазах сохранилось чисто девичье лукавство.

– Могу я задать несколько вопросов касательно реставрации? Мне бы хотелось представить, чего вы хотите…

– Что вы хотите знать?

– Ну… – Я улыбнулась, глядя, как Сэм шепотом имитирует крики злобных хищников из своей книжки, и повернулась к Маргарет: – Я хочу понять, каким вы видите свой сад. Каким хотите его сделать.

– Очень просто – я хочу, чтобы сад был точно таким же, как в моем детстве.

Тот же непонятный ответ, что дал мне Эндрю.

– А что вы помните? Какие цветы и растения…

Маргарет нетерпеливо отмахнулась:

– Никогда не умела запоминать подобное. Не… Впрочем, уверена, вы сможете разобраться. Вы же профессионал.

– Лучше всего работать с историческими источниками и документами. У вас сохранились фотографии, планы или что-то еще, с помощью чего я смогла бы воссоздать сад максимально точно?

– Не уверена, что у нас есть что-то такое. Многое было утеряно за долгие годы. Но вы можете поискать. Можете попросить Эндрю или Хелен помочь вам в поисках.

Я изо всех сил постаралась сохранить улыбку на лице, не выдав своего разочарования. Чаще всего моя работа начиналась с изучения множества документов и записей. Как правило, обнаружение таких документов и пробуждало у хозяев желание к восстановлению садов – будь то свидетельство замысла известного дизайнера или просто чувство ностальгии.

– Сад находится в состоянии гораздо худшем, чем я предполагала. От него почти ничего не осталось. Без исторических документов мы можем надеяться лишь на воссоздание, а не на реставрацию.

– А в чем разница? – нахмурилась Маргарет.

– Реставрация – это точная копия оригинального сада. При воссоздании мы руководствуемся характеристиками стиля эпохи, когда создавался сад, чтобы передать дух оригинала. Но подлинной реставрацией это не будет.

Маргарет так энергично закачала головой, что пряди седых волос выбились из пучка:

– Нет, нет! Это должен быть точно такой же сад, как в моем детстве! За этим мы вас и пригласили.

Я снова задумалась, как же этого добиться, если я не знаю, чего от меня хотят. Я не собиралась ходить вокруг да около, повторяя одни и те же вопросы. Подход нужно изменить. Я наклонилась вперед, положив руки на колени.

– Маргарет, а что случилось? Совершенно очевидно, что некогда сады были великолепны. Как они пришли в такое…

– Жалкое состояние?

Я кивнула. Хорошо, что мой вопрос скорее развлек хозяйку, чем обидел.

– Именно.

– Война.

– Что вы имеете в виду? – нахмурилась я.

– Тогда я была совсем девчонкой, но точно помню, как после войны все изменилось. Мама никогда не заботилась о садах. Ее даже раздражала необходимость поддерживать их состояние, особенно во время войны. Хэйвенпорт она унаследовала неожиданно, когда в 1926 году умер ее старший брат. Ее куда больше интересовала физика и математика, чем собственное поместье. Хотя она старалась.

– Она была ученым?

– Хотела быть. Для своего времени она была довольно эксцентрична. Одна из первых женщин на физическом факультете Кембриджа, но официально поступить ей не позволили. Тогда женщинам было непросто пробиться в академические круги.

Я сцепила пальцы, увлеченная историей этой замечательной женщины.

– Не могу представить, чтобы вам тоже было непросто.

Маргарет усмехнулась и покачала головой:

– Нет, не было. Но родители никогда не запрещали мне заниматься тем, что меня интересовало. Мой отец был профессором физики в Кембридже, а мама работала в его лаборатории. Но заниматься секретной работой, которую отец выполнял для правительства во время войны, ей не позволили. И она занималась тем же, чем большинство дам высшего света. В Хейвенворте кипела работа. Мы принимали эвакуированных. Мама даже позволила Женской земледельческой армии устроить здесь сад победы. Но потом…

Она сжала губы, дыхание стало прерывистым.

– Маргарет, – осторожно произнесла я. – Что случилось?

Она не ответила. Взгляд ее рассеянно устремился на земли за окном. Она целиком ушла в свои мысли.

– Люфтваффе, – наконец ответила Маргарет. – Лондон сильно пострадал, но несколько городов были стерты с лица земли. В Кембридже первые бомбы упали осенью 1940 года. Мы с мамой эвакуировались в небольшой загородный дом в Глостершире и прожили там до конца войны. Мы уехали за несколько дней до бомбардировки Хэйвенпорта.

Я ахнула:

– Наверное, это было ужасно!

– Нам повезло: никто не пострадал. Уцелел и дом – бомбы упали в дальней части поместья. Мы постоянно играли именно там. – Маргарет жестом указала куда-то вдаль, куда и был устремлен ее взгляд. – Но сады были почти уничтожены.

Сэм, который во время нашего разговора медленно пробирался поближе к столу, схватил что-то со столика. Прежде чем я смогла рассмотреть, он бросил эту вещь обратно на стол.

– Сэм!

Предмет – к счастью, это оказался маленький красный резиновый мячик – отскочил от стола и взмыл почти к потолку. С потрясающей скоростью и ловкостью Маргарет протянула руку и поймала мячик, прежде чем он снова ударился о стол.

– Простите! – Я была в полном ужасе.

– Это же мячик, – рассмеялась Маргарет. – А что еще мальчишка мог с ним сделать?

Она подозвала Сэма, тот посмотрел на меня, можно ли. Я кивнула, и он подполз к креслу и устроился рядом на полу.

– Ты знаешь, что это такое?

Сэм покачал головой.

– Это мяч для игры в джекс². Когда я была в твоем возрасте, то постоянно в нее играла. Хочешь научиться?

Она вытащила пригоршню небольших серебряных фишек, рассыпала их на столе, подбросила мячик и дала ему удариться о стол – точно так же, как несколько секунд назад сделал Сэм. Прежде чем мячик приземлился, она протянула руку и схватила одну фишку.

– В детстве я играла в джекс лучше всех в графстве!

Она протянула мячик Сэму:

– Теперь твоя очередь. Тебе нужно схватить две фишки.

Он повторил ее движения, бросил мячик и схватил фишки.

– Сколько ты схватил?

Сэм раскрыл ладонь и показал две серебряные фишки.

Маргарет восторженно взвыла. Я никогда не думала, что женщина ее возраста и сложения способна на такое.

Несколько минут они играли, совершенно позабыв обо мне. Искренний интерес Сэма просто очаровал Маргарет.

– Надо же, ты выиграл! – с удовольствием сказала Маргарет, хотя я не сомневалась, что она поддалась нарочно.

Сэм расплылся в радостной улыбке.

– Хочешь, как-нибудь поиграем еще?

Сэм снова посмотрел на меня – можно ли?

– Конечно, можно.

– Да, с удовольствием, – вежливо сказал он.

– Ничто не могло бы меня порадовать сильнее, – ответила Маргарет, откидываясь на спинку кресла.

Силы оставили ее. Мы и без того отняли у нее массу времени, но я так и не получила ответов на свои вопросы. А без этого я не могла браться за работу, для которой она меня пригласила.

– Маргарет, если вы не против, я задам еще один вопрос. Почему именно сейчас? Прошло столько лет – почему вы решили возродить сад именно сейчас?

Маргарет снова отвернулась, но я успела заметить на ее глазах слезы.

– Потому что я пообещала это одному человеку, которого любила давным-давно. Человеку, который причинил мне сильную боль, и гнев не дал мне выполнить свое обещание. Но на этой земле мне осталось недолго, и я не хочу тратить это время на сожаления. Восстановление этого сада – единственный известный мне способ заслужить прощение.

Глава 3. Ирэн

21 мая 1940 г.

Только я устроилась с альбомом на своем любимом месте под японской камелией, как услышала, что наш садовник сыплет проклятиями на Хэйвенпорт-Мэнор. Утро трудно было назвать мирным. Новая группа девушек из Женской земледельческой армии разместилась в свободных комнатах. Они оживленно болтали о красивой лестнице и портретах давно умерших родственников, и разговоры эти уже начинали надоедать. Перспектива снова переселиться в одну спальню со сводной сестрой и без того выводила меня из себя. Мне хотелось мира и покоя, но вместо этого я вскочила и направилась к нашему престарелому садовнику Полу, который возился с петуниями в саду однолетников.

– Здесь нельзя сажать петунии, – сказала я. – Здесь всегда растет дикая морковь.

Пол поправил кепку и воззрился на меня поверх отвратительно-фиолетового цветка, который держал в руках. Его ворчливость и седая щетина не скрывали нежелания мириться с моими суевериями.

– А моя лопата говорит, что можно.

– Разве вы не понимаете, что произойдет, если вы так поступите?

– Я понимаю, что леди Монтгомери просила меня посадить эти петунии рядом с главными воротами, а терять работу я не собираюсь.

– Мы оба знаем, что леди Монтгомери не имеет права высказываться по поводу этого сада. – Несмотря на напускную суровость, губы Пола растянулись в улыбке. Он, как и я, отлично знал, что вкусом моя мачеха не отличалась. – Все растения имеют смысл. И если вы сажаете растения гнева и горечи рядом с символом нашей безопасной гавани, тем самым навлекаете проклятие на Хэйвенпорт-Мэнор.

Пол насмешливо повел бровью.

– А потом ты мне скажешь, что нельзя сажать лаванду рядом с розами в саду для срезки!

Сочетание, которое говорит о неверии в любовь. Не могла не согласиться с этим смыслом.

– Это многолетники. И сажать их не нужно.

Пол оперся на свою лопату подбородком.

– Значит, ты все же слушала мои лекции?

– Каждое слово! – призналась я. – Но вы никогда не платили мне тем же. Сколько раз я говорила, что смысл цветов так же важен, как и уход за ними? Игнорировать это нельзя.

– Вообще-то идет война, если ты не забыла. Нам повезло, что у нас вообще есть цветы. А теперь возвращайся к своим проделкам.

Я вздохнула:

– Какие уж тут проделки, если здесь ничего интересного не происходит?

Пол кивнул на вяз, где Маргарет висела, зацепившись ногами за низкую ветку, и звала Чарли последовать ее примеру. Мальчишка, который боялся высоты, крепко стоял ногами на земле и не обращал внимания на ее подначки.

– Маргарет Ивлин Кларк! – закричала я. – Слезай оттуда, пока шею себе не сломала!

Она не обратила на меня никакого внимания. Юбка упала ей на лицо, а она продолжала раскачиваться, как маятник. Меня шокировала непристойность ее поведения, а еще я испугалась, что она может упасть. Я кинулась схватить ее, но она спрыгнула раньше, чем я добежала до дерева, и напугала меня до полусмерти.

В ее непокорных кудрях запутались кусочки листьев, платье было перепачкано грязью. Она всегда была непослушной, но с тех пор, как за ее образование взялась леди Монтгомери, Маргарет стала совершенно дикой.

– Я думала, ты упала, – выдохнула я.

Маргарет лишь глаза закатила.

– Я знаю, что делаю. Здесь совершенно безопасно.

Сводной сестре было всего семь лет, но характера у нее хватило бы на столетнего преступника.

– Нужно быть осторожнее. А ты, – сказала я, поворачиваясь к Чарли, – не должен ее слушать, когда она подбивает тебя на шалости.

Чарли неуверенно глянул на Маргарет. Он был всего на год младше ее, но в мире не было двух более непохожих друг на друга детей. Худенький, нервный Чарли со мной почти не разговаривал, хотя прожил здесь почти девять месяцев. Маргарет остерегалась всех эвакуированных детей, которые прибыли к нам прошлой осенью. Она относилась к ним как к слугам, которыми можно командовать. Но когда они все вернулись в свои семьи, а с нами остался лишь Чарли, Маргарет взяла его под свое крыло и обучила всем способам попасть в неприятности.

Чарли ничего не ответил, но я чувствовала, что о моих словах он задумался.

– Вы сделали математику?

Они закивали с таким энтузиазмом, что я усомнилась, но на споры у меня не осталось никаких сил.

– Тогда идите. И не шалите!

Они убежали в сад за домом, вовсе не намереваясь меня слушаться. Зато мне стало спокойно. Я снова уселась на свое одеяло и открыла альбом. Я намеревалась описать каждый вид из нашей обширной коллекции.

Большинство камелий уже отцвели, но на земле еще валялись пышные цветы, хотя лепестки их потемнели и свернулись. Лишь один цветок сохранился идеально – наверное, он только что упал. Я подобрала его и вдохнула аромат, а потом положила на одеяло рядом с собой.

На заре наших отношений, когда леди Монтгомери еще пыталась со мной поговорить, она рассказала, что ее прадед, барон Хэйвенпорт, путешествовал по Азии и собрал редчайшую коллекцию камелий, чтобы произвести впечатление на ее прабабушку. Судя по ее словам, этот жест был проявлением скорее стремления к показной роскоши, чем большой любви, но, наверное, такое впечатление сложилось, потому что сама леди Монтгомери, несмотря на все свое аристократическое воспитание, ухаживания не ценила. Ее свадьба с моим отцом была простой процедурой в магистрате, а единственной гостьей была ее кузина Гвен, поскольку свидетель все же был нужен. А мне так хотелось в красивом кружевном платье нести цветы по проходу величественной церкви! Вместо этого мне пришлось просто стоять в стороне, словно мне здесь не место. Тогда я еще не понимала, что именно так будут терпеть мое существование следующие восемь лет.

Я со вздохом отмахнулась от воспоминаний, выбрала из коробки розовый карандаш, страстно мечтая о гораздо большем наборе цветов. Бледно-розовые лепестки камелии в своем изобилии выглядели почти непристойно. Они раскрывались в идеальной геометрии, и нарисовать их было очень сложно. У меня был прекрасный набор карандашей Faber-Castell, но папа выбросил их в тот день, когда Британия объявила войну. Он заявил, что пользоваться чем-то, созданным врагом, непатриотично, сколь бы высоким ни было качество этих вещей. Я напомнила, что я – американка и Германия – не мой враг, но заслужила лишь пощечину. Тогда отец поднял на меня руку в первый и последний раз. На следующее утро я обнаружила на своем туалетном столике коробку абсолютно английских цветных карандашей. До сих пор не знаю, было ли это извинение или демонстрация превосходства британской промышленности, но это неважно. Я всегда пользовалась тем, что у меня было.

Я так углубилась в передачу цветов и теней, что не замечала хода времени. Прошло несколько часов, и мне удалось нарисовать почти идеальную копию цветка. С чувством глубокого удовлетворения я подписала рисунок: Camellia japonica. Цветет с февраля по май. Всю научную информацию я черпала из ботанических энциклопедий, хранившихся в библиотеке Хэйвенпорта. В нижней части листа я отработанным почерком добавила самое главное:

Тоска и желание

Из всех цветов ни один так точно не отражал мою натуру, как роскошная камелия, имевшая такое противоречивое значение. Тоска по чему-то большему и лучшему была единственным постоянным желанием моей жизни. Я жаждала восторгов и приключений, а не простой, спокойной жизни в Хейвенворте. Я хотела путешествовать по миру, посещать музеи, галереи и сады. Я хотела сама принимать решения о собственном будущем.

Языку цветов меня научила мама. В Бостоне она работала флористом, создавала цветочные композиции для важных моментов в жизни людей. Я бесчисленные часы наблюдала за ее работой – розовые тюльпаны в знак добрых пожеланий, календула и герань в знак скорби, флердоранж³ и розы в знак любви. Каждый букет нес особый смысл. Возможно, истинной магией мама и не обладала, но мне нравилось представлять ее волшебницей.

Голос Маргарет заставил меня оторваться от альбома. С тяжелым вздохом я отложила карандаш и поднялась. Я не любила, когда меня отрывали от рисования, но в том, как Маргарет упорно старалась привлечь мое внимание, было даже что-то милое.

Я пошла на ее звонкий голосок, доносящийся с заднего входа, который был весь увит глицинией.

– Что случилось? – спросила я, уперев руки в бока.

Маргарет размахивала большим конвертом.

– Тебе письмо! Это из Америки!

Сердце отчаянно забилось в груди.

– Дай!

Я потянулась за конвертом, но Маргарет отскочила.

– Здесь написано, что это из Голденс. – Последний слог она протянула напевно и насмешливо.

– Голдингс, – поправила я. Сердце колотилось все быстрее. Институт изящных искусств Голдингс. Школа, о которой я мечтала всю свою сознательную жизнь. – Отдай мне!

Но Маргарет лишь крепко прижала конверт к груди.

– Почему они прислали тебе письмо? Ты же не собираешься уезжать из Хэйвенпорта?

От чувства вины внутри все сжалось. Хэйвенпорт давно уже не был моим домом, но Маргарет слишком юна, чтобы это понять. Дом принадлежит ее семье, не моей, и мое присутствие раздражало всех с момента моего приезда сюда, еще восемь лет назад. Я положила руки на хрупкие плечи сестры и наклонилась, чтобы посмотреть ей прямо в глаза:

– Конечно, мне нужно уехать. Мне восемнадцать лет.

– Но это наш дом. Кто будет заботиться обо мне, если ты уедешь?

Я обняла ее, чтобы она не видела боли в моих глазах. Маргарет почти никогда не позволяла поддаваться своей болезни, но такие редкие моменты страха напоминали мне, насколько она еще юна.

– У тебя все будет хорошо и без меня. Однажды ты все поймешь. Обещаю.

– Я не пойму! – В чертах лица Маргарет блеснула ярость. – И никогда тебя не прощу, если ты уедешь.

– Маргарет, пожалуйста…

– Нет!

Она кинулась бежать по засыпанной гравием дорожке, а письмо, хранившее мою единственную надежду на бегство отсюда, так и осталось в ее маленьких чумазых ручках.

Я погналась за ней по туннелю из ракитника. Нежные золотистые цветы окружили меня душистым каскадом. Когда я выбежала с другой стороны, Маргарет нигде не было. Хотя было одно важное место…

Единственное, куда ей ходить не позволяли.

За раскидистыми ветками разросшегося на дикой окраине поместья тиса скрывалась ветхая садовая постройка. Некогда она напоминала Хэйвенпорт в миниатюре, но сейчас, всеми забытая, стоит в одиночестве. Никто в семье леди Монтгомери даже не помнил, зачем ее построили, и я могла лишь предположить, сколько лет этому зданию. Совершенно точно я знала лишь то, что оно давно не безопасно.

Сейчас от этой постройки осталась лишь половина – молния ударила в дерево, и ствол рухнул прямо на нее. От задней половины уцелела только груда старых разгромленных кирпичей на траве.

– Я знаю, что ты здесь! – крикнула я от темного, поросшего мхом входа. Здесь стены доставали мне лишь до пояса. Пробившиеся сквозь опавшую листву бутоны примулы вселяли в меня ужас – это был знак смерти. – Отдай мне письмо!

Услышала я лишь громкий шорох, словно кто-то пытался спрятаться. Конечно, Чарли был вместе с ней.

Я сделала еще один шаг через густой кустарник, окружавший ветхую постройку. Что-то острое воткнулось мне в ногу.

Я посмотрела вниз. По ноге текла тонкая струя крови. Я раздвинула кусты и увидела маленькую заостренную веточку, которую кто-то воткнул в землю прямо у входа. И не одну. Осмотревшись, я обнаружила с полдюжины таких веточек, спрятанных в листве.

– Что это такое?!

За входом я увидела груду булыжников размером с кулак. Они словно поджидали возможности полететь в незваных гостей. Над входом было что-то нацарапано. Я подошла поближе, чтобы разглядеть надпись: «Вход воспрещен».

Я зажала рот рукой.

– Маргарет! Что ты тут делаешь?

Я не ждала, что она ответит, но тишина заставила меня забыть, зачем я погналась за девочкой.

– Пожалуйста, выходи. Нам нужно поговорить. Я не хочу туда входить.

– Да ты и не сможешь, даже если захочешь! – выкрикнула Маргарет, перестав прятаться.

Я осторожно пригнулась и сделала крохотный шажок в темный пролом, слишком узкий для любого, кроме семилетнего ребенка. В горле встал ком страха. Я всегда ненавидела тесные темные пространства. Отец называл это иррациональным страхом. Но что такого нелогичного в этом чувстве? Кирпичи в любой момент могли обвалиться, и я оказалась бы в ловушке – точно в такой же, как и моя мать, которая в моем представлении билась и боролась, чтобы выбраться, когда ее гроб опустили в землю. Она же не могла умереть – она же обещала, что никогда меня не бросит. Наверняка она боролась с тяжелым деревом и задыхалась под грузом земли, пытаясь вернуться ко мне.

– Маргарет, выходи немедленно! – Я пыталась говорить решительно, но смогла лишь прохрипеть: – Пожалуйста!

– Хорошо. Мы выходим!

Я с чувством облегчения отступила. Из опасной развалины вылезла моя сводная сестра и ее товарищ по проделкам. Мальчик выглядел весьма потрепанным. На коленке его я заметила новую дыру. Я уже не понимала, на кого злюсь больше – на Маргарет, утащившую мое письмо, или на Чарли, у которого было всего две пары брюк.

– Мое письмо. – Я выжидающе протянула руку.

Маргарет нахмурилась, но протянула мне конверт.

– Спасибо, – максимально спокойно, несмотря на отчаянно бьющееся сердце, произнесла я. – Но ты отлично знаешь, что играть здесь опасно.

– Мы здесь не играем! – возмутилась Маргарет.

Я уперла руки в бока и сурово посмотрела на девочку.

– Мы не играем! Это наша крепость!

– Мы готовим ловушку для немцев, – абсолютно серьезно добавил Чарли. – Мы запаслись камнями и палками.

– Здесь нет никаких немцев!

Я сделала глубокий вдох, стараясь вернуть себе спокойствие и терпение. Мальчик не виноват. Он просто перенял те же самые иррациональные страхи и паранойю, охватившую всех с того дня, когда девять месяцев назад Чемберлен объявил начало войны. Страну охватила паника, люди носили противогазы и рыли бомбоубежища Андерсона на собственных дворах.

– В Хейвенворте мы в безопасности. Поэтому твои родители и отправили тебя сюда. Не нужно думать о таких вещах.

Похоже, не нужно было этого говорить. Губы мальчика задрожали, карие глаза заблестели от слез. Все дети, которых прислали в Хэйвенпорт, уже вернулись по домам. Лондон оказался таким же спокойным, как и наш сонный загородный особняк. Я никогда не задумывалась, почему Чарли остался. Может быть, родители просто не хотят, чтобы он возвращался?

– Но если они появятся, мы будем готовы! – заявила Маргарет.

– Иди сюда. – Я опустилась на колени, прекрасно понимая, что мое платье будет таким же грязным, как и у нее. Одной рукой я обняла девочку, другой – Чарли и притянула их к себе. – Сюда никто не придет, и никто вас не обидит. В Хейвенворте безопасно. Обещаю!

– Тогда почему ты уезжаешь? – тихо спросила Маргарет. – А вдруг в Америке опасно?

– Ох, Маргарет, – вздохнула я. – Это всего лишь письмо. Я даже не знаю, что там написано. Может быть, они пишут, что мне не место в их школе.

Мне не хотелось в этом признаваться даже самой себе. Я не получила никакого формального образования в этой области. Я отправила заявление почти год назад, приложив три своих лучших рисунка и пообещав Богу, что больше никогда его ни о чем не попрошу. Из-за войны я уже решила, что шансов на поступление в престижную художественную школу не осталось, но неожиданное письмо вселило новую надежду. Шанс сбежать из Хэйвенпорта. Шанс найти собственный путь в этом мире.

Маргарет кивнула, всей душой поверив моим словам, а потом вместе с Чарли убежала искать другие места для игр.

Я дождалась, пока они скроются из вида, и опустила глаза на письмо. Помятый конверт, слегка надорванный в уголке. Марка с изображением Марты Вашингтон. Ярко-синий стикер авиапочты.

Я разорвала конверт и прочитала напечатанный текст:

«Дорогая мисс Ирэн Розали Кларк!
Сообщаем, что Ваше заявление о приеме в институт изящных искусств Голдингс удовлетворено».

Глава 4. Ирэн

22 мая 1940 г.

Вечером отец не приехал – в последнее время он все чаще работал по ночам. Он всегда был целиком и полностью предан своей работе, но в последние несколько месяцев нагрузка резко увеличилась. Он уезжал, когда мы еще спали, и возвращался, когда все уже спали, – если вообще приезжал. Многих студентов призвали в армию, и его нагрузка в университете должна была бы сократиться. Но теперь он возглавлял Комитет научных исследований противовоздушной обороны – секретный комитет, разрабатывавший оборонительные технологии для военных. Я старалась не обижаться на его работу, но было нелегко: работа отнимала столько времени, что на меня его совсем не оставалось.

Леди Монтгомери тоже стала мало бывать в Хейвенворте. Раньше она большую часть времени проводила в отцовской лаборатории – необычно для женщины такого происхождения, но ее это совсем не беспокоило. Мачеху более интересовали уравнения, чем правила этикета. Но в комитете для нее места не нашлось, поэтому она целиком сосредоточилась на помощи армии у себя дома, с головой уйдя в разнообразную благотворительность и работу комитетов, связанных с войной. В своем доме она с готовностью приняла перемещенных детей.

Впрочем, забота об этих детях почти полностью легла на мои плечи – я была единственной в доме, у кого не было иных обязанностей. Я должна была их учить, укладывать спать, следить, чтобы они каждую неделю писали своим родным. Но, хотя отец и мачеха считали меня достаточно взрослой для этого, решений относительно моей собственной жизни они мне не доверяли.

Когда отец впервые сказал мне, что мы едем в Англию, я была в ужасе. Со дня смерти мамы не прошло и четырех месяцев. Но он обещал, что мы едем в огромный особняк с большими садами, где у меня будет спальня, достойная принцессы, где меня радушно встретят и я стану счастливее, чем когда бы то ни было, а новая мама будет меня просто обожать. Не знаю, как я позволила себе поверить, что в Англии меня будет ждать моя родная мама, восставшая из могилы, – я уже была достаточно взрослой для подобных детских фантазий. И все же эта мысль поддерживала меня во время долгого пути через Атлантику.

Все сложилось не так, как мне обещали. Поначалу леди Монтгомери пыталась быть доброй – по-своему. Но она просто не представляла, как стать мне матерью. Впрочем, я и сама никак не облегчала ей эту задачу. Меня обижала легкость, с какой она и мой отец возобновили свои отношения. А они действительно возобновились. В то время я не понимала, что они поженились так быстро, потому что любили друг друга еще в юности. Родители леди Монтгомери запретили ей выходить замуж за человека более низкого социального происхождения, но к тому времени, когда мой отец овдовел, они давно умерли, и они с моей мачехой наконец-то смогли быть вместе, о чем всегда мечтали.

Отец приехал лишь на следующий день после получения письма о приеме в Голдингс. Мы заканчивали ужинать, и я услышала, как к дому подъехала отцовская машина. Я кинулась к двери и распахнула ее, прежде чем он успел подняться. Волосы его необычно растрепались, и я заметила, сколько седых прядей появилось у него за последний год. Его одежда была помята и вся в пятнах – судя по всему, он несколько дней не переодевался.

– Привет, отец! – сказала я, когда он прошел мимо меня, даже не заметив. – Нам надо кое о чем поговорить.

– Папочка! – Мимо меня с протянутыми руками пронеслась Маргарет, и отец подхватил ее и крепко обнял.

Мне такой любви никогда не доставалось.

– Маргарет, дорогая! Какие у тебя сегодня приключения?

– Мы с Чарли построили маленький плот из палок! Мы набрали их в лесу!

– Какие молодцы!

Я крепко сцепила руки за спиной, чтобы успокоиться, и стала ждать, когда он обратит внимание на меня. Опустив Маргарет на пол, отец слабо улыбнулся. Но вместо того, чтобы поговорить со мной, он прошел мимо, словно меня и не существовало.

– Папа, подожди! – Я пошла по длинному коридору к отцовскому кабинету, стараясь подстроиться под его шаг. Сердце мое готово было вырваться из груди. – Вчера я получила письмо. Я долго его ждала.

– Мы можем поговорить позже? Мне нужно обсудить с твоей мачехой срочное дело, связанное с войной.

– Но это не может ждать!

– Прости, Ирэн.

– Пожалуйста, папа. Война может подождать. Уже несколько месяцев ничего не происходит. Мы не можем откладывать свою жизнь ради чего-то несуществующего. Ты должен меня понять. Меня приняли в институт изящных искусств Голдингс. В Нью-Йорке.

Отец остановился. Наконец-то он обратил на меня внимание, но в его глазах не было ни доброты, ни отцовской гордости.

– Что ты сказала?

Я сделала глубокий вдох, стараясь вспомнить сто раз отрепетированную речь:

– Институт изящных искусств Голдингс. Меня приняли.

– Ты не поедешь в институт в Америке.

– Мы договорились, что, когда мне исполнится девятнадцать, я смогу вернуться в Америку, если меня примут на учебу. В ноябре мне будет девятнадцать и…

– Это было до войны. Сейчас путешествовать небезопасно.

Я воздела руки к нему:

– Какой войны?! Все твердят о том, что происходит в тысячах миль отсюда, но ничего нет!

– Война – не игра. Не дурацкое неудобство. Все мы должны чем-то жертвовать.

– Я мало чем пожертвовала?! Весь прошлый год я подчинялась приказам и заботилась о детях. Я хочу учиться живописи в Нью-Йорке. Это прекрасная возможность и…

– Довольно! – Отец тер лоб, и в голосе его чувствовалась усталость. – Не в моих правилах нарушать обещания, но сейчас это был бы глупый, неоправданный риск.

В этот момент в дом влетели девушки из Женской земледельческой армии. Вели они себя так, словно были в доме хозяйками. Я затаила дыхание, а они пронеслись мимо нас, хихикая, болтая и совершенно не представляя, насколько серьезный у нас разговор.

– Нет ничего глупого в образовании, – сказала я предельно спокойно, как только девушки наконец скрылись. – Уж ты-то должен это понимать.

Отец покачал головой:

– Художественная школа – это не образование.

– Если бы я сказала, что хочу стать ученым, ты отпустил бы меня. – Голос мой дрожал от обиды. – Ты гордился бы.

– Да, я гордился бы. Но все равно не отпустил бы тебя в Америку. Это опасно. Немецкие подводные лодки бороздят океаны. Пассажирские суда они топят точно так же, как и военные.

– Но тебя это не остановило! Ты на целых три месяца уезжал в Америку!

В начале войны правительство поручило отцу особую миссию. Я умоляла взять меня с собой, но он категорически отказался.

– И это было опасно! Ты не представляешь, насколько близки мы были к гибели! – Голос его дрогнул. Никогда не видела отца в страхе. – Я пошел на этот риск, потому что хочу положить конец этой войне. Не по своей прихоти. Тебе восемнадцать лет. Пора повзрослеть и вести себя ответственно.

Щеки у меня запылали от гнева и смущения.

– И как я могу повзрослеть, если ты запер меня в этой тюрьме, откуда нет выхода?

– Ты считаешь Хэйвенпорт тюрьмой? Ты не понимаешь, как тебе повезло? Ты ни в чем не нуждаешься. Я дал тебе дом, стабильность, одежду, книги, все художественные принадлежности.

Одежда и побрякушки. Словно они могут заменить все, что я потеряла, когда отец заставил меня уехать на другой конец света, чтобы он мог жениться на леди Монтгомери.

– Я хочу поступить в художественную школу и научиться рисовать по-настоящему. Я хочу общаться с нормальными людьми, а не с семилетними детьми и слугами. Я хочу сама принимать решения относительно своей жизни.

– Ты хочешь уехать.

– Здесь нет для меня места!

Я ждала, чтобы он меня поправил. Сказал, что это смешно. Что я член его семьи. Но он смотрел на меня, словно я – уравнение, которое никак не получается решить. Каждая секунда молчания вбивала клин между нами все глубже, пока трещина, разделявшая нас, не стала непреодолимой.

– Я тебе ответил. Больше об этом говорить мы не будем.

И отец ушел, оставив меня в одиночестве оплакивать осколки моих разбитых мечтаний.

* * *

Всю неделю я отца не видела. Когда он вечерами бывал дома, дверь его кабинета была заперта. Маргарет тоже со мной не разговаривала, хотя я не понимала, злится ли она на мое желание уехать или на то, что я строго запретила ей играть в тех развалинах.

Никогда еще я не чувствовала себя в Хейвенворте более одинокой.

Через неделю после нашего разговора отец наконец вышел к завтраку вместе с нами. Я ждала возможности еще раз поговорить с ним о письме из Голдингса. У него было время все обдумать, и он, конечно же, поймет, что это прекрасная возможность, которую было бы преступно упустить.

Я дождалась, когда он допьет кофе, прежде чем затронуть важную тему.

– Папа, – максимально уверенно произнесла я.

Он на несколько секунд оторвался от газеты, отложил ее и посмотрел на меня. На его лбу я заметила несколько новых морщин.

– Да, Ирэн?

Хотелось бы мне не ощущать такой боли от его голоса, но за всю неделю мы разговаривали в первый раз.

– Я хотела спросить, ты не изменил свое решение?

Он вопросительно поднял брови, и моя и без того слабая надежда улетучилась.

– Относительно Голдингса, – добавила я.

Отец снова взялся за газету, отмахиваясь от моей просьбы.

– Пожалуйста, – настаивала я. – Есть пароходы, которые отправляются из Ливерпуля в Нью-Йорк. Я могла бы…

– Черт подери, ты не покинешь Хэйвенпорт! – Отец так рявкнул, что я рухнула на стул.

В столовой заметно похолодало. Даже Маргарет и Чарли замерли. Они сидели тихо, как церковные мыши. Я сжала губы, понимая, что сейчас способна только разрыдаться, и не осмеливаясь плакать в присутствии отца. Особенно сейчас, когда я изо всех сил пыталась убедить его относиться ко мне как к взрослой.

Молчание прервала мачеха.

– В выходные я пригласила коллег твоего отца с семьями на ужин, – сказала она спокойно, словно отец только что не взорвался от гнева. – Дядя Эдвард и твой отец много работают в комитете. Кроме того, приедет твой кузен Майкл – ему дали отпуск из армии. Вы сможете повидаться.

Я больше не могла сдерживаться. Я отложила вилку. Аппетит исчез еще раньше. Как бы ни хотелось мне чего-то нового, мысль о вечере в обществе людей, с которыми у меня нет ничего общего, была невыносима. Почему единственное, о чем мы можем сейчас говорить и думать, – это война? Ни отец, ни мачеха не порадовались тому, что меня приняли в престижную художественную школу, даже если и не собирались позволять мне уезжать.

– В чем дело, Ирэн? – спросила мачеха. – Ты почти не ела.

– Ни в чем. Просто я не голодна.

Отец вздохнул. Его терпение было на пределе.

– Я знаю, ты расстроена, но это не повод вести себя как избалованная девчонка.

Его слова прозвучали как пощечина. Я задохнулась от гнева.

Когда я выходила из столовой, никто не произнес ни слова. Я здесь чужая. Хэйвенпорт так и не стал для меня домом. Я лишь напоминала отцу о нежеланном прошлом. Тогда почему он не хочет просто меня отпустить?!

Я заперлась в своей комнате. И тут же Маргарет осторожно постучалась в дверь:

– Ирэн?

Я не шевелилась. Она стучала снова и снова, царапалась в дверь своей маленькой ручкой. Я уже готова была кричать. Наконец, стук прекратился. Но Маргарет не сдалась. В щель под дверью прополз листочек.

На нем не было ни слов, ни рисунков. Просто чистый лист.

Несмотря на всю злость, я вытащила из ящичка карандаш и заштриховала листок. Постепенно на сером фоне стали проявляться бледные слова.

«Ты не избалованная девчонка. Просто обычная девчонка».

И я расхохоталась. Маргарет всегда знала, как меня обезоружить, в каком бы настроении я ни находилась. Кто-то из старших детей научил ее писать тайные сообщения на бумаге кончиком ручки без чернил, булавкой или любым другим относительно острым предметом. В прошлом году дети постоянно писали друг другу невидимые записки, вместо того чтобы учиться.

Я отперла дверь, и маленькие, но сильные ручки мгновенно обхватили мою талию. Маргарет уткнулась лицом с мой живот.

– Жалко, что папа такой злой, – прошептала Маргарет.

– Спасибо, но все образуется. Просто ему нужно время, чтобы привыкнуть.

Маргарет обняла меня еще крепче. Я не поняла, утешает ли она меня или удерживает, чтобы я не уехала. Но мне не было до этого дела.

Глава 5. Ирэн

1 июня 1940 г.

Ужин оказался в точности таким скучным, как я и предполагала. Из десятка приглашенных никому не было интересно общаться со мной. Все говорили только о вторжении во Францию, и за столом царила мрачная атмосфера.

Я смирилась с тем, что вечер будет унылым, и приготовилась имитировать вежливость, но все оказалось еще хуже. Леди Монтгомери посадила меня так, чтобы ужин стал для меня максимально болезненным. Я сидела напротив Деборы Хауэлл. Да, она мне сводная родственница, но я терпеть ее не могла. Мы с Деборой учились в одной школе, и она вечно меня задирала за мой «необычный и смехотворный» акцент. Кроме того, она изо всех сил старалась, чтобы никто из девочек не осмеливался подружиться со мной из страха навлечь на себя ее гнев. Но из-за наших родственных связей и того факта, что наши отцы были коллегами, ни одного приема не проходило, чтобы мы не встречались. Леди Монтгомери убеждала меня, что мы подружимся, если будем больше времени проводить вместе. Наверное, ей казалось, что мангуст и гадюка станут закадычными друзьями – достаточно лишь сунуть их в одну коробку.

И сейчас я чувствовала, с каким презрением она смотрит на мое старомодное платье и лицо без косметики. Сама она была сильно накрашена – скорее чтобы скрыть собственную непривлекательность, чем продемонстрировать состоятельность своей семьи. Волосы Дебора собрала в строгую прическу. Я старалась не обращать на нее внимания, хотя возможностей для общения у меня почти не было – рядом со мной сидели Маргарет и Чарли.

Я поймала эту парочку за игрой в джекс, когда подали суп. Маленький красный мячик упал прямо в тарелку, и горячий бульон брызнул мне на руку.

– Ведите себя хорошо, – прошипела я.

Я отобрала у них мячик и спрятала в складках юбки. Отец и леди Монтгомери были заняты разговором, да и сидели они на дальнем конце невероятно длинного стола, так что проделку Маргарет не заметили. Но другие гости – в том числе и Дебора – посмотрели на нас с осуждением.

Чарли хотя бы смутился, но Маргарет лишь скрестила руки на груди и надулась.

– Зачем?

– Когда-нибудь ты станешь хозяйкой этого дома. Тебе нужно научиться правилам приличия.

– Когда я стану хозяйкой, в этом доме не будет никаких правил. Мы будем плясать на столе, если нам захочется, и есть шоколад в любое время.

Я чуть не зарычала от раздражения, хотя в глубине души тоже думала, что дом станет гораздо более приятным местом, когда хозяйкой станет Маргарет. Но сестре нужно было научиться вписываться в мир, где она родилась.

– Никогда не понимала, почему тетя Мэри настаивает, чтобы дети присутствовали на таких приемах, – громко прошептала Дебора сестре Памеле.

Мачеха сидела слишком далеко, чтобы услышать, но я-то была рядом.

– Да, было бы гораздо приятнее, если бы капризных детей оставляли дома с нянями и не заставляли их портить вечер своим нытьем, – спокойно ответила я, глядя прямо на Дебору и Памелу.

Дебора кинула на меня испепеляющий взгляд:

– Жаль, что ты слишком занята своими дурацкими каракулями и цветами! Стоило бы поучиться вести себя как цивилизованный член общества. Возможно, тогда ты не слонялась бы по этому дому, выпрашивая внимания у родителей.

Я сжала кулаки под столом, не зная, что обидело меня больше: оскорбление или причисление леди Монтгомери к моим родителям.

– Рисунки Ирэн совсем не глупые, – возмутилась Маргарет. – Они замечательные! Она – самый талантливый художник из всех, кого ты когда-нибудь встретишь!

– Совершенно верно, – со злобной улыбкой согласилась Дебора. – Поскольку я больше не провожу время с детьми, сомневаюсь, что мне придется рассматривать чьи-то рисунки, пока наши с Рупертом дети не пойдут в школу.

Она помахала левой рукой. На безымянном пальце сверкало кольцо с квадратным бриллиантом.

– Дебора и Руперт обручились, – льстиво добавила Памела.

– Мои поздравления, – прошипела я сквозь зубы.

Все знали, что когда-то я была влюблена в Руперта, и какое-то время наши чувства казались взаимными. Мы сбегали, чтобы после заката уединиться в заброшенном амбаре на полях сахарной свеклы. Последний раз мы встречались почти одиннадцать месяцев назад. Тогда мы поцеловались, и он сказал, что я – самая красивая девушка из всех, кого он знает. Несколько недель я представляла, что он сделает мне предложение и увезет отсюда, хотя точно знала, что этого никогда не будет. Ему суждено было жениться на ком-то вроде Деборы. На женщине, которая родилась в этом мире и полностью в него вписывалась.

И неважно, как я выглядела или одевалась. Неважно, что я почти десять лет прожила в Хейвенворте. Я всегда буду падчерицей из среднего класса.

Я отложила ложку. Аппетит пропал, сменившись жесткой изжогой. Весь вечер я была вынуждена слушать щебетание Деборы и Памелы о предстоящей свадьбе и о том, как Руперт настоял на том, чтобы сделать предложение, прежде чем он уйдет на флот. Маргарет и Чарли продолжили баловаться, хотя теперь и менее заметно. Казалось, что за этим столом хорошо всем, кроме меня.

Весь вечер я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. И вдруг в большое окно я увидела, что к дому подъехала машина.

– Наверное, это Майкл! – с придыханием воскликнула Дебора.

Я даже головы не повернула, когда наш камердинер Альберт через мгновение ввел в столовую Майкла – по крайней мере, пока он не объявил:

– Майкл Хауэлл с гостем!

Майкл вошел в столовую в сопровождении молодого человека в военной форме, на костылях.

Позабыв все правила приличия, мать Майкла, кузина леди Монтгомери Гвен, вскочила и со слезами на глазах обняла сына.

– Надеюсь, вы не против, что я пригласил с собой моего друга, – сказал Майкл, наконец высвободившись из объятий матери. – Джеймс служит в авиации вместе со мной, но бедолагу на несколько недель заперли в местном госпитале. Его самолет столкнулся с мессершмиттом. Я подумал, что чудесная кухня Рут немного развлечет его.

– Конечно, мы не против. Чем больше гостей, тем веселее, – вежливо ответила моя мачеха, хотя все, кто знал ее так, как я, понимали, что она терпеть не может каких-то изменений в последнюю минуту, если только они происходили не по ее инициативе.

Альберт принялся устраивать Джеймса за столом, а я исподтишка рассматривала нового гостя. Он был прекрасен – другого слова я просто подобрать не могла. Высокий, как Майкл, с модным косым пробором на темных набриолиненных волосах, темно-карие глаза – по-моему, я никогда не видела глаз красивее.

– Большое спасибо, что приняли меня, – вежливо сказал Джеймс отцу и леди Монтгомери, устроившись рядом с Майклом в середине длинного стола. – Хейвенворт совершенно чудесен. Никогда не видел настолько красивых садов.

Мачеха покраснела от комплимента.

– С вашей стороны это очень мило. Мы рады увидеться с Майклом – он очень давно у нас не был.

Майкл тут же воспользовался возможностью и принялся подробно описывать процесс подготовки на авиабазе и свои восторги от полетов на «Спитфайре».

Я гоняла по тарелке вареную морковь, но чувствовала, что за мной наблюдают. Это чувство охватывало меня, словно вода. Я подняла глаза и увидела, что Джеймс смотрит на меня, слегка улыбаясь одними уголками губ. Но от блеска его глаз сердце отчаянно забилось.

Я резко отвела взгляд – слишком резко, чтобы мой жест остался незамеченным. Джеймс был ослепительно красив, но он был офицером, и меньше всего мне нужны были новые разговоры о войне.

* * *

Я сохраняла надежду на приятное завершение вечера, когда мы вышли в гостиную, но отец даже не включил радио, чтобы можно было послушать музыку. Женщины собрались тесной группой и принялись обсуждать последние сплетни, а мужчины стояли у камина, потягивая бренди. Маргарет и Чарли отпустили спать, хотя они предпочли бы бродить по поместью, высматривая в небе зловещие немецкие бомбардировщики, а не лежать под одеялами.

К счастью, я осталась у барной стойки в одиночестве и без наблюдения. Я налила себе бренди и сделала большой глоток, как в моем представлении делали лихие мужчины с усиками в стиле Кларка Гейбла в мужских клубах. Бренди обожгло мне горло, прокладывая путь в желудок. Я заморгала, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы, и решилась на второй глоток. В конце концов, если я собираюсь привыкать к ужасным, но необходимым вещам реального мира, нужно пользоваться любой возможностью.

– Немцы наступали с ужасающей скоростью, – громко вещал Майкл перед восторженной аудиторией. – Нас обстреливали со всех сторон. Когда нас подбили, мы думали, что нам конец, но я сумел довести самолет до базы на одном двигателе. Посадка оказалась довольно жесткой, но мы добрались – в отличие от многих других в ту ночь.

Его мать драматично ахнула.

– Как отважно и смело! – восхитилась одна из пожилых дам. – Нам повезло, что наши берега защищают такие люди, как вы.

– Королевская авиация сильна, но с люфтваффе нам не сравниться, – с поразительной горечью произнес Майкл. – У них больше самолетов, более развитая промышленность, и они умеют находить наши слабые места. Если они решат атаковать Британию всей своей мощью, мы не сможем их остановить.

Я опрокинула еще бокал бренди, чтобы прогнать из головы все эти разговоры о войне. Все говорили о ней так, словно хотели, чтобы война оказалась у их порогов.

– Но британская радарная система их удержит, – сказала леди Монтгомери отцу.

Он кивнул, хотя к бренди даже не прикоснулся, лишь держал бокал в руке.

– Радиолокационная система «Чейн Хоум» – важная часть нашей обороны, но Майкл прав. Если мы хотим сохранить превосходство в воздухе, нужно еще очень многое сделать.

– Вы слишком скромничаете, – сказал отец Майкла, Эдвард. – Работа комитета по развитию наших радиолокационных систем просто поразительна.

Отец кинул на него предостерегающий взгляд. Все знали, что их работа строго секретна и говорить о ней нельзя даже в кругу семьи. Но спиртное всегда развязывало языки.

– Наши разработки в этой области – лишь малый шаг вперед, – сказал отец. – Нужно больше финансирования. Нужно развивать нашу программу. Черчилль отказался оказать нам реальную поддержку. Он целиком сосредоточен на вооружении страны для нападения, а не для обороны.

– А чего вы от нас хотите? – спросил кто-то из мужчин. – Англия не располагает возможностями для того, чтобы наши изобретения были эффективны.

– Зато Америка располагает.

– И что это нам дает? – громко возразил Эдвард.

Разговор пошел на столь повышенных тонах, что все остальные смолкли.

– Они наши союзники. – В голосе отца отчетливо почувствовался гнев.

– Только по названию. Они нам не друзья. Америка даже не вступила в войну.

– А зачем им это? – не сдержавшись, спросила я.

Все повернулись ко мне, и я пожалела, что открыла рот.

– Что ты этим хочешь сказать? – с наигранным непониманием спросила Дебора.

Мне следовало быть умнее и не отвечать, но бренди развязало мне язык. Я никогда не умела уклоняться от провокаций своего заклятого врага.

– Почему они должны вступать в войну, которая не имеет к ним никакого отношения? Зачем посылать своих солдат в бой, где их будут убивать? Возможно, они просто учатся на ошибках Британии – нет смысла ввязываться в чужую войну.

– Ты не можешь так думать, – предостерегающе произнесла леди Монтгомери.

– Почему не могу? Что хорошего принесло Британии вступление в войну на континенте? Мы никуда не можем поехать. В магазинах почти нет еды. Половина мужчин, которые должны учиться или создавать семьи, стреляют в немцев на французских полях. И ради чего?

– Ирэн, дорогая, лучше не говорить о том, чего не понимаешь, – сказала леди Монтгомери, словно я была ребенком, ничего не смыслящим в делах взрослых. – Война – это очень сложно.

Я покраснела, допила бренди и вышла, отлично понимая, что и без того слишком задержалась.

* * *

Я взяла альбом и цветные карандаши и отправилась в лунный сад, не желая проводить остаток вечера взаперти в своей комнате, пока гости спорят о том, кто принесет больше жертв богам войны. За каменными воротами было особое место, которое ценила одна только я.

На боярышнике начали распускаться первые бутоны. Белоснежные кусты ярко выделялись на фоне закатного неба. В этих садах в сумерках было что-то абсолютно волшебное. Растения и животные, которые обычно держались в тени, наконец-то появлялись из укрытий. Шиловидные флоксы и жасмин, слишком деликатные, чтобы бросаться в глаза днем, в лунном свете сверкали, подобно драгоценным камням. Когда мне везло, удавалось даже увидеть любопытных косуль, пощипывавших гортензии. Впрочем, Пол считал оленей угрозой своему царству и палил в них, не стесняясь.

Однако, здесь не всегда было так красиво. Когда я приехала, лунный сад был совершенно заброшен. Я упросила Пола позволить мне помочь вернуть ему былую красоту. Он позволил мне выбрать все цветы и растения, ненавязчиво давая советы, как сделать сад цветущим постоянно. В начале лета распускались великолепные белые розы и лилии, а зимой в сумерках мерцали подснежники и белые мускари.

Сюда я приходила, когда хотела почувствовать близость к маме. Это она рассказала мне о лунных садах и об их целительной силе. Я создала такой сад в Хейвенворте, и теперь память о маме всегда была со мной. Даже в десять лет я прекрасно понимала, что не стоит говорить отцу и мачехе, почему этот сад мне так дорог. Мама была прошлым, которое оба они предпочитали оставить позади.

Но сколько бы времени ни прошло, я ее не забывала. Она пахла жасмином и шила мне самые красивые платья. Тем не менее, несмотря на яркую улыбку, она не всегда была счастлива. Отец долгими часами работал в университете, а мама чувствовала себя одинокой. Их брак не был по-настоящему счастливым. Мама неловко себя чувствовала в его академическом мире. Мне кажется, она всегда знала, что не она – истинная любовь его жизни. Когда ночью я просыпалась от кошмаров, то часто заставала ее у окна спальни. Она сидела и смотрела на звезды. Мама всегда говорила, что лунный свет проясняет мысли. В то время я не понимала, о чем она, но теперь поняла. Такой покой можно обрести только в тишине и лунном свете.

Конечно, рисовать в сумерках было трудновато, но сложности прекрасно отвлекали от мыслей. Раздражение все еще кипело во мне. Сначала я набросала толстый ствол магнолии, потом – каменную стену за ней. Нежные ландыши окружали основание дерева, как ведьмин круг.

Но спокойствия я лишилась в тот самый момент, когда мой белый карандаш оказался не в силах передать мерцание крохотных цветков. Я с досадой отложила карандаш на каменную скамейку рядом с собой и подняла набросок, чтобы лучше рассмотреть, что получилось. И в этот момент я почти физически ощутила, что на тропинке за мной кто-то есть. Я повернулась, собираясь отчитать того, кто не уважает мое личное пространство. Но, встретившись взглядом с Джеймсом, не смогла произнести ни слова.

– Что вы здесь делаете?

Он оперся на костыль.

– Ищу уединения. Похоже, того же, что и вы.

– Разве на ужины приходят не для того, чтобы одиночества избежать?

– Наверное, да. Но вы – единственная, с кем сегодня вечером стоило бы провести время.

Я почувствовала, что краснею.

– Я думала, вы друг Майкла.

– Мы с Майклом знакомы с семи лет. В школе мы жили в одной комнате, а теперь вместе служим в Даксфорде. О нем я знаю больше, чем следовало бы знать о друге. Кроме того, он нашел благодарную аудиторию для историй об отваге и о смелости. Он и без меня прекрасно обойдется.

– Не думала, что кто-то может сопротивляться его обаянию.

– Лично меня больше привлекает красота и интеллект. Вы не против, если я к вам присоединюсь?

Польщенная, я подвинулась, чтобы освободить ему место на скамейке.

Он сел, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я почувствовала легкий аромат бергамота от его лосьона для бритья. Воцарилась спокойная тишина, нарушаемая лишь песнями сверчков.

– Какое чудесное место, – сказал он.

– Это лунный сад. Многие цветы, как, например, древовидный дурман, раскрываются только в сумерках.

Я вдохнула чарующий аромат – не смогла удержаться, хотя и подумала, что, наверное, выгляжу глупо.

– Поэтому вы пришли сюда рисовать?

Я прижала альбом к груди, пряча рисунок, хотя он уже его видел.

– Это не лучшая работа. Эти карандаши не слишком хороши для рисования, но отец не позволяет мне пользоваться моими Faber-Castell, потому что они немецкие.

Джеймс покачал головой:

– Даже с плохими инструментами сразу видно, что вы обладаете настоящим талантом.

Я снова покраснела.

– Вы правда так думаете?

Он кивнул:

– Я хотел бы посмотреть ваши работы, если вы позволите.

Я закусила губу. Никто еще не просил меня показать мои рисунки. Сама мысль об этом заставила меня почувствовать себя очень уязвимой, словно Джеймс попросил меня раздеться. Я медленно раскрыла альбом и показала наспех набросанный эскиз.

– Невероятно!

Я протянула ему альбом и позволила пролистать. С каждым новым рисунком меня охватывало все более сильное волнение.

– А вы никогда не думали продавать свои работы?

Такой вопрос должен был бы наполнить меня радостью, но лишь напомнил, что карьера в искусстве для меня невозможна, пока отец отказывается отпустить меня в художественную школу.

– Нет. Я же говорила, это всего лишь увлечение.

Я забрала альбом и резко его захлопнула. Но моего собеседника это не устрашило.

– Такой талант не следует растрачивать впустую.

– Когда идет война, для искусства места нет. И неважно, что война эта идет очень далеко.

– Наоборот. Для искусства всегда есть место. В конце концов, разве не за это мы сражаемся?

– Удивительно слышать такое от военного летчика.

– Мы вовсе не ястребы и грубияны.

– Тогда почему вы пошли в армию?

И тут же я пожалела о сказанном – ведь мой вопрос мог его обидеть. Джеймс долго глядел на цветы, а потом сказал:

– Хотелось бы мне ответить вам, как положено, чтобы показаться отважным и достойным человеком. На самом деле, я пошел в армию из гордости. Все мои приятели поступили так же. Мы думали, это будет отличное приключение. Самолеты, рейды над континентом. Не думаю, что кто-то из нас понимал, на что идет. Опасность кажется далекой, пока не летишь над Ла-Маншем, а на хвосте у тебя – десяток мессершмиттов.

– Было страшно, когда вас подбили?

– Я думал только о том, чтобы посадить самолет. Бояться просто времени не осталось. Тяжелее всего было долгими ночами в госпитале. Думать, что я валяюсь тут, пока другие исполняют свой долг.

– Вы вернетесь в армию?

– Если хирурги позволят. Пока неясно, разрешат ли мне снова летать. Честно говоря, я бы даже сортиры чистить согласился, лишь бы вырваться из госпиталя! Но хватит обо мне. Расскажите, откуда вы столько знаете о цветах.

Я пожала плечами, словно преуменьшая значение собственного ответа:

– Моя мама была флористом. Мы с ней постоянно ходили по разным садам.

Джеймс нахмурился, словно узнавая во мне человека, способного его понять.

– Она умерла.

Я кивнула:

– От туберкулеза. Мне было десять.

– Мне жаль. Я тоже потерял родителей. Они погибли в автомобильной катастрофе в прошлом году. Они были в Вене.

Я обхватила себя руками, борясь с желанием утешить этого человека. Такого утешения сама я жаждала, стоило мне подумать о маме. Но, несмотря на неожиданное взаимопонимание, Джеймс был чужим. И об этом нельзя было забывать.

– Наверное, вы очень по ним скучаете…

Джеймс отвел глаза, скрывая свои чувства.

– Об этом тяжело говорить, правда?

– А кто сказал, что нам нужно говорить? Может быть, стоит просто насладиться обществом друг друга в тишине.

– План прекрасный, кроме одного…

– Кроме чего?

Джеймс хитро улыбнулся:

– Как же мне вас очаровать, если мы будем молчать?

– Полагаю, вам просто придется постараться, – улыбнулась я в ответ.

– А что, если так?

Он нежно погладил меня по щеке, притягивая ближе к себе. Меня охватило странное чувство, словно миллион розовых лепестков просыпался прямо на меня. Да, он был чужим, но в этом моменте все было прекрасно. И абсолютно правильно.

Я закрыла глаза, ожидая касания его губ. Но поцелуя не случилось. Где-то вдали завыли сирены воздушной тревоги.

* * *

Прежде в Хейвенворте никогда не звучали сирены. Звук был таким странным и неожиданным, что я даже не поняла, пока Джеймс не схватил меня за руку и не заставил подняться. Он заковылял прочь с удивительной скоростью, мне даже пришлось бежать вслед за ним.

Около дома Джеймс резко остановился и схватил меня за плечи так, что мне пришлось смотреть ему прямо в глаза.

– Ирэн, где у вас бомбоубежище?

В общем шуме я не сразу поняла, о чем он спрашивал.

– Я не… у нас нет убежища… Нет, подожди, нам нужно спуститься в подвал.

Джеймс мрачно кивнул:

– Так и поступим.

Когда мы пришли, отец провожал гостей в подвал. Света там почти не было, и приходилось подгонять женщин, которые осторожно спускались по темной лестнице.

– Нас бомбят? – рыдала леди Гвен, цепляясь за руку мужа.

– Все будет хорошо, – спокойно ответил отец, положив руку на спину леди Монтгомери. – Если, конечно, все мы поторопимся.

Сочетание истерики и здравого смысла почему-то показалось еще более пугающим, чем если бы все визжали от страха. Я не понимала, какая реакция правильна.

Чарли дрожал, слезы текли по его щекам.

Я опустилась на колени рядом с ним:

– Все будет хорошо, обещаю. Но ты должен спуститься.

– Может быть, ты мне поможешь. – Джеймс отложил костыли и обратился к мальчику. – Не уверен, что смогу в одиночку спуститься по лестнице. А вместе мы будем храбрее.

К моему облегчению, Чарли взял Джеймса за руку и вместе с ним скрылся в темноте.

Наконец, не осталось никого, кроме меня.

Сирены все еще выли, но я замешкалась. Что-то было не так.

– Ирэн? Вы идете? – У основания лестницы появился Джеймс. – Все уже спустились.

Не все. Поняв это, я ахнула:

– Маргарет! Где Маргарет?

Ответа я дожидаться не стала. Ее нужно найти. Сначала я заглянула в спальни – распахивала все двери, звала ее, но ответа не было. С каждой минутой паника моя нарастала. Маргарет не было ни в одной комнате дома.

Ее вообще дома не было, поняла я, обругав себя за глупость. Она могла отправиться лишь туда!

Я выбежала в сад, на мгновение глянула в темное небо и кинулась бежать по тропинке к развалинам садовой постройки. Самолетов над головой не было. И бомбежки тоже. Почему же выла сирена?

Это была ошибка. Просто ошибка.

По крайней мере, так я твердила себе, пока отчаянно звала Маргарет. Света в саду не было, но я уверенно бежала по засыпанной гравием дорожке. Я не впервые бродила по саду ночью. Сад всегда дарил мне покой и утешение, и я знала его так же хорошо, как собственные мысли. Но знала ли его Маргарет?

Я проскользнула сквозь тайные ворота прямо в лес.

– Маргарет? Это я…

Что-то тяжелое ударило меня по ноге. Я взвизгнула и согнулась, обхватив больное колено.

– Ирэн? О, нет! Прости меня! – Передо мной появилась Маргарет с тяжелой палкой в руках. – Я не знала, что это ты! Пожалуйста, не сердись!

– Что, черт побери, ты делаешь? – спросила я, хотя воздуха в легких почти не осталось.

– Я думала, это немцы!

Боль в колене не проходила, но я развеселилась:

– И что бы ты сделала, если бы это действительно были немцы?

Девочка выпрямилась, расправила плечи и задрала подбородок:

– Я бы защищала Хэйвенпорт!

– Ох, Маргарет, ты ведь всего лишь дитя!

– Это мой долг. Когда-нибудь я стану хозяйкой этого дома.

Чертова война. Семилетний ребенок не должен постоянно бояться.

– Пошли. Тебя нужно отвести в подвал.

– Нет! Мы не можем уйти! Кто защитит Хейвенворт? – Подбородок Маргарет задрожал, в голосе зазвучали слезы.

– Послушай. Бояться нечего. Никто на нас не нападает.

– Но сирены…

– Наверное, это ложная тревога…

– Ты этого не знаешь. – Сомнения уже закрались в ее душу.

– Эта война – сплошной обман. Фальшивая война, которая должна нас напугать и принудить к покорности. Попомни мои слова – сейчас прозвучит отбой, и все мы посмеемся над тем, как перепугались безо всякой причины.

– Ты уверена?

– Абсолютно, – ответила я, призвав на помощь всю свою убедительность. Но о безопасности Маргарет забывать было нельзя. – Но твои родители этого не понимают, а мы не хотим их тревожить. Вот почему тебе нужно вернуться в подвал и сообщить им, что с тобой все хорошо.

– Ну ладно…

Я наклонилась и сорвала цветок астранции.

– Смотри, этот цветок придает отваги. Держи, и он поможет тебе быть смелой.

Маргарет прижала маленький цветок к груди.

– А он нас защитит?

Я сглотнула и пробормотала:

– Ну конечно. Обещаю.

Как только эти слова слетели с моих губ, настала тишина. Сирены смолкли. А через мгновение прозвучал отбой воздушной тревоги.

Глава 6. Джулия

Наши дни

То, что Маргарет поделилась со мной этой историей, было большой честью, и честь эта тяжело давила на мои плечи. Подавая заявление на эту работу, я думала только о Сэме и о себе. О том, что мне очень нужна эта работа, что она поможет улучшить мое портфолио и позволит начать все сначала.

Слова Маргарет напомнили, что эта работа не только для меня. Сады были частью истории ее семьи. Они что-то значили для нее. Я не могла ее подвести. Я не знала, кому она дала обещание, но было совершенно ясно, что это нечто большее, чем детские шалости. Это было ее последнее желание.

Весь день мы с Сэмом провели в переднем саду. Я составляла план местности и проверяла почву на признаки жизни. Было странно не иметь под рукой полдюжины помощников, которые проводили бы измерения и брали образцы почвы. Я привыкла к роскоши и удобству работы в большой престижной фирме. Но в свою профессию я пришла не потому. Это была моя страсть. Навыки, полученные во время учебы и стажировки, не исчезли просто потому, что рухнула моя карьера. Мне нужно вернуться к основам.

Задние сады некогда были разделены на четко обозначенные участки. Я решила начать с самого маленького – с лунного сада в западном углу сада за партером. Круглые лунные ворота в каменной стене создавали ощущение попадания в совершенно иной мир. Сам сад был крохотным, не более восьми футов во все стороны, но я отчетливо представляла, каким волшебным он был в свое время. Лунные сады всегда считались местами духовными, где истончается барьер между миром мертвых и живых. Они были местами медитации и размышлений. Воспоминаний о тех, кто ушел.

Я дала Сэму пластиковую лопатку, обнаруженную в старом сарае садовника, и он занялся собственными играми. А я села на крепкую каменную скамью и открыла ноутбук, отдавшись на волю воображения. Эту часть своей работы я любила больше всего. Представлять красоту и жизнь, которая родится из этой земли в следующие несколько месяцев. Определять точные сочетания цветов и фактур. Хотя я предпочитала альбом для набросков, но программное обеспечение, на которое я потратила значительную часть сбережений, было важной инвестицией в успех моей профессии.

Экран запорошило пылью.

– Сэм! Поосторожнее! – Я стряхнула пыль с клавиатуры, молясь про себя, чтобы ноутбук уцелел. Убедившись, что все в порядке, я повернулась к надутому Сэму: – Зачем ты это сделал?

Мальчик не отвечал.

Я вздохнула.

– Я не обращала на тебя внимания? Ты есть хочешь? Или хочешь еще погулять?

Никакой реакции. Хотелось бы мне научиться переводить его неморгающие взгляды и легкие движения головы в слова.

Я поднялась с самой сияющей улыбкой, на какую только была способна.

– Знаешь что? Может быть, лучше будет поступить по-старому. Давай считать шаги между частями партера.

Сэм пошел вперед, тщательно считая шаги, а я задумалась над открывающимися возможностями. Мне так хотелось перевести собственные идеи в объемные образы, которые можно будет показать Маргарет. Может быть, ее нужно лишь немного подтолкнуть, чтобы она предложила какой-то план.

Сэм занялся переворачиванием камней и поиском сокровищ в тайных уголках, а я смогла зафиксировать свои предложения по поводу сада. Я разработала три варианта. Классический английский коттеджный сад с розовыми розами и фиолетовым аллиумом. Во втором варианте больше использовались декоративные травы. Третий же представлял собой более изысканный формальный сад с аккуратно подстриженными изгородями и топиариями. Все стили были хороши, но создавали совершенно разную атмосферу. Оставалось лишь надеяться, что хотя бы один найдет у Маргарет отклик и даст мне направление для работы.

– Что думаешь? – спросила я у Сэма, закончив работу.

Он сморщился, серьезно обдумывая свое мнение, а потом указал на коттеджный сад.

– Отличный выбор. Мне тоже нравится. Почему бы не пойти показать его Маргарет?

Мы собрали вещи и пошли в дом искать Маргарет. Хэйвенпорт был огромен, но я подозревала, что найти ее будет нетрудно. Эндрю сказал, что больше всего в доме она любит оранжерею. И действительно, она все еще сидела там в кресле-качалке, так сосредоточенно читая что-то в своем планшете, что я не поняла, заметила ли она наше появление.

– Добрый день, Маргарет, – жизнерадостно произнесла я. – Вы не против, если мы войдем?

Маргарет громко фыркнула, отложила планшет и опустила очки для чтения. Я замерла у двери.

Сэм же уже подбежал к фишкам джекс на столике. Формальности и манеры были не для него.

– Мы не вовремя?

– Нет-нет. Все дело в статье, которую я читала. «Обработка сигнала в бортовых радиолокационных устройствах».

Слова эти были для меня пустым звуком. На лице моем, наверное, отразилось смущение, потому что Маргарет громко рассмеялась:

– Физика, дорогая. Я слишком стара, чтобы работать в лаборатории, но все еще способна распознать предвзятость методологии. Чем я могу вам помочь?

– Хотела показать вам кое-какие идеи для сада. Вы не против?

Маргарет как-то поникла, словно мой вопрос сбил ее с ног. Она не отказалась, но и не согласилась. Взгляд ее вновь устремился в окно.

– Мы можем прийти в другое время, – осторожно предложила я.

Она покачала головой:

– Все в порядке. Лучше заняться этим сразу, чтобы вы могли продолжать работу.

Я видела, что ей тяжело. Очень тяжело. Но почему, я не понимала. Почему не поручить Эндрю разбираться со всем, если ей самой не хочется?

Я открыла ноутбук и показала свои варианты. Маргарет молчала, но с каждой новой картинкой хмурилась все больше.

– Это не окончательные варианты, а лишь идеи, чтобы понять, чего вы хотите.

– Все это не то, что мне нужно, – сердито пробормотала она. – Сады должны стать в точности такими же, какими были раньше.

Я поморщилась. Об этом я совсем забыла. Пока что она с симпатией отнеслась ко мне и к Сэму. Но надолго ли хватит ее терпения? Отмахнувшись от тревожных мыслей, я сказала:

– Это я и пытаюсь сделать. Но безо всяких фотографий и планов мне будет трудно воссоздать оригинальный сад. Вы что-нибудь о нем помните?

Маргарет тяжело вздохнула, потом знаком показала, чтобы я подвинула ноутбук к ней.

– Покажите мне еще раз первый вариант.

Я открыла картинки коттеджного сада. Маргарет, прищурившись, стала внимательно рассматривать их.

– Цвета совершенно не те.

Я потерла висок.

– Хорошо. Но отвлекитесь пока от цветов. Что скажете насчет ощущений?

Такую тактику я и раньше использовала с нерешительными клиентами. Люди увлекаются деталями или зацикливаются на определенном стиле. Помогая им вернуться к тому, чего они хотят от своего пространства, я показывала разные варианты – в том числе и те, о каких они сами даже не думали. Но Маргарет была необычным клиентом. Она была ученым. Женщиной, которая в этой жизни пережила немало. И чувства, похоже, были последним, о чем она хотела говорить.

– Я помню, мне нравились узоры нижнего сада. Казалось, идешь по вихрю мягкого мороженого.

– Партер, – сказала я, и напряжение в спине немного ослабело. Я уже кое-что представляла себе. – Обычно между такими узорами прокладывали извилистые дорожки. А что еще вы помните?

Маргарет закрыла глаза.

– За первой стеной был туннель – настоящий взрыв цвета вокруг меня. Поздней весной появлялись желтые цветы, которые, как капли дождя, висели над нами.

Маргарет тряхнула головой, словно не до конца доверяя собственной памяти.

– Ракитник, – сразу же подсказала я.

Название ей ничего не сказало, поэтому я быстро ввела его в поисковую систему и вытащила фотографию.

– Точно! – с радостью кивнула Маргарет. – Цветы были такими яркими, но быстро облетали. Я помню, как наш садовник ругал нас с Чарли за то, что мы играли с опавшими лепестками. Мы собирали их в огромные кучи и кидались друг в друга, пока не становились совершенно желтыми. Садовник гонял нас, но мы всегда возвращались.

– Наверное, потому что эти цветки ядовиты, если их съесть. Но в конце весны они необыкновенно хороши.

Воспоминание было явно счастливым, поэтому я воспользовалась возможностью показать ей и другие цветы. Маргарет молчала, пока я листала снимки ирисов, рудбекии и подсолнухов, так что никакой информации я пока не получила.

– Подождите-ка, – остановила она меня, указывая на изящный малиновый цветок в форме звездочки. – Вот этот.

– Астранция, – сказала я.

Это был один из моих любимых цветов, простой и не требующий особого ухода. К сожалению, в мире садоводства им часто пренебрегают.

– Смелость, – тихо прошептала Маргарет.

Я опустилась на колени рядом с ней.

– Вы помните этот цветок в саду? Его еще называют звездовкой…

Маргарет покачала головой.

– Смелость, – повторила она.

Я закусила губу.

– Простите, я не понимаю.

– Этот цветок означает смелость, – с явным раздражением ответила она. – Это его…

– Привет, Маргарет. О чем ты тут болтаешь?

Я повернулась и увидела в дверном проеме девушку. Она была молода: лет двадцать – двадцать пять. В руках она держала пакет с продуктами. У нее были густые темные волосы и круглое симпатичное лицо с румяными щечками.

– Так, всякая чепуха, – отмахнулась Маргарет. – Что ты мне сегодня принесла?

– Книгу, твой любимый чай и лекарства, что доктор прописал, – весело откликнулась девушка, ставя пакет на столик. – Привет, я Хелен. Вы, наверное, новый садовник?

Я поднялась.

– Приятно познакомиться. Я – Джулия, а это Сэм.

Хелен поглядела на мальчика:

– Очень приятно с тобой познакомиться, Сэм.

Сэм не обратил на нее никакого внимания, но ее сияющая улыбка не померкла.

Маргарет подозрительно прищурилась.

– А ты принесла мое печенье?

– Только после ужина! И даже тогда это будет нашим секретом. Ты же не скажешь Эндрю? Это будет только между нами – между тобой, мной и… – Хелен явно забыла мое имя. – Вы же не скажете Эндрю, хорошо? Он убьет меня, если узнает, что я принесла Маргарет сладости.

Она говорила так быстро, что у меня голова закружилась.

– Ваши тайны умрут вместе со мной, – ответила я.

Вообще-то Эндрю вовсе не собирался болтать со мной – только лишь в случае крайней необходимости.

– Вот хорошая девочка, – произнесла Маргарет, закрывая глаза.

Наш небольшой визит в сады памяти явно утомил ее больше, чем я ожидала. Мы лишь царапнули поверхность, но начало все же было положено.

Глава 7. Ирэн

1 июня 1940 г.

К тому времени, когда я привела Маргарет домой, гости уже разошлись. Я постаралась не поддаться чувству разочарования. В конце концов, Джеймс был совершенно посторонним человеком. Офицером, которого я, скорее всего, никогда больше не увижу. Но как избавиться от огорчения? Мы общались совсем недолго, но он распознал и оценил мой художественный талант. Со времени переезда в эту страну на мои рисунки никто не обращал внимания. А еще он был красив. А теперь он ушел, даже не попрощавшись.

Когда мы с Маргарет вернулись, отец и леди Монтгомери расхаживали по гостиной. Мачеха с облегчением ахнула и кинулась обнимать Маргарет.

– Где, черт побери, вы были? – устало спросил отец. Его стоицизм явно давал трещину.

– Я нашла ее в садовых развалинах, – ответила я, понимая, что беспокоился он исключительно о моей сестре.

Отец кивнул – максимальное проявление благодарности.

– О, Маргарет, ты же знаешь, что там играть нельзя. – Леди Монтгомери приглаживала растрепанные волосы дочери.

– Я не… – Маргарет не договорила и закашлялась.

Сначала она кашлянула тихо, но потом у нее случился настоящий приступ.

Отец и леди Монтгомери обеспокоенно переглянулись.

– Ш-ш-ш, дорогая, – сказала леди Монтгомери. – Тебя нужно уложить в постель.

Кашель Маргарет не утихал, пока я не уложила ее в свою постель и не принялась гладить по спине до тех пор, пока она не заснула. Мне следовало присоединиться к ней, но в голове крутилось множество мыслей, и отвлечься никак не удавалось. Станет ли отец беспокоиться обо мне, если я заболею? Я не могла припомнить такого беспокойства, когда я была младше. Даже до того, как мы переехали. Мои раны врачевала мама, и она же успокаивала меня, когда мне снились кошмары. Отец всегда был слишком занят своей работой.

Я села за столик и принялась расчесывать волосы. Мама приучила меня расчесывать волосы каждый вечер перед сном, как бы я ни устала. Возможно, это было глупо, особенно в такую ночь, как сегодня, но это был еще один способ сохранить память о ней.

В дверь осторожно постучали, так тихо, что я могла и не понять, что там кто-то есть, если бы не раздался второй стук.

– Входите, – тихо произнесла я, чтобы не будить Маргарет.

С недовольным лицом вошел отец:

– Ирэн, я знаю, мы все устали, но нам нужно поговорить.

– Уже поздно.

– Но ты еще не спишь.

Тяжело вздохнув, я поднялась и вышла вслед за ним в коридор, чтобы не разбудить Маргарет.

– О чем ты хотел поговорить?

Отец смотрел через мое плечо в комнату. Он не отличался впечатляющей фигурой – средний рост, худощавое телосложение и лицо настолько простое и незапоминающееся, что узнать его в толпе было невозможно. Но те, кто хорошо его знал, прекрасно чувствовали острый интеллект, который светился во внимательных, глубоко посаженных темных глазах. От них ничего не ускользало.

– Ты снова устроила перестановку.

– Я решила переставить столик к окну. Но ты вряд ли пришел, чтобы поговорить о перестановке мебели.

Отец покачал головой:

– Меня обеспокоили твои легкомысленные замечания сегодня вечером.

– Почему ты решил, что они легкомысленные?

– Потому что, если ты понимаешь последствия собственного невежества, это пугает еще сильнее.

Я залилась краской. Может быть, в войне я ничего и не понимала, но знала, что из-за этого отец выглядит намного старше своих сорока шести лет, а Чарли был вынужден покинуть семью. И из-за этого моя сестра живет в постоянном страхе.

– Душа и свобода нации в опасности, и опасность эта исходит не только от Гитлера, но и от британцев, исповедующих фашизм. Мы не можем позволить себе притворяться, что опасности не существует. Каждый из нас должен решить, стоит ли бороться за собственную свободу. Когда война окажется на нашем пороге, будет поздно сожалеть.

Он говорил это и раньше, но на сей раз тон его был иным. Сейчас он говорил так, словно я представляла опасность. Была врагом.

* * *

Утром Маргарет проснулась полной сил. Потянувшись, как кошка, она спрыгнула с постели и заявила, что целый день будет искать бабочек на ваточнике. О вчерашнем приступе напоминала лишь легкая хрипотца и покашливание, которое в течение дня усиливалось. А в остальном она была обычной упрямой девчонкой, не желающей признавать страх, испытанный прошлым вечером.

А я проснулась с жуткой головной болью и тяжестью во всем теле. Из-за отцовского выговора я всю ночь не спала. Была ли я права? Не были ли мои слова проявлением эгоизма? Отец никогда прежде не ругал меня, когда я высказывала свое мнение. Наоборот, самостоятельность мышления он всегда поощрял. Только не в отношении войны.

Мне не нравилось быть неправой.

Спустилась я лишь ближе к полудню. Достаточно поздно, чтобы не столкнуться с отцом, но и достаточно рано, чтобы завтрак меня дождался.

Когда я вошла, Энни убирала тарелки со стола.

– Надеюсь, еще не слишком поздно для завтрака, – сказала я, глядя на пустой стол, где не осталось никакой еды.

Энни смущенно улыбнулась:

– Прости, но Рут уже использовала все остатки для сегодняшнего обеда. Бекон и овощной суп. Сегодня она в хорошем настроении – у нее родился внук. Может быть, она сделает тебе тост, если хорошенько попросишь.

– Спасибо, я попытаюсь, – со слабой улыбкой произнесла я.

Наша кухарка Рут вообще была экономной от природы, но с момента введения карточек стала считать своим долгом не терять ни крошки.

Я повернулась, чтобы уйти, но Энни окликнула меня:

– Подожди! Забыла сказать: тебе пришло письмо.

– Письмо? От кого?

Я сразу же подумала о письме из Голдингса. Может быть, они отзывают свое предложение? Впрочем, это неважно, потому что отец все равно меня не отпускает.

На губах Энни появилась хитрая улыбка:

– От офицера Джеймса Атертона.

Сердце мое воспарило, словно птица.

– Могу я его взять? Пожалуйста?

Энни вытащила письмо из кармана и протянула мне:

– Я подумала, ты не захочешь, чтобы отец об этом знал.

– Спасибо.

Вскрывая конверт, я затаила дыхание.

Письмо было написано элегантным почерком на бумаге с монограммой.

Дорогая Ирэн!
Не перестаю думать о нашем разговоре в саду прошлым вечером. Если вы не против встретиться со мной вновь, у меня будет свободное время в пятницу. И мне очень хотелось бы пригласить вас на обед.
Джеймс Атертон

1.Остов – фундамент, определяющий форму конструкции.

2.Старинная игра, известная во всем мире. В России ее называли «камушки» или «бабки». Суть игры в том, чтобы подбрасывать небольшой мячик вверх и поднимать с земли фишки, до того как мячик дважды ударится о поверхность.

3.От фр. fleur d’orange – «цветок апельсина».

Bepul matn qismi tugad.