Kitobni o'qish: «О жизни я тут накалякал»

О жизни я тут накалякал.

Что в предисловии моём — рожденья краткий сказ,

Когда душа попала в тело, попалась в руки тех,

Кто должен был меня принять на Землю.

Пока рождался, замучились врачи

И в ноябре раскрыли окна нараспашку.

С больным желудком я вселился,

Потом на холоде приняли роды!

И получил я воспаление лёгких!

Два заболевания при родах для грудного!

Нагрузка — будь что надо, и стал негодным.

Уж как валялся там и как лечили? Я не знаю.

Поэтому не стали отдавать меня маман

И выписали её одну, а я остался помирать,

Как непригодный к жизни или для чего ещё…

Но мама выкрала меня! Назло кому-то.

Знахарке доверила меня — она соседкою была.

Когда подрос, я заходил к ней в гости.

Она добрая была, жаль, долго не жила,

Но в памяти моей осталась милой.

Потом и мама вспоминала для меня.

Лишь на скамейке у её забора

Сиживал с внуком пухленьким её.

Я благодарен всем за то, что выжил

И не был отдан на растерзание врачам.

Особое почтение маме, что украла у врачей!

Порочность медицины бесконечна —

Сравнима с рубщиком мясным.

Лишь знахарям теперь я доверяю.

Я помню дом, разделённый стенами,

И деревянное крыльцо,

Тротуар с забором и бассейном,

А перед домом терраской — огороды.

И там морковь росла, а рядом верстачок

Ютился под навесом, со столярным инструментом.

Ступенькой ниже улей был, чтобы летали пчёлы,

А вместо забора — домик-баня, потом курятник.

Террасой выше, в садике, крыжовник рос

Под яблонями и виноградом, который

Вдоль забора цвёл и к крыше прорастал.

Под ним — аллея перед домом и до калитки.

И в доме том зачат я был,

Где до шести лет ютился.

Построен он на две семьи —

Моих родителей и бабы с дедом.

Стеною дом был разделён,

Чтоб не мешали мы друг другу.

В сенях лишь встретиться могли:

Чайку попить или блины вкусить.

Ещё был закуточек перед домом,

Где я в разведчика играл.

Коробка спичек рацией была,

В неё общался с командиром

Возле берёзы старой и высокой,

Что вдоль забора соседского росла.

Мечтал залезть я на неё,

Но в юности залазил на другие.

А за забором голуби топтались

И в клетке они урчали ежедневно.

Сосед их содержал над домом,

Летать кругами выпускал.

Я видел, как они кружили,

При свисте возвращались все домой.

Ещё играл с наградами я деда,

Что на войне он получал.

Но та игра недолгою была,

Ведь я их как бы «растерял».

Лишь помню — дед их обменял на планки,

Их много было у него.

А в доме спал у печки я отдельно.

В другой же комнате — родители с братишкой.

Ведь там он до годика прожил

В манеже жёлтом из металла.

В моей же комнате его купали,

Приятный запах до сих пор в душе.

В манеже он недолго находился —

Пока не отвернёшься от него.

Смотрел на нас он хитрыми глазами,

Когда стоял и грыз перегородку.

Любил он падать через неё —

Пока не видели его.

Я любил играть солдатиком зелёным,

Юлу крутить с мелодией звучащей

Или построить домик из брусочков,

Чтобы сломать и снова строить.

Ещё любил в окно смотреть ночами,

Когда лежал в постели у печи,

Но до тех пор, пока не угомонятся псины.

Я из-за них ночами до утра не спал.

Вот так себе программу заложил

На все последующие годы.

Учился на модельщика, потом работал,

А после аллергии — охранником на много лет.

Но как-то раз, любуясь на окно,

Я увидал медведя рядом.

Он шёл по комнате, рычал и к родителям упёрся.

От страха я, конечно, онемел и под одеялом скрылся.

А дальше я не помню ничего —

Что там с родителями стало.

Я им ничем не мог помочь,

Лишь помню, что меня лечили.

Лечили от испуга ковшиком с водой.

Потом испуг мой показали —

Он плавал восковой фигурой странной.

С молитвой вылили на улицу его.

Я благодарен знахарям и травникам,