Kitobni o'qish: «От Орла до Новороссийска»

Name: От Орла до Новороссийска
ISBN: 978-5-227-10132-7

Shrift:

Предисловие

Двадцатый том серии «Белое движение в России» посвящен действиям Вооруженных сил на Юге России с начала ноября 1919 года по март 1920 года – от начала их отхода осенью 1919 года до эвакуации из Одессы и Новороссийска и сосредоточения оставшихся сил в Крыму.

Отступление проходило в чрезвычайно тяжелых условиях рано начавшихся холодов при недостатке (часто полном отсутствии) зимнего обмундирования и разразившейся эпидемии тифа, принесшей войскам огромные потери. Осенью 1919 года ВСЮР впервые стали нести значительные потери пленными, а также за счет дезертирства. Вооруженные силы на Юге России оказались расчлененными. Основная их часть – войска Добровольческой и Донской армий – отходила на Дон, к Ростову; в тот же район стягивались отходившие от Волги части Кавказской армии. Войска Киевской и Новороссийской областей отходили на Одессу и в Крым.

В ходе тяжелого отступления части быстро таяли, полки часто насчитывали по наскольку десятков человек, и в декабре 1919 года Добровольческая армия была сведена в Добровольческий корпус (вся регулярная кавалерия – в дивизию), в котором в момент отхода за Дон 26–27 декабря 1919 года было 3383 штыка и 1348 сабель. В Сводном Кубано-Терском корпусе насчитывалось 1580 сабель и в четырех Донских корпусах 7266 штыков и 11 098 сабель; на 1 января 1920 года Добровольческий и Кубано-Терский корпуса имели всего 10 988 бойцов, а Донская армия – 36 470. 31 декабря 1919 года из Кубанских корпусов была образована Кубанская армия, в которую 29 января 1920 года были влиты все войсковые части расформированной Кавказской армии. На 5 января 1920 года во ВСЮР оставалось 81 506 человек, в том числе в составе Добровольческого корпуса 10 тысяч, а всего в добровольческих частях 30 802 человека.

Потери ВСЮР убитыми и умершими в ходе отступления исчисляются несколькими десятками тысяч человек, а в плен при крушении ВСЮР попало 182 895 человек (в том числе на Украине с 13 января по 12 февраля – 19 318 и на Дону, Кубани и Северном Кавказе с 14 февраля по 2 мая – 163 577). Из Новороссийска в Крым было эвакуировано 35–40 тысяч человек, и в конце марта 1920 года на довольствии в армии состояло более 150 тысяч ртов, но из этого числа лишь около одной шестой могли считаться боевым элементом, остальную часть составляли раненые, больные, инвалиды разных категорий, воспитанники кадетских корпусов, громадное число чинов резерва (в большинстве случаев престарелых) и многочисленных тыловых учреждений. В конце апреля 1920 года новым главнокомандующим бароном П.Н. Врангелем ВСЮР были преобразованы в Русскую Армию.

В настоящем издании собраны воспоминания о борьбе в рядах ВСЮР осенью 1919-го – весной 1920 года. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати. Эти воспоминания (за небольшими исключениями) никогда в России не публиковались.

В большинстве случаев все публикации приводятся полностью (за исключением хорошо известных воспоминаний А.И. Деникина). Авторские примечания помещены (в скобках) в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Поскольку во ВСЮР и Русской Армии принят был старый стиль, все даты, кроме особо оговоренных, приводятся по старому стилю. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание – в комментариях.

А. Деникин¹
Отступление армий Юга России²

К концу ноября обстановка на противобольшевистском театре Вооруженных сил Юга была такова. На западе, в Киевской области, войска наши удерживались на Ирпени и у Фастова; левое крыло 12-й советской армии, прервав связь между Киевскими войсками и Добровольческой армией, продвигалось с боями по левому берегу Днепра к самому Киеву, одновременно угрожая Черкасам и Кременчугу.

В центре, отдав Полтаву и Харьков, Добровольческая армия вела бои на линии от Днепра на Константиноград – Змиев – Купянск; далее шел фронт Донской армии, отброшенный от Павловска и от Хопра к Богучарам и за Дон, главным образом благодаря конному корпусу Думенко, вышедшему в разрез между 1-ми 2-м Донскими корпусами. Между Добровольческой и Донской армиями образовался глубокий клин к Старобельску, в который прорывалась конница Буденного (к концу периода, усиленная конницей и пехотой, эта советская группа образовала 1-ю конную армию Буденного).

На востоке в начале ноября 10-я советская армия перешла вновь в наступление на Царицын, но была отброшена Кавказской армией с большими потерями. В середине ноября ввиду начавшегося ледохода наши заволжские части были переведены на правый берег и вся армия стянута к Царицынской укрепленной позиции. С тех пор многострадальный город подвергался почти ежедневно артиллерийскому обстрелу с левого берега, а части 10-й и 11-й советских армий вели на него демонстративное наступление с севера и юга, успешно отбиваемое Кавказской армией.

Общая идея дальнейшей операции ВСЮР заключалась в том, чтобы, обеспечив фланги (Киев, Царицын), прикрываясь Днепром и Доном и перейдя на всем фронте к обороне, правым крылом Добровольческой и левым Донской армий нанести удар группе красных, прорывающихся в направлении Воронеж – Ростов (директивы 29 ноября и 5 декабря).

Надежды на нашу конную группу не оправдались. Перед отъездом в армию в Таганроге генерал Врангель³ заявил мне, что он не потерпит присутствия в ней генералов Шкуро⁴ и Мамонтова⁵ как главных виновников расстройства конных корпусов. Генерал Шкуро находился тогда на Кубани в отпуске по болезни. Что касается Мамонтова, я предостерегал от резких мер по отношению к лицу, как бы то ни было пользующемуся на Дону большой популярностью.

По прибытии в армию генерал Врангель назначил начальником конной группы достойнейшего и доблестного кубанского генерала Улагая⁶. И хотя отряд этот был временный и назначение начальника его, всецело зависевшее от командующего армией, не могло считаться с местничеством, оно вызвало крупный инцидент: Мамонтов обиделся и телеграфировал по всем инстанциям: «…учитывая боевой состав конной группы, я нахожу не соответствующим достоинству Донской армии и обидным для себя заменение, как командующего конной группой, без видимых причин лицом, не принадлежащим к составу Донской армии и младшим меня по службе. На основании изложенного считаю далее невозможным оставаться на должности командира 4-го Донского корпуса». Копии этой телеграммы Мамонтов разослал всем своим полкам, а на другой день, самовольно покидая корпус, не без злорадства сообщал, как полки под давлением противника панически бежали.

Этот неслыханный поступок не встретил, однако, осуждения на Дону. Я отдал приказ об отрешении Мамонтова от командования и встретил неожиданную оппозицию со стороны Донского атамана и генерала Сидорина⁷. Они указывали, что помимо крайне неблагоприятного впечатления, произведенного удалением Мамонтова на Донскую армию, 4-й корпус⁸ весь разбегается и собрать его может только один Мамонтов. Действительно, когда корпус был передан обратно в Донскую армию, Мамонтов вступил вновь в командование им, собрал значительное число сабель, и впоследствии за Доном корпус этот нанес несколько сильных ударов коннице Буденного. Успехи эти не могли изменить общего положения и не компенсировали тяжкого урона, нанесенного дисциплине.

Не лучше было и в других частях конной группы. Внутренние недуги и боевые неудачи угасили дух и внесли разложение. И генерал Улагай 11 декабря доносил о полной небоеспособности своего отряда: «Донские части хотя и большого состава, но совсем не желают и не могут выдерживать самого легкого нажима противника… Кубанских и Терских частей совершенно нет… Артиллерии почти нет, пулеметов тоже» (потеряны были в боях).

Помимо всех прочих условий, большое влияние на неуспех конной группы имело то обстоятельство, что донская конница за все время отступательной операции, охотно атакуя неприятельскую пехоту, решительно избегала вступать в бой с конницей. По свидетельству полковника Добрынина (начальника оперативного отделения Донского штаба), «донское командование пыталось понудить (ее) к активности, но ничего сделать не могло, так как она не исполняла приказов об атаке конницы противника».

С распадением конной группы положение Добровольческой армии становилось еще более тяжелым, и ей в дальнейшем приходилось совершать труднейший фланговый марш под ударами справа всей 1-й советской конной армии.

Между тем к 11 декабря под непрекращавшимся напором противника фронт центральных армий между Доном и Днепром отодвинулся еще далее на юг, до линии станица Вешенская – Славяносербск— Изюм; центр Добровольческой армии удерживался на среднем Донце, тогда как левый фланг, испытывавший меньшее давление, оставался у Константинограда. В тот же день командующий Добровольческой армией признал дальнейшее сопротивление в Донецком бассейне невозможным и вошел с рапортом об отводе центральной группы за Дон и Сал, оставив за нами лишь плацдарм по линии Новочеркасск – Таганрог. Вместе с тем генерал Врангель считал необходимым «подготовить все, дабы в случае неудачи… сохранить кадры армии и часть технических средств, для чего ныне же войти в соглашение с союзниками о перевозке в случае надобности Армии в иностранные пределы».

От командования Добровольческой армией барон Врангель отказывался, предлагая свернуть ее, ввиду малочисленности, в корпус. Мы условились, что после оттяжки фронта армия будет свернута и генерал Врангель уедет на Кубань. Командующим Добровольческим корпусом, получившим позже наименование Отдельного Добровольческого корпуса, был назначен старший доброволец, генерал Кутепов⁹, который со своими славными войсками вынес главную тяжесть отступления.

К началу января 1920 года Вооруженные силы Юга насчитывали в своих рядах 81 тысячу штыков и сабель при 522 орудиях (боевой состав ВСЮР, по данным к 5 января 1920 года, соответственно штыков, сабель, орудий: Донского войска – 18 622, 19 140, 154; Добровольческие части на Дону, в Новороссии, Крыму, в Кавказской армии, на Северном Кавказе и на Побережье – 25 297, 5505, 312; Кубанского войска – 5849, 2468, 36; Терского войска – 1185, 1930, 7; Горские части – 490, 552, 8; Астраханские войска – 0, 468, 5. Всего 51 443, 30 063, 522). Из них на главном театре по Дону и Салу было сосредоточено 54 тысячи (Донская армия – 37 тысяч, Добровольческий корпус – 10 тысяч и Кавказская армия – 7 тысяч) и 289 орудий.

Настроение этой массы было неодинаково. В Добровольческом корпусе, невзирая на все пережитое, сохранились дисциплина и боеспособность, активность и готовность продолжать борьбу. Численно слабые (особенно пострадали 2-я пехотная¹⁰ и Марковская дивизии¹¹; последняя в предыдущих боях потеряла артиллерию и обозы, в тылу имелось еще 10 тысяч пополнений), они были сильны духом.

Я видел войска под Батайском и Азовом и беседовал с офицерами. Этот вечер в полутемном здании, в Азове, оставил во мне неизгладимое впечатление, напомнив живо другой такой же вечер и беседу – 18 октября 1918 года в станице Рождественской в дни тяжелого кризиса под Ставрополем. Так же как и тогда, я не увидел ни уныния, ни разочарования. Так же, как тогда, измотанные, истомленные, оглушенные событиями люди «жадно ловили всякий намек на улучшение общего положения и интересовались только тем, что облегчало нам дальнейшую борьбу».

В Донской армии последние два месяца было неблагополучно. Не только рядовым казачеством, но и частью командного состава был потерян дух… Гораздо хуже обстояло дело на Кубани. С возвращением к власти в конце декабря самостийной группы процесс разложения области и кубанских войск пошел более быстрым темпом. И без того на фронте находилось ничтожное количество кубанских казаков – все остальные «формировались» или дезертировали. Но и оставшиеся выказывали признаки большого душевного разлада, вот-вот готового вылиться в полный развал.

Перед нашей Задонской группой находился противник, ослабленный выделением 13-й и 14-й армий, которые ушли к западу против Украины и Крыма. 8, 9, 10, 11-я и 1-я конная армии располагались от Ростова до Астрахани. Войска эти образовали новый «Кавказский фронт». Численность войск на главном театре составляла 50–55 тысяч, то есть столько же, сколько имели мы (не включая, с одной стороны, 11-й советской армии, которая из Астрахани вела наступление на Кизляр и Св. Крест, с другой – войск Северного Кавказа)…

Принимая во внимание известные тогда данные, я считал, что, если поднимется кубанское казачество, успех наш будет скорый и окончательный. Если же нет, то положение наше станет весьма трудным, но далеко не безнадежным. Условия материального порядка для обеих сторон были более или менее одинаковы. Победа довлела духу. И войскам приказано было готовиться к наступлению.

* * *

В начале января фронт главной группы Вооруженных сил Юга шел по реке Дон до станицы Верхне-Курмояровской и оттуда, пересекая железнодорожную линию Царицын – Тихорецкая, по реке Сал уходил в калмыцкие степи. На Ростовском направлении стоял Добровольческий корпус генерала Кутепова, за Салом сосредоточивалась отступавшая Кавказская армия генерала Покровского¹², а в центре располагалась Донская армия генерала Сидорина. Против нас по Дону, от устья до Донца, развернулась 8-я советская армия Ворошилова, далее на восток 9-я Степина, а от Царицына вдоль железной дороги наступала 10-я армия Клюева. 1-я конная армия Буденного располагалась в резерве между Ростовом и Новочеркасском. Численность войск была приблизительно одинакова у обоих противников, колеблясь между 40–50 тысячами у нас и 50–60 тысячами у большевиков. Далее на восток, между трактом Царицын – Ставрополь и Каспийским морем, фронт имел прерывчатый характер. Кроме нескольких локальных очагов зеленоармейского восстания, в этом районе обозначилось наступление частей 11-й советской армии в трех направлениях – на Дивное, Св. Крест и Кизляр, сдерживаемое северокавказскими войсками генерала Эрдели¹³.

После нескольких дней затишья советские войска Ростовского фронта перешли в наступление, нанося главный удар со стороны Нахичевани в разрез между Донской армией и Добровольческим корпусом. Очевидно, по соображениям стратегическим и политическим преследовалась еще все та же идея «разъединения», которая положена была в основу всей зимней кампании большевиков.

5 января началось наступление 8-й и 1-й конной советских армий, и в этот день большевики, овладев Ольгинской, атаковали Батайск. Но на другой день конница генерала Топоркова¹⁴ (Кубанские и Терские дивизии и Добровольческая бригада¹⁵ генерала Барбовича¹⁶, сведенная из 5-го кавалерийского корпуса¹⁷) нанесла сильное поражение дивизиям Буденного под Батайском, после чего совместным ударом с 3-м и 4-м Донскими корпусами неприятельские войска были отброшены за Дон, понеся большие потери. В то же время в низовьях Дона добровольцы (корниловцы, дроздовцы, юнкера), отбив все атаки большевиков, преследовали их к нахичеванской переправе и переходили за Дон – к станице Елизаветинской. На правом крыле обстановка складывалась хуже. Под давлением 9-й и 10-й советских армий 1-й и 2-й Донские корпуса и Кавказская армия, оказывая слабое сопротивление, отходили к западу и к 13 января, перейдя Маныч, развернулись по левому берегу его.

К этому времени советское командование произвело перегруппировку, сосредоточив конную массу Буденного и Думенки, усиленных несколькими пехотными дивизиями, на нижнем Маныче, между станицами Богаевской и Платовской. С 14 января на всем Северном фронте возобновилось наступление большевиков, и в то же время конница их, перейдя через Маныч, отбросила донцов, захватила часть их пехоты и артиллерии и угрожала выходом в тыл нашей северной группе. Но сосредоточенные генералом Сидориным в северо-восточном направлении шесть конных дивизий в боях, происшедших 16–20 января на Маныче, разбили ударную группу большевиков, взяли много пленных и почти всю артиллерию 1-й советской конной армии. 4-й Донской корпус генерала Павлова¹⁸ (сменил генерала Мамонтова, который заболел сыпным тифом и вскоре умер в Екатеринодаре), сыгравший в этом славном деле главную роль, захватил 40 орудий… Противник в панике бежал за Дон и Маныч, и, если бы донская конница не приостановила преследования, мог бы произойти перелом во всей операции.

Так же неудачно окончилось для большевиков наступление на Ростовском фронте, где части Добровольческого корпуса отразили вновь все атаки противника, нанеся ему немалый урон, атакуя и беря пленных и орудия. Держалась еще на среднем Маныче Кавказская армия – слабая числом и духом, и только правое крыло ее отходило довольно поспешно, подвергая опасности Ставрополь – тем большей, что часть Ставропольской губернии была охвачена уже восстанием.

Успехи на главном направлении окрылили наши войска надеждами. Казалось, далеко еще не все потеряно, когда «разбитая армия» в состоянии наносить такие удары лучшим войскам Северо-Кавказского большевистского фронта… 26 января я отдал директиву о переходе в общее наступление северной группы армий с нанесением главного удара в Новочеркасском направлении и захватом с двух сторон Ростово-Новочеркасского плацдарма. Наступление должно было начаться в ближайшие дни, и к этому времени ожидался выход на усиление Кубанской армии (бывшей Кавказской) пополнений и новых дивизий (к 26 января подошел к армии 2-й Кубанский корпус¹⁹).

В эти предположения вторгнулись два обстоятельства… Первое – 30 января получено было сведение, что 1-я конная советская армия перебрасывается вверх по Манычу на Тихорецкое направление; второе – неустойчивость Кубанской армии: центр ее был прорван и неприятельская конница 10-й армии прошла вверх по реке Б. Егорлык в тыл Торговой, угрожая сообщениям с Тихорецкой. Советское командование, изверившись в возможности опрокинуть наш фронт с северо-востока, изменило план операции, перенеся главный удар по линии наименьшего сопротивления – от Великокняжеской на Тихорецкую силами 10-й и 1-й конной армий.

Приходилось разрубать узел, завязавшийся между Великокняжеской и Торговой, – разбить там главные силы противника. Генерал Сидорин выделил наиболее сильную и стойкую конную группу генерала Павлова (10–12 тысяч), которому была дана задача, следуя вверх по Манычу, совместно с 1-м корпусом ударить во фланг и тыл коннице Буденного. 3 февраля генерал Павлов, опрокинув на нижнем Маныче корпус Думенки и отбросив его за реку, двинулся дальше на Торговую, оставленную уже кубанцами.

Этот форсированный марш был одной из важнейших причин, погубивших конную группу. Стояли жестокие морозы и метели; донские степи по левому берегу Маныча, которыми решил идти Павлов, были безлюдны; редкие хутора и зимовники не могли дать крова и обогреть такую массу людей. Страшно изнуренная, потерявшая без боя почти половину своего состава замерзшими, обмороженными, больными и отставшими, угнетенная морально, конница Павлова к 5 февраля подошла в район Торговой. Попытка захватить этот пункт не удалась, и генерал Павлов отвел свой отряд в район станицы Егорлыкской – селения Лежанки. 6 февраля главные силы Буденного сосредоточились в селении Лопанке. Противники стояли друг против друга, разделенные расстоянием в 12 верст, – оба не доверяя своим силам, оба в колебании, опасаясь испытывать судьбу завязкой решительного боя… Все эти дни по Дону и нижнему Манычу на всем фронте противник вел энергичное наступление, успешно отражаемое донцами и добровольцами.

Между тем для отвлечения сил и внимания противника началось наступление наших войск на Северном фронте. 7 февраля Добровольческий корпус, нанеся поражение 8-й советской армии, стремительной атакой овладел городами Ростовом и Нахичеванью. Успех, вызвавший большое впечатление и взрыв преувеличенных надежд в Екатеринодаре и Новороссийске (добровольцы в этих боях захватили 22 орудия, 163 пулемета, 6 бронепоездов, 4 тысяч пленных и проч.)… Так же удачно было наступление Донского корпуса²⁰ генерала Гусельщикова²¹, который на путях к Новочеркасску захватил станицу Аксайскую, прервав железнодорожное сообщение между Ростовом и Новочеркасском и взяв также богатые трофеи (в руки корпуса попали: 15 орудий, 20 пулеметов, 2 тысячи пленных, два начальника дивизий, штаб 13-й дивизии, полевой штаб 8-й армии и проч.). Еще восточнее, в низовьях Маныча, дралась успешно против конницы Жлобы и Думенки конная группа генерала Старикова²², доходившая до станицы Богаевской. Это были последние светлые проблески на фоне батальной картины.

Движение на север не могло получить развития, потому что неприятель выходил уже в глубокий наш тыл – к Тихорецкой. 1-я советская конная армия и части 10-й, выставив заслон против генерала Павлова, наступали безостановочно вдоль железнодорожной линии Царицын – Тихорецкая. Кубанская армия распылялась, и подвиги отдельных лиц и частей ее тонули бесследно и безнадежно в общем потоке разлагающейся, расходящейся, иногда предающей массы. К 10 февраля разрозненные остатки Кубанской армии сосредоточились в трех группах: 1) в районе Тихорецкой – 600 бойцов, 2) в районе Кавказской – 700 и 3) небольшой отряд генерала Бабиева²³ прикрывал еще подступы к Ставрополю.

Конная группа генерала Павлова, усиленная корпусом с севера, 12 февраля атаковала конницу Буденного у Горькой Балки и после тяжелого боя, потеряв большую часть своей артиллерии, отошла на север. К 16 февраля Добровольческий корпус, оставив по приказу Ростов и отойдя за Дон, отбивал еще веденные с необычайным упорством атаки 8-й советской армии. Но ослабленный соседний Донской корпус отходил уже к Кагальницкой, осадил поэтому и правый фланг добровольцев у Ольгинской, понеся тяжелые потери. В то же время наступавшие с северо-востока советские войска вели бои в полупереходе от Тихорецкой и на улицах Кавказской, а от Св. Креста подвигались уже к Владикавказской железной дороге, поддержанные восстаниями местных большевиков во всем Минераловодском районе. 17 февраля генерал Сидорин отвел войска Северного фронта за реку Кагальник, но части не остановились на этой линии и под давлением противника отошли дальше. Дух был потерян вновь.

Наша конная масса, временами раза в два превосходящая противника (на главном Тихорецком направлении), висела на фланге его и до некоторой степени стесняла его продвижение. Но пораженная тяжким душевным недугом, лишенная воли, дерзания, не верящая в свои силы – она избегала уже серьезного боя и слилась в конце концов с общей человеческой волной в образе вооруженных отрядов, безоружных толп и огромных таборов беженцев, стихийно стремившихся на запад. Куда?

Стратегия давала ответ определенный: армии должны задерживаться на естественных водных рубежах – сначала Дона, потом Кубани. Если не поднимется дух казачий и не удержатся армии, тогда дальнейший отход войск, не желающих драться, по мятущемуся Кубанскому краю, имея впереди Кавказский хребет и враждебное Закавказье, вел к гибели. Необходимо было оторваться от врага, поставить между ним и собою непреодолимую преграду и «отсидеться» в более или менее обеспеченном районе. Первое время, по крайней мере, пока не сойдут маразм и уныние с людей, потрясенных роковыми событиями. Таким пристанищем был последний клочок русской земли, остающийся в наших руках, – Крым.

О таком предположении на случай неудачи знали добровольцы, и такая перспектива не только не пугала их, но, наоборот, казалась естественным и желательным выходом. Об этом знало и донское командование, но страшилось ставить определенно этот вопрос перед массой. Пойдут ли? И не вызовут ли отрыв от родной почвы и потеря надежды на скорое возвращение к своим пепелищам полного упадка настроения и немедленного катастрофического падения фронта?

И десятки тысяч вооруженных людей шли вслепую, шли покорно, куда их вели, не отказывая в повиновении в обычном распорядке службы. Отказывались только идти в бой. А вперемежку между войсками шел народ – бездомный, бесприютный, огромными толпами, пешком, верхом и на повозках, с детьми, худобой и спасенным скарбом. Шел неведомо куда и зачем, обреченный на разор и тяжкие скитания…

С середины февраля армии наши отступали в общих направлениях железнодорожных линий от Кущевки (Добровольческий корпус), Тихорецкой (Донская армия), Кавказской и Ставрополя (Кубанская армия) – на Новороссийск, Екатеринодар, Туапсе. Непролазные от грязи кубанские дороги надежнее, чем оружие, сдерживали инерцию наступательного движения большевиков.

К 27 февраля Северный фронт отошел на линию реки Бейсуг; Тихорецкая и Кавказская были уже оставлены нами (10 февраля Ставка из Тихорецкой переведена в Екатеринодар), и связь с Северным Кавказом утрачена. С целью выиграть время для организации переправ через Кубань и эвакуации правого берега в этот день я указывал еще раз войскам – удерживая линию Бейсуга и прикрывая Екатеринодарское и Туапсинское направления, перейти в наступление правым крылом Донской армии. Собранные в районе Кореновской и руководимые лично генералом Сидориным Донские корпуса все же не пошли… И к 3 марта Добровольческий корпус, Донская армия и часть Кубанской сосредоточились на ближайших подступах к Екатеринодару, в двух переходах от города (штаб Донской армии перешел в Екатеринодар, Ставка – в Новороссийск). В этот день я телеграфировал командующим: «Политическая и стратегическая обстановка требуют выигрыша времени и отстаивания поэтому занимаемых рубежей. В случае вынужденного отхода за Кубань линия рек Кубань – Лаба, в крайности Белая, является последним оплотом, за которым легко, возможно и необходимо оказать упорнейшее сопротивление, могущее совершенно изменить в нашу пользу ход операции» (телеграмма № 001588).

Смута в умах донцов не ограничилась рядовым казачеством. Она охватила и офицерский состав – подавленный, недоверчиво и опасливо относившийся к массе и давно уже потерявший власть над нею. Судьба день за днем наносила тяжкие удары; причины обрушившихся бедствий, как это бывает всегда, искали не в общих явлениях, не в общих ошибках, а в людях. Донские командиры, собрав совет, низвергли командующего конной группой генерала Павлова – не казака и поставили на его место донца – генерала Секретева²⁴. От этого положение не улучшилось, но самый факт самоуправства являлся грозным симптомом развала на верхах военной иерархии. Генерал Сидорин вынужден был признать этот самоуправный акт, потому что и у него не было уже в то время ни силы, ни власти и он попал в полную зависимость от подчиненных ему генералов.

В Добровольческом корпусе положение было иное. Хотя отдельные эпизоды неустойчивости, дезертирства мобилизованных и сдачи их большевикам имели место в рядах корпуса в последние недели, но основное ядро его являло большую сплоченность и силу. Части находились в руках своих командиров и дрались доблестно. Затерянные среди враждебной им стихии, добровольцы в поддержании дисциплины, быть может более суровой, чем прежде, видели единственную возможность благополучного выхода из создавшегося положения.

В то же время, как отголосок екатеринодарского политиканства и развала казачьего фронта, нарастало стихийно чувство отчужденности и розни между добровольцами и казачеством. Бывая часто в эти дни в штабах генералов Сидорина и Кутепова, я чувствовал, как между ними с каждым днем вырастает все выше глухая стена недоверия и подозрительности. Когда предположено было вывести добровольцев в резерв главнокомандующего, это обстоятельство вызвало величайшее волнение в Донском штабе, считавшем, что Добровольческий корпус оставляет фронт и уходит на Новороссийск. Под влиянием донских начальников генерал Сидорин предложил план – бросить Кубань, тылы, сообщения и базу и двинуться на север. Это была бы чистейшая авантюра – превращение планомерной борьбы в партизанщину, обреченную на неминуемую и скорую гибель. План этот я категорически отклонил. Но переговоры между донскими начальниками и генералом Сидориным о самостоятельном движении на север, по-видимому, продолжались, так как в одну из затянувшихся поездок генерала Сидорина на фронт, когда порвалась связь с ним, начальник Донского штаба, генерал Кельчевский²⁵, выражал свое опасение: «Как бы генералы не увлекли командующего на север». Когда сведения о плане, предложенном Донским командованием, дошли до Добровольческого штаба, они вызвали там целую бурю: в намерении донцов идти на север добровольцы усматривали желание их пробиться на Дон и распылиться там, предоставив добровольцев их собственной участи, если… не что-либо худшее.

В ночь на 2 марта правый фланг Донской армии, после неудачного боя под Кореновской, откатился к Пластуновской, эшелонируясь между ней и Екатеринодаром. Добровольческий корпус сдерживал противника в районе Тимашевской – в 90 верстах от переправы через Кубань (ст. Троицкая), имея уже в своем тылу неприятельскую конницу. Это обстоятельство, в связи с общей неустойчивостью фронта и полной неудачей на Тихорецком направлении, побудило генерала Кутепова отдать приказ об отводе корпуса на переход назад. Генерал Сидорин отменил это распоряжение, приказав Добровольческому корпусу 2 марта перейти в контратаку и восстановить свое положение у Тимашевской… В этом распоряжении Добровольческий штаб увидел перспективу окружения и гибели (в этот день правый фланг донцов в беспорядке отошел к ст. Динской, в переходе от Екатеринодара). Столкновение грозило принять крайне острые формы, и в целях умиротворения я счел необходимым изъять корпус генерала Кутепова из оперативного подчинения командующему Донской армией, подчинив его непосредственно мне.

Отступление продолжалось. Всякие расчеты, планы, комбинации разбивались о стихию. Стратегия давно уже перестала играть роль самодовлеющего двигателя операций. Психология массы довлела всецело над людьми и событиями.

4 марта я отдал директиву об отводе войск за Кубань и Лабу и об уничтожении всех переправ. Фактически переправа кубанских и донских частей началась еще 3-го и закончилась 4-го. 5-го перешел на левый берег Кубани и Добровольческий корпус после упорных боев с сильной советской конницей, пополненной восставшими кубанцами. Донесения отмечали доблесть славных добровольцев и рисовали такие эпические картины, что, казалось, оживало наше прошлое. Движение, например, в арьергарде полковника Туркула²⁶ с Дроздовским полком сквозь конные массы противника, стремившегося окружить и раздавить его… При этом Туркул, «неоднократно сворачивая полк в каре, с музыкой переходя в контратаки, отбивал противника, нанося ему большие потери».

Представители союзных держав, обеспокоенные стратегическим положением Юга, просили меня высказаться откровенно относительно предстоящих перспектив. Мне нечего было скрывать: оборонительный рубеж – река Кубань. Поднимется казачество – наступление на север. Нет – эвакуация в Крым.

Вопрос об эвакуации за границу в случае преждевременного падения Крыма представлялся чрезвычайно деликатным: поставленный прямо союзникам, он мог бы повлиять на готовность их продолжать материальное снабжение армии; брошенный в массу – он мог бы подорвать импульс к продолжению борьбы. Но доверительные беседы с принимавшим горячее участие в судьбах Юга генералом Хольманом и с другими представителями союзников приводили меня к убеждению, что и в этом, крайнем случае мы не остались бы без помощи (первый раз вопрос этот был поднят официально 29 февраля).

Задача, данная генералу Шиллингу²⁷, оказалась непосильной для его войск (большая часть войск Новороссии перешла в Крым, в непосредственном распоряжении Шиллинга были войска Киевской области и небольшая часть боеспособных галичан) ни по их численности, ни, главным образом, по моральному состоянию их. Неудачи на главном – Кубанском театре и неуверенность в возможности морской эвакуации вносили еще большее смущение в их ряды.

Усилия Одесского штаба пополнить войска не увенчались успехом. Многочисленное одесское офицерство не спешило на фронт. Новая мобилизация не прошла: «По получении обмундирования и вооружения большая часть разбегалась, унося с собой все полученное»; почти поголовно дезертировали немцы колонисты; угольный кризис затруднял до крайности войсковые перевозки. При таких условиях тыла протекали операции.

В начале января генерал Шиллинг, оставив на Жмеринском направлении небольшую часть галичан, стал стягивать группу генерала Бредова²⁸ в район Ольвиополь – Вознесенск, чтобы отсюда нанести фланговый удар противнику, наступавшему правым берегом Днепра от Кривого Рога к Николаеву. Но наступлением с этой стороны советских войск ранее окончания нашего сосредоточения корпус генерала Промтова, действовавший в низовьях Днепра, был опрокинут и стал уходить поспешно к Бугу. 18 января корпус этот, почти не оказывая сопротивления, оставил Николаев и Херсон; дальнейшее наступление большевиков с этих направлений на запад выводило их в глубокий тыл наших войск, отрезывая их от сообщений и базы.

С этого дня фронт неудержимо покатился к Одессе. Между тем положение Одессы становилось катастрофическим. Все обращения Ставки и Одесского штаба к союзникам о помощи транспортами не привели ни к чему: британский штаб в Константинополе на предупреждения генерала Шиллинга и Одесской английской миссии телеграфировал: «Британские власти охотно помогут по мере своих сил, но сомневаются в возможности падения Одессы. Это совершенно невероятный случай» (письмо нач. Одесской английской миссии генералу Шиллингу от 8 января, № 41). Наше морское командование в Севастополе, которому приказано было послать все свободные суда в Одессу, как оказалось впоследствии, саботировало и одесскую, и новороссийскую эвакуацию, под разными предлогами задерживая суда… на случай эвакуации Крыма. Угольный кризис не давал уверенности в возможности использования всех средств Одесского порта. Небывалые морозы сковали льдом широкую полосу моря, еще более затрудняя эвакуацию.

А фронт все катился к морю. 23 января генерал Шиллинг отдал директиву, в силу которой войскам под общим начальством генерала Бредова надлежало, минуя Одессу, отходить на Бессарабию (переправы у Маяков и Тирасполя). Отряд генерала Стесселя²⁹ в составе офицерских организаций и государственной стражи должен был прикрывать непосредственно эвакуацию Одессы; английское морское командование дало гарантию, что части эти будут вывезены в последний момент на их военных судах, под прикрытием судовой артиллерии.

Началась вновь тяжелая драма Одессы, в третий раз испытывавшей бедствие эвакуации. 25 января в город ворвались большевики, и отступавшие к карантинному молу отряды подверглись пулеметному огню. Английский флот был пассивен. Только часть людей, собравшихся на молу, попала на английские суда, другая, перейдя в наступление, прорвалась через город, направляясь к Днестру, третья погибла. На пристанях происходили душу раздирающие сцены.

Вывезены были морем свыше 3 тысяч раненых и больных, технические части, немало семейств офицеров и гражданских служащих, штаб и управление области. Много еще людей, имевших моральное право на эвакуацию, не нашли места на судах. Разлучались семьи, гибло последнее добро их, и нарастало чувство жестокого, иногда слепого озлобления. Только 25-го на выручку застрявших в Одессе судов прибыли из Севастополя вспомогательный крейсер «Цесаревич Георгий» и миноносец «Жаркий».

Войска генерала Бредова, подойдя к Днестру, были встречены румынскими пулеметами. Такая же участь постигла беженцев – женщин и детей. Бредов свернул на север, вдоль Днестра, и, отбивая удары большевиков, пробился на соединение с поляками. В селении Солодковцах (между Каменец-Подольском и Проскуровом) между делегатами главного польского командования и генералом Бредовым заключен был договор, в силу которого войска его и находящиеся при них семейства принимались на территорию, занятую польскими войсками, до возвращения их «на территорию, занятую армией генерала Деникина». Оружие, военное имущество и обозы польское командование «принимало на сохранение», впредь до оставления частями генерал Бредова польских пределов. Там их ждали разоружение, концентрационные лагеря с колючей проволокой, скорбные дни и национальное унижение.

* * *

К концу декабря корпус генерала Слащева³⁰ отошел за перешейки, где в течение ближайших месяцев с большим успехом отражал наступление большевиков, охраняя Крым – последнее убежище белых армий Юга. Приняв участие в нашей борьбе еще со времен второго Кубанского похода, генерал Слащев выдвинулся впервые в качестве начальника дивизии, пройдя с удачными боями от Акманайской позиции (Крым) до нижнего Днепра и от Днепра до Вапнярки. Вероятно, по натуре своей он был лучше, чем его сделали безвременье, успех и грубая лесть крымских животолюбцев. Это был еще совсем молодой генерал, человек позы, неглубокий, с большим честолюбием и густым налетом авантюризма. Но за всем тем он обладал несомненными военными способностями, порывом, инициативой и решимостью. И корпус повиновался ему и дрался хорошо.

В Крымских перешейках было очень мало жилья, мороз стоял жестокий (до 22 градусов), наши части, так же как и советские, были малоспособны к позиционной войне. Поэтому Слащев отвел свой корпус за перешейки, занимая их только сторожевым охранением, и, сосредоточив крупные резервы, оборонял Крым, атакуя промерзшего, не имевшего возможности развернуть свои силы, дебуширующего из перешейков противника. В целом ряде боев (особенно 12, 17, 23 января и 11, 26, 29 февраля), разбивая советские части и преследуя их, Слащев трижды захватывал Перекоп и Чонгар, неизменно возвращаясь в исходное положение. Начавшиеся в феврале между большевиками и махновцами, вклинившимися в 14-ю советскую армию, военные действия еще более укрепили положение Крымского фронта. В результате все усилия советских войск проникнуть в Крым успеха не имели.

Эта тактика, соответствовавшая духу и психологии армий Гражданской войны, вызывала возмущение и большие опасения в правоверных военных и даже в политических кругах Крыма и Новороссийска. Чувства эти нашли отражение и в беседе со мной делегации бывшего Особого совещания, о которой я говорил <…>. Вместе с тем генералом Лукомский³¹, опасаясь за Перекоп, неоднократно телеграфировал мне о необходимости замены Слащева «лицом, которое могло бы пользоваться доверием как войск, так и населения».

Цену Слащеву я знал. Но он твердо отстаивал перешейки, увольнение его могло вызвать осложнения в его корпусе и было слишком опасным. Такого же мнения придерживался, очевидно, и барон Врангель после вступления своего на пост главнокомандующего. По крайней мере, в первый же день он телеграфировал Слащеву: «Для выполнения возложенной на меня задачи мне необходимо, чтобы фронт был непоколебим. Он – в Ваших руках, и я спокоен».

31 января в Севастополь прибыл генерал Шиллинг, вокруг имени которого накопилось много злобы и клеветы. Общественное мнение до крайности преувеличивало его вольные и невольные ошибки, возлагая на его голову всю ответственность за злосчастную одесскую эвакуацию. Одни делали это по неведению, другие – как морское начальство Севастополя – сознательно, для самооправдания. Через день после Шиллинга в Севастополь прибыл генерал Врангель. Эти два эпизода взбаламутили окончательно жизнь Крыма, и без того насыщенную всеобщим недовольством, интригой и страхом.

Еще ранее в Симферополе произошло событие, свидетельствовавшее ярко о том развале, который охватил армейский тыл, флот, администрацию, одним словом, всю жизнь Крыма: выступление капитана Орлова³². В конце декабря, по поручению Слащева, в Симферополь прибыл его приближенный, герцог С. Лейхтенбергский³³ для «заведывания корпусным тылом и формированиями». Герцог вошел в сношения с капитаном Орловым и бывшим немецким лейтенантом Гомейером, которые и приступили к формированию добровольческих частей; первый – из элементов русских, второй – из немцев колонистов и татар.

20 января генерал Слащев потребовал выхода отряда Орлова на фронт. Орлов, при поддержке герцога Лейхтенбергского, уклонился от исполнения приказа под предлогом неготовности отряда. Требование было повторено в категорической форме, герцог уехал объясняться в штаб Слащева, а Орлов в ночь на 22 января произвел выступление, арестовав таврического губернатора Татищева³⁴, случайно находившихся в городе начальника штаба Новороссийской области генерала Чернавина³⁵, коменданта Севастопольской крепости Субботина³⁶ и других лиц.

Выступление Орлова нашло отклик в Севастополе, где «назревал арест морскими офицерами Ненюкова³⁷ и Бубнова³⁸, против которых (создалось) большое возбуждение на почве безвластия и отсутствия должного управления» (из донесения генерала Лукомского от 4 февраля 1920 года).

5 февраля генерал Лукомский в беседе с Шиллингом настоятельно советует ему передать власть Врангелю, но непременно с согласия главнокомандующего (записка генерала Шиллинга и письмо Лукомского 6 марта 1921 года). В тот же день – беседа генерала Лукомского с бароном Врангелем, который, по словам Лукомского, заявил, что «никогда не пойдет на такой шаг, как смещение Шиллинга», и «для спасения положения в Крыму готов принять должность главнокомандующего, если пожелает главнокомандующий» (то же письмо Лукомского).

6 февраля генерал Шиллинг едет в Джанкой. Капитан Орлов, спустившись с гор и пользуясь отсутствием в этом районе войск, последовательно занимает Алушту и Ялту. Оказавшийся в Ялте генерал Покровский, мобилизовав и вооружив жителей Ялты, пытался защищать город, но его импровизированный отряд, не оказав сопротивления, разбежался. Генералы Покровский и Боровский³⁹ были арестованы Орловым, но затем при содействии англичан отпущены. В Алуште и в Ялте Орлов ограбил казначейства. Генерал Шиллинг посылает против него войсковые части и военное судно («Колхиду») с десантом.

7 февраля (11 часов). Шиллинг, на основании телеграммы генерала Лукомского подчинив Врангелю Севастопольскую крепость, флот и все тыловые отряды, возлагает на него «мерами, какие он признает целесообразными, успокоить офицерство, солдат и население и прекратить бунтарство капитана Орлова» (телеграмма № 0231483).

Экипаж и десант «Колхиды» отказались действовать против Орлова и вернулись в Севастополь, привезя с собой его воззвания. Морское начальство не приняло никаких мер против мятежников и не сочло нужным уведомить об этом факте генерала Шиллинга. Лукомский в этот день в двух телеграммах на мое имя описывал тревожное положение Крыма: в связи с событиями в Ялте и полученными оттуда воззваниями – глухое брожение среди офицерства… Все, что будет формироваться в тылу и направляться против Орлова, будет переходить на его сторону… Если произойдет столкновение, то это поведет к развалу тыла и фронта. «Только немедленное назначение Врангеля вместо Шиллинга спасет положение… Завтра, быть может, будет поздно».

«Государственные и общественные деятели», проживающие в плененной Ялте, отправили мне телеграмму в Тихорецкую о том, что «события неминуемо поведут к гибели дела обороны Крыма, если во главе власти в Крыму не будет безотлагательно поставлен барон Врангель». (Телеграмма получена была мною через день или два. Подписали ее: Ненарокомов, Решетовский, Неверов, Глинка, Иванов, Н. Савич, граф Апраксин, князь Гагарин, В. Келлер, Тесленко, Дерюжинский и другие. Эти лица, входившие в «Совещание обществ, деятелей Ялты», еще дважды потом обращались – ко мне и Шиллингу – с тем же ходатайством.)

Между тем Врангель от «временного назначения», предложенного ему Шиллингом, отказался. «Всякое новое разделение власти в Крыму при существующем уже здесь многовластии, – телеграфировал он Шиллингу, – усложнит положение и увеличит развал тыла». Вечером генерал Лукомский вновь убеждал Шиллинга по аппарату (генерал Шиллинг находился в Джанкое) безотлагательно просить главнокомандующего о замене его – Шиллинга – Врангелем или «в случае невозможности переговорить с главкомом… передать всю полноту власти (барону Врангелю) с донесением главкому».

В ночь на 8-е (23 часа 30 минут) генерал Шиллинг, передавая мне сущность предложений генерала Лукомского, со своей стороны добавлял, что ввиду «разрухи тыла и разыгравшихся страстей среди офицерства до крупных чинов включительно» он также полагает, что передача им власти «будет более отвечать всей совокупности обстановки». 8 февраля (1 час 15 минут) я ответил: «Совершенно не допускаю участия генерала Врангеля. Уверен, что Вы положите предел разрухе. № 630».

Ввиду такого результата переговоров генерал Шиллинг в 3 часа 30 минут, передавая текст своего доклада и моей резолюции генералу Лукомскому, сообщал, что считает поэтому необходимым: 1) принять решительные меры против Орлова, 2) отрешить тотчас же от должности Ненюкова и Бубнова и 3) просить генерала Лукомского предложить барону Врангелю покинуть немедленно пределы Крыма. От последнего поручения генерал Лукомский отказался, согласившись все же передать генералу Врангелю, что «дальнейшее пребывание его в Крыму Шиллинг находит нежелательным, ибо это может помешать ему».

В 7 часов того же дня генерал Врангель отправил в Ялту Орлову телеграмму, «горячо призывая (его) во имя блага Родины подчиниться требованиям начальников» (копия этой телеграммы была послана мне генералом Лукомским 10 февраля). В этот день вышли приказ, подписанный мною еще 6-го, об исключении со службы Ненюкова и Бубнова и приказы об увольнении в отставку генералов Лукомского, Врангеля и Шатилова на основании ходатайств, возбужденных ими 24 и 28 января.

8 февраля я отдал приказ о ликвидации крымской смуты: «Приказываю: 1. Всем, принявшим участие в выступлении Орлова, освободить ими арестованных и немедленно явиться в штаб 3-го корпуса для направления на фронт, где они в бою с врагами докажут свое желание помочь армии и загладят свою вину. 2. Назначить сенаторскую ревизию для всестороннего исследования управления, командования, быта и причин, вызвавших в Крыму смуту, и для установления виновников ее. 3. Предать всех, вызвавших своими действиями смуту и руководивших ею, военно-окружному суду, невзирая на чин и положение».

Между тем Орлов, запутавшийся окончательно, предпринимал уже в Ставке при посредничестве известного эсера Баткина некоторые шаги, с целью подготовить себе путь отступления. 10 февраля он подчинился приказу и вышел с отрядом на фронт. Слащев, вопреки приказанию Шиллинга – расформировать отряд, распределив его по частям корпуса, – сохранил его в виде отдельной части, проявляя и к ней, и к Орлову исключительное внимание. Содружество их продолжалось недолго: 3 марта Орлов самовольно снял отряд с фронта и повел его в Симферополь. Посланные вслед Слащевым части огнем рассеяли отряд. Орлов с несколькими человеками бежал в горы – на этот раз окончательно.

Крымские события порождали множество самых нелепых слухов, волнуя общественность, и отражались неблагоприятно на фронте. Непонимание происходящего было настолько велико, что первое время орловское выступление было взято под покровительство кубанской самостийной печатью и «Утром Юга», которые видели в нем «движение чисто политическое – восстание революционного офицерства против правых генералов…». Потом они были весьма смущены.

Я не соглашался сменить Шиллинга не только потому, чтобы не дать удовлетворения офицерской фронде, но и по другой причине: Кавказский фронт катился к морю, назревала эвакуация. Управление и штаб генерала Шиллинга само собой упразднялись с переездом в Крым главнокомандующего. (Сенаторская ревизия генерала Макаренко⁴⁰ закончила свои действия в управление генерала Врангеля. Результаты ее не были опубликованы и мне неизвестны. В день прибытия моего в Феодосию генерал Макаренко сделал мне краткий личный доклад о первой части своей работы – одесской эвакуации. По его словам, ничего предосудительного в действиях генерала Шиллинга обнаружено не было.) Во всяком случае, как показало ближайшее время, положение в Крыму не было так безнадежно, как оно представлялось участникам описанных выше событий. Крым был сохранен, хотя и не улеглось поднятое там волнение.

Обстановка, в которой мне приходилось работать последние месяцы, была, таким образом, необычайно сложна и тягостна. Главной своей опорой я считал добровольцев. С ними я начал борьбу и шел вместе по бранному пути, деля невзгоды, печали и радости первых походов. С ними кровно и неразрывно связывал я судьбу всего движения и свое дальнейшее участие в нем. Я верил, что тяжкие испытания, ниспосланные нам судьбою, потрясут мысль и совесть людей, послужат к духовному обновлению армии, к очищению белой идеи от насевшей на нее грязи. Я верил в добровольцев и с ними мог идти дальше по тернистой дороге к цели заветной, далекой, но не безнадежной.

28 февраля я получил телеграмму от командира Добровольческого корпуса, генерала Кутепова: «События последних дней на фронте с достаточной ясностью указывают, что на длительность сопротивления казачьих частей рассчитывать нельзя. Но если в настоящее время борьбу временно придется прекратить, то необходимо сохранить кадры Добровольческого корпуса до того времени, когда Родине снова понадобятся надежные люди. Изложенная обстановка повелительно требует принятия немедленных и решительных мер для сохранения и спасения офицерских кадров Добровольческого корпуса и Добровольцев. Для того чтобы в случае неудачи спасти корпус и всех бойцов за идею Добровольческой армии, пожелавших пойти с ним, от окончательного истребления и распыления, необходимо немедленное принятие следующих мер, с полной гарантией за то, что меры эти будут неуклонно проведены в жизнь в кратчайшее время. Меры эти следующие:

1. Немедленно приступить к самому интенсивному вывозу раненых и действительно больных офицеров и Добровольцев за границу.

2. Немедленный вывоз желающих семейств офицеров и Добровольцев, служивших в Добровольческой армии, в определенный срок за границу, с тем чтобы с подходом Добровольческого корпуса к Новороссийску возможно полнее разгрузить его от беженцев.

3. Сейчас же, и во всяком случае не позже того времени, когда Добровольческий корпус отойдет в район станции Крымской, подготовить три или четыре транспорта, сосредоточенных в Новороссийске, конвоируемых наличными четырьмя миноносцами и подводными лодками, которые должны прикрыть посадку всего Добровольческого корпуса и офицеров других армий, пожелавших присоединиться к нему. Вместимость транспортов не менее десяти тысяч человек с возможно большим запасом продовольствия и огнеприпасов.

4. Немедленная постановка в строй всех офицеров, хотя бы и категористов, которые должны быть влиты в полки Добровольческого корпуса и принять участие в обороне подступов к Новороссийску. Все офицеры, зачисленные в эти полки и не ставшие в строй, хотя бы и категористы, не подлежат эвакуации, за исключением совершенно больных и раненых, причем право на эвакуацию должно быть определено комиссией из представителей от частей Добровольческого корпуса.

5. Все учреждения Ставки и правительственные учреждения должны быть посажены на транспорты одновременно с последней грузящейся на транспорт частью Добровольческого корпуса и отнюдь не ранее.

6. Теперь же должна быть передана в исключительное ведение Добровольческого корпуса железная дорога Тимашевская – Новороссийск с узловой станцией Крымская включительно. Никто другой на этой линии распоряжаться не должен.

7. С подходом корпуса в район станции Крымская вся власть в тылу и на фронте, порядок посадки, все плавучие средства и весь флот должны быть объединены в руках командира корпуса, от которого исключительно должен зависеть порядок посадки на транспорты и которому должны быть предоставлены диктаторские полномочия в отношении всех лиц и всякого рода военного казенного и частного имущества и всех средств, находящихся в районе Крымская – Новороссийск.

8. Дальнейшее направление посаженного на транспорты Добровольческого корпуса должно будет определиться политической обстановкой, создавшейся к тому времени, и, в случае падения Крыма или отказа от борьбы на его территории, Добровольческий корпус в том или ином виде высаживается в одном из портов или мест, предоставленных союзниками, о чем теперь же необходимо войти с ними в соглашение, выработав соответствующие и наивыгоднейшие условия интернирования или же поступления корпуса на службу целою частью.

9. Докладывая о вышеизложенном Вашему Превосходительству, я в полном сознании своей ответственности за жизнь и судьбу чинов вверенного мне корпуса и в полном согласии со строевыми начальниками, опирающимися на голос всего офицерства, прошу срочного ответа для внесения в войска успокоения и для принятия тех мер, которые обеспечат сохранение от распада оставшихся борцов за Родину.

10. Все изложенное выше отнюдь не указывает на упадок духа в корпусе, и если удалось бы задержаться на одной из оборонительных линий, то определенность принятого Вами на случай неудачи решения внесет в войска необходимое успокоение и придаст им еще большую стойкость. Кутепов».

Вот и конец. Те настроения, которые сделали психологически возможным такое обращение добровольцев к своему главнокомандующему, предопределили ход событий; в этот день я решил бесповоротно оставить свой пост. Я не мог этого сделать тотчас же, чтобы не вызвать осложнений на фронте, и без того переживавшем критические дни. Предполагал уйти, испив до дна горькую чашу новороссийской эвакуации, устроив армию в Крыму и закрепив Крымский фронт.

Командиру корпуса я ответил: «Генералу Кутепову. Вполне понимая Вашу тревогу и беспокойство за участь офицеров и Добровольцев, прошу помнить, что мне судьба их не менее дорога, чем Вам, и что, охотно принимая советы своих соратников, я требую при этом соблюдения правильных взаимоотношений подчиненного к начальнику. В основание текущей операции я принимаю возможную активность правого крыла Донской армии. Если придется отойти за Кубань, то в случае сохранения боеспособности казачьими частями будем удерживать фронт по Кубани, что легко, возможно и весьма важно. Если же казачий фронт рассыплется, Добровольческий корпус пойдет на Новороссийск. Во всех случаях нужен выигрыш времени. Отвечаю по пунктам: 1. Вывоз раненых и больных идет в зависимости от средств наших и даваемых союзниками. Ускоряю, сколько возможно. 2. Семейства вывозятся, задержка только от их нежелания и колебаний. 3. Транспорты подготовляются. 4. Как Вам известно – таково назначение Марковской дивизии. 5. Правительственные учреждения и Ставка поедут тогда, когда я сочту это нужным. Ставку никто не имеет оснований упрекать в этом отношении. Добровольцы должны бы верить, что главнокомандующий уйдет последним, если не погибнет ранее. 6. Железная дорога Тимашевка— Новороссийск Вам передана быть не может, так как она обслуживает и Донскую армию. Это возможно лишь при тех исключительных условиях, о которых говорил во вступлении. 7. Вся власть принадлежит главнокомандующему, который даст такие права командиру Добровольческого корпуса, которые сочтет нужными».

День 28 февраля был одним из наиболее тяжких в моей жизни. Генерал Кутепов, прибыв в один из ближайших дней в Ставку, выражал сожаление о своем шаге и объяснял его крайне нервной атмосферой, царившей в корпусе на почве недоверия к правительству и казачеству. «Только искреннее желание помочь Вам расчистить тыл руководило мною при посылке телеграммы», – говорил он. Эта беседа уже не могла повлиять на мое решение.

* * *

Ко времени отхода фронта за Кубань вопрос о дальнейших перспективах армии приобретал чрезвычайно серьезное значение. В соответствии с решением моим – в случае неудачи на линии реки Кубани отводить войска в Крым, принят был ряд мер: усиленно снабжалась новая главная база в Феодосии; с января было приступлено к организации продовольственных баз на Черноморском побережье, в том числе плавучих – для портов, к которым могли бы отходить войска; спешно заканчивалась разгрузка Новороссийска от беженского элемента, больных и раненых путем эвакуации их за границу.

По условиям тоннажа и морального состояния войск одновременная, планомерная эвакуация их при посредстве Новороссийского порта была немыслима: не было надежд на возможность погрузки всех людей, не говоря уже об артиллерии, обозе, лошадях и запасах, которые предстояло бросить. Поэтому для сохранения боеспособности войск, их организации и материальной части я наметил и другой путь – через Тамань.

Еще в директиве от 4 марта при отходе за реку Кубань на Добровольческий корпус возложено было, помимо обороны низовьев ее, прикрытие частью сил Таманского полуострова у Темрюка. Рекогносцировка пути между Анапой и станцией Таманская дала вполне благоприятные результаты: полуостров, замкнутый водными преградами, представлял большие удобства для обороны; весь путь туда находился под прикрытием судовой артиллерии, ширина Керченского пролива очень незначительна, а транспортная флотилия Керченского порта достаточно мощна и могла быть легко усилена. Я приказал стягивать спешно транспортные средства в Керчь. Вместе с тем велено было подготовить верховых лошадей для оперативной части Ставки, с которой я предполагал перейти в Анапу и следовать затем с войсками береговой дорогой на Тамань.

5 марта я посвятил в свои предположения прибывшего в Ставку генерала Сидорина, который отнесся к ним с сомнением. По его докладу, донские части утратили боеспособность и послушание и вряд ли согласятся идти в Крым. Но в Георгие-Афипской, где расположился Донской штаб, состоялся ряд совещаний, и донская фракция Верховного круга, как я уже упоминал, признала недействительным постановление о разрыве с главнокомандующим; а совещание донских командиров в конце концов присоединилось к решению вести войска на Тамань. Хотя переход на Тамань предполагался лишь в будущем, а директива Ставки требовала пока удержания линии реки Кубани, 4-й Донской корпус, стоявший за рекой выше Екатеринодара, тотчас же спешно снялся и стал уходить на запад.

7 марта я отдал последнюю свою директиву на Кавказском театре: Кубанской армии, бросившей уже рубеж по реке Белой, – удерживаться на реке Курге; Донской армии и Добровольческому корпусу – оборонять линию реки Кубани от устья Курги до Ахтанизовского лимана; Добровольческому корпусу теперь же частью сил, обойдя кружным путем, – занять Таманский полуостров и прикрыть от красных северную дорогу от Темрюка (при отступлении за Кубань корпус не прикрыл ее).

Ни одна из армий директивы не выполнила. Кубанские войска, совершенно дезорганизованные, находились в полном отступлении, пробиваясь горными дорогами на Туапсе. С ними терялась связь не только оперативная, но и политическая: Кубанская рада и атаман на основании последнего постановления Верховного круга, помимо старших военных начальников, которые оставались лояльными в отношении главнокомандующего, побуждали войска к разрыву со Ставкой. Большевики ничтожными силами легко форсировали Кубань и, почти не встречая сопротивления, вышли на левый берег ее у Екатеринодара, разрезав фронт Донской армии. Оторвавшийся от нее к востоку корпус генерала Старикова пошел на соединение с кубанцами. Два других донских корпуса, почти не задерживаясь, нестройными толпами двинулись по направлению Новороссийска. Многие казаки бросали оружие или целыми полками переходили к зеленым; все перепуталось, смешалось, потеряна была всякая связь штабов с войсками, и поезд командующего Донской армией, бессильного уже управлять войсками, ежедневно подвергаясь опасности захвата в плен, медленно пробивался на запад через море людей, коней и повозок. То недоверие и то враждебное чувство, которые в силу предшествовавших событий легли между добровольцами и казаками, теперь вспыхнули с особенной силой. Двигающаяся казачья лавина, грозящая затопить весь тыл Добровольческого корпуса и отрезать его от Новороссийска, вызывала в его рядах большое волнение. Иногда оно прорывалось в формах весьма резких. Помню, как начальник штаба Добровольческого корпуса, генерал Доставалов⁴¹, во время одного из совещаний в поезде Ставки заявил: «Единственные войска, желающие и способные продолжать борьбу, – это Добровольческий корпус. Поэтому ему необходимо предоставить все потребные транспортные средства, не считаясь ни с чьими претензиями и не останавливаясь в случае надобности перед применением оружия». Я резко остановил говорившего.

Движение на Тамань с перспективой новых боев на тесном пространстве полуострова совместно с колеблющейся казачьей массой смущало добровольцев. Новороссийский порт влек к себе неудержимо, и побороть это стремление оказалось невозможным. Корпус ослабил сильно свой левый фланг, обратив главное внимание на Крымскую – Тоннельную, в направлении железнодорожной линии на Новороссийск.

10 марта зеленые подняли восстание в Анапе и Гостогаевской станице и захватили эти пункты. Действия нашей конницы против зеленых были нерешительны и безрезультатны. В тот же день большевики, отбросив слабую часть, прикрывавшую Варениковскую переправу, перешли через Кубань. Днем конные части их появились у Гостогаевской, а с вечера от переправы в направлении на Анапу двигались уже колонны неприятельской пехоты. Повторенное 11-го числа наступление конницы генералов Барбовича, Чеснокова⁴² и Дьякова⁴³ на Гостогаевскую и Анапу было еще менее энергично и успеха не имело. Пути на Тамань были отрезаны. И 11 марта Добровольческий корпус, два Донских и присоединившаяся к ним Кубанская дивизия без директивы под легким напором противника сосредоточились в районе станции Крымская, направляясь всей своей сплошной массой на Новороссийск. Катастрофа становилась неизбежной и неотвратимой.

Новороссийск тех дней, в значительной мере уже разгруженный от беженского элемента, представлял из себя военный лагерь и тыловой вертеп. Улицы его буквально запружены были молодыми и здоровыми воинами – дезертирами. Они бесчинствовали, устраивали митинги, напоминавшие первые месяцы революции – с таким же элементарным пониманием событий, с такой же демагогией и истерией. Только состав митингующих был иной: вместо товарищей солдат были офицеры. Прикрываясь высокими побуждениями, они приступили к организации «военных обществ», скрытой целью которых был захват в случае надобности судов… И в то же время официальный «Эвакуационный бюллетень» с удовлетворением констатировал: «Привлеченные к погрузке артиллерийских грузов офицеры, с правом потом по погрузке самим ехать на пароходах, проявляют полное напряжение и, вместо установленной погрузочной нормы 100 пудов, грузят в двойном и более размерах, сознавая важность своей работы».

Первое время, ввиду отсутствия в Новороссийске надежного гарнизона, было трудно. Я вызвал в город добровольческие офицерские части и отдал приказ о закрытии всех, возникших на почве разлада, военных «обществ», об установлении полевых судов для руководителей их и дезертиров и о регистрации военнообязанных. «Те, кто избегнет учета, пусть помнят, что в случае эвакуации Новороссийска будут брошены на произвол судьбы…» Эти меры, в связи с ограниченным числом судов на Новороссийском рейде, разрядили несколько атмосферу.

А в городе царил тиф, косила смерть. 10-го я проводил в могилу начальника Марковской дивизии, храбрейшего офицера, полковника Блейша⁴⁴. Второй «старый» марковец уходил за последние недели… Недавно в Батайске, среди вереницы отступающих обозов, я встретил затертую в их массе повозку, везущую гроб с телом умершего от сыпного тифа генерала Тимановского⁴⁵. Железный Степаныч, сподвижник и друг генерала Маркова⁴⁶, человек необыкновенного, холодного мужества, столько раз водивший полки к победе, презиравший смерть и сраженный ею так не вовремя… Или вовремя? Убогая повозка с дорогою кладью, покрытая рваным брезентом, – точно безмолвный и бесстрастный символ.

Оглушенная поражением и плохо разбиравшаяся в сложных причинах его офицерская среда волновалась и громко называла виновника. Он был уже назван давно – человек долга и безупречной моральной честности, на которого армейские и некоторые общественные круги – одни по неведению, другие по тактическим соображениям – свалили главную тяжесть общих прегрешений. Начальник штаба главнокомандующего, генерал И.П. Романовский⁴⁷. В начале марта ко мне пришел протопресвитер отец Георгий Шавельский и убеждал меня освободить Ивана Павловича от должности, уверяя, что в силу создавшихся настроений в офицерстве возможно убийство его.

Армии катились от Кубани к Новороссийску слишком быстро, а на рейде стояло слишком мало судов… Пароходы, занятые эвакуацией беженцев и раненых, подолгу простаивали в иностранных портах по карантинным правилам и сильно запаздывали. Ставка и комиссия генерала Вязьмитинова⁴⁸, непосредственно ведавшая эвакуацией, напрягали все усилия к сбору судов, встречая в этом большие препятствия. И Константинополь, и Севастополь проявляли необычайную медлительность под предлогом недостатка угля, неисправности механизмов и других непреодолимых обстоятельств.

Узнав о прибытии главнокомандующего на Востоке генерала Мильна и английской эскадры адмирала Сеймура в Новороссийск, я 11 марта заехал в поезд генерала Хольмана, где встретил и обоих английских начальников. Очертив им общую обстановку и указав возможность катастрофического падения обороны Новороссийска, я просил о содействии эвакуации английским флотом. Встретил сочувствие и готовность. Адмирал Сеймур заявил, что по техническим условиям он может принять на борты своих кораблей не более 5–6 тысяч человек. Тогда генерал Хольман сказал по-русски и перевел свою фразу по-английски:

– Будьте спокойны. Адмирал – добрый и великодушный человек. Он сумеет справиться с техническими трудностями и возьмет много больше.

– Сделаю все, что возможно, – сказал Сеймур.

Адмирал своим сердечным отношением к участи белого воинства оправдывал вполне данную ему Хольманом характеристику. Его обещанию можно было верить, и эта помощь значительно облегчала наше тяжелое положение. Суда между тем прибывали. Появилась надежда, что в ближайшие 4–8 дней нам удастся поднять все войска, желающие продолжать борьбу на территории Крыма. Комиссия Вязьмитинова назначила первые четыре транспорта частям Добровольческого корпуса, один пароход для кубанцев, остальные предназначались для Донской армии.

12 марта утром ко мне прибыл генерал Сидорин. Он был подавлен и смотрел на положение своей армии совершенно безнадежно. Все развалилось, все текло куда глаза глядят, никто бороться больше не хотел, в Крым, очевидно, не пойдут. Донской командующий был озабочен главным образом участью донских офицеров, затерявшихся в волнующейся казачьей массе. Им грозила смертельная опасность в случае сдачи большевикам. Число их Сидорин определял в 5 тысяч. Я уверил его, что все офицеры, которые смогут добраться до Новороссийска, будут посажены на суда.

Но по мере того, как подкатывала к Новороссийску волна донцов, положение выяснялось все более, и притом в неожиданном для Сидорина смысле: колебания понемногу рассеялись, и все донское воинство бросилось к судам. Для чего – вряд ли они тогда отдавали себе ясный отчет. Под напором обращенных к нему со всех сторон требований генерал Сидорин изменил своей тактике и, в свою очередь, обратился к Ставке с требованием судов для всех частей – в размерах явно невыполнимых, как невыполнима вообще планомерная эвакуация войск, не желающих драться, ведомых начальниками, переставшими повиноваться.

Между тем Новороссийск, переполненный свыше всякой меры, ставший буквально непроезжим, залитый человеческими волнами, гудел, как разоренный улей. Шла борьба за «место на пароходе» – борьба за спасение… Много человеческих драм разыгралось на стогнах города в эти страшные дни. Много звериного чувства вылилось наружу перед лицом нависшей опасности, когда обнаженные страсти заглушали совесть и человек человеку становился лютым врагом.

13 марта явился ко мне генерал Кутепов, назначенный начальником обороны Новороссийска, и доложил, что моральное состояние войск, их крайне нервное настроение не дают возможности оставаться долее в городе, что ночью необходимо его оставить… Суда продолжали прибывать, но их все еще было недостаточно, чтобы поднять всех.

Генерал Сидорин вновь обратился с резким требованием транспортов. Я предложил ему три решения:

1. Занять сохранившимися донскими войсками ближайшие подступы к Новороссийску, чтобы выиграть дня два, в которые несомненно прибудут недостающие транспорты.

Сидорин не хотел или не мог этого сделать. Точно так же он отказался выставить на позиции хотя бы сохранившую боеспособность учебную бригаду.

2. Повести лично свои части береговой дорогой на Геленджик— Туапсе (путь преграждали около 4 тысяч дезертиров), куда могли быть свернуты подходившие пароходы и направлены новые после разгрузки их в крымских портах.

Сидорин не пожелал этого сделать.

3. Наконец, можно было отдаться на волю судьбы в расчете на те транспорты, которые прибудут в этот день и в ночь на 14-е, а также на обещанную адмиралом Сеймуром помощь английских судов.

Генерал Сидорин остановился на этом решении, а подчиненным ему начальникам, потом прессе поведал об учиненном главным командованием «предательстве Донского войска». Эта версия, сопровождаемая вымышленными подробностями, была очень удобна, перекладывая весь одиум, все личные грехи и последствия развала казачьей армии на чужую голову.

Вечером 13-го штаб главнокомандующего, штабы Донской армии и Донского атамана посажены были на пароход «Цесаревич Георгий». После этого я с генералом Романовским и несколькими чинами штаба перешел на русский миноносец «Капитан Сакен». Посадка войск продолжалась всю ночь. Часть добровольцев и несколько полков донцов, не попавших на суда, пошли береговой дорогой на Геленджик.

Прошла бессонная ночь. Начало светать. Жуткая картина. Я взошел на мостик миноносца, стоявшего у пристани. Бухта опустела. На внешнем рейде стояло несколько английских судов, еще дальше виднелись неясные уже силуэты транспортов, уносящих русское воинство к последнему клочку родной земли, в неизвестное будущее. В бухте мирно стояло два французских миноносца, по-видимому не знавшие обстановки. Мы подошли к ним. В рупор была передана моя просьба: «Новороссийск эвакуирован. Главнокомандующий просит вас взять на борт сколько возможно из числа остающихся на берегу людей». Миноносцы быстро снялись и ушли на внешний рейд (позднее они приняли участие в спасении людей, шедших береговой дорогой, южнее Новороссийска).

В бухте – один только «Капитан Сакен». На берегу у пристаней толпился народ. Люди сидели на своих пожитках, разбивали банки с консервами, разогревали их, грелись сами у разведенных тут же костров. Это бросившие оружие – те, которые не искали уже выхода. У большинства спокойное, тупое равнодушие – от всего пережитого, от утомления, от духовной прострации. Временами слышались из толпы крики отдельных людей, просивших взять их на борт. Кто они, как их выручить из сжимающей их толпы?.. Какой-то офицер с северного мола громко звал на помощь, потом бросился в воду и поплыл к миноносцу. Спустили шлюпку и благополучно подняли его. Вдруг замечаем – на пристани выстроилась подчеркнуто стройно какая-то воинская часть. Глаза людей с надеждой и мольбой устремлены на наш миноносец. Приказываю подойти к берегу. Хлынула толпа…

– Миноносец берет только вооруженные команды…

Погрузили сколько возможно было людей и вышли из бухты. По дороге, недалеко от берега, в открытом море покачивалась на свежей волне огромная баржа, выведенная и оставленная там каким-то пароходом. Сплошь, до давки, до умопомрачения забитая людьми. Взяли ее на буксир и подвели к английскому броненосцу. Адмирал Сеймур выполнил свое обещание: английские суда взяли значительно больше, чем было обещано.

Очертания Новороссийска выделялись еще резко и отчетливо. Что творилось там?.. Какой-то миноносец повернул вдруг обратно и полным ходом полетел к пристаням. Бухнули орудия, затрещали пулеметы: миноносец вступил в бой с передовыми частями большевиков, занявшими уже город. Это был «Пылкий», на котором генерал Кутепов, получив сведение, что не погружен еще 3-й Дроздовский полк⁴⁹, прикрывавший посадку, пошел на выручку.

Потом все стихло. Контуры города, берега и гор обволакивались туманом, уходя в даль… в прошлое. Такое тяжелое, такое мучительное.

* * *

Грозные недавно Вооруженные силы Юга распались. Части, двинувшиеся берегом моря на Геленджик, при первом же столкновении с отрядом дезертиров, занимавших Кабардинскую, не выдержали, замитинговали и рассеялись. Небольшая часть их была подобрана судами, остальные ушли в горы или передались большевикам.

Части Кубанской армии и 4-го Донского корпуса, вышедшие горами к берегу Черного моря, расположились между Туапсе и Сочи, в районе, лишенном продовольствия и фуража, в обстановке чрезвычайно тяжелой. Надежды кубанцев на зеленых и на помощь грузин не оправдались. Кубанская рада, правительство и атаман Букретов⁵⁰, добивавшийся командования войсками (командование было объединено в руках командира Кубанского корпуса генерала Писарева⁵¹, которому подчинялся и 4-й Донской корпус), требовали полного разрыва с «Крымом» и склонялись к заключению мира с большевиками; военные начальники категорически противились этому. Эта распря и полная дезорганизация верхов вносили еще большую смуту в казачью массу, окончательно запутавшуюся в поисках выхода и путей к спасению.

Сведения о разложении, колебаниях и столкновениях в частях, собравшихся на Черноморском побережье, приходили в Феодосию и вызывали мучительные сомнения: как быть с ними дальше? Эти сомнения волновали Ставку и разделялись казачьими кругами. Ставка указывала перевозить только вооруженных и желающих драться. Донские правители смотрели более пессимистично: на бурном заседании их в Феодосии решено было воздержаться пока вовсе от перевозки донцов в Крым. Мотивами этого решения были – с одной стороны, развал частей, с другой – опасение за прочность Крыма («ловушка»). Такое неопределенное положение доно-кубанских корпусов на побережье длилось после моего ухода еще около месяца, завершившись трагически: Кубанский атаман Букретов через генерала Морозова⁵² заключил договор с советским командованием о сдаче армии большевикам и сам скрылся в Грузию. Большая часть войск сдалась действительно, меньшая успела переправиться в Крым (по данным ставки генерала Врангеля, из 27 тысяч перевезено было около 12 тысяч).

В начале марта начался исход с Северного Кавказа. Войска и беженцы (войск около 7 тысяч, беженцев – 3–5 тысяч) потянулись на Владикавказ, откуда в десятых числах марта по Военно-Грузинской дороге перешли в Грузию. Обезоруженные грузинами войска и беженцы были интернированы потом в Потийском лагере.

Еще восточнее, берегом Каспийского моря, отходил на Петровск астраханский отряд генерала Драценко⁵³. Отряд этот сел 16 марта в Петровске на суда и совместно с Каспийской военной флотилией⁵⁴пошел в Баку. Генерал Драценко и командующий флотилией, адмирал Сергеев⁵⁵, заключили условие с азербайджанским правительством, в силу которого, ценою передачи Азербайджану оружия и материальной части, войскам разрешен был проход в Поти. Военная флотилия, не поднимая азербайджанского флага и сохраняя свое внутреннее управление, принимала на себя береговую оборону. Но, когда суда начали входить в гавань, обнаружился обман: азербайджанское правительство заявило, что лицо, подписавшее договор, не имело на то полномочий, и потребовало безусловной сдачи. На этой почве во флоте началось волнение; адмирал Сергеев, отправившийся в Батум, чтобы оттуда войти в связь со Ставкой, был объявлен офицерами низложенным, и суда под командой капитана 2-го ранга Бушена⁵⁶ ушли в Энзели с целью отдаться там под покровительство англичан. Английское командование, не желая столкновения с большевиками, предложило командам судов считаться интернированными и распорядилось снять части орудий и машин. И когда большевики вслед за тем сделали внезапную высадку, сильный английский отряд, занимавший Энзели, обратился в поспешное отступление; к англичанам вынуждены были присоединиться и наши флотские команды. Один из участников этого отступления, русский офицер писал впоследствии о чувстве некоторого морального удовлетворения, которое испытывали «мы – жалкие и беспомощные среди англичан» при виде того, как «перед кучкой большевиков, высадившихся и перерезавших дорогу в Решт, войска сильной, могущественной британской армии драпали вместе с нами».

Рухнуло государственное образование Юга, и осколки его, разбросанные далеко, катились от Каспия до Черного моря, увлекая людские волны. Рухнул оплот, прикрывавший с севера эфемерные «государства», неустанно подтачивавшие силы Юга, и разительно ясно обнаружилась вся немощность и нежизнеспособность их. В несколько дней пала «Черноморская республика» зеленых, не более недели просуществовал «Союз горских народов», вскоре сметен был и Азербайджан. Наступал черед Грузинской республики, бытие которой по соображениям общей политики допускалось советской властью еще некоторое время.

На маленьком Крымском полуострове сосредоточилось все, что осталось от Вооруженных сил Юга. Армия, ставшая под непосредственное мое командование, сведена была в три корпуса (Крымский, Добровольческий, Донской), сводную кавалерийскую дивизию и Сводную Кубанскую бригаду. Все остальные части, команды, штабы и учреждения, собравшиеся в Крым со всей бывшей территории Юга, подлежали расформированию, причем весь боеспособный личный состав их пошел на укомплектование действующих войск. Крымский корпус силою около 5 тысяч по-прежнему прикрывал перешейки. Керченский район обеспечивался от высадки со стороны Тамани сводным отрядом в 1/2 тысяч (Сводная Кубанская бригада, Сводная Алексеевская бригада, Корниловская юнкерская школа⁵⁷). Все прочие части расположены были в резерве на отдых: Добровольческий корпус в районе Севастополя – Симферополя, донцы – в окрестностях Евпатории. Ставку я расположил временно в тихой Феодосии, вдали от кипящего страстями Севастополя.

Ближайшая задача, возложенная на армию, заключалась в обороне Крыма. Армия насчитывала в своих рядах 35–40 тысяч бойцов, имела на вооружении 100 орудий и до 500 пулеметов. Но была потрясена морально, и войска, прибывшие из Новороссийска, лишены были материальной части, лошадей, обозов и артиллерии. Добровольцы пришли поголовно вооруженными, привезли с собой все пулеметы и даже несколько орудий. Донцы прибыли безоружными.

С первого же дня началась спешная работа по реорганизации, укомплектованию и снабжению частей. Некоторый отдых успокаивал возбужденные до крайности нервы. До тех пор, в течение 1/2 года, части были разбросаны по фронту на огромные расстояния, почти не выходя из боя. Теперь сосредоточенное расположение крупных войсковых соединений открывало возможность непосредственного и близкого воздействия старших начальников на войска.

Противник занимал северные выходы из Крымских перешейков по линии Геническ – Чонгарский мост – Сиваш – Перекоп. Силы его были невелики (5–6 тысяч), а присутствие в тылу отрядов Махно и других повстанческих банд сдерживало его наступательный порыв. Со стороны Таманского полуострова большевики никакой активности не проявляли.

Движение главных сил Юга к берегам Черного моря советским командованием расценивалось как последний акт борьбы. Сведения о состоянии наших войск, о мятежах, поднимаемых войсками и начальниками – весьма преувеличенные, – укрепляли большевиков в убеждении, что Белую армию, припертую к морю, ждет неминуемая и конечная гибель. Поэтому операция переброски значительных сил в Крым, готовность и возможность продолжать там борьбу явились для советского командования полнейшей неожиданностью. На Крым не было обращено достаточно внимания, и за эту оплошность советская власть поплатилась впоследствии дорогой ценой.

Необходимо было упорядочить и реорганизовать гражданское управление, слишком громоздкое для Крыма. Южнорусское правительство Мельникова⁵⁸, прибыв в Севастополь, попало сразу в атмосферу глубокой и органической враждебности, парализовавшей всякую его деятельность. Правительство – по своему генезису, как созданное в результате соглашения с Верховным кругом – уже по этой причине было одиозно и вызывало большое раздражение, готовое вылиться в дикие формы. Поэтому с целью предотвращения нежелательных эксцессов я решил упразднить Южное правительство еще до своего ухода. 16 марта я отдал приказ об упразднении совета министров. Взамен его поручалось М.В. Бернацкому⁵⁹ организовать «сокращенное численно, деловое учреждение, ведающее делами общегосударственными и руководством местных органов». Приказ подтверждал, что «общее направление внешней и внутренней политики останется незыблемым на началах, провозглашенных мною 16 января в г. Екатеринодаре».

На членов правительства этот неожиданный для них приказ произвел весьма тягостное впечатление… Форму не оправдываю, но сущность реорганизации диктовалась явной необходимостью и личной безопасностью министров. В тот же день, 16-го, члены правительства на предоставленном им пароходе выехали из Севастополя и перед отъездом в Константинополь заехали в Феодосию проститься со мной. После краткого слова Н.М. Мельникова ко мне обратился Н.В. Чайковский⁶⁰: «Позвольте вас, генерал, спросить: что вас побудило совершить государственный переворот?» Меня удивила такая постановка вопроса – после разрыва с Верховным кругом и, главное, после того катастрофического «переворота», который разразился над всем белым Югом.

– Какой там переворот! Я вас назначил и я вас освободил от обязанностей – вот и все.

После этого Ф.С. Сушков⁶¹ указал на «ошибочность моего шага»: за несколько дней своего пребывания в Крыму правительство, по его словам, заслужило признание не только общественных кругов, но и военной среды. Так что все предвещало возможность плодотворной работы его.

– К сожалению, у меня совершенно противоположные сведения. Вы, по-видимому, не знаете, что творится кругом. Во всяком случае, через несколько дней все случившееся станет вам ясным…

Покидал свой пост генерал Хольман – неизменный доброжелатель армии. В своем прощальном слове он говорил: «…с глубочайшим сожалением я уезжаю из России. Я надеялся оставаться с вами до конца борьбы, но получил приказание ехать в Лондон для доклада своему правительству о положении… Не думайте, что я покидаю друга в беде. Я надеюсь, что смогу принести вам большую пользу в Англии… Я уезжаю с чувством глубочайшего уважения и сердечной дружбы к вашему главнокомандующему и с усилившимся решением остаться верным той кучке храбрых и честных людей, которые вели тяжелую борьбу за свою родину в продолжение двух лет». При новой политике Лондона генерал Хольман был бы действительно не на месте.

Расставался я и со своим верным другом И.П. Романовским. Освобождая его от должности начальника штаба, я писал в приказе: «Беспристрастная история оценит беззаветный труд этого храбрейшего воина, рыцаря долга и чести и беспредельно любящего Родину солдата и гражданина. История заклеймит презрением тех, кто по своекорыстным побуждениям ткал паутину гнусной клеветы вокруг честного и чистого имени его. Дай Бог Вам сил, дорогой Иван Павлович, чтобы при более здоровой обстановке продолжать тяжкий труд государственного строительства». На место генерала Романовского начальником штаба я назначил состоявшего в должности генерал-квартирмейстера генерала Махрова⁶². Хольман, предполагавший выехать в ближайший день в Константинополь, предложил Ивану Павловичу ехать с ним вместе. Рвались нити, связывавшие с прошлым, становилось пусто вокруг…

Поздно вечером 19-го в Феодосию приехал генерал Кутепов по важному делу. Он доложил: «Когда я прибыл в Севастополь, то на пристани офицер, присланный от генерала Слащева, доложил мне, что за мной прислан вагон с паровозом и что генерал Слащев просит меня прибыть к нему немедленно. В этом вагоне около 8 часов вечера я прибыл в Джанкой, где на платформе меня встретил генерал Слащев и просил пройти к нему в вагон. После легкого ужина по просьбе Слащева я прошел к нему в купе, и там он мне очень длинно стал рассказывать о том недовольстве в войсках его корпуса главнокомандующим и о том, что такое настроение царит среди всего населения, в частности, среди заявивших ему об этом армян и татар, в духовенстве, а также во флоте и якобы среди чинов моего корпуса; и что 23 марта предположено собрать совещание из представителей духовенства, армии, флота и населения для обсуждения создавшегося положения и что, вероятно, это совещание решит обратиться к генералу Деникину с просьбой о сдаче им командования. Затем он прибавил, что ввиду моего прибытия теперь на территорию Крыма он полагает необходимым и мое участие в этом совещании. На это я ему ответил, что относительно настроения моего корпуса он ошибается. Участвовать в каком-либо совещании без разрешения главнокомандующего я не буду и, придавая огромное значение всему тому, что он мне сказал, считаю необходимым обо всем этом немедленно доложить генералу Деникину. После этих моих слов я встал и ушел. Выйдя на платформу, я сел в поезд и приказал везти себя в Феодосию».

То, что я услышал, меня не удивило. Генерал Слащев вел эту работу не первый день и не в одном направлении, а сразу в четырех. Он посылал гонцов к барону Врангелю, убеждая его «соединить наши имена» (то есть Врангеля и Слащева) и при посредстве герцога С. Лейхтенбергского входил в связь по этому вопросу с офицерскими флотскими кругами. В сношениях своих с правой, главным образом, общественностью он старался направить ее выбор в свою личную пользу. Вместе с тем через генерала Боровского он входил в связь с генералами Сидориным, Покровским, Юзефовичем⁶³ и уславливался с ними о дне и месте совещания для устранения главнокомандующего. В чью пользу – умалчивалось, так как первые двое были антагонистами Врангеля и не имели также желания возглавить себя Слащевым. Наконец, одновременно, чуть ли не ежедневно Слащев телеграфировал в Ставку с просьбой разрешить ему прибыть ко мне для доклада и высказывал «глубокое огорчение», что его не пускают к «своему главнокомандующему».

Генерал Сидорин усиленно проводил взгляд «о предательстве Дона» и телеграфировал Донскому атаману, что этот взгляд разделяют «все старшие начальники и все казаки». Он решил «вывести Донскую армию из пределов Крыма и того подчинения, в котором она сейчас находится», и требовал немедленного прибытия атамана и правительства в Евпаторию «для принятия окончательного решения» (телеграмма 18 марта от Сидорина генералу Богаевскому⁶⁴).

Я знал уже и о той роли, которую играл в поднявшейся смуте епископ Вениамин, возглавивший оппозицию крайних правых; но до каких пределов доходило его рвение, мне стало известным только несколько лет спустя… На другой день после прибытия Южного правительства в Севастополь преосвященный явился к председателю его. Об этом посещении Н.М. Мельников рассказывает: «Епископ Вениамин сразу начал говорить о том, что «во имя спасения России» надо заставить ген. Деникина сложить власть и передать ее ген. Врангелю, ибо только он – по мнению епископа и его друзей – может спасти в данных условиях Родину. Епископ добавил, что у них, в сущности, все уже готово к тому, чтобы осуществить намеченную перемену, и что он считает своим долгом обратиться по этому делу ко мне лишь для того, чтобы по возможности не вносить лишнего соблазна в массу и подвести легальные подпорки под «их» предприятие, ибо, если Южнорусское правительство санкционирует задуманную перемену, все пройдет гладко, «законно»… Епископ Вениамин добавил, что, согласится Южнорусское правительство или не согласится, дело все равно сделано будет… Это приглашение принять участие в перевороте, сделанное притом епископом, было так неожиданно для меня, тогда еще впервые видевшего заговорщика в рясе, и так меня возмутило, что я, поднявшись, прекратил дальнейшие излияния епископа».

Епископ Вениамин посетил затем министра внутренних дел В.Ф. Зеелера⁶⁵, которому также в течение полутора часов внушал мысль о необходимости переворота: «Все равно с властью Деникина покончено, его сгубил тот курс политики, который отвратен русскому народу. Последний давно уже жаждет «хозяина земли русской», и мешать этому, теперь уже вполне созревшему порыву не следует. Нужно всячески этому содействовать – это будет и Богу угодное дело. Все готово: готов к этому и ген. Врангель, и вся та партия патриотически настроенных действительных сынов своей Родины, которая находится в связи с ген. Врангелем. Причем ген. Врангель – тот Божией милостью диктатор, из рук которого и получит власть и царство помазанник… Епископ был так увлечен поддержкой разговора, что перестал сохранять сдержанность и простую осторожность и дошел до того, что готов был тут же ждать от правительства решений немедленных» (из записки В.Ф. Зеелера).

Сидорин, Слащев, Вениамин… все это, в сущности, меня уже мало интересовало. Я спросил генерала Кутепова о настроении Добровольческих частей. Он ответил, что одна дивизия вполне прочная, в другой настроение удовлетворительное, в двух – неблагополучное. Критикуя наши неудачи, войска, главным образом, обвиняют в них генерала Романовского. Кутепов высказал свое мнение, что необходимо принять спешные меры против собирающегося совещания и лучше всего вызвать ко мне старших начальников, с тем чтобы они сами доложили мне о настроении войск.

Я взглянул на дело иначе: настало время выполнить мое решение. Довольно. В ту же ночь, совместно с начальником штаба, генералом Махровым, я составил секретную телеграмму – приказание о сборе начальников на 21 марта в Севастополь на Военный Совет, под председательством генерал Драгомирова⁶⁶, «для избрания преемника главнокомандующему Вооруженными силами Юга России». В число участников я включил и находившихся не у дел, известных мне претендентов на власть, и наиболее активных представителей оппозиции. В состав Совета должны были войти: «Командиры Добровольческого (Кутепов) и Крымского (Слащев) корпусов и их начальники дивизий.

Из числа командиров бригад и полков – половина (от Крымского корпуса в силу боевой обстановки норма может быть меньше). Должны прибыть также: коменданты крепостей, командующий флотом, его начальник штаба, начальники морских управлений, четыре старших строевых начальника флота. От Донского корпуса – генералы Сидорин, Кельчевский и шесть лиц в составе генералов и командиров полков. От штаба главнокомандующего – начальник штаба, дежурный генерал, начальник военного управления и персонально генералы: Врангель, Богаевский, Улагай, Шиллинг, Покровский, Боровский, Ефимов⁶⁷, Юзефович и Топорков».

К председателю Военного Совета я обратился с письмом (20 марта, № 145/м): «Многоуважаемый Абрам Михайлович! Три года российской смуты я вел борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть, как тяжкий крест, ниспосланный судьбою. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность Армии и в ее историческое призвание мною не потеряна, но внутренняя связь между вождем и Армией порвана. И я не в силах более нести ее. Предлагаю Военному совету избрать достойного, которому я передам преемственно власть и командование. Уважающий Вас А. Деникин».

Следующие два, три дня прошли в беседах с преданными мне людьми, приходившими с целью предотвратить мой уход. Они терзали мне душу, но изменить моего решения не могли.

Военный Совет собрался, и утром 22-го я получил телеграмму генерала Драгомирова: «Военный Совет признал невозможным решать вопрос о преемнике Главкома, считая это прецедентом выборного начальства, и постановил просить Вас единолично указать такового. При обсуждении Добровольческий корпус и Кубанцы заявили, что только Вас желают иметь своим начальником и от указания преемника отказываются. Донцы отказались давать какие-либо указания о преемнике, считая свое представительство слишком малочисленным, не соответствующим боевому составу, который они определяют в 4 дивизии. Генерал Слащев отказался давать мнение за весь свой корпус, от которого могли прибыть только три представителя, и вечером просил разрешения отбыть на позиции, что ему и было разрешено. Только представители флота указали преемником генерала Врангеля. Несмотря на мои совершенно категорические заявления, что Ваш уход решен бесповоротно, вся сухопутная армия ходатайствует о сохранении Вами главного командования, ибо только на Вас полагаются и без Вас опасаются за распад Армии; все желали бы Вашего немедленного прибытия сюда для личного председательствования в Совете, но меньшего состава. В воскресенье в полдень назначил продолжение заседания, к каковому прошу Вашего ответа для доклада Военсовету. Драгомиров».

Я считал невозможным изменить свое решение и ставить судьбы Юга в зависимость от временных, меняющихся, как мне казалось, настроений. Генералу Драгомирову я ответил: «Разбитый нравственно, я ни одного дня не могу оставаться у власти. Считаю уклонение от подачи мне совета генералами Сидориным и Слащевым недопустимым. Число собравшихся безразлично. Требую от Военного Совета исполнения своего долга. Иначе Крым и Армия будут ввергнуты в анархию. Повторяю, что число представителей совершенно безразлично. Но, если Донцы считают нужным, допустите число членов сообразно их организации».

В тот же день получена мною в ответ телеграмма генерала Драгомирова: «Высшие начальники до командиров корпусов включительно единогласно остановились на кандидатуре генерал Врангеля. Во избежание трений в общем собрании означенные начальники просят Вас прислать ко времени открытия общего собрания, к 18 часам Ваш приказ о назначении, без ссылки на избрание Военным Советом».

Я приказал справиться, был ли генерал Врангель на этом заседании и известно ли ему об этом постановлении, и, получив утвердительный ответ, отдал свой последний приказ Вооруженным силам Юга:

«1. Генерал-лейтенант барон Врангель назначается Главнокомандующим Вооруженными силами Юга России.

2. Всем, шедшим честно со мною в тяжкой борьбе, – низкий поклон.

Господи, дай победу Армии и спаси Россию. Генерал Деникин».

* * *

…Вечер 22 марта.

Тягостное прощание с ближайшими моими сотрудниками в Ставке и офицерами конвоя. Потом сошел вниз – в помещение охранной офицерской роты, состоявшей из старых добровольцев, в большинстве израненных в боях; со многими из них меня связывала память о страдных днях первых походов. Они взволнованы, слышатся глухие рыдания… Глубокое волнение охватило и меня; тяжелый ком, подступивший к горлу, мешал говорить. Спрашивают:

– Почему?

– Теперь трудно говорить об этом. Когда-нибудь узнаете и поймете…

Поехали с генералом Романовским в английскую миссию, откуда вместе с Хольманом на пристань. Почетные караулы и представители иностранных миссий. Краткое прощание. Перешли на английский миноносец. Офицеры, сопровождавшие нас, в том числе бывшие адъютанты генерала Романовского, пошли на другом миноносце – французском, который пришел в Константинополь на 6 часов позже нас. Роковая случайность…

Когда мы вышли в море, была уже ночь. Только яркие огни, усеявшие густо тьму, обозначили еще берег покидаемой русской земли. Тускнеют и гаснут.

Россия, Родина моя…

В Константинополе на пристани нас встретили военный агент наш, генерал Агапеев⁶⁸, и английский офицер. Англичанин что-то с тревожным видом докладывает Хольману. Последний говорит мне:

– Ваше превосходительство, поедем прямо на английский корабль…

Англичане подозревали. Знали ли наши? Я обратился к Агапееву:

– Вас не стеснит наше пребывание в посольстве… в отношении помещения?

– Нисколько.

– А в… политическом отношении?

– Нет, помилуйте…

Простились с Хольманом и поехали в русский Посольский дом, обращенный частично в беженское общежитие. Там моя семья.

Появился дипломатический представитель. Выхожу к нему в коридор. Он извиняется, что по тесноте не может нам предоставить помещения. Я оборвал разговор: нам не нужно его гостеприимства…

Вернувшись в комнату, хотел переговорить с Иваном Павловичем о том, чтобы сейчас же оставить этот негостеприимный кров. Но генерала Романовского не было. Адъютанты не приехали еще, и он сам прошел через анфиладу посольских зал в вестибюль распорядиться относительно автомобиля. Раскрылась дверь, и в ней появился бледный, как смерть, полковник Энгельгардт⁶⁹:

– Ваше превосходительство, генерал Романовский убит.

Этот удар доконал меня. Сознание помутнело, и силы оставили меня – первый раз в жизни.

Моральных убийц Романовского я знаю хорошо. Физический убийца, носивший форму русского офицера, скрылся. Не знаю – жив ли он, или правду говорит молва, будто для сокрытия следов преступления его утопили в Босфоре.

Генерал Хольман, потрясенный событием, не могший простить себе, что не сберег Романовского, не настояв на нашем переезде прямо на английский корабль, ввел в посольство английский отряд, чтобы охранить бывшего русского главнокомандующего.

Судьбе угодно было провести и через это испытание. Тогда, впрочем, меня ничто уже не могло волновать. Душа омертвела. Маленькая комната, почти каморка. В ней – гроб с дорогим прахом. Лицо скорбное и спокойное. «Вечная память!..»

В этот вечер я с семьей и детьми генерала Корнилова перешел на английское госпитальное судно, а на другой день на дредноуте «Мальборо» мы уходили от постылых берегов Босфора, унося в душе неизбывную скорбь.

Барон П. Врангель⁷⁰
Записки⁷¹

Крамола на Кубани

Я прибыл в Ростов вечером. Главнокомандующий мог меня принять в Таганроге лишь на следующий день утром, и я решил, воспользовавшись свободным вечером, проехать в театр. Приняв и отпустив встречавших меня должностных лиц, я вдвоем, с приехавшим со мной графом Гендриковым⁷², отправился пешком в город. Не желая привлекать на себя внимания, я взял ложу во втором ярусе и, поместившись в глубине ее, стал слушать пение. Шли «Птички певчие». Исполнители и постановка были весьма посредственны, однако я, давно не быв в театре, рад был послушать музыку. В антракте я разглядывал толпу, наполнявшую зал. Нарядные туалеты дам, дорогие меха и драгоценные камни вперемешку с блестящими погонами и аксельбантами военных придавали толпе праздничный, нарядный вид, заставляя забывать тяжелую обстановку смуты…

Антракт кончился, в зале потушили огни, но занавес не поднимался. На авансцену вышел какой-то господин и обратился к публике: «В то время как мы здесь веселимся, предаваясь сладостям жизни, там на фронте геройские наши войска борются за честь Единой, Великой и Неделимой России. Стальной грудью прикрывают они нас от врага, обеспечивая мир и благоденствие населению… Мы обязаны им всем, этим героям и их славным вождям. Я предлагаю вам всем приветствовать одного из них, находящегося здесь, – героя Царицына, командующего Кавказской армией, генерала Врангеля…»

Яркий луч рефлектора осветил нашу ложу, взвился занавес, оркестр заиграл туш, собранная на сцене труппа и публика, повернувшись к моей ложе, аплодировали. Не дождавшись конца действия, мы вышли, решив пройти в гостиницу «Палас» поужинать. Однако сделать это не удалось. Как только показался я в зале, переполненном народом, раздались крики «Ура!», вся ужинающая публика встала из-за своих столиков, оркестр заиграл туш. Едва я присел к первому свободному столику, как со всех сторон потянулись бокалы с вином. Один за другим стали подходить знакомые и незнакомые, поздравляя с последними победами, расспрашивая о положении на фронте… Среди прочих задавались вопросы: «Ну, как отношения ваши с генералом Деникиным?», «Правда ли, что вы окончательно разошлись с главнокомандующим?». Чья-то невидимая рука продолжала неустанно вести закулисную интригу, сея смуту и сомнение в умах.

Отказавшись от ужина, я поспешил вернуться к себе в поезд. В 10 часов утра я принят был в Таганроге главнокомандующим, в присутствии начальника штаба. Генерал Деникин встретил меня весьма любезно, однако под внешним доброжелательством чувствовалась холодная сдержанность. Прежней сердечности уже не было. Доложив подробно обстановку, я просил у главнокомандующего дальнейших указаний. Генерал Романовский настаивал на новом наступлении моей армии в прежнем направлении. Я мог лишь повторить высказанное ранее соображение о невозможности успешно выполнить эту задачу. В конце концов главнокомандующий согласился со мной и тут же отдал приказание начальнику штаба: «Кавказской армии вести активную оборону Царицына». Генерал Деникин пригласил меня обедать.

Время до обеда я использовал, чтобы повидать некоторых нужных мне лиц, в том числе генерал-квартирмейстера генерала Плющевского-Плющика⁷³. В оперативном отделении видел я нескольких молодых офицеров Генерального штаба, старых моих знакомых, и убедился, что непрочность нашего стратегического положения им в полной мере ясна. Некоторые из них обращались ко мне с просьбой «обратить внимание главнокомандующего», «повлиять на главнокомандующего…». Видно было, что вера в высшее командование среди ближайших сотрудников в значительной мере поколеблена.

После обеда генерал Деникин пригласил меня в свой рабочий кабинет, где мы пробеседовали более двух часов. Общее наше стратегическое положение, по словам генерала Деникина, было блестяще. Главнокомандующий, видимо, не допускал мысли о возможности поворота боевого счастья и считал «занятие Москвы» лишь вопросом месяцев. По его словам, противник, разбитый и деморализованный, серьезного сопротивления нигде оказать не может. Указывая на карте на левый фланг нашего бесконечно растянувшегося фронта, где действовал сборный отряд генерала Розеншильд-Паулина⁷⁴, генерал Деникин, улыбаясь, заметил: «Даже Розеншильд-Паулин и тот безостановочно двигается вперед. Чем только он бьет врага – Господь ведает. Наскреб какие-то части и воюет…»

Восстанию разбойника Махно в тылу генерал Деникин также серьезного значения не придавал, считая, что «все это мы быстро ликвидируем». С тревогой и недоумением слушал я слова главнокомандующего. В отношении нашей внешней и внутренней политики генерал Деникин не был столь оптимистичен. Он горько жаловался на англичан, «ведущих все время двойную игру», и негодовал на наших соседей – грузин и поляков: «С этими господами я решил прекратить всякие переговоры, определенно заявив им, что ни клочка русской земли они не получат».

Что же касается внутреннего нашего положения, то главнокомандующий, отдавая себе отчет в неудовлетворительности его, раздраженно говорил об «интригах» в Ростове, виновниками которых в значительной мере считал отдельных деятелей консервативной группы – Совета государственного объединения, председателем которого являлся статс-секретарь А.В. Кривошеин⁷⁵. Часть этой группы, стоя в оппозиции к главному командованию, будто бы настаивала на приглашении находящегося за границей Великого Князя Николая Николаевича, единственного человека, по мнению лиц этой группы, могущего объединить вокруг себя разнообразные элементы национальной борьбы: «Конечно, все это несерьезно, сам Великий Князь отказывается приехать в Россию, я приглашал его вернуться в Крым, но получил ответ, что Великий Князь считает, что его приезд мог бы повредить нашему делу, так как был бы встречен недоброжелательно Западной Европой, которая все же нас сейчас снабжает…»

С величайшим раздражением говорил генерал Деникин о «самостийности казаков», особенно обвиняя кубанцев. Действительно, за последнее время демагогические группы Кубанской законодательной рады все более и более брали верх и недопустимые выпады против главного командования все чаще повторялись. Со своей стороны я продолжал считать, что самостийные течения, не имея глубоких корней в казачестве и не встречая сочувствия в большей части казачьих частей, не имеют под собой серьезной почвы, что грозный окрик главнокомандующего может еще отрезвить кубанцев, а твердо проводимая в дальнейшем определенная общеказачья политика даст возможность установить взаимное доверие и содружество в работе.

За несколько дней до моего отъезда из Царицына я имел продолжительный разговор по аппарату с находившимся в Екатеринодаре генералом Покровским, который с своей стороны, на основании ряда раз говоров с войсковым и походным атаманами и некоторыми членами Рады, вынес то же убеждение. Напомнив главнокомандующему о тех тяжелых днях, которые еще недавно пришлось пережить моим войскам вследствие разрухи на Кубани и борьбы между Ставкой и Екатеринодаром, я высказал главнокомандующему мое глубокое убеждение, что если казачий вопрос не будет в ближайшее время коренным образом разрешен, то борьба между главным командованием и казаками неминуемо отразится на общем положении нашего фронта. Этот вопрос, по моему мнению, должен был быть поставлен ребром собирающейся в ближайшее время верховной власти края – Кубанской краевой раде.

«Хорошо, а как же, по вашему мнению, можно разрешить этот вопрос?»

Я доложил, что, не посягая на казачьи вольности и сохраняя автономию края, необходимо сосредоточить в руках атамана всю полноту власти, оставив его ответственным единственно перед краевой Радой, высшей законодательной властью в крае, и главным командованием, в силу существующих договорных отношений. Ныне действующая законодательная Рада должна быть упразднена, а вся исполнительная власть сосредоточена в руках ответственного перед атаманом правительства. Соответствующий законопроект мог быть внесен в краевую Раду какой-либо группой ее членов. Допуская возможность выступления левых оппозиционных групп, я предлагал, воспользовавшись затишьем на фронте, отправить в Екатеринодар, под предлогом укомплектования и отдыха, некоторое число моих частей.

Генерал Деникин ответил не сразу; подумав, он протянул мне руку. «Итак, carte blanche», – сказал он. В заключение главнокомандующий приказал мне прибыть на следующий день к 11 часам к помощнику главнокомандующего генералу Лукомскому в Ростов, где будет и он, генерал Деникин.

В 3 часа дня я выехал в Ростов. На вокзале уже ждал ряд лиц, желавших меня видеть. До позднего вечера поток посетителей не прекращался. Среди прочих лиц навестили меня несколько общественных деятелей, пожелавших со мной познакомиться. Среди них член Особого совещания, бывший член Государственной думы Н.В. Савич, помощник начальника управления внутренних дел В.Б. Похвиснев и др. Заехал ко мне и председатель совета Государственного объединения статс-секретарь А.В. Кривошеин. Разговоры со всеми этими лицами произвели на меня самое тягостное впечатление. Картина развала в тылу стала передо мною во всей полноте. Слухи об этом развале, конечно, и ранее доходили ко мне на фронт, но в этот день впервые развал этот обрисовался передо мною полностью.

На следующий день в 11 часов утра я был у генерала Лукомского. Главнокомандующий был уже там. Тут же находился и начальник отдела пропаганды и отдела законов Особого совещания профессор К.Н. Соколов. Последний, как государствовед, привлечен был генералом Деникиным в связи с необходимостью выработать изменения существующего временного положения об управлении Кубанским краем, долженствующие быть внесенными на утверждение краевой Рады.

Мы условились о дальнейшем образе действий. Я должен был вечером выехать в Екатеринодар и ознакомиться с обстановкой на месте. Из Екатеринодара я предполагал проехать в Царицын, чтобы выбрать и отправить в Екатеринодар воинские части, после чего проехать в Пятигорск навестить главноначальствующего Северного Кавказа генерала Эрдели и обсудить с ним ряд мер по укомплектованию и снабжению терских казачьих и горских частей моей армии. Ко времени приезда моего в Пятигорск профессор К.Н. Соколов должен был приехать в Кисловодск, где мы могли бы, не возбуждая лишних толков, с ним встретиться и окончательно наметить подлежащие внесению в Кубанскую краевую Раду изменения положения об управлении краем.

Я вернулся к себе в поезд, где до вечера беседовал с целым рядом посетителей. Некоторые из лиц, с коими пришлось мне говорить в этот день, опять задавали мне вопросы об «отношениях моих с генералом Деникиным», «о разногласиях между главнокомандующим и мною». Слухи об этом исходили из самой Ставки, об этом громко говорил и начальник штаба генерал Романовский, и ближайшие к генералу Деникину лица. Меня обвиняли в «оппозиции главному командованию», мне ставилась в вину близость моя к «оппозиционным консервативным группам». Как первое, так и второе было явной нелепостью; поглощенный всецело военными операциями, я был далек от всякой политической борьбы, почти не имея связей среди общественных и политических деятелей. В настоящий приезд мой в Ростов я впервые имел случай познакомиться с некоторыми из них.

А.В. Кривошеин также говорил мне о недовольстве мною Ставки, он вообще не сочувствовал политике главнокомандующего, ставил генералу Деникину в вину отсутствие определенной реальной программы и неудачный выбор сотрудников. Люди государственного опыта и знания к работе не привлекались. Ставка боялась обвинения в контрреволюционности и реакционности, подчеркивая либеральный демократизм.

Ревнивый к своей власти, подозрительный даже в отношении своих ближайших помощников, генерал Деникин боялся сильных, самостоятельных людей. Эта черта характера главнокомандующего отлично учитывалась ближайшими к нему лицами, и на струнке этой охотно играли как те, кто боялся за себя самого, так и те, кто искал развала нашего дела. «Секретные информации вверх» все время пугали генерала Деникина.

В Екатеринодаре, приняв встречавших меня должностных лиц и почетный караул Кубанского гвардейского казачьего дивизиона, я проехал к атаману во дворец. Генерал Филимонов⁷⁶ по убеждениям своим был, конечно, совершенно чужд самостийным течениям. Прослужив долгое время атаманом Лабинского отдела, он был очень популярен среди казаков-лабинцев, составлявших правое, разумное крыло Рады. К сожалению, недостаточно твердый, нерешительный, он потерял почву под ногами и выпустил власть из своих рук. Самостийники, видя в нем враждебного их убеждениям человека, жестоко его травили; Ставка, не нашедшая в его лице исполнителя своих велений, его не только не поддерживала, но явно дискредитировала атаманский авторитет. Лишенный должной поддержки, чувствуя, как власть ускользает из его рук, атаман тщетно искал точку опоры, метался из стороны в сторону, и буря политической борьбы неминуемо должна была унести его.

С генералом Филимоновым разговаривать было бесполезно, и я решил посвятить в дело ближайшего помощника его, исполнявшего должность походного атамана и начальника военного управления, генерала Науменко⁷⁷. Последний, весьма разумный человек, отлично отдавал себе отчет в необходимости изменить существующий порядок вещей. После обеда у атамана я с генералами Покровским и Науменко беседовали весь вечер. За последние дни самостийники окончательно закусили удила. Выступления в Раде их главы И. Макаренко и других открыто призывали кубанцев «отмежеваться от главного командования и добровольцев». Местная пресса пестрела целым рядом демагогических статей, среди чинов гарнизона велась самая преступная агитация, имелся ряд сведений о связи самостийников с «зелеными», оперирующими к северу от Новороссийска в районе станции Тоннельная.

Генерал Покровский был настроен крайне решительно, предлагая попросту «разогнать Раду» и «посадить атамана», облеченного всей полнотой власти. Генерал Науменко, более осторожный, конечно, против этого возражал. Я изложил намеченный мною план действий, который и был, в конце концов, всеми принят.

Предполагалось, что немедленно по открытии заседания краевой Рады, созыв коей был намечен на 24 октября, группой лабинцев будет внесен проект нового положения об управлении краем. Основные положения проекта были следующие: носительницей высшей власти в крае является краевая Рада, законодательная Рада упраздняется, и вся полнота власти осуществляется войсковым атаманом и назначаемым им правительством; краевая Рада собирается атаманом не менее как раз в год; созыв по заявлению определенного числа членов самой Рады отменяется; проект отвергает необходимость создания отдельной кубанской армии.

Со своей стороны, генерал Науменко считал, что и со стороны главного командования должны быть сделаны некоторые уступки. Таковыми, по его мнению, должны были быть: скорейшее завершение денежных расчетов с главным командованием, передача на довольствие Кубани казачьих частей, прекращение действий в пределах Кубани реквизиционных и ремонтных комиссий, предоставление войску права призывать на службу иногородних и т. д. Ко времени открытия заседания краевой Рады решено было перебросить в Екатеринодар один казачий полк и батарею.

Тотчас по приезде в Царицын я решил проехать в конную группу, чтобы лично выбрать те части, которые предполагалось отправить в Екатеринодар. Генерал Покровский просил меня о назначении 2-го Уманского полка⁷⁸, входившего в состав его корпуса. Мне было в то же время необходимо переговорить по целому ряду вопросов с только что вступившим в командование конной группой командиром 2-го Кубанского корпуса генералом Топорковым.

Генерал Улагай за последнее время под влиянием непрерывных тяжелых боев окончательно изнервничался, переходил мгновенно от большого подъема к полной апатии, обижался и раздражался от всякой мелочи. Обидевшись по какому-то поводу на генерала Шатилова⁷⁹, генерал Улагай просил освободить его от командования корпусом. Я пытался было его отговаривать, однако ввиду его дальнейших настояний и сознавая, что в настоящем его душевном состоянии он уже к работе мало пригоден, в конце концов согласился. На должность командира 2-го корпуса, взамен генерала Улагая, я ходатайствовал о назначении генерала Науменко.

Я нашел полки значительно пополненными и в прекрасном виде; однако из разговоров со старшими начальниками вынес убеждение, что, увеличившись численно, части изменились в худшую сторону. Присланные за последнее время Кубанью пополнения в значительной мере состояли из тех казаков, которые в тяжелые июльские дни, пользуясь безвластием в крае, укрылись в тылу. Ныне эти шкурники вернулись, значительно развращенные усилиями самостийников.

Переговорив с генералом Топорковым и ближайшими его помощниками, я наметил для переброски в Екатеринодар бригаду полковника Буряка, не успевшую еще получить пополнений, малочисленную, но крепкую духом. Отправляя эти полки в Екатеринодар, я, учитывая настроение генерала Покровского, счел нужным указать ему на необходимость с его стороны всеми мерами избегать вооруженных выступлений. Я надеялся, что мне удастся одним призраком военного переворота образумить зарвавшихся самостийников.

Между тем ошибочная стратегия генерала Деникина начинала уже приносить свои плоды. Противник, сосредоточив крупные силы на стыке Донской и Добровольческой армий, повел решительное наступление на фронте Воронеж – Лиски и одновременно в направлении на Севск, стремясь охватить фланги Добровольческой армии и срезать острый угол вытянувшегося безобразным клином к северу нашего фронта.

18 октября я получил телеграмму генерала Романовского: «Обстановка на левом фланге Донской и на фронте Добровольческой армии складывается очень неблагоприятно. Противник, отчаявшись прорваться на фронте вашей армии и правом фланге Донской, в настоящее время повел операцию на фронт Воронеж – Лиски, с одной стороны, и Кромы— Севск – с другой, по овладении указанными участками фронтов он развивает операцию в обход флангов Доброармии, сосредоточив к флангам ее и продолжая сосредотачивать крупные силы, главным образом конницу. Все это требует принятия спешных мер, почему прошу спешно сообщить для доклада Главкому, что вы могли бы выделить из имеющихся у вас казачьих дивизий при условии пассивной задачи, на каковой остановились при совещании, или же вы могли бы немедленно начать активную операцию дабы общим движением сократить фронт Донской армии и дать ей возможность вести операцию на северо-запад. 17 октября 1919 года. Нр 014170 Романовский».

Я счел намеченное решение половинчатым и со своей стороны полагал возможным изменить неблагоприятно сложившуюся для нас обстановку лишь крупным решением. В тот же день я телеграфировал генералу Романовскому: «014170 Развитие операции моей армией на север не может быть выполнено при отсутствии железных дорог и необеспеченности водной коммуникации. При малочисленности конных дивизий переброска одной-двух на то или иное направление не изменит общей обстановки и неразбитый хотя бы и приостановленный противник, оттеснив донцов за Дон, будет иметь возможность обрушиться на ослабленную выделением частей Кавармию. Неблагоприятно слагающуюся обстановку полагаю возможным изменить лишь крупным решением – выделив из состава Кавармии ваше распоряжение три с половиной кубанских дивизий, не считая бригады, посылаемой в Екатеринодар, оставить в Царицынском районе части 1 корпуса и инородческую конницу, сведя их в отдельный корпус с подчинением его непосредственно Главкому. Буде таковое решение было бы принято полагал бы желательным оставление комкором генерала Покровского. Царицын 18 октября. Нр 03533. Врангель».

На следующий день я получил ответ: «Главком приказал срочно перебросить его резерв район Купянска один конный кубанский корпус, желательно второй. Дальнейшее будет видно по обстановке. Таганрог 19 октября 1919 года. Нр 014252. Романовский».

Входившая в состав 2-го корпуса 3-я Кубанская дивизия⁸⁰, действующая на Черноярском направлении и скованная на фронте все время наседавшим противником, отправлена быть не могла, и взамен ее я наметил включить в состав 2-го корпуса 4-ю Кубанскую дивизию⁸¹, о чем и телеграфировал генералу Романовскому: «014252. 3 кубанская дивизия, скованная боями на Черноярском направлении, будет заменена в составе второго корпуса 4 кубанской. Во исполнение приказания Главкома направляется в Купянский район второй корпус в составе второй⁸² и четвертой кубанских и Кабардинской⁸³ дивизий. Царицын 21 октября 1919 года. Нр 03594 Врангель».

Таким образом, в состав корпуса должны были войти 2-я и 4-я Кубанские и Кабардинская дивизии. Однако от переброски последней, в силу неизвестных мне причин, главнокомандующий отказался. Генерал Романовский по аппарату через дежурного офицера прислал записку: «Наштаглав приказал сообщить, что Кабардинская дивизия перевозке не подлежит, поэтому если началась ее погрузка или перевозка, то их следует прекратить и принять меры к быстрой переброске 2 и 4 кубанских дивизий, которые предназначены к перевозке в Купянск. Об исполнении прошу сообщить для доклада наштаглаву».

Из состава Кавказской армии были переброшены лишь две дивизии. В связи с ослаблением и без того малочисленной армии и полным истощением фуражных и продовольственных средств в районе станции Котлу бань – станицы Качалинской, я решил занять более сосредоточенное расположение, отведя конницу свою к югу от станции Карповка – хутора Рассошинского. Вместе с тем для прикрытия Царицына с востока я решил занять небольшой плацдарм на левом берегу Волги, перебросив туда небольшой отряд в составе вновь сформированного стрелкового полка 3-й Кубанской казачьей дивизии, батареи и дивизиона конницы.

Совершенно для меня неожиданно в день намеченного мною выезда в Екатеринодар я получил адресованную всем командующим армиями и атаманам Дона, Кубани и Терека телеграмму генерала Деникина: «В июле текущего года между правительством Кубани и Меджилисом горских народов заключен договор, в основу которого положена измена России и передача кубанских казачьих войск Северного Кавказа в распоряжение Меджилиса, чем обрекается на гибель Терское войско. Договор подписан Бычем, Савицким, Калабуховым, Намитоковым, с одной стороны, и Чермоевым, Гайдаровым, Хадзараговым, Бамматовым – с другой. Приказываю при появлении этих лиц на территории Вооруженных Сил Юга России немедленно передать их военно-полевому суду за измену. Таганрог 25 октября 1919 года. Нр 016729. Деникин».

Телеграмма эта коренным образом изменяла обстановку. Из поименованных в телеграмме лиц член Рады Калабухов находился в Екатеринодаре, что не могло не быть известно главнокомандующему. Приказ об аресте его в Екатеринодаре мог быть выполнен лишь распоряжением местной краевой власти, согласия каковой на это у генерала Деникина быть не могло. Было совершенно ясно, что конфликт между главным командованием и Кубанской краевой Радой на этой почве неизбежен. Конечно, впредь до разрешения этого конфликта не могло быть и речи о возможности пересмотра и изменения краевой Радой самого положения о крае. Предоставив мне полную свободу действий, «carte blanche», как он выразился, генерал Деникин, ни слова мне не сказав, посылкой своей телеграммы ставил меня перед совершившимся фактом, совершенно спутывая все мои карты…

Профессор К.Н. Соколов, предупрежденный мною телеграммой, должен был ждать меня на станции Тихорецкая. В Екатеринодаре также были предупреждены о моем приезде. Я решил отъезд не откладывать, проехать в Екатеринодар и в зависимости от обстановки на месте действовать в дальнейшем.

Я прибыл в Екатеринодар поздно вечером. Отпустив встретивших меня лиц, я пригласил к себе в вагон генералов Науменко и Покровского. Телеграмма главнокомандующего лишь подлила масла в огонь. И атаман, и правительство, и Рада усмотрели в ней нарушение основных прав Кубани. Рада готовила решительный протест. Председателем краевой Рады был избран глава самостийников И. Макаренко. Для охраны Рады самостийники формировали отряд из казаков Таманского отдела, наиболее распропагандированного. Генерал Покровский вновь настаивал на самых решительных действиях, предлагая попросту оцепить Раду войсками, схватить и на месте расстрелять целый ряд лиц. После этого, по его словам, «Рада выберет атаманом того, кого ей прикажут».

Я самым решительным образом воспретил ему какие бы то ни было выступления, аресты и т. п. без моего на то разрешения. Сам я решил, не останавливаясь в Екатеринодаре, проехать в Кисловодск, где выждать в зависимости от дальнейшего хода событий возможность действовать. Генерала Науменко я просил ежедневно по прямому проводу осведомлять меня об обстановке. Тут же на вокзале я написал письмо генералу Лукомскому, которое и отправил с состоящим в моем распоряжении полковником Лебедевым. Учитывая возможность дальнейших осложнений, я желал иметь точные указания главнокомандующего.

В Пятигорске, где я решил на несколько часов остановиться, меня встретил главноначальствующий Северного Кавказа генерал Эр дели. После обеда, переговорив с генералом Эрдели и Терским атаманом генералом Вдовенко⁸⁴, я выехал в Кисловодск.

Поездка моя в Екатеринодар на несколько дней, видимо, откладывалась. Профессор К.Н. Соколов, имея срочные дела в Ставке, дальше ждать не мог и решил ехать в Таганрог. Он был вполне в курсе дела. Представлялось ясным, что выполнение требования главнокомандующего касательно ареста члена Рады Калабухова потребует вооруженного вмешательства, последствия которого трудно было учесть. Однако отступать было уже поздно. Ясно было и то, что теперь добиться упразднения законодательной Рады и изменения положения об управлении краем в смысле нам желательном возможно было бы лишь насильственным путем.

Я просил профессора К.Н. Соколова доложить главнокомандующему известную ему обстановку и предложить три решения. Первое из этих решений было предложенное генералом Покровским: разгон Рады, беспощадная расправа с самостийниками и возглавлена края насильственно посаженным атаманом. Участвовать в этом я не считал для себя возможным. В этом случае я предполагал предоставить генералу Покровскому свободу действий, предоставляя ему в дальнейшем получать приказания непосредственно из Ставки.

Второе решение предусматривало маловероятный случай, если бы генерал Деникин, отказавшись от своего первоначального решения, попытался бы вступить на компромиссный путь мирных переговоров. Решению этому я, конечно, также сочувствовать не мог и предполагал в этом случае, отдав генералу Покровскому приказание о невмешательстве, немедленно вернуться в Царицын.

Наконец, третье решение намечало арест Калабухова и других сочувствующих ему лиц, предание их военно-полевому суду, а затем переговоры с Радой с целью добиться от нее изменения положения об управлении краем. Это решение, наиболее трудное по исполнению, требовало большой твердости, осторожности и ловкости. Однако, по моему глубокому убеждению, оно в настоящих условиях было единственно правильным.

Я учитывал возможность и того, что генерал Деникин попытается вообще от всякого определенного ответа уклониться, я же считал необходимым обусловить свои действия точными указаниями главнокомандующего. Быстро развивающиеся события при отсутствии определенных указаний свыше войскам могли ежечасно вызвать вооруженное столкновение. Имея это в виду, я писал главнокомандующему, что, не получив до указанного срока никакого ответа, предоставляю генералу Покровскому возможность расправиться с Радой по его усмотрению. Мое участие в этом случае было бы ограничено лишь последующими переговорами с Радой. Возможность подобного исхода должна была побудить генерала Деникина дать определенный ответ. Вместе с тем я просил главнокомандующего о включении Кубани в армейский район Кавказской армии.

В Кисловодске я нашел много старых знакомых. Здесь же проживала Великая Княгиня Мария Павловна с сыном, Великим Князем Андреем Владимировичем. Я завтракал у нее. Я нашел Великую Княгиню сильно постаревшей и осунувшейся. Она почти не вставала с кушетки. Она и Великий Князь горько жаловались мне на генерала Деникина, который отказывал Великому Князю в возможности служить в армии. Великому Князю было чрезвычайно тягостно сидеть без дела, он считал, что его долг, как всякого честного русского человека, принять участие в борьбе за честь и свободу Родины, и просил меня ему в этом помочь. Я посоветовал ему написать непосредственно главнокомандующему. Вечером он зашел ко мне показать составленное им письмо, которое и отправил в Екатеринодар с состоящим в его распоряжении полковником Кубе.

Пришедшие в Кисловодск газеты принесли текст речей членов Кубанской краевой рады. Большинство речей было открыто враждебно генералу Деникину и «добровольцам». Упрекая главнокомандующего в несправедливости в отношении казаков, в желании использовать их лишь как пушечное мясо, поставив во главе большинства кубанских частей начальников не кубанцев, Макаренко позволил себе возмутительную фразу: «У нас во главе кубанских войск нет ни одного порядочного генерала…» Фраза эта вызвала крики протеста.

31 октября я получил телеграмму главнокомандующего: «Приказываю Вам немедленно привести в исполнение приказание мое Нр 016729 и принять по Вашему усмотрению все меры к прекращению преступной агитации в Екатеринодаре, входящем в Ваш армейский район. 1 ч. 50 мин. 31/10. 19. Нр 014598. Деникин».

Руки у меня были развязаны. В этот же день прибыл ко мне генерал Науменко. Мы подробно обсудили дело. Генерал Покровский должен был произвести аресты Калабухова и ряда других лиц и немедленно предать их военно-полевому суду, каковой должен был быть сформирован при имеющейся у него бригаде полковника Буряка. Дабы не ставить атамана в тяжелое положение и тем еще более не осложнить вопрос, я просил генерала Науменко переговорить от моего имени с генералом Филимоновым и постараться убедить его сложить с себя атаманское звание.

Я тут же написал соответствующее предписание генералу Покровскому, которое и передал генералу Науменко для вручения его генералу Покровскому лишь после того, как атаман примет решение: «Генералу Покровскому. Мною получена следующая телеграмма главнокомандующего: «Приказываю Вам немедленно привести в исполнение приказание мое Нр 016729 и принять по Вашему усмотрению меры к прекращению преступной агитации в Екатеринодаре, входящем в Ваш армейский район. 1 ч. 50 мин. 31 октября. Нр 014598. Деникин».

Во исполнение изложенного приказываю Вам с получением сего арестовать члена Парижской конференции Калабухова, а равно всех тех лиц, из числа намеченных Вами, деятельность коих имеет определенные признаки преступной агитации, в связи с текущим политическим моментом. Арестованных лиц немедленно предайте военно-полевому суду, каковой сформируйте при бригаде полковника Буряка, и приговор суда приведите в исполнение безотлагательно. Кисловодск, 31 октября, № 162. Врангель».

Сообщая об этом главнокомандующему, я доносил: «Приказание будет вручено генералу Покровскому по подаче войсковым атаманом в отставку, что ему одновременно с сим дан совет сделать. Кисловодск, 31 октября, № 163. Врангель».

Одновременно я телеграфировал войсковому атаману: «Оскорбительные выражения, допущенные нынешним председателем Краевой Рады по отношению старших войсковых начальников и безнаказанное присутствие среди членов Краевой Рады лиц, объявленных приказом главнокомандующего изменниками и преданных им военно-полевому суду, лишают меня возможности воспользоваться Вашим приглашением – посетить Краевую Раду. При настоящих условиях посещение мною Краевой Рады несовместимо с достоинством ни моим лично, ни армии, во главе которой я стою. Кисловодск, 30 октября. Нр 559. Врангель».

1 ноября я получил посланное через полковника Лебедева приказание главнокомандующего: «Предлагаю Вам по обсуждении вопроса с кубанским войсковым атаманом привести в исполнение мое приказание по телеграмме № 016729 в отношении Калабухова. Если представится необходимым, Калабухов может быть для осуждения препровожден в Таганрог. Генерал-лейтенант Деникин».

К пакету была приложена записка генерала Лукомского: «29 октября 1919 года. Глубокоуважаемый Петр Николаевич! Главнокомандующий с изложенным в Вашем письме согласен. В добрый час! Глубоко Вас уважающий А. Лукомский».

Все распоряжения были отданы, мне оставалось лишь ждать. 2 ноября я получил телеграмму председателя Краевой Рады Макаренко, в ответ на приветственную телеграмму, посланную мною краевой Раде из Царицына. «2-го ноября 1919 года. Кубанская Краевая Рада в Вашем лице приносит глубокую благодарность за приветствие доблестной, предводимой Вами армии. Безмерно ценя мужество и неувядаемую стойкость сынов Кубани, Рада с своей стороны приложит все усилия к облегчению их настоящего ратного подвига и дальнейшего славного пути. Заместитель председателя Краевой Рады Макаренко». Телеграмма эта разошлась с моей.

3 ноября я получил рапорт генерала Покровского, извещавший о вручении ему посланного через генерала Науменко предписания. Наконец, 6-го утром генерал Покровский вызвал меня к аппарату и сообщил мне следующее: «Ультиматум был мною предъявлен вчера, срок истекал к 12 часам дня. Сущность ультиматума вам известна. От 9¹/₂ до 12 велась торговля. На совещании у атамана присутствовали: Сушков, Скобцов, Горбушин, оба Успенские и еще какой-то член, не помню. Все уговаривали меня во избежание кровопролития отказаться от своих требований и убеждали дать согласие на посылку делегации Главкому. Ввиду полной неприемлемости и явно намеренной оттяжки я к 12 часам отказался продолжать переговоры и направился к войскам. В этот момент совещание признало необходимым выдать мне Калабухова, которого я арестовал и отправил к себе на квартиру. Тут же совещание по вопросу о выполнении второго моего требования – выдачи мне лидеров самостийников – постановило ехать в Раду и потребовать от них сдачи мне. Прибыв к войскам, состоящим из Екатеринодарского гарнизона, я был встречен ими криками «Ура!», мною был послан в Раду офицер, передавший президиуму мое требование – немедленно выдать мне лидеров и собрать Таманский дивизион охраны Рады, для сдачи оружия. В виду затяжки с ответом и истечения срока, мною была введена в Раду сотня для занятия караулов и разоружения таманцев. Против Рады была выстроена также сотня. В период процесса безболезненного разоружения ко мне стали являться самостийники, которые тут же арестовывались и отправлялись во дворец. Рада реагировала на все требования сочувственно. В данный момент у меня на квартире сидят: Петр Макаренко, Омельченко, Воропинов, Манжула, Роговец, Феськов, Подтопельный, Жук, Балабас и сын Бескровного; брат Рябовола, Иван Макаренко и Бескровный скрылись и разыскиваются. Дальнейшие аресты производятся. Таманцы обезоружены и взяты под стражу. Рада выбрала делегацию для посылки Главкому, с изъявлением покорности и с декларативным заявлением об ориентации за Единую Россию, делегация сидит у меня. Обратный мой проезд во дворец сопровождался криками «Ура!» всего населения. Убедившись в безболезненном окончании операции, атаман решил, что он может оставаться у власти, сочувствия к этому со стороны политических деятелей нет, в данное время общая ситуация совершенно не в его пользу. После окончания разговора с вами я соединяюсь со Ставкой, дабы мой последующий совместный с Филимоновым разговор со Ставкой, который я вынужден был ему обещать, не дал бы смягчающих решений в Ставке».

Я немедленно отдал приказ войскам моей армии:

«ПРИКАЗ

Кавказской армии

№ 557

6-го ноября 1919 г., г. Кисловодск

Прикрываясь именем кубанцев, горсть предателей, засев в тылу, отреклась от Матери-России. Преступными действиями своими они грозили свести на нет все то, что сделано сынами Кубани для возрождения Великой России, все то, за что десятки тысяч кубанцев пролили свою кровь. Некоторые из них дошли до того, что заключили преступный договор с враждебными нам горскими народами, договор предания в руки врага младшего брата Кубани – Терека. Пытаясь развалить фронт, сея рознь в тылу и затрудняя работу атамана и правительства в деле снабжений и пополнения армии, преступники оказывали содействие врагам России, той красной нечисти, которая год тому назад залила Кубань кровью. Как командующий Кавказской армией, я обязан спасти армию и не допустить смуты в ее тылу.

Во исполнение отданного мною приказания, командующим войсками тыла армии генералом Покровским взяты под стражу и преданы военно-полевому суду в первую голову двенадцать изменников. Их имена: Калабухов, Бескровный, Макаренко, Манжула, Омельченко, Балабас, Воропинов, Феськов, Роговец, Жук, Подтопельный и Гончаров. Пусть запомнят эти имена те, кто пытался бы идти по их стопам.

Генерал Врангель».

В тот же вечер я выехал в Екатеринодар. На вокзале я встречен был войсковым атаманом, чинами войскового штаба, походным атаманом, генералом Покровским, и многочисленными депутациями. Почетный караул был выставлен от Гвардейского казачьего дивизиона. Верхом, в сопровождении генерала Покровского и чинов моего штаба, я проехал на квартиру генерала Покровского по улицам, где шпалерами выставлены были войска – полки бригады полковника Буряка, юнкерское училище, части местного гарнизона. Отданный мною вчера приказ уже был отпечатан и расклеен на стенах домов в большом количестве экземпляров. Я рассчитывал, что торжественная встреча должна произвести на членов Рады, особенно на серую часть их, должное впечатление.

Военно-полевой суд над Калабуховым уже состоялся, был утвержден генералом Покровским и на рассвете смертный приговор приведен в исполнение. Над остальными арестованными суда еще не было, о смягчении их участи Рада возбудила ходатайство, послав депутацию к главнокомандующему. Я телеграфировал генералу Деникину: «Приказание Ваше Нр 016722 исполнено – член Парижской конференции Калабухов арестован и по приговору военно-полевого суда сего числа повешен. Екатеринодар, 7 ноября 1919 года. Нр 181. Врангель».

От генерала Покровского я проехал и Раду, где к приезду моему собрались все ее члены. Я решил в обращении своем к Раде возможно менее касаться политической стороны вопроса, не считая возможным стать в этом всецело на сторону главного командования, политике которого в отношении Кубани я во многом сочувствовать не мог. Я имел в виду настаивать исключительно на том тяжелом положении, в котором, благодаря борьбе Кубанской краевой рады с главнокомандующим, оказалась моя армия; указать, что, борясь с генералом Деникиным, законодательная Рада не остановилась перед предательством тех сынов Кубани, которые кровью своею обеспечили существование края. Я мог вернуться к армии, лишь обеспечив ей в дальнейшем всемерную поддержку Кубанского войска. Последнее будет возможно, лишь если глава войска – атаман – получит полную мощь.

Встреченный в вестибюле атаманом и председателем правительства, я прошел в зал. При входе моем вся Рада встала и члены ее и многочисленная публика, заполнившая трибуны, встретили меня аплодисментами. Атаман, поднявшись на трибуну, приветствовал меня речью. По окончании речи атамана я взошел на трибуну. После слов члена Рады сотника Д. Филимонова, обратившегося ко мне также с просьбой о передаче арестованных в распоряжение кубанской краевой власти, был объявлен перерыв, и я с генералом Покровским вернулся к себе в поезд. Туда прибыла ко мне депутация краевой Рады с новым ходатайством за арестованных. Я принял их возможно любезнее. Вновь указав на то тягостное положение, в котором оказались мои войска, вследствие той политической борьбы, которая велась в тылу армии, на то, что в дальнейшем борьба эта должна отразиться на духе войск, я заявил, что кровавый урок необходим, что он один может заставить опамятовать тех, кто, принося в жертву политике родную армию, губит саму Кубань, а с нею и Россию, что мне не нужны чьи-либо жизни, но необходима гарантия в том, что былое не повторится и армия не окажется вновь в отчаянном положении. В заключение я как бы вскользь заметил, что, конечно, и этот кровавый урок был бы лишним, если бы самой краевой Радой была бы предоставлена главе войска – атаману – полная мощь и в действиях своих он был бы ответствен лишь перед верховным хозяином края – Краевой Радой.

– Как со стороны атамана, так и со стороны правительства я неизменно встречал полную поддержку и не сомневаюсь, что, не будь атаман и правительство связаны по рукам законодательной Радой, все происшедшее не имело бы место.

Слова мои произвели должное впечатление, за поданную мною мысль мои собеседники охотно ухватились. Тут же был набросан проект изменения положения об управлении краем, который на следующий день и предложено было внести на обсуждение Рады группой ее членов.

8 ноября Кубанская краевая рада приняла закон об изменении временного положения об управлении Кубанским краем. Кубанская чрезвычайная рада постановила:

Ввести в временное положение об управлении Кубанским краем изменения, на основании следующих положений:

1. Функции законодательной Рады передаются Кубанской Краевой Раде, избираемой на основании особого закона.

2. Для избрания войскового атамана учреждается атаманская Рада, избираемая на основании особого закона.

3. Временно, до избрания атаманской и краевой Рады, полномочия той и другой сохраняются за Кубанской краевой радой настоящего ее состава.

4. Краевое правительство ответственно перед Кубанской краевой радой.

5. Войсковому атаману в случае его несогласия с вотумом недоверия правительству принадлежит право роспуска краевой Рады, с указанием в самом указе о роспуске, времени созыва краевой Рады нового состава. Краевая Рада нового состава должна быть созвана не позднее двух месяцев со дня роспуска, причем недоверие правительству, выраженное вновь созванной Радой, влечет за собой его отставку.

6. Положение об управлении Кубанским краем не может быть изменяемо советом правительства в порядке 57 статьи означенного положения.

Я немедленно телеграфировал главнокомандующему: «Идя навстречу высказанным мною пожеланиям, Краевая Рада приняла закон об изменении временного положения об управлении Кубанским краем, пойдя в этом направлении даже далее моих предположений. С своей стороны, удовлетворяя ходатайство Рады, обещал сохранение жизни преданным суду лицам. Екатеринодар 8 ноября 1919 года. Нр 168. Врангель».

Генерал Филимонов, доказавший, что при настоящих условиях он не в силах крепко держать атаманскую булаву, должен был уступить место свое другому. Это ясно сознавалось всеми. Однако сам атаман этого не хотел понять. Попытки генералов Науменко и Покровского убедить его в этом успеха не имели. 9 ноября днем атаман заехал ко мне. Зная, что я уезжаю вечером в Таганрог, он просил меня вновь ходатайствовать перед генералом Деникиным о смягчении участи арестованных членов Рады. В заключение он обратился ко мне с просьбой повлиять на генерала Деникина в смысле смягчения враждебного отношения последнего к Кубани и, в частности, к нему, генералу Филимонову. Я с полной откровенностью ответил, что сделать этого не могу, что после всего происшедшего трудно требовать от главнокомандующего благожелательного отношения к нему, генералу Филимонову, что дальнейшее пребывание его во главе края, несомненно, отразится неблагоприятно на отношении главнокомандующего к кубанской краевой власти и что при настоящих условиях единственным выходом для генерала Филимонова представляется, по моему мнению, отказ от атаманской булавы. Генерал Филимонов возражений не делал, однако определенного ответа не дал. Вечером я выехал в Таганрог.

Со времени последнего приезда моего в Ставку наше стратегическое положение значительно ухудшилось. Конница противника на стыке Добровольческой и Донской армий, оттеснив наши части, глубоко врезалась в наш фронт, угрожая тылу Добровольческой армии. 1-й корпус поспешно отходил. Орел, Курск были оставлены, и наш фронт быстро приближался к Харькову. В тылу, в Екатеринославской губернии, кипели восстания. В связи с неудачами на фронте росло неудовольствие в тылу. Предпринятое генералом Юденичем наступление на Петроград закончилось неудачей, остатки его армии отошли в Эстонию. Разбитые армии адмирала Колчака поспешно отходили на восток. Гроза надвигалась…

Я прибыл в Таганрог 10-го утром и прямо с вокзала отправился к главнокомандующему, где застал генерала Романовского. Доложив обстановку, я упомянул о вчерашнем разговоре моем с атаманом.

– Конечно, – сказал генерал Деникин, – генерал Филимонов атаманом быть не может, он главный виновник всего происшедшего (10-го генерал Филимонов сложил свои полномочия).

Затем я спросил, кого главнокомандующий считал бы желательным видеть во главе края; генерал Покровский, весьма, видимо, желавший быть выбранным атаманом, имел на это мало шансов. Другим кандидатом был генерал Науменко. Со своей стороны я полагал, что наилучшим атаманом был бы последний. Главнокомандующий ответил, что в это дело не считает возможным вмешиваться. Присутствующий генерал Романовский заметил, что генерал Покровский, прекрасно выполнивший возложенное на него поручение, видимо, рассчитывает на поддержку его Ставкой в его домоганиях.

– Во всяком случае, если будете говорить с ним, скажите, что главнокомандующий о нем позаботится, – добавил, обращаясь ко мне, генерал Романовский.

Закончив доклад о событиях на Кубани, я просил главнокомандующего разрешения высказать несколько соображений по оперативным вопросам. Я вновь доложил, что выход из настоящего тяжелого положения я вижу лишь в принятии крупного решения – срочной переброске из состава Кавказской армии части конницы в район Купянска для усиления действовавшей там нашей конной группы.

Остававшиеся в этом случае части Кавказской армии я предлагал свести в отдельный корпус, поставив во главе его генерала Покровского. Об этом я доносил телеграфно еще 18 октября. Генерал Деникин молча выслушал меня.

– Хорошо, я подумаю, – сказал он, – когда вы думаете ехать?

Я ответил, что думаю ехать сегодня в Ростов, где мне надо было повидать генерала Лукомского и других лиц по ряду служебных вопросов. Генерал Деникин приказал мне ожидать его в Ростове, где он должен был быть во вторник.

В 5 часов я выехал в Ростов. О приезде моем уже знали, несколько человек, желавших меня видеть, ждали меня на вокзале. Весь вечер и весь следующий день приток посетителей не прекращался. Все задавали один вопрос: «Уволен ли Май-Маевский⁸⁵?», «Состоялось ли ваше назначение?». Получив отрицательный ответ, негодовали, обвиняли генерала Деникина, ругали Май-Маевского.

Еще недавно глухое недовольство главнокомандующим прорвалось наружу. По мере приближения фронта неудовольствие в тылу росло. Безобразная пьяная жизнь командующего Добровольческой армией, распущенность войск, разврат и самоуправство в тылу не были уже секретом ни для кого. Все ясно сознавали, что так дальше продолжаться не может, что мы быстрыми шагами идем к гибели. Многие из ближайших помощников главнокомандующего и ряд общественных деятелей указывали генералу Деникину на необходимость замены генерала Май-Маевского другим лицом, с должным авторитетом в глазах армии и общества. Каждый хотел верить, что дело в твердых и умелых руках еще поправимо. В поисках преемника генерала Май-Маевского остановились на мне.

Меня всячески выдвигали. В эти тревожные дни это было злобой дня. Стоило мне приехать в какое-либо учреждение, как сбегались все служащие, толпа собиралась вокруг моего автомобиля. На почтово-телеграфной станции, куда я приехал для переговоров по аппарату с Царицыном, чиновники и телеграфисты сделали мне целую овацию – кричали «Ура!» и аплодировали. Всем этим охотно пользовались враждебные главнокомандующему круги, стремясь противопоставить имя мое генералу Деникину. События на Кубани встречены были обществом весьма сочувственно. В атмосфере безвластия и готовящегося развала всякое проявление твердости власти приветствовалось.

Утром 11-го я получил донесение генерала Шатилова о переходе противника в наступление против наших частей на левом берегу Волги. Донесение было спокойное, генерал Шатилов считал наше положение вполне прочным. Тем не менее я решил поспешить вернуться в армию и лишь дождаться в Ростове главнокомандующего.

Все слышанное здесь, замеченное мною некоторое колебание генерала Деникина, в связи с высказанными мною оперативными соображениями, приказание главнокомандующего ожидать его здесь в Ростове для получения окончательного решения его по этому вопросу, наконец, сказанная в присутствии главнокомандующего генералом Романовским фраза, что генерал Покровский может рассчитывать на какое-то новое назначение, – все это, вместе взятое, заставляло меня думать, что генерал Деникин склоняется к передаче мне командования Добровольческой армией. Еще месяц тому назад я с радостью бы принял это назначение. Тогда еще наше положение на этом главном участке фронта можно было исправить, а соответствующей работой в тылу его закрепить. Теперь могло быть уже поздно. Армия находилась в полном отступлении. Расстройство тыла увеличивалось с каждым днем. Трудно было рассчитывать, что мне, почти чуждому войскам Добровольческой армии человеку, едва знакомому с местными условиями, удастся успешно справиться с почти безнадежной задачей. Мучительные мысли лезли в голову. Однако долг подсказывал, что я не вправе отказываться.

Поздно вечером генерал Покровский вызвал меня к аппарату и сообщил, что «сегодня были выборы атамана, объединились на нейтрализующем кандидате и 350 голосами провели Успенского⁸⁶». На мой вопрос: «Чем объясняете Вы это?» – генерал Покровский ответил, что его «боятся и слишком еще свежа рана. Науменко неприемлем благодаря своей, с одной стороны, честной работе в качестве походного атамана, с другой же, что главное, по причине близости к Филимонову, других же кандидатов не было совершенно. Случайно кто-то указал, что на белом свете тихо-мирно живет Николай Митрофанович, находящийся в дружбе со Ставкой. Все решили, что это выход, и провели его подавляющим большинством».

Вернувшись в поезд, я нашел письмо главнокомандующего: «11 ноября 1919 года. Многоуважаемый Барон Петр Николаевич. После длительного обсуждения предложенного Вами организационного плана я пришел к твердому убеждению, что совершенно невозможно – при нашей бедности во всем и при ничтожном количестве войск в новых группах – расстраивать существующую организацию и создавать новый огромный штаб. Быть может, при полной перемене обстановки на Царицынском фронте вопрос будет пересмотрен. Что касается атаманского вопроса, то, ценя достоинства обоих кандидатов и не зная местной обстановки, я воздерживаюсь от вмешательства в это дело. Уважающий Вас А. Деникин».

Таким образом, от предложенной мною перегруппировки генерал Деникин отказывался, все оставалось по-прежнему и вопрос о моем перемещении отпадал. Тяжелая чаша, казалось, меня миновала.

12-го утром приехали генерал Покровский и, почти одновременно, главнокомандующий. Сведения от генерала Шатилова становились тревожны. Противник настойчиво теснил наши части на левом берегу Волги. К тому же по реке шло сало, сообщение с правым берегом было чрезвычайно затруднительно, и положение частей на левом берегу становилось серьезно.

Генерал Деникин беспокоился и приказал мне спешить возвращением в армию. В тот же день я с генералом Покровским выехал в Екатеринодар, куда и прибыл утром 13-го. Сведения от генерала Шатилова становились все более тревожными. Наши части, не выдержав натиска противника, начали отход. Генерал Шатилов приказал левобережному отряду начать переправу. Последняя происходила, благодаря ледоходу, в весьма тяжелых условиях.

С вокзала я проехал к вновь избранному атаману генералу Успенскому. Последний произвел на меня самое отрадное впечатление – спокойного, разумного и стойкого человека. Атаманская булава была, видимо, в верных руках. Дальнейшее зависело от генерала Деникина. Все происшедшее лишний раз подтвердило верность моего взгляда на казачий вопрос. Не сомневаюсь, что, не прими главнокомандующий неожиданно для меня решения о предании суду обвиняемых им в измене членов Рады, переворот произошел бы без человеческих жертв.

В тот же день я дал предписание генералу Покровскому: «Ввиду того что ныне положение в тылу армии, в связи с политическими событиями последних дней, надо признать вполне благополучным, что изменение конституции края и нахождение во главе края генерала Успенского гарантируют твердую власть, благожелательную великому делу воссоздания Единой России, и дают основание без уверенным в принятии срочных мер по обеспечению нужд армии, – я, согласно Вашего ходатайства, признаю возможным освободить Вас от возложенных обязанностей командующего войсками тыла армии. Генерал-лейтенант Барон Врангель».

Возвращаясь пешком от атамана, я встретил генерала Улагая. Он имел вид помолодевший, жизнерадостный. От прежней подавленности не осталось и следа. Мы расцеловались. Он стал расспрашивать меня, верны ли слухи о том, что я назначаюсь командующим Добровольческой армией. Я рассказал ему о моем предложении генералу Деникину и его ответе.

– Все равно, рано или поздно, это должно случиться, – сказал генерал Улагай.

– Едва ли, да если и так, то боюсь, что будет уже поздно; однако, ежели бы это случилось, согласились ли бы вы вновь работать со мной? Сейчас во главе конной группы стоит генерал Мамонтов. Моим первым шагом была бы замена его другим начальником, В настоящих условиях наша конница одна может решить дело…

Генерал Улагай ответил, что всегда будет рад работать со мной.

После обеда ко мне заехал с ответным визитом атаман. Наш разговор еще более подтвердил мое первое благоприятное впечатление. Перед самым моим отъездом зашел возвращающийся из Таганрога в Кисловодск с ответом от главнокомандующего на письмо Великого Князя полковник Кубе. Он ознакомил меня с содержанием письма. Генерал Деникин, отдавая должное чувствам Великого Князя, не находил возможным при настоящих условиях удовлетворить его желание служить в армии.

Мы прибыли в Царицын утром. В течение ночи переправа наших частей была благополучно завершена, несмотря на тяжелые условия. Части отошли, вывезя всех раненых, орудия и пулеметы. В руках противника осталось лишь несколько повозок. На следующий день противник атаковал наши части на правом берегу реки, наступая по всему фронту. К вечеру наши передовые части отошли на укрепленную позицию.

15-го на рассвете, после сильной артиллерийской подготовки, противник атаковал наши позиции, направляя главный удар вдоль берега реки. Ударная группа поддерживалась жестоким огнем тяжелых батарей судовой артиллерии. Около десяти часов утра противнику удалось захватить небольшой участок укрепленной позиции. Неприятельские части стали распространяться внутри укрепленного плацдарма. Однако брошенными резервами противник был смят и в беспорядке отброшен. К полудню мы полностью восстановили положение, захватив пленных и пулеметы.

16-го и 17-го неприятель продолжал свои атаки, но безуспешно. 18-го мы сами перешли в наступление, нанося главный удар конницей в охват правого фланга и в тыл противника в общем направлении на Дубовку. Под угрозой охвата противник стал поспешно отходить, преследуемый по всему фронту нашими частями. К 20-му числу наши передовые части достигли Дубовки. С очищением нами левого берега реки неприятель получил возможность безнаказанно обстреливать своей артиллерией Царицын. Я приказал мой поезд перевести в Сарепту.

Еще в Кисловодске я чувствовал себя нездоровым. Однако перемогался. Через несколько дней нездоровье прошло, но за последние дни я вновь занемог, трясла лихорадка, разлилась желчь. Врач определил возвратный тиф. Несмотря на отвратительное самочувствие, я продолжал оставаться на ногах, руководя операциями. 22-го я неожиданно получил телеграмму генерала Романовского, вызывающего меня в Таганрог «ввиду получения нового назначения». Я вызвал в Сарепту генерала Покровского, приказал ему вступить в командование армией и в сопровождении начальника штаба генерала Шатилова выехал в Таганрог.

С тяжелым чувством оставлял я родную армию. 15 долгих месяцев стоял я во главе кавказских войск. Во главе их очистил от красной нечисти Кубань, Терек и Ставрополье. Прошел тяжелый путь от Маныча до Волги, дрался в Поволжье. За это время мои войска неизменно одерживали победы, разбив врага более чем в ста боях. Взяли более 500 орудий, неисчислимое число пулеметов и захватили более 200 000 пленных.

Положение наше на главном операционном направлении за последние дни неизменно ухудшалось. Фронт армии генерала Май-Маевского ежедневно откатывался на 20–30 верст. Бои шли у самого Харькова. Конница «товарища» Буденного, тесня конные части генерала Мамонтова, быстро продвигалась к югу, разрезая добровольческие и донские части. Предложенное мною месяц тому назад решение уже являлось запоздалым. Я ясно сознавал, что рассчитывать на успех при этих условиях нельзя, и задавал себе вопрос, вправе ли я принять на себя непосильную задачу, зная заранее, что разрешить ее и оправдать возложенные на меня надежды я не в силах…

От Харькова до Ростова

Я прибыл в Таганрог 23 ноября совсем больной. Приступ лихорадки кончился, но слабость была чрезвычайная, и разлилась желчь. С вокзала я проехал к генералу Деникину, который принял меня в присутствии начальника штаба. Главнокомандующий сразу приступил к делу:

– Ну-с, прошу вас принять Добровольческую армию.

Я заметил, что в настоящих условиях едва ли смогу оправдать оказываемое мне доверие, что предлагавшиеся мною ранее меры являются уже запоздалыми, что необходимые перегруппировки мы уже сделать не успеем и стратегического узла Харькова нам не удержать. Генерал Деникин перебил меня:

– Да, Харьков, конечно, придется оставить; это все отлично понимают, и оставление Харькова нисколько не может повредить вашей репутации.

Я довольно резко ответил, что забочусь не о своей репутации, а о том, чтобы выполнить то, что от меня требуется, и что не считаю себя вправе взяться за дело, которое невыполнимо.

– Ну, в таком случае все останется по-прежнему, – с видимым неудовольствием прервал меня главнокомандующий.

В разговор вмешался генерал Романовский:

– Вашим отказом, Петр Николаевич, вы ставите главнокомандующего и армию в самое тяжелое положение. Только что закончено сосредоточение нашей конницы в Купянском районе. Вы отлично понимаете, что руководить такой крупной конной массой, кроме вас, никто не может. При этих условиях вы не имеете права отказываться от этого назначения.

Слова генерала Романовского несколько поколебали меня.

– Я прошу разрешения подумать. Во всяком случае, я считаю совершенно необходимым дать мне возможность выбрать своих ближайших помощников, в частности, во главе конницы должен быть поставлен хороший кавалерийский начальник. Пока конной группой руководит генерал Мамонтов, от конницы ничего требовать нельзя.

Генерал Деникин заметил, что замена генерала Мамонтова другим лицом может обидеть донцов. Однако после возражения моего, что после намеченной главнокомандующим переброски из Кавказской армии еще одной конной дивизии в конной группе будет более половины кубанцев, генерал Деникин согласился в случае принятия мною армии на замену генерала Мамонтова генералом Улагаем.

Я вернулся к себе в вагон, где застал генерала Шатилова, успевшего побывать в управлении генерал-квартирмейстера и подробно ознакомиться с общей обстановкой.

Общий фронт наших армий проходил от Царицына на Дубовку и далее к устью реки Иловли, откуда по правому берегу Дона от Нижней Калитвы на город Волчанск, уже нами оставленный; пересекая железнодорожную линию Купянск – Валуйки у станции Соловей, далее на Богодухов, также нами уже очищенный; оттуда линия нашего фронта проходила к югу от городов Зеньков и Гадяч на станцию Гребенка и далее южнее городов Остер и Козенец на Бердичев, оставляя Киевский узел в наших руках; еще далее линия фронта шла на Старо-Константинов и Проскуров и, не доходя последнего пункта, спускалась к югу, проходя восточнее городов Гусятин и Каменец-Подольск на города Могилев-Подольский и Тирасполь, и упиралась в Черное море между городами Одессой и Аккерманом. (Одесса занималась еще нами.) Общее протяжение нашего фронта было около 2000 верст. В боевом составе Вооруженных сил Юга России на 2000-верстном фронте числилось около ста тысяч человек; кроме того, в распоряжении главнокомандующего имелось еще около тридцати тысяч человек пополнений. Силы красных на всем фронте против Вооруженных сил Юга России составляли около 170–180 тысяч штыков и сабель при 700–800 орудиях.

Теснимая XIII и XIV советскими армиями с фронта и охватываемая конной группой товарища Буденного с правого фланга, Добровольческая армия, под угрозой глубокого охвата конной массой противника, от самого Орла, на протяжении 800 верст, беспрерывно катилась назад. В настоящее время закончившие сосредоточение 4-й Донской и 2-й и 3-й Кубанские корпуса располагались в треугольнике между железнодорожными линиями Валуйки – Купянск и Купянск – Волчанск.

Добровольческий корпус генерала Кутепова, ведя упорные бои, прикрывал Харьков. Фронт проходил у самого города. Западнее, к югу от Богодухова, заняв широкий, пятидесятиверстный фронт, растянулись части 5-го кавалерийского корпуса генерала Юзефовича и терские казаки генерала Агоева⁸⁷, имея против себя слабые части противника. Полтава занималась сборным отрядом из запасных кавалерийских и пехотных частей генерала Кальницкого⁸⁸.

Общая численность действовавшего против армии противника составляла около 51 000 штыков, 7000 сабель и 205 орудий. После тяжелого 300-верстного отступления и ряда кровопролитных боев наши части жестоко пострадали. Весь 1-й Добровольческий корпус состоял всего из 2600 штыков. Некоторые полки были сведены в батальоны; два Марковских полка, Алексеевская дивизия⁸⁹ и Особая бригада, почти полностью уничтоженные, отведены были в глубокий тыл на формирование. 5-й кавалерийский корпус состоял всего из тысячи с небольшим сабель. Отряд генерала Кальницкого имел всего около 100 штыков и 200 сабель.

В штабе главнокомандующего все надежды возлагались на конную группу. Правда, кубанские и терские части, ведшие в течение многих месяцев беспрерывные бои и получавшие лишь ничтожные пополнения, сильно пострадали; зато донские полки были совершенно свежими, большой численности и имели прекрасный конский состав. В штабе, видимо, еще надеялись, что удачными действиями нашей конницы дело можно исправить, нанеся противнику один сокрушительный удар, вырвать у него из рук инициативу.

Последней директивой главнокомандующего (№ 0105192 от 14 ноября) всем армиям были поставлены задачи наступательного характера. Несмотря на то что не только наше наступление не получало должного развития, но противник беспрерывно теснил наши войска на всем фронте Вооруженных сил Юга, упомянутая директива главнокомандующего все еще оставалась в силе.

Наше тяжелое положение осложнялось еще тем, что в районе Екатеринослава, Полтавской и Харьковской губерний, в тылу армии повсеместно вспыхивали крестьянские восстания. Особенно крупные шайки действовали в районе Екатеринослава под начальством известного разбойника Махно. Против этих шаек было направлено значительное число наших частей, объединенных под начальством генерала Слащева.

Так же как и я, генерал Шатилов считал наше положение чрезвычайно тяжелым. В 2 часа ко мне в поезд прибыл начальник штаба главнокомандующего генерал Романовский в сопровождении генерал-квартирмейстера генерала Плющевского-Плющика.

Генерал Романовский ехал в Ростов на совещание южнорусской конференции, много уже месяцев обсуждавшей вопрос об организации южнорусской власти. Конференция эта, в которую входили представители Дона, Кубани и Терека, с одной стороны, и уполномоченные главнокомандующего – члены Особого совещания Челищев, Федоров, Носович, Савич, Щетинин и Соколов, генералы Вязьмитинов и Романовский, с другой, работая с июня месяца, все еще не могла ни до чего договориться.

Генерал Романовский стал убеждать меня дать согласие на принятие предложенного мне назначения.

– Я сейчас уезжаю в Ростов. Позвольте мне, Петр Николаевич, перед отъездом успокоить главнокомандующего. Ваш отказ ставит нас в почти безвыходное положение. Генерал Май-Маевский с делом окончательно справиться не может…

– О чем же вы раньше думали? Что генерал Май-Маевский негоден, об этом давно знают все. Вы знаете, что я сам не раз предлагал помочь, пока еще не было поздно. Правда, тогда положение казалось еще не безнадежным и воспользоваться моей помощью главнокомандующий не пожелал. Вы помните, как весною я указывал на необходимость бить противника на Царицынском направлении, предупреждал о том, что, если мы этого не сделаем, противник сам обрушится на нас. Тогда меня также слушать не хотели, а когда мои предсказания сбылись, меня же призвали спасать положение…

– Стоит ли говорить о прошлом. Будем думать о настоящем. Сейчас положение таково, что главнокомандующий вправе требовать от вас жертвы; конечно, эту жертву вы приносите не ему, а России.

Я решился.

– Хорошо, я согласен. Однако я ставлю условием, чтобы мне была дана возможность выбрать главных моих помощников. Я уже докладывал главнокомандующему, что, доколе во главе конницы будет стоять генерал Мамонтов, конница будет уклоняться от боя и заниматься только грабежом. Я прошу немедленно вызвать для принятия конной группы генерала Улагая.

Развал в тылу и на фронте может быть остановлен, лишь только если гражданское и военное управление будут находиться в руках людей, к этому подготовленных. Помощником генерала Май-Маевского «по гражданской части» состоит генерал Бутчик⁹⁰, а начальником его канцелярии полковник Шатилов. Ни того ни другого я не знаю, но, видимо, они с делом справиться не могут. Мне должно быть дано право заменить их лицами по моему усмотрению. Начальником штаба, начальником снабжения и начальником санитарной части я также хочу иметь лиц, которым мог бы всецело доверять. Я прошу дать мне возможность взять с собой всех этих лиц из состава Кавказской армии. В настоящее время в Кавказской армии дело это поставлено настолько прочно, что их с успехом заменят их помощники. Здесь же все это придется налаживать снова.

Видимо крайне довольный исторгнутым от меня согласием, генерал Романовский заранее на все согласился, заверив меня, что главнокомандующий препятствовать моим пожеланиям не будет, и просил моего разрешения немедленно известить генерала Деникина запиской о моем согласии. Я провел вечер в вагоне с генералом Шатиловым. Разговоры не клеились, было тяжело на душе.

Наутро я вторично был у главнокомандующего. Генерал Романовский успел, видимо, уже с ним переговорить, и затронутые мною накануне вопросы были все утвердительно разрешены. Генерал Шатилов и начальник санитарной части доктор Лукашевич⁹¹ находились со мной в Таганроге. Начальник снабжения генерал Вильчевский вызывался телеграммой. Генералу Улагаю была послана телеграмма в Екатеринодар. Относительно начальника гражданской части главнокомандующий предложил мне переговорить с начальником управления внутренних дел В.П. Носовичем⁹², своего кандидата у меня не было.

Прежде чем откланяться, я спросил у генерала Деникина, кого он намечает моим преемником на должность командующего Кавказской армией.

– Этот вопрос уже решен. Командующим Кавказской армией назначается генерал Покровский, – ответил генерал Деникин.

Я заметил, что едва ли генерал Покровский как командующий армией окажется на высоте – ни опыта, ни достаточных знаний для этого у него нет.

– Ну, какая там армия, там и войск-то едва на корпус хватит. Да и у противника теперь там силы ничтожны. – Генерал Деникин помолчал. – Вот начальника штаба ему надо дать соответствующего. Как вы думаете, генерал Зигель⁹³ подойдет?

Я ответил, что считаю генерала Зигеля прекрасным офицером, вполне к должности начальника штаба подготовленным.

– А что, он человек честный?

– Насколько я его знаю, ваше превосходительство, это в высокой степени порядочный офицер.

– Ну, прекрасно, по крайней мере, он не даст Покровскому обобрать армию как липку…

Жутким недоумением отозвались в душе моей слова главнокомандующего.

Вечер 24-го и весь день 25 ноября я провел в Ростове. Необходимо было повидать ряд лиц и разрешить в различных управлениях насущные дела. Вопрос о помощнике моем по гражданской части был разрешен весьма быстро. Начальник управления внутренних дел В.П. Носович горячо рекомендовал мне на эту должность воронежского губернатора С.Д. Тверского⁹⁴. Я и раньше слышал о нем неоднократно самые лестные отзывы. С.Д. Тверской как раз только что прибыл в Ростов и находился в управлении. Я с ним тут же познакомился, и было решено, что он выедет в армию вместе со мной. Вечером я через Новочеркасск— Лихую выехал в Харьков.

От самой границы Донской области к северу железнодорожные станции и разъезды были забиты поездами. Всюду сказывалась поспешная, беспорядочная эвакуация. Многочисленные поездные составы были заполнены войсковыми и частными грузами, беженцами, вперемешку со стремившимися в тыл, под разными предлогами, воинскими чинами. Среди них большинство было здоровых.

Огромное число составов оказались занятыми войсковым имуществом отдельных частей. На одной из станций я встретил поезд: большое число пульмановских классных и товарных вагонов охранялись часовыми Корниловского ударного полка. Из окон своего вагона я мог наблюдать, как в большом салон-вагоне первого класса, уставленном мягкой мебелью и с пианино у одной из стен, оживленно беседовали несколько офицеров-корниловцев. Я послал своего адъютанта выяснить, что это за состав, и с удивлением узнал, что это поезд Корниловского ударного полка. Такие поезда оказались у большинства воинских частей. Штаб армии, сложив с себя всякие заботы о довольствии войск, предоставил им довольствоваться исключительно местными средствами. Войска наперерыв спешили захватить побольше; что не могло быть использовано для непосредственных нужд частей, отправлялось в тыл для товарообмена и продажи. Огромное число воинских чинов находилось в тылу в длительных командировках по «реализации военной добычи». В войсках вырабатывался взгляд на войну как на средство наживы. Армия развращалась. Подвижные запасы частей по мере продвижения на север беспрерывно увеличивались, обозов не хватало, и при благосклонном попустительстве свыше под захваченное добро брались подвижные составы. Некоторые части занимали под полковые запасы до двухсот вагонов.

С началом отхода награбленное добро поспешно увозилось в тыл, забивая железнодорожные узлы, осложняя и нарушая графики важнейших воинских перевозок. Эвакуация велась самым беспорядочным образом; плана, видимо, никакого не было. Спешно отправляемые в тыл всевозможные управления и учреждения не получали никаких указаний о пути следования. Поезда забивали железнодорожные узлы, неделями стояли неразгруженными… Станции были наполнены огромным числом беженцев, главным образом женщин и детей, замерзающих, голодных и больных. По мере продвижения на север все ярче рисовалась жуткая картина развала.

На станции Змиев, куда я прибыл вечером, мне доложили, что штаб генерала Май-Маевского оставил уже Харьков. Через несколько минут штабной поезд подошел к станции с севера. Я прошел к генералу Май-Маевскому, которого застал весьма подавленным. Его отозвание было для него, видимо, совершенно неожиданным, и он горячо сетовал на «незаслуженную обиду», хотя убран был и он, и начальник его штаба (генерал Ефимов) с «почестями» – зачислением в распоряжение главнокомандующего.

Не задерживаясь в Змиеве, генералы Май-Маевский и Ефимов проследовали в Таганрог. Вечером я отдал армии приказ:

«ПРИКАЗ

Войскам Добровольческой Армии

№ 709

27 ноября 1919 г., г. Змиев

Славные войска Добровольческой армии. Враг напрягает все силы, стремясь вырвать победу из Ваших рук. Волна красной нечисти готовится вновь залить освобожденные Вами города и села. Смерть, разорение и позор грозят населению. В этот грозный час, волею главнокомандующего, я призван стать во главе Вас. Я выполню свой долг в глубоком сознании ответственности перед Родиной. Непоколебимо верю в нашу победу и близкую гибель врага. Мы сражаемся за правое дело – а правым владеет Бог. Наша армия борется за родную веру и счастье России. К творимому Вами святому делу я не допущу грязных рук. Ограждая честь и достоинство армии, я беспощадно подавлю темные силы, – погромы, грабежи, насилия, произвол и пьянство безжалостно будут караться мною. Я сделаю все, чтобы облегчить Ваш крестный путь – Ваши нужды будут моими. Ограждая права каждого, я требую исполнения каждым долга перед Родиной – перед грозной действительностью личная жизнь должна уступить место благу России. С нами тот, кто сердцем русский, и с нами будет победа.

Генерал Врангель».

Поздно вечером были получены сведения об оставлении отрядом генерала Кальницкого Полтавы. Отряд отходил в направлении на Константиноград. Главнокомандующим был отдан приказ:

«ПРИКАЗ

Войскам Вооруженных Сил Юга России

№ 2688

27 ноября 1919 г., г. Таганрог.

Семь месяцев тому назад тяжелая обстановка, создавшаяся в районе Задонья, заставила меня большую часть конницы перебросить на Царицынское направление и сформировать там Кавказскую армию. Высоко ценя кавалерийское сердце, знание конницы и опыт в руководительстве ею, я назначил генерал-лейтенанта барона Врангеля командующим этой армией. Ныне в силу той же неумолимой обстановки конница главной массой собирается на фронте Добровольческой армии, и, дабы она была в умелых и опытных руках, я вынужден отозвать генерал-лейтенанта барона Врангеля от командования созданной им Кавказской армии и назначить командующим Добровольческой армией и главноначальствующим Екатеринославской, Харьковской и Курской губерний.

Приношу свою горячую благодарность Вам, глубокоуважаемый Петр Николаевич, за ту трудную и блестящую работу, которую выполнила Кавказская армия под Вашим командованием за первые семь месяцев своего существования, и желаю Вам таких же успехов на новой должности командующего Добровольческой армией.

Генерал-лейтенант Деникин».

С оставлением штабом армии Харьковского узла телеграфная связь с войсками чрезвычайно затруднялась; я решил ночью перейти в Славянск, откуда представлялось наиболее удобным связаться с войсками генерала Мамонтова, Кутепова, Юзефовича и Кальницкого. В Харьков к генералу Кутепову был послан мною оставшийся в моем распоряжении полковник Артифексов с приказанием удерживать возможно дольше город, дабы успеть закончить эвакуацию всех раненых и больных и главнейших воинских грузов. В Славянск прибыл я на рассвете и застал станцию совершенно забитой всевозможными эшелонами.

Вокзал и ближайшие постройки были заняты огромным количеством беженцев в самом плачевном положении. Санитарные поезда стояли более недели неразгруженными. В ближайшем к вокзалу здании фабрики оказался какой-то всеми забытый, оставленный врачебным персоналом лазарет; несколько десятков тяжелобольных и раненых оказались в самом ужасном положении. Те, кто мог еще двигаться, разошлись в поисках крова и пищи: остальным грозила буквально голодная смерть. Под влиянием всего пережитого один из раненых офицеров за несколько часов до моего приезда покончил жизнь самоубийством, повесившись. Узнав как-то о моем прибытии, двое страдальцев нашли в себе силы кое-как добраться до вокзала, надеясь хоть у меня добиться помощи.

С помощью врачей и сестер, стоявших на станции санитарных поездов, и взятого из последних материала был оборудован в одном из ближайших зданий лазарет; в городе закуплено продовольствие. Через несколько часов все несчастные были устроены.

К вечеру удалось наладить связь с большинством начальников, не удавалось лишь связаться с генералом Мамонтовым. Генерал Кутепов вел жестокий бой к северу от города Харькова. Эвакуация шла полным ходом, чему в значительной мере способствовал широко развитый Харьковский узел и энергия заведующего эвакуацией инженера Филоненко. Штаб 5-го кавалерийского корпуса, как оказалось, помещался в поезде. Части корпуса, как я упоминал, были растянуты на огромном пятидесятиверстном фронте жидкой завесой. Я потребовал, чтобы штаб корпуса немедленно сел на коней, а части корпуса заняли сосредоточенное, удобное для действий маневром расположение.

Части генерала Кальницкого отходили под слабым давлением противника. К вечеру 28 ноября части 5-го кавалерийского корпуса и Терская Волжская бригада сосредоточились уступом впереди левого фланга добровольцев. Штаб корпуса оставил поезд. Командир корпуса генерал Юзефович был отозван еще генералом Май-Маевским и выехал накануне в тыл. Во главе корпуса, сведенного в дивизию, временно стал генерал Чекотовский. Он был совсем болен и доносил, что если в ближайшие дни не оправится, то вынужден будет сдать командование командиру одной из бригад, генералу Барбовичу.

Добровольцы все еще держались против наседавшего противника, бой шел в предместьях Харькова, и ночью генерал Кутепов предполагал город оставить; раненые и большая часть наиболее ценных грузов были вывезены, однако иное ценное имущество, как в городе, так и в составах, оставлялось противнику. От генерала Мамонтова все еще сведений не было.

29-го красные вступили в Харьков. Прибывший из Харькова полковник Артифексов восторженно отзывался о доблести добровольческих частей и чрезвычайно хвалил стойкость и распорядительность командира корпуса. Вместе с тем он докладывал о возмутительном поведении «шкуринцев» – чинов частей генерала Шкуро, значительное число которых, офицеров и казаков, оказались в Харькове. Вместо того чтобы в эти трудные дни сражаться со своими частями, они пьянствовали и безобразничали в Харькове, бросая на кутежи бешеные деньги. Сам генерал Шкуро находился на Кубани в отпуску и ожидался в армии со дня на день. Зная хорошо генерала Шкуро, я считал присутствие его в армии вредным и телеграфировал главнокомандующему: «Армия разваливается от пьянства и грабежей. Взыскивать с младших не могу, когда старшие начальники подают пример, оставаясь безнаказанными. Прошу отчисления от командования корпусом генерала Шкуро, вконец развратившего свои войска. Генерал Врангель».

На телеграмму эту ответа не последовало, хотя я тщетно в последующие дни запрашивал Ставку. Наконец, после долгих настояний, генерал Плющик-Плющевский в разговоре по аппарату с начальником моего штаба сообщил, что «мы дали совет генералу Шкуро к вам не возвращаться». Генерал Деникин не мог решиться покарать недостойного начальника. Через несколько недель генерал Шкуро был назначен командующим Кубанской армией.

Я принял ряд мер для наведения порядка в тылу. На узловых станциях Кременное, Айман, Лозовая были учреждены особые комендатуры во главе с генералами или штаб-офицерами, при коих состояли особые военно-полевые суды. Все следующие на юг эшелоны осматривались. Имущество разбиралось и бралось на учет, из боеспособных воинских чинов формировались маршевые команды для отправки на фронт. Уличенных в грабежах, ослушников и дезертиров приказано было немедленно предавать суду и, по утверждении приговора комендантом, таковой приводить в исполнение. Несколько офицеров Генерального штаба были посланы для производства рекогносцировки позиций – узлов сопротивления, долженствующих прикрыть узлы железных и грунтовых дорог станции Айман – Боровенково – Лозовая.

Распределялись санитарные, интендантские и артиллерийские учреждения.

29-го главнокомандующий отдал новую директиву (№ 015724). Генералу Покровскому приказывалось продолжать активную оборону Царицына, генералу Сидорину оборонять линию Дона от станицы Качалинской до станицы Казанской, сосредоточив все возможные силы, дабы остановить и разбить противника, наступающего от Воронежа. Мне приказывалось, обеспечивая Каменноугольный район, продолжать сосредоточение и перегруппировку войск, имея в виду при первой возможности переход в наступление для обратного овладения Харьковским районом. Генералу Драгомирову ставилась задача, активно обороняясь на левом берегу Днепра, стремиться разбить правобережную группу красных. Наконец, генералу Шиллингу, объединявшему войска Новороссийской области, приказывалось продолжать наступление на фронте Коростень – Новоград Волынский— Шепетовка и принять меры к скорейшему завершению операции генерала Слащева против повстанцев Махно. Разграничительная линия между моей и Донской армиями была установлена: Аксайская – Славяносербск – Старобельск – Бирюч – Касторное.

Мне наконец удалось связаться с генералом Мамонтовым. Я приказал ему, обеспечивая частью сил правый фланг добровольцев, собрать кулак на своем правом фланге и, разбив находящуюся против него пехоту противника, ударить во фланг обходящей его коннице красных. 1 декабря генерал Мамонтов стянул свои части в район Понасовка— Товалжанка, завязав бой с противником в этом районе.

Прибыл с нетерпением ожидавшийся мною генерал Улагай. Дав ему все необходимые указания, я просил его возможно скорее выехать в Купянск для принятия командования конницей, однако на станции Рубежная генерал Улагай временно задержался, ожидая прибытия вызванных им некоторых лиц своего нового штаба. Я решил передвинуться из Славянска в Юзовку, откуда по условиям телеграфной связи управление войсками было удобнее и где представлялась возможность разместить главнейшие отделы штаба и гражданской канцелярии. Помощник мой по гражданской части С.Д. Тверской был мне очень полезен. Я был поглощен военными операциями, и все заботы по гражданским вопросам он взял всецело на себя. Мы оба, так же как и наши ближайшие помощники, работали буквально целые сутки. Мне было особенно тяжело, так как меня вновь одолел приступ лихорадки, и я сильно ослабел.

2 декабря штаб генерала Драгомирова оставил Киев. Войска его еще удерживали восточные головы мостов через Днепр. 4 декабря войска Киевской и Новороссийской областей были объединены в руках генерала Шиллинга. В этот день я получил сведения, что в районе станций Куземовка и Сватово, в 30 верстах южнее Купянска, обнаружено до 3000 пехоты и конницы красных, из них около 1000 сабель двигается от станции Кривошеевка на юго-запад. Связь моя с Купянском и конной группой генерала Мамонтова оказалась прерванной. Однако я не придавал этому особого значения, ожидая с часа на час донесения от генерала Мамонтова об ударе его частей во фланг и тыл прорвавшимся красным.

Между тем ни в этот день, ни в следующий донесений от генерала Мамонтова не поступило. По сведениям железнодорожной администрации, в районе станции Кабанье (20 верст южнее Сватова) стекалось много отдельных всадников и повозок войсковых обозов частей генерала Мамонтова. По тем же сведениям, селение Волхов Яр, в 35 верстах западнее Купянска, было занято двумя полками красных, а в районе станции Балаклея, в 30 верстах юго-восточнее Змиева, какие-то шайки грабили проходившие обозы. Таким образом, благодаря преступному бездействию генерала Мамонтова, противник успел глубоко охватить правый фланг Добровольческого корпуса, продолжавшего удерживать линию рек Можь и Гнелица.

Генерал Кутепов, сняв с фронта 1-й Марковский полк⁹⁵, направил его со станции Грахово на Волхов Яр. Не успевшие еще закончить укомплектование 2-й⁹⁶ и 3-й⁹⁷ Марковские полки приступили к погрузке на станции Шебелинка, откуда должны были быть переброшены на Изюм для прикрытия этого пункта.

Я предоставил в распоряжение генерала Улагая бронепоезд, дабы он мог попытаться проехать к своей коннице, и послал ему предписание генералу Мамонтову, коего за «преступное бездействие» отрешал от командования.

5 декабря генерал Улагай выехал на бронепоезде со станции Рубежная на Купянск, но дальше станции Кабанье продвинуться не мог; в районе станции Сватово слышна была сильная артиллерийская стрельба. Конница «товарища» Буденного продолжала продвигаться в разрез между моей и Донской армиями, заняв Старобельск и село Евсук.

2-й и 3-й Марковские полки, прибыв в Изюм, выдвинулись на фронт Вербняговка (направление на Сватово) – Верхний Бахтин. 1-му Марковскому полку, по выполнении задачи у Волхова Яра, приказано было прибыть на станцию Закомельская (20 верст к северу от Изюма). Корниловская дивизия⁹⁸ была отведена сперва на фронт Яковенково – станция Шебелинка – Нижний Бишкин и далее отводилась на фронт Савинцы – Асеевка. Дроздовцы – сперва на фронт Сухая Гомольта – Линивка и далее на фронт Сумцовое – Алексеевское – Димитриевка. 5-й конный корпус отошел в район Медведовка – Власовка; Константиноградский отряд – в район Россоховатой. В Константинограде оставлены были терцы для прикрытия направления на Лозовую. Получены были сведения об оставлении нами 3 декабря Киева.

В связи с создавшейся обстановкой главнокомандующим была дана новая директива (за № 015926), в коей указывалось, что противник прилагает все усилия для овладения Каменноугольным районом, продвигаясь в разрез между Донской и Добровольческой армиями. Войскам ставились задачи: генералу Покровскому – продолжать оборонять Царицын, выделив в резерв главнокомандующего, в район Новочеркасск— Аксайская, 1-ю конную дивизию. Генералу Сидорину – удерживать линию Славяносербск – Калединск и, прикрывая железную дорогу Лихая – Царицын, обеспечивать по Дону левый фланг Кавказской армии; все усилия направить к тому, чтобы левым своим крылом, совместно с Добровольческой армией, разбить противника, наступающего на фронте Луганск – Миллерово. Генералу Врангелю – активно оборонять линию реки Донец (от стыка с Донской армией) и далее через Славянск— Лозовую надежно обеспечивать Каменноугольный район; к своему правому флангу сосредоточить ударную группу с целью совместно с донцами разбить противника, наступающего в общем направлении на Луганск. Генералу Шиллингу прикрывать Новороссийскую область и Крым, удерживая железнодорожные узлы: Синельниково, Кременчуг, Черкассы, Бобринская, Цветково, Христиновка, Винница, Жмеринка; главные же силы спешно направить в район Екатеринослава для быстрой ликвидации банд Махно и дальнейших действий во фланг и тыл противника, наступающего против Добровольческой армии. Генералу Эрдели приказывалось срочно направить в резерв главнокомандующего в район Новочеркасск – Аксайская одну конную и одну пластунскую бригады.

6 декабря, наконец, удалось установить связь с конницей генерала Мамонтова. Последний 4 декабря занял было Сватово, но 5 декабря был вытеснен из этого пункта и отошел в район Миловатка – Кабанье – Юрьевка – Николаевка – Александровка – Алексеевское. Генерал Улагай выехал для принятия командования.

Со станции Рубежная вернулся офицер, возивший генералу Улагаю пакеты, и привез от последнего донесение. Генерал Улагай доносил, что выезжает для принятия командования конной группой. От проезжавших через Рубежную отдельных офицеров и солдат частей генерала Мамонтова он имел самые неутешительные сведения о состоянии нашей конницы. Кубанские и терские части окончательно вымотались, было много безлошадных казаков. Донские части, вконец развращенные еще во время рейда генерала Мамонтова в тыл красных, совсем не желали сражаться. Сам генерал Мамонтов, обиженный заменой его генералом Улагаем, сказался больным и выехал в штаб Донской армии, не дождавшись прибытия своего заместителя.

Последним надеждам, возлагавшимся главнокомандующим на нашу конную группу, видимо, не суждено было осуществиться. За два дня – 4 декабря – я получил рапорт заболевшего и эвакуированного в тыл временно командовавшего 5-м кавалерийским корпусом генерала Чекотовского: «Отъезжая сего числа в разрешенный мне отпуск по болезни, считаю своим долгом доложить Вашему Превосходительству истинное состояние тех полков, с которыми я непрерывно провел долгий боевой период. Постараюсь быть кратким и прошу верить, что в этом докладе не будет ни единого слова преувеличения. Конный состав дивизии" дошел до полного изнурения. Выйдя в поход в июне месяце, до сих пор дивизия имела 5–6 дней, которые она стояла на месте, но все же готовая каждую минуту к выступлению. Если за эти полгода были случаи ковки, то это были случаи единичные. О зимней ковке не было речи. В настоящее время лошадь является обузой для всадника, которая на каждом шагу скользит и падает, так как все дороги в настоящее время сплошной лед, а замерзшие, вспаханные поля для движения невозможны. Скорость движения полков – три версты в час. Конные батареи впрягли в орудия все, что было возможно, до офицерских лошадей включительно, а офицеры ходят пешком. Чтобы взять какой-нибудь, даже незначительный подъем, для этого первое орудие вывозится на руках, а остальные путем припряжки уносов из других орудий. Имея впереди 20—30-верстный переход, командиры батарей не ручаются, что они дотянут до ночлега, а если этот переход приходится делать с боями, то батареи, несмотря на всю свою доблесть, отличный офицерский и командный состав, являются предметом бесконечных забот ближайшего кавалерийского начальника. Если существует мнение, что в тылу есть большие пополнения, неиспользованные частями на фронте, то это несправедливо. Все, что возможно взять из тыла, сколачивается и приводится в полки. Но эти пополнения прибывают частями до 20–50 чел. и за несколько дней незаметно тают. Примером может служить 1-я бригада, которая 28-го числа имела 146 шашек, 29-го ноября, получив пополнение, имела 206 шашек, а сегодня, 2-го декабря, после боя у Ракитной, имеет 141 шашку. При столь ограниченном пополнении и числе рядов кадры офицерского состава гибнут; незаметно исчезают. Примером этому может служить Стародубский дивизион сводного полка 12-й кавалерийской дивизии¹⁰⁰, где из 24 кадровых офицеров осталось 12 (4 офицера ранено и 8 убито). Единственный полк, из шести полков 1-й дивизии, вполне сохранившийся, достигший сравнительно огромного состава, полк 9-й кавалерийской дивизии¹⁰¹, который еще в начале октября был отправлен на внутренний фронт и там в сравнительно легкой обстановке, без больших потерь, достиг девятиэскадронного состава по 70 шашек при 50 пулеметах. Зная честное отношение г.г. офицеров к делу, я уверен, что если бы была возможность все части 1-й кавалерийской дивизии сменить полком 9-й кавалерийской дивизии и дать этой дивизии хотя один месяц сроку для пополнения, то она бы вновь представила ту солидную силу, каковой была в начале своего похода. Не желая вводить в заблуждение высшее командование громкими названиями «бригада», «дивизия», так как с этими наименованиями даются и задачи, я считаю своим долгом доложить, что 1-я кавалерийская дивизия представляет собой не боевую единицу, способную для выполнения каких-нибудь боевых задач, а лишь небольшую вымученную часть, которая своею численностью едва ли достигает численности полка слабого состава. Зная, насколько близка регулярная возрождающаяся конница Вашему Превосходительству, ходатайствую о смене, если это позволит обстановка, частей 1-й кавалерийской дивизии сводным полком 9-й кавалерийской дивизии или же об отводе в тыл на пополнение хотя бы побригадно. Даже последняя мера даст возможность дивизии прийти в нормальное состояние и стать против конницы красных, которые, сознав необходимость создания конницы, по-видимому, уделили этому роду оружия много забот и внимания. В заключение своего рапорта позволю себе донести Вашему Превосходительству, что оставление 1-й кавалерийской дивизии в том положении, в котором она находится в данный момент, влечет неминуемо за собой ее полное выбытие из строя и гибель всех тех колоссальных трудов и жертв, которые были принесены для ее возрождения. Станция Борки, 2 декабря. Нр 0185. Чекотобский».

Ежели бы сведения генерала Улагая подтвердились, то следовало бы признать, что боеспособных конных частей в армии нет и только что отданная главнокомандующим директива, предусматривающая возможность совместного удара Донской и Добровольческой армий по красным, явилась бы неосуществимой.

К 6 декабря 1-й корпус находился: 2-й и 3-й Марковские полки – Бахтин – Федоровка, 1-й Марковский полк в селе Кунье, 1-й¹⁰² и 2-й¹⁰³ Корниловские полки на фронте Ново-Серпухов – Вербовка, 3-й¹⁰⁴ Корниловский полк, прикрывая отход дивизии, вместе с 6-й батареей погиб в лесах северо-восточнее Змиева. Дроздовцы на фронте Сумцево – Алексеевское – Димитриевка. Несмотря на подавляющую численность противника и тяжелые условия отхода, добровольческие полки дрались геройски. 5-й конный корпус после боя отошел в район села Водолага.

7-го числа генерал Улагай был на всем фронте атакован значительными силами красных. Со стороны Ново-Астрахани наступало в общем направлении на Кременное до 7000 сабель противника. Потерявшая сердце наша конница, теснимая с фронта и обходимая с фланга, в беспорядке стала отходить. Донцы бежали, бросая артиллерию, пулеметы и обозы. Часть конницы отошла в район Аймана и Ямполя, остальные части бежали за правый берег Донца, переправившись у Рубежной.

8-го числа я получил телеграмму от генерала Улагая:

«Конница конной группы становится совершенно небоеспособной. Малочисленная по сравнению с кавалерийской армией противника, она совершенно потеряла сердце, разлагается с каждым днем все больше и больше. Для наглядности разложения в донских частях посылаю копию донесения генерала Науменко, который за отъездом генерала Мамонтова временно командует Донским корпусом. Разбогатевшая награбленным имуществом, особенно богатой добычей после кавалерийского рейда, потрясенная беспрерывными неудачами, конница совершенно не желает сражаться, и часто несколько эскадронов гонят целую дивизию. Нанести какой-либо удар или отразить наступление противника на фланге становится совершенно невозможным делом. Страшное преобладание в количестве делает невозможным даже сосредоточение всей конницы в одно место. Рассчитывать на какой-либо успех нельзя, так как новые обходные колонны действуют панически, и, чтобы избежать окончательной потери всей артиллерии, приходится опять оттягивать назад. При создавшемся положении вещей, вообще рассчитывать на эту конницу невозможно, ее надо лечить другими мерами, может быть, даже с тяжелыми жертвами.

Мне кажется, что немедленно нужно, быстро оттянув оставшиеся кадры дивизий и корпусов, формировать совершенно новые полки, иначе пополнения, которые прибывают и вливаются в больные части, немедленно заражаются общим настроением и также становятся небоеспособными. Я уже доносил и теперь повторяю, что в общем конницы у нас нет. Рассчитывать на что-либо серьезное от конной группы совершенно нельзя. Желательно было бы шифром получить от Вас совершенно истинное положение вещей, а главное, предполагаемую группировку, дальнейшие мероприятия в связи с создавшимся положением на всем фронте, имея в виду мое совершенно правдивое освещение положения вещей.

Копия донесения генерала Науменко, Нр 036/Е: «Генералу Улагаю. 10 Донская дивизия около 13 часов ушла, под впечатлением большой колонны конницы, двигавшейся по большой дороге из Сватова на Кременную. Бегство не поддается описанию: колонна донцов бежала, преследуемая одним полком, шедшим в лаве впереди конной колонны. Все попытки мои и чинов штаба остановить бегущих не дали положительных результатов, лишь небольшая кучка донцов и мой конвой задерживались на попутных рубежах, все остальное неудержимо стремилось на юг, бросая обозы, пулеметы и артиллерию. Пока выяснилось, что брошены орудия: двенадцатой, восьмой и двадцатой донских батарей. Начальников частей и офицеров почти не видел, раздавались возгласы казаков, что начальников не видно и что они ускакали вперед.»

Лисичанск 8/12. Нр 0530. Улагай».

Вечером генерал Улагай вновь телеграфировал: «Я уже докладывал неоднократно, что конная группа небоеспособна. Донские части, хотя и большого состава, но совсем не желают и не могут выдержать самого легкого нажима противника, меньшего числом вчетверо, не говоря уже о массовом наступлении противника. Кубанских и терских частей совершенно нет. Жалкие обрывки, сведенные в один полк, совершенно никуда не годны. Артиллерии почти нет, пулеметов тоже. Вчера донские дивизии бежали, гонимые несколькими эскадронами, за которыми в колоннах двигалась конница противника. Под натиском противника и обходимые со стороны Ново-Астрахани части группы с большим трудом и потерями перешли р. Донец. Донские дивизии, под напором наседавших частей конницы противника, большей частью отошли в район Лимана и Ямполя; остальные части переправились у Рубежного. Вся группа, переправившаяся через Донец, совершенно небоеспособна ни к каким активным действиям и, кроме того, принуждена была уничтожить переправы. Подавляющие массы конницы противника в данный момент все равно не дадут никакой возможности рассчитывать на успех на этом фронте. Разложение частей настолько сильно, что даже лечить ее путем присылки пополнений и вливания в остатки едва ли возможно. Все мои сообщения относительно состояния конницы есть горькая правда, которой не имею нравственного права скрывать от Вас. 8-12-19. Генерал Улагай».

Между тем 1-й корпус¹⁰⁵ продолжал отход. Марковцы перешли в Голую Долину, корниловцы и дроздовцы отошли на фронт Царебо-рисов – Изим Веревкино – Войненкино – Лозовенка – Новоивановка.

Для прикрытия Лиманского узла со станции Славянск выдвинут был 1-й Кубанский стрелковый полк 2-й пехотной дивизии, недавно прибывшей из Новороссийска. 5-й кавалерийский корпус встал перед левым флангом нашей пехоты, в село Димитриевка. Терцы (Волжская бригада) оставили Константиноград, отойдя к Натальину. На левом фланге Донской армии красные ворвались в Беловодск.

9 декабря противник продолжал энергично наступать на всем фронте моей армии и на левом фланге донцов. Донская группа, действовавшая в районе Беловодска, принуждена была осадить к Деркульскому государственному конному заводу. Конница генерала Улагая отошла в район Рубежная – Переездная – Белая Гора— Каменка – Черногорский.

Противник начал переправу через Северный Донец. Части 1-го корпуса принуждены были оставить Изюм и отойти на фронт: Марковская дивизия – Маяки – Христище; Корниловская – Богородичное – Спеваковка, заняв переправы по Северному Донцу; Дроздовская, сведенная в три роты, – Спеваковка – Петровское – Красногорка. 1-й Кубанский стрелковый полк¹⁰⁶ был вытеснен из района Лиманского узла, и на поддержку ему были направлены из Славянска остальные части 2-й пехотной дивизии.

Обстановка слагалась все более грозно, повелительно диктуя срочное принятие главным командованием общих крупных решений. Последняя директива главнокомандующего являлась явно запоздалой. В Ставке все еще, видимо, не отдавали себе ясного отчета в положении. Я телеграфировал главнокомандующему, прося разрешения прибыть с докладом.

В подробном рапорте на имя генерала Деникина я, не щадя красок, с полной правдивостью высказывался о нашем стратегическом положении, указывал на ошибки, послужившие причиной к настоящему развалу, и намечал некоторые меры, которые, по моему мнению, в предвидении новых грозных событий надлежало принять.

Зная, что главнокомандующий все еще не учитывает всей тяжести нашего положения и упорно не допускает мысли о возможности дальнейших крупных успехов противника, я боялся, что многие из намеченных мною мер – эвакуация Ростова и Таганрога, спешное оборудование в тылу укрепленных узлов сопротивления и прочее – запоздают.

Для воздействия на генерала Деникина со стороны ближайших его помощников я направил копии своего рапорта одновременно обоим помощникам главнокомандующего генералам Романовскому и Лукомскому. Доверительно ознакомил я с содержанием рапорта и Н.В. Савича, прося его повлиять на главнокомандующего, дабы необходимые меры по обеспечению тыла были бы своевременно приняты.

Будущее как нельзя более подтвердило мои опасения. Предложение, сделанное председателем Особого совещания генералом Лукомским, о необходимости немедленно начать эвакуацию правительственных учреждений встретило возражения со стороны членов Особого совещания. Было указано, что эвакуация расстроит правительственный механизм, что «гражданский долг членов совещания оставаться с армией до конца» и пр. В результате эвакуацию Ростова и Таганрога начали лишь тогда, когда наши войска подошли вплотную.

Огромное число учреждений не успело выехать. Много больных, раненых и ценнейшее имущество попало в руки противника. Ничего не было сделано и в отношении узлов сопротивления; намеченная укрепленная позиция к востоку от Таганрога к подходу армии существовала лишь на бумаге.

Я взял с собой в Таганрог начальника штаба. Генерал Деникин принял нас в присутствии генерала Романовского. Войдя, я передал главнокомандующему и начальнику его штаба упомянутый выше рапорт и просил генерала Деникина внимательно прочесть его, прежде чем выслушать мой доклад.

Главнокомандующий, придвинувшись к лампе, стал читать. Я наблюдал за ним. Его лицо поразило меня. Оно казалось каким-то потухшим, безнадежно подавленным. Окончив чтение, он медленно положил рапорт на стол и тихим упавшим голосом сказал:

– Что же делать, а все-таки надо продолжать…

– Конечно, ваше превосходительство, надо продолжать и надо сделать все возможное, чтобы вырвать победу из рук врага, но прежде всего необходимо принять определенное решение. Противник, действуя вразрез между моей армией и донцами, стремится отбросить мою армию и прижать ее к морю. Конница генерала Улагая совершенно небоеспособна. Если вы прикажете армии отходить на Дон, на соединение с донцами, войскам придется совершить труднейший фланговый марш все время под ударами врага… Другое решение прикрыть армией Крым и отводить мои войска на соединение с войсками Новороссии…

Генерал Деникин оживился.

– Этот вопрос я уже решил в своем сердце, – твердо сказал главнокомандующий, – я не могу оставить казаков. Меня обвинят за это в предательстве. Ваша армия должна отходить с донцами.

Задав несколько второстепенных вопросов, главнокомандующий, видимо тяготясь разговором, отпустил меня. Мы вышли с генералом Шатиловым.

– Какое впечатление вынес ты из нашего разговора? – спросил я.

Генерал Шатилов развел руками:

– По-моему, они окончательно растеряны…

Мне стало бесконечно жаль генерала Деникина; что должен был испытать этот человек, видя крушение того здания, которое с таким трудом он столько времени возводил и в прочность которого он несомненно верил. Как одиноко должен был он чувствовать себя в эти тяжелые дни, когда, по мере того как изменяло ему счастье, отворачивалось от него большинство тех, кто еще недавно кадил ему. В эти дни лишь твердость, решимость и спокойствие духа вождя могли спасти положение. Это спокойствие духа, эту твердость мог иметь лишь вождь, не потерявший веру в свои войска, убежденный в том, что и они ему верят. Нравственная поддержка главнокомандующего его ближайшими сотрудниками должна была быть в эти дни, казалось мне, особенно ему необходима.

Я написал генералу Деникину письмо: «Глубокоуважаемый Антон Иванович! В настоящую грозную минуту, когда боевое счастье изменило нам и обрушивавшаяся на нас волна красной нечисти готовится, быть может, поглотить тот корабль, который Вы, как кормчий, вели сквозь бури и невзгоды, я, как один из тех, кто шел за Вами почти с начала, на этом корабле, нравственно считаю себя обязанным сказать Вам, что сердцем и мыслями горячо чувствую, насколько сильно должны Вы переживать настоящее испытание судьбы. Если Вам может быть хоть малым утешением сознание, что те, кто пошел за Вами, с Вами вместе переживают и радости и горести, то прошу Вас верить, что и сердцем и мыслями я ныне с Вами и рад всеми силами Вам помочь. П. Врангель».

В течение 10 декабря противник продолжал переправу через Северный Донец. На фронте 1-го корпуса особых изменений не было. 5-й кавалерийский корпус под давлением противника отошел в район разъезд Булацелевский – Кантерево – Середовский, оставив часть сил в селе Преображенском для удара во фланг противнику, наступающему вдоль реки Орел. На Полтавском направлении мы потеряли Скотоватое. Терская бригада сосредоточилась к селу Андреевка. Общая линия фронта к этому дню вырисовывалась следующим образом: правый фланг, примерно до станицы Мигулинской, оставался на прежних позициях, от Мигулинской линия фронта шла на Чертково, откуда, повернув круто на юг и проходя параллельно железной дороге Луганск – Миллерово верстах в 20 севернее, выходила к станции Рубежная и в район Аймана, откуда переходила на правый берег Северного Донца и шла в общем направлении на станцию Краснопавловка и Вольное, южнее Константинограда и Кобеляк на Кременчуг – Пальмиру, Канев, Фастов, севернее Сквиры к Казатинскому узлу, левее линия фронта оставалась без изменения.

11 декабря конница генерала Улагая вновь отошла под давлением противника в район станции Шепилово – Липовая. Генерал Улагай доносил, что он вынужден отступать еще далее. Донцы также продолжали медленно отходить. Между тем наша пехота все еще продолжала удерживать свои позиции, протянув свой правый фланг до устья реки Бахмут. Положение становилось все более грозным. Фронт был разрезан пополам, и в прорыв устремились крупные массы конницы красных.

От 5-го кавалерийского корпуса было получено донесение о переходе его в район Елизаветовка – станция Краснопавловка; восточнее этого района показались сильные разъезды красных, поддержанные тремя полками пехоты. На Полтавском направлении наши части отошли за реку Орел. Терцы были вынуждены оставить Андреевку и, отойдя на восток, вели бой в селе Дар-Надежды.

12 декабря бои на всем фронте армии продолжались. По непроверенным сведениям, город Луганск был занят красными. Штаб армии из Юзовки переходил в Харцыск. На станции Ясиноватая я был предупрежден о подходе поезда генерала Сидорина, выехавшего ко мне на свидание. Он ехал из Таганрога сговориться со мной о дальнейших совместных действиях.

В этот день главнокомандующим была отдана новая короткая директива, № 016210, в коей указывалось: «Генералам Покровскому и Эрдели выполнять прежние задачи. Генералу Сидорину и Врангелю, выполняя задачи, указанные в директиве № 015926, сосредоточить возможно большие силы к своим смежным флангам, за счет других участков, для удара по прорывающейся конной группе противника. Генералу Шиллингу – всемерно ускорить сосредоточение к правому флангу достаточных сил для удара по флангу и тылу противника, теснящего Добровольческую армию, и для надежного прикрытия Крыма».

Директива эта явно являлась запоздалой. Генерал Деникин, видимо, все еще не отдавал себе отчета о размерах нашего поражения. Я дал генералу Сидорину прочесть оба моих рапорта главнокомандующему от 9 и 11 декабря, рапорты генералов Улагая, Науменко и Чекотовского…

– В настоящих условиях об ударе моих частей совместно с вашими не может быть речи. Армии у меня, в сущности, нет, есть горсть людей… Я имею приказание главнокомандующего отходить на соединение с вашей армией, но я не уверен даже, что без помощи ваших частей буду в состоянии это выполнить.

Сообщенные мною генералу Сидорину сведения были, по-видимому, для него в значительной степени неожиданными. Донская армия, по его словам, была в общем вполне боеспособна, в распоряжении командующего армией имелось достаточное число пополнений, однако части, скованные на всем фронте боями, быстро перегруппировать было нельзя. Существенной помощи Донская армия мне оказать не могла. Генерал Сидорин жестоко сетовал на Ставку, не ориентировавшую командующих армиями, совершенно выпустившую из рук управление и, видимо, не желавшую отдать себе отчет в грозном положении:

– Ни я, ни начальник штаба никаких указаний добиться не можем. Вчера генерал Романовский в разговоре с генералом Келчевским, на вопрос последнего о том, какие меры намечает главнокомандующий для исправления нашего положения, ответил: «Вот ваш командующий армией едет к генералу Врангелю, они что-нибудь там придумают».

Все яснее становилось, что справиться с грозным положением Ставка не сумеет. Я высказал мои опасения генералу Сидорину. Последний, весьма раздраженный на Ставку, сваливал всю вину на ближайших помощников главнокомандующего, генералов Плющевского-Плющика и Романовского. Последнему он, по его словам, неоднократно указывал на ошибочность нашей стратегии, неминуемо долженствовавшей привести нас к крушению. В ответ на эти указания генерал Романовский однажды будто бы ответил: «Все то, что вы говорите, верно, но именно таким образом мы спутываем все карты противника».

В заключение генерал Сидорин просил меня передать ему обратно в армию донцов генерала Мамонтова, на что со стороны главнокомандующего, в случае моего согласия, препятствий не встречалось. Генерал Сидорин рассчитывал, что донскому командованию удастся привести части в порядок. Я не возражал. Донцы, по донесениям генерала Улагая, не только не представляли боевой силы, но примером своим развращали соседние части.

В пределах Таганрогского округа действовала уже донская власть. С отходом туда армии возникал целый ряд мобилизационных и других вопросов, разрешить которые без местной власти я не мог. Я предполагал в ближайшие дни из Харцыска проехать в Ростов и предложил генералу Сидорину съехаться там, дабы совместно с ним на месте разрешить эти вопросы. Разрешение их путем сношений через Ставку и атамана, как приходилось не раз убеждаться из опыта, затянулось бы бесконечно.

В Ростов хотел я просить приехать и генерала Покровского для разрешения совместно с ним целого ряда вопросов, связанных с передачей из Кавказской армии в Добровольческую тыловых запасов и учреждений тех войск, которые были переданы из состава Кавказской армии. Мы условились с генералом Сидориным, что о времени моего приезда в Ростов я извещу его заблаговременно телеграммой.

13, 14 и 15 декабря Донская и Добровольческая армии продолжали по всему фронту отход. Конница генерала Улагая перешла в район станция Алмазная – станция Алчевская – Селезневка – Ящиково. Пехота 1-го корпуса без давления противника и пользуясь местами железнодорожными перевозками, согласно приказу командира корпуса, отходила: Марковская дивизия – в район Баронское – станция Чернухино – станция Дебальцево, Корниловская – к станции Горловка, 2-я дивизия – на фронт Луганское – Курдюмовка. От Дроздовской дивизии, отошедшей на фронт Райское – Веселое (30 верст западнее Бахмута), сведений 15-го не поступало. Не закончившая формирование Особая бригада выдвинута была в район Воздвиженская (северо-западнее станции Очеретино). Остаткам Алексеевской дивизии, не успевшей укомплектоваться и, в сущности, небоеспособной, приказано было стягиваться к станции Никитовка, для переброски в район станции Неклиновка (20 верст севернее Таганрога), где дивизия должна была принять подходящие пополнения. Группа генерала Кальницкого отошла в район Казенно-Торское – Иваньковка, имея Полтавский отряд в районе Добренькая— Александрополь.

Добровольческие полки отходили в чрезвычайно тяжелых условиях, по колено в снегу и грязи. Лошади артиллерии и обозов выбивались из сил и падали. Многочисленные, орудовавшие в тылу шайки восставших крестьян нападали на отсталых и одиночных людей.

На фронте войск генерала Шиллинга нами взорваны были мосты у Кременчуга и Черкасс. На всем фронте от Кременчуга до Триполья противник подошел к Днепру, переправившись через него у Переяслава.

15 декабря главнокомандующий отдал новую директиву № 016336: «Противник продолжает наступление, нанося главный удар в разрез между Донской и Добровольческой армиями. Имея в виду сокращение фронта армии и надежное прикрытие наиболее важных районов, впредь до сосредоточения сил и перехода в наступление, приказываю: 1. генералу Покровскому, начав теперь же планомерную эвакуацию Царицына, отходить за линию реки Сала (Торговое – Цымлянская), для прикрытия Ставропольского и Тихорецкого направлений. Одну Кубанскую конную дивизию выделить в мой резерв, направив ее в район станиц Хомутовской, Ольгинской, Манычской; 2. Донской и Добровольческой армиям прикрыть Ростовское и Новочеркасское направления; а) генералу Сидорину, поддерживая правым своим крылом связь с Кавказской армией и задерживаясь на удобных оборонительных рубежах, постепенно отойти на линию Цымлянская – Усть-Белокалитвенская – Каменская – Ровеньки; б) генералу Врангелю, продолжая отход на намеченную линию (Ровеньки – Дьяково – Матвеев Курган – Лиман Миусский), сосредоточить главные силы к своему правому крылу. Возможно дольше удерживать, хотя бы бронепоездами с десантами, ж./д. узлы: Чистяково, Криничная, Доля; в) начальнику инженерных снабжений принять все меры к наискорейшему укреплению Ростово-Новочеркасского плацдарма, линии рек Тузлов и Донской Чулек. На этой позиции в случае надобности будет дан решительный отпор противнику; 3. генералу Шиллингу продолжать выполнение прежней задачи, поставив главной целью прикрытие и оборону Крыма и Северной Таврии; 4. генералам Тяжельникову¹⁰⁷ и Эрдели выполнять прежние задачи; 5. разграничительные линии: между Кавказской и Донской армиями – р. Дон от ст. Трех-Островянская до ст. Романовской и далее слобода Мартыновка – ст. Батлаевская – Каменный мост (все пункты для Кавказской армии). Остальные разграничительные линии прежние; 6. о получении донесите».

Одновременно прибыл из Таганрога ординарец, возивший генералу Деникину мое письмо от 10-го и рапорт от 11 декабря, и привез мне письмо генерала Деникина: «Глубокоуважаемый Петр Николаевич, Ваше письмо меня глубоко тронуло. В таком содружестве и чувства и работы – источник сил и надежд в тяжкое время перемены боевого счастья. Но оно вернется. Я в это глубоко верю. А Ваш душевный порыв, поверьте, нашел самый искренний отклик. От души желаю Вам счастья и успеха. А. Деникин. Многие Ваши пожелания частью были проведены, частью проводятся в жизнь. А. Д.».

Казалось, главнокомандующий в полной мере оценивал мое побуждение. Однако в тот же день, несколькими часами позже, я получил телеграмму, адресованную всем командующим армиями, где указывалось, что некоторые начальники позволяют себе предъявлять требования в недопустимой форме, грозя уходом, что подобные обращения недопустимы и главнокомандующий требует от подчиненных беспрекословного повиновения. Это был ответ на поданные мною рапорты.

Полтора месяца позже в Новороссийске генерал Лукомский говорил мне, что, получив от меня копию рапорта моего главнокомандующему от 9-го числа, он во время очередного доклада генералу Деникину заговорил о необходимости, ввиду приближения к Таганрогу и Ростову фронта, начать эвакуацию этих городов. Генерал Деникин насторожился: «Видно, вы также получили от генерала барона Врангеля копию того рапорта, который он подал мне; стоит только посмотреть на мой экземпляр, как убедишься, что с него снято несколько копий».

Генерал Деникин впоследствии не мог мне простить того, что рапорт мой, указывавший на ошибки главного командования, стал известен от меня хотя бы его ближайшим помощникам. Он готов был подозревать меня в намеренном размножении этого рапорта с целью дискредитирования его стратегии и политики. Об этом впоследствии писал мне сам генерал Деникин…

По передаче в Донскую армию 4-го Донского корпуса конная группа генерала Улагая была сведена в бригаду. Во главе последней оставался полковник Фостиков¹⁰⁸. Генералы Улагай и Науменко выезжали в Екатеринодар. На фронте положение оставалось очень тревожным. Конница красных настойчиво продолжала продвигаться вперед. Часть этой конницы, численностью до дивизии большого состава, обрушилась на 4-й Донской корпус генерала Мамонтова в районе Илимия— Юрьевка и жестоко потрепала его. Остатки корпуса сосредоточились в районе станции Ровеньки.

Одновременно Буденный с шестью полками обрушился на части полковника Фостикова у станции Мануйловка и оттеснил их к станции Депрерадовка, откуда полковник Фостиков перешел 16 декабря к станции Чернухина. Оставив шесть конных полков действовать на фронте Городище – Чернухина, Буденный четырьмя полками двинулся в район Депрерадовка – Дебальцево, вытеснил отсюда Марковскую дивизию и продолжал движение с этими четырьмя полками на Ольховатку. Наши части отходили на юг. Одновременно еще одна бригада конницы Буденного была обнаружена в районе Троицкое – Луганское (в 12 верстах к северу от станции Хацепетовка).

Чтобы прикрыть направление на станции Криничная и Ясиновая в район станции Еникеево (10 верст южнее Хацепетовки), спешно была направлена 2-я дивизия с фронта Государев Буерак – Зайцево – Курдю-мовка. Дроздовская дивизия перешла в район станции Скотоватое. Корниловцы (без 3-го полка, направленного в Амвросиевку) из района станции Горловка по железной дороге сосредоточивались в район станции Безчинская. Я переходил с моим поездом на станцию Матвеев Курган.

Рассчитывая оттуда проехать в Ростов, я, согласно уговору с генералом Сидориным, телеграфировал ему и генералу Покровскому, прося их прибыть для выяснения совместно ряда вопросов. Ввиду того что генерал Покровский не мог оставить свою армию без разрешения главнокомандующего, я копию с посланной ему телеграммы послал генералу Романовскому. Неожиданно в ответ я получил телеграмму последнего, адресованную всем командующим армиями, где от имени главнокомандующего указывалось на «недопустимость» моего обращения к командующим Донской и Кавказской армиями и передавалось требование главнокомандующего командующим армиями без его разрешения «пределов своих армий не оставлять». По-видимому, генерал Деникин в моей телеграмме усмотрел подготовку какого-то «заговора» его ближайших помощников.

По мере приближения фронта к Таганрогу и Ростову тревога и неудовольствие в тылу росли. Все громче раздавались голоса, обвинявшие главнокомандующего в катастрофе. Враждебными элементами неудовольствие это усиленно муссировалось, распространялись слухи о «готовящемся перевороте». Информации «вверх» Освага спешили об этом донести. Я сознавал, что дальше так продолжаться не может, что, при отсутствии должного доверия между главнокомандующим и его ближайшими сотрудниками, работа невозможна… Я решил со станции Матвеев Курган проехать в Таганрог и там честно и прямо объясниться с генералом Деникиным.

16 декабря мне была сообщена в копии телеграмма начальника штаба главнокомандующего № 016412 на имя генерала Топоркова. Генерал Романовскиий телеграфировал: «Главком назначает вас начальником своего резерва, сосредотачиваемого в районе Новочеркасск – Ростов – ст. Аксайская. Состав резерва: 1-я конная казачья дивизия, 1-я терская пластунская бригада¹⁰⁹, конная бригада 2-й Терской дивизии¹¹⁰, Ейская и Ставропольская школы для подготовки офицеров. Главком возлагает на Вас следующие задачи: 1. Скорейшее пополнение и приведение в порядок всех прибывающих в состав резерва Главкома частей; 2. Общее наблюдение за постройкой Новочеркасско-Ростовской позиции; 3. Принятие мер, дабы в случае необходимости войска резерва Главкома могли принять на этой позиции отходящие войска Донармии и Доброармии. Ориентировка дана генерал-лейтенанту Стогову¹¹¹, командированному в ваше распоряжение».

По данным разведывательного отделения, к этому времени Добровольческая армия имела перед собой части трех советских армий. Против конной группы и 1-го корпуса действовали части XIII армии (пять пехотных и стрелковых дивизий, три кавалерийские дивизии Буденного, три конные бригады, три конных полка и два отдельных пехотных полка). На Харьковском направлении действовала XIV армия в составе двух стрелковых дивизий (около 8000 штыков, 40 орудий и 500 сабель). На фронте Константиноград – Кобеляки действовали части Особой армии – одна дивизия, два особых революционных партизанских отряда и один кавалерийский полк, примерно 4000 штыков и 800 сабель. Общая численность: 23–32 тысячи штыков, 9 – 10 тысяч сабель и 122–153 орудия. Против этих сил держалась горсть людей, выбившихся из сил многосотверстным отступлением, жестокими беспрерывными боями и всевозможными лишениями.

Параллельно, преследуемые красной конницей, отходили добровольческие полки, увозя с собою своих раненых. Артиллерия и обозы вязли в непролазной грязи, их с трудом приходилось вытаскивать войскам. Люди сутками не спали и не ели, однако, несмотря на все лишения, руководимые железной рукой генерала Кутепова, доблестные полки сохраняли свой высокий дух.

Главнокомандующий, видимо обеспокоенный общей обстановкой, опасался, что я, вопреки полученному приказанию, буду все же отходить на Крым. Генерал Романовский последние дни несколько раз вызывал меня и начальника штаба к аппарату, передавая требование генерала Деникина, невзирая на все препятствия, во что бы то ни стало Добровольческую армию отводить на соединение с донцами.

17 декабря полковник Фостиков, оставив Чернухина, продолжал отходить на юго-восток вдоль линии железной дороги. Марковская дивизия, отходя с боями из района Депрерадовка – Дебальцево, к 17 декабря заняла 1-м полком район Чистяково, где с утра начался бой. Красные наступали с востока, запада и юга. 2-й и 3-й полки этой дивизии и стрелковый полк 1-й Кавказской дивизии были в районе Иваново – Орловка, южнее Дебальцева, откуда 3-му полку приказано было двинуться на Рассыпную. 2-я дивизия вела бой с тремя пехотными и двумя конными полками красных у Давид-Орловки (15 верст северо-западнее станции Сердитая) и к вечеру отошла в район Алексево – Орлово, откуда ей было приказано сосредоточиться в районе станции Сердитая. Дроздовская дивизия получила приказание сосредоточиться в районе станции Харцыск.

В эти дни приехал навестить меня начальник английской миссии генерал Хольман. Я был с ним в приятельских отношениях. Очень доброжелательный и весьма порядочный человек, он был чрезвычайно смущен крупной переменой политики главы английского правительства. В газетах только что появилась речь Алойд Джорджа, нам явно враждебная. Я указал генералу Хольману на то тяжелое впечатление, которое речь эта произвела в армии: ее толковали как измену нам в настоящие тяжелые дни.

– Позвольте говорить мне с вами как с другом. Все то, что ваше правительство сделало для нас, всю ту большую материальную и моральную помощь, которую Англия оказывала нам последние месяцы, наша армия знала, и симпатии к Англии все более росли. Теперь неизбежно должны наступить разочарование и естественное озлобление. Едва ли, независимо от внутренней политики Великобритании, это в ваших интересах. Наше положение весьма тяжело, однако не безнадежно. Готовясь к продолжению борьбы, мы в то же время должны принять меры, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Я недавно писал генералу Деникину, что нам необходимо войти в соглашение с союзниками об эвакуации семей офицеров. Офицер не может хорошо выполнять свой долг, когда он поглощен заботами об участи своей жены и детей. Помощь семьям армии со стороны англичан была бы высоко оценена войсками и в значительной мере сгладила бы тяжелое впечатление от тех речей английского премьера, которые известны армии из газет…

Генерал Хольман чрезвычайно сочувственно отнесся к моим словам. Он обещал ходатайствовать в этом направлении перед своим правительством и переговорить по этому поводу с командированным для переговоров с генералом Деникиным членом английского парламента Мак-Киндером, приезд которого ожидался со дня на день. Генерал Хольман впоследствии полностью выполнил свои обещания.

Получив согласие главнокомандующего, я выехал в Таганрог. Генерал Деникин на этот раз принял меня один, генерала Романовского не было. Выслушав мой доклад о положении на фронте, генерал Деникин заговорил о том, что он наметил по соединении моей армии с Донской Добровольческую армию свести в корпус.

– В дальнейшем придется объединить командование Донской армией и Добровольческого корпуса. Большинство частей будет донских. Новочеркасск – столица Дона, и донцы будут, конечно, настаивать, чтобы общее командование было их, донское. Придется объединить командование в руках генерала Сидорина.

Генерал Деникин как будто искал доказательств необходимости такого решения. Я считал решение это совершенно правильным, о чем и сказал главнокомандующему. Вместе с тем я просил его верить, что в настоящие тяжелые дни я готов принять на себя любую задачу, которую ему угодно было бы на меня возложить.

– Если почему-либо мне в армии дела не найдется, то я, быть может, могу быть полезным в тылу; наконец, ежели бы вы признали нужным отправить кого-либо в Англию, то и там….

– Ну нет, – сказал генерал Деникин, – конечно, вам дело здесь найдется. Мы вас не выпустим, – улыбаясь, добавил он.

– Ваше превосходительство, разрешите мне с полной искренностью коснуться одного личного вопроса. Я ясно чувствую с вашей стороны недоверие и недоброжелательство… Я бы хотел знать, чем оно вызвано.

– С моей стороны? Помилуйте! Если оно есть, то, конечно, только с вашей. Я со своей стороны, особенно вначале, шел к вам всей душой. Вы меня всячески старались оттолкнуть. Ваши донесения облекались в такую форму, что я вынужден был скрывать их от своих подчиненных. С моей же стороны вы не можете указать ничего подобного.

– Это не совсем так, ваше превосходительство; возьмите хотя бы вашу последнюю телеграмму о запрещении командующим армиями съехаться в Ростов. Чем иным, кроме недоверия к вашим помощникам, могу я ее объяснить; что же касается моих донесений, то если они и были подчас резкими, то это только оттого, что я болезненно переживал все горести моих войск.

Генерал Деникин встал.

– Оставим все это, – сказал он, протягивая мне руку.

Мы расцеловались. Однако я ясно почувствовал, что наше объяснение ничего не разъяснило. Генерал Деникин просто хотел скорее кончить тягостный для него разговор.

18 декабря конница противника продолжала наступать. Части полковника Фостикова в районе станции Ровеньки соединились с 4-м Донским корпусом; последний занимал фронт Ровеньки – Картушино. Атаки красной конницы 4-м Донским корпусом были отбиты. Корниловцы в районе станции Бесчинская были атакованы конницей противника и стали отходить на юг, но затем направлены были на село Степановка, куда отступали от Чистякова после тяжелого боя марковцы. При отходе три полка конницы противника отрезали и захватили обоз корниловцев. 2-я дивизия отходила от Сердитой на Степановку, дроздовцы, оставив полк для прикрытия эвакуации станции Иловайская, отступали на станцию Кутейниково. Отход Марковской и 2-й дивизии совершался в весьма тяжелых условиях. Марковцы, отступая от станции Чистяково через села Алексеево – Леоново, были в этом селении атакованы со всех сторон конницей красных, потеряли все обозы, артиллерию и часть пулеметов и едва пробились к селу Степановка, где расположились совместно с корниловцами. 2-я дивизия, отступая от Сердитой на Степановку и Мариновку, проходя мимо Алексеево – Леоново, также была атакована конницей красных и, отбивая ее атаки, отошла к деревне Мариновке, преследуемая частями 4-й и 6-й дивизий Буденного.

19 декабря из района Степанович корниловцы были направлены в район Новоселье Тузловское – Аысогорская. 2-я дивизия выступила в район Равнополье – Писаревка, что в 20 верстах северо-восточнее станции Матвеев Курган. Дроздовская дивизия сосредоточилась в районе станции Амвросиевка. Алексеевская дивизия, не принимавшая участия в этих боях, начала подходить к станции Неклиновка, куда она была направлена еще 14 декабря.

Части группы генерала Кальницкого к этому времени отошли в район станции Рутченково (Терская бригада) – станции Кураховка (Полтавский отряд) и селения Питайловка – Голицыновка (части 5-го кавалерийского корпуса). По сведениям из других армий, Кавказская армия закончила эвакуацию Царицына, Донская – оставила линию Северного Донца.

На левом фланге 4-й Донской корпус, значительно пополненный и крутыми мерами командующего Донской армией приведенный в некоторый порядок (из одних только расформированных огромных обозов корпуса было отправлено в строй 4000 казаков), одержал победу, выбив противника из ряда хуторов, лежавших в балках Должин и Медвеженка, отбросив его на север и заняв хутора Ивановский, Медвеженский и деревню Варваровку, причем захвачено было 6 орудий и 12 пулеметов. Части войск Новороссии на левом берегу Днепра сосредоточились на линии Покровское – Абазино; станции Чаплино и Мечетная были заняты красными. На правом берегу Днепра у Кичкаса наш отряд вел бой с шайками Махно. От Кременчуга наши части отошли на линию Александрия – Користовка. На Фастовском направлении мы отошли в район Городище. На Винницком и Жмеринском направлениях наши войска сосредоточились к населенным пунктам Зятковцы и Рахны.

Тяжелый, многосотверстный фланговый марш моих войск был закончен. Армия выполнила почти невыполнимую задачу и, отразив все удары подавляющего по численности врага, вышла на соединение с донцами. Труднейшая операция эта – редкий пример в истории военного искусства. Выполнить ее могли лишь войска исключительной доблести.

19-го вечером я выехал в Ростов. Я прибыл в Таганрог, когда стало уже совсем темно. Над городом стояло зарево пожара, горели какие-то склады; на дебаркадере вокзала стояла растерянная, объятая паникой толпа. Ставка оставляла город. Огромное число тыловых учреждений и запасов не успели эвакуировать. Порядок в городе совершенно отсутствовал. Объятые ужасом обыватели, ежеминутно ожидая прихода большевиков, бросились на вокзал и, узнав, что поездов не будет, в отчаянии метались по перрону. Многие пешком и на подводах направлялись в Ростов.

Ко мне явился офицер английской миссии. Он жаловался, что личный состав миссии, имущество и архив забыты штабом главнокомандующего; несмотря на ряд обещаний предоставить для миссии состав, штаб выехал, не исполнив данного обещания. Я предложил миссии разместиться в моем поезде, однако миссия не считала возможным выехать, оставив на произвол судьбы архив и служащих, поместить которых в поезд было нельзя.

Я обещал по приезде в Ростов сделать все для срочной посылки за миссией поезда. Впоследствии мне удалось это выполнить и англичане благополучно выехали. Помощи пришли просить также архимандрит и несколько монахов Курского Кореневского монастыря, сопровождавших чудотворную икону Кореневской Божьей Матери, недавно торжественно перевезенную из Курска. Просьбы их, обращенные к штабу главнокомандующего, оказались бесплодны. Я поместил их в своем вагоне.

Поздно ночью я прибыл в Ростов. На утро главнокомандующим назначено было совещание в его поезде. Ждали приезда из Новочеркасска генерала Сидорина. Вскоре поезд командующего Донской армией прибыл и я с генералом Шатиловым зашел к генералу Сидорину, чтобы вместе идти к главнокомандующему. Я застал у него в вагоне начальника его штаба генерала Келчевского. Генерал Сидорин возмущался действиями штаба главнокомандующего, жестоко обвиняя и генерала Деникина, и генерала Романовского. По его словам, со стороны Ставки всякое руководство отсутствовало. Подходившие со стороны Таганрога эшелоны совершенно забили железнодорожный путь, и эвакуация Новочеркасска приостановилась. Весьма раздраженный, он выражался очень резко. Возмущался и генерал Келчевский:

– Да что тут говорить. Достаточно посмотреть, до чего нас довели. Раз они с делом справиться не могут, то остается одно – потребовать, чтобы они уступили место другим.

– Сейчас ничего требовать нельзя, – возразил я, – если сегодня что-либо потребуете вы, то завтра всякий другой будет иметь право предъявить свои требования вам. Для меня, как и для вас, очевидно, что генерал Деникин не в силах остановить развал, справиться с положением; но я считаю, что насильственное устранение главы армии его подчиненными в те дни, когда на фронте борьба, было бы гибельно. Спасти положение мог бы только сам генерал Деникин, если бы он сознал, что с делом справиться не в силах и добровольно бы передал другому. Но об этом нет речи…

Через три месяца генерал Деникин это сделал. Но спасти дело уже было нельзя.

Нам доложили, что главнокомандующий нас ждет. У генерала Деникина мы застали генералов Романовского, Топоркова и Стогова. Через несколько минут прибыл начальник военных сообщений генерал Тихменев. Мы только что сели, как главнокомандующему доложили, что его желает видеть начальник английской миссии генерал Хольман. Генерал Деникин приказал доложить, что у него совещание; однако генерал Хольман настаивал.

Главнокомандующий приказал его принять. Генерал Хольман только что получил телеграмму от прибывшего в Новороссийск господина Мак-Киндера. Последний от имени великобританского правительства уведомил его о готовности Великобритании оказать содействие по эвакуации и дать приют семьям военнослужащих, больным и раненым.

По уходе генерала Хольмана главнокомандующий ознакомил нас с общим положением и принятыми им решениями. Войска отводились на намеченную главнокомандующим позицию (укрепленная позиция эта существовала лишь на бумаге, значение ее было чисто «психологическое», как выразился главнокомандующий). Добровольческая армия сводилась в корпус. Общее командование войсками на Новочеркасской и Ростовской позиции вручалось генералу Сидорину. На меня возлагалась задача объявить «сполох» на Кубани и Тереке и спешно формировать там казачью конницу. Тыловые учреждения Добровольческой армии подлежали переформированию и передаче корпусу генерала Кутепова. Последняя задача возлагалась на начальника штаба Добровольческой армии. Я просил разрешения главнокомандующего взять с собою генерала Шатилова, оставив заместителем его генерала Вильчевского¹¹². Главнокомандующий согласился.

Отъезд свой в Екатеринодар я наметил на следующий день. До вечера не прекращался поток посетителей, одни приходили справиться о положении, узнать причины оставления мною командования армией, слухи о чем уже проникли в город, другие – с просьбой оказать им содействие для выезда. Тревога, быстро возрастая, начинала охватывать город. Росло и общее неудовольствие, уже не стесняясь, громко обвиняли главнокомандующего. Ползли темные слухи о назревающем «перевороте».

Слухам этим, ходившим уже давно, готов был верить и сам генерал Деникин. 6 декабря в отделе пропаганды государственной стражей был произведен неожиданно обыск и выемка документов, главным образом «секретной информации». Был арестован ряд лиц, в том числе корреспондент информационной части при Ставке. Как оказалось, обыск и аресты произведены были по доносу, что будто бы против генералов Деникина и Романовского готовится покушение. Заговор якобы инспирировался крайними «монархическими» кругами. Негласным руководителем заговора будто бы являлся сам помощник главнокомандующего генерал Лукомский. Конечно, по проверке все дело оказалось чушью, однако доносчик продолжал оставаться при генерале Романовском для «информации». История эта как нельзя более рисовала тот развал, который проник во все отрасли государственного аппарата.

Наряду со шкурными, личными вопросами, поглотившими охваченного тревогой обывателя, главнокомандующий и ближайшие к нему общественные круги, как будто не замечая действительности, всецело, казалось, поглощены были вопросами высшей политики. Только что генералом Деникиным дан был Особому совещанию наказ от 15 декабря № 175, излагавший основную программу политики главнокомандующего:

1. Единая Великая и Неделимая Россия. Защита Веры. Установление порядка. Восстановление производительных сил страны и народного хозяйства. Поднятие производительности труда.

2. Борьба с большевизмом до конца.

3. Военная диктатура. Всякое давление политических партий отметать. Всякое противодействие власти – справа и слева – карать. Вопрос о форме правления – дело будущего. Русский народ создаст верховную власть без давления и без навязывания. Единение с народом. Скорейшее соединение с казачеством путем создания южнорусской власти, отнюдь не растрачивая при этом прав общегосударственной власти. Привлечение к русской государственности Закавказья.

4. Внешняя политика – только национальная, русская. Невзирая на возникающие иногда колебания в русском вопросе у союзников, идти с ними, ибо другая комбинация морально недопустима и реально неосуществима. Славянское единение. «За помощь – ни пяди русской земли». Далее следовал еще ряд пунктов.

15 декабря был дан наказ Особому совещанию, а 17-го само совещание было упразднено. Оно заменялось «Правительством при Главнокомандующем» в составе председателя и семи членов – начальников управлений: военно-морского, внутренних дел, финансов, торговли и промышленности, юстиции и главных начальников сообщений и снабжений. Начальники управления иностранных дел и государственного контроля, не входя в состав правительства, подчинялись непосредственно главнокомандующему. Начальники управлений земледелия, народного просвещения и исповеданий, не входя в состав правительства, подчинялись последнему. Наконец, при правительстве учреждалось «Совещание по законодательным предположениям». Из новых людей в правительство вошел статс-секретарь А.В. Кривошеин, назначенный начальником управления снабжения; Н.В. Савич пошел к нему в помощники.

Создание Особого совещания по законодательным предположениям доказывало, что, невзирая на тяжелое военное положение и утерю почти всей захваченной территории, готовились расширить государственное строительство. Особенно злободневным был «земельный вопрос». Целый ряд земельных проектов разрабатывался в правительстве и обсуждался в близких к нему политических группах…

Я написал армии прощальный приказ. В нем, дабы рассеять нелепые толкования оставления мною командования армией, я упоминал о том, что главнокомандующий возложил на меня задачу собрать на помощь истекающим кровью войскам старых моих соратников – казаков. Я говорил о том, что я стал во главе армии в грозные дни измены нам боевого счастья: «С тех пор, – писал я, – вы шли по колено в грязи, в холод, вьюгу и непогоду, отбивая удары во много раз сильнейшего врага». В заключение я благодарил начальников и войска за проявленную стойкость и мужество.

Я решил до объявления приказа войскам показать его главнокомандующему и 21 декабря проехал к нему на станцию Нахичевань, где стоял его поезд. Генерал Деникин приказ одобрил, ему лишь не понравилась фраза: «С тех пор вы шли…»

– Вот только это неладно, как будто до вас они ничего не сделали, это может им показаться обидным.

Я тут же вычеркнул из приказа слова: «С тех пор…» Перед отъездом я зашел в вагон к генералу Романовскому. Он был не совсем здоров, простужен. Казался усталым и угрюмым. В разговоре я между прочим спросил его:

– Отдает ли себе главнокомандующий ясный отчет в том, насколько наше положение грозно?

– Что же вы хотите, не может же главнокомандующий признаться в том, что дело потеряно, – уклончиво ответил он.

Среди паники, охватившей город, общего неудовольствия, беспорядка и растерянности я выехал в Екатеринодар.

Последние дни в армии

На вокзале в Екатеринодаре я был встречен генералом Науменко и чинами войскового штаба. Отпустив последних, я пригласил генерала Науменко к себе в вагон. О возложенной на меня главнокомандующим задаче было в Екатеринодаре уже известно. Военные круги моему назначению весьма сочувствовали, что же касается кубанских политиков, то, по словам генерала Науменко, самостийные круги уже начали враждебную мне агитацию. В связи с общим развалом, демагоги вновь подняли голову. Борьба между самостийниками и главным командованием снова разгоралась.

2 января ожидалось открытие в Екатеринодаре Верховного казачьего круга – казачьей думы, как его называли казаки. В круг входили около 150 представителей от Дона, Кубани и Терека. Намечалось выработать конституцию «союзного казачьего государства».

Новый атаман, генерал Успенский, тяжело заболел тифом (через несколько дней он умер), и отсутствие атамана особенно способствовало борьбе политических страстей. Вместе с тем чрезвычайно неприятно поразили меня сведения о работе на Кубани генерала Шкуро. Последний, прибыв из Ставки, объявил по приказанию главнокомандующего «сполох», объезжал станицы, собирал станичные сборы. При генерале Шкуро состояли командированный в его распоряжение начальником военного управления генералом Вязьмитиновым Генерального штаба полковник Гонтарев¹¹³, несколько адъютантов и ординарцев. В составе его штаба находились также два кубанских офицера – братья Карташевы. Последние, как мне было хорошо известно, были секретными агентами штаба главнокомандующего. Об этом говорил мне в октябре генерал Романовский, предлагая воспользоваться услугами Карташевых при выполнении возложенной на меня главнокомандующим задачи по обузданию самостийной Рады, однако я тогда не счел нужным этим предложением воспользоваться. Впоследствии один из Карташевых пытался весьма недвусмысленно уговорить состоящего при мне генералом для поручений полковника Артифексова быть через него, Карташева, осведомителем Ставки.

Как я имел уже случай упомянуть, слежка за старшими командными лицами, включительно до ближайших помощников главнокомандующего, велась Ставкой систематически. Получив от полковника Артифексова должный отпор, Карташев попытался объяснить свои слова недоразумением и попыток своих не возобновлял. Теперь оба брата Карташевы, объезжая с генералом Шкуро станицы, вели против меня самую ярую агитацию, распространяя слухи о том, что я готовлю «переворот» с целью «провозгласить в России монархию» и «призвать немцев» (генерал Науменко ознакомил меня с рядом донесений контрразведывательного отделения кубанского войскового штаба, не оставлявших сомнений в вышеизложенном). В основу этих бессмысленных инсинуаций ложился явно подлый расчет – произвести соответствующее впечатление, с одной стороны, на «демократическую» общественность, а с другой – на англичан. Начальник штаба английской миссии, ведающий дипломатической частью, генерал Кийз, находился как раз на Кубани и, надо думать не без указаний из Лондона, ловил рыбу в мутной воде, усиленно за последнее время заигрывая с кубанскими самостийниками. О данном главнокомандующим генералу Шкуро поручении мне ничего известно не было. Отношение мое к генералу Шкуро было известно генералу Деникину и не могло не быть известным и самому генералу Шкуро.

При создавшейся политической обстановке выполнение возложенной на меня главнокомандующим задачи, при отсутствии со стороны Ставки должной поддержки, становилось, конечно, невозможным. Вместе с тем, учитывая грозное положение, я не считал возможным уклониться вовсе от работы. Я решил подробно ознакомиться с разработанными войсковыми штабами планами мобилизации и формирования кубанских и терских частей, дать соответствующие указания и необходимые инструкции командирам корпусов для дальнейшей работы их на местах, после чего, наладив дело, от него отойти. Я предупредил генерала Науменко, что на следующий день буду в войсковом штабе, где прошу начальника штаба сделать доклад по намеченным штабом мобилизации и формированиям, и что прошу к этому времени прибыть в штаб его, генерала Науменко, генерала Улагая и генерала Шкуро. Оказалось, что генерал Улагай также лежит в тифу. На другой день утром прибыл ко мне генерал Шкуро. Он с напускным добродушием и нарочитой простоватостью начал жаловаться на «строгое» мое к нему отношение:

– Сам знаю, что виноват, грешный человек, люблю погулять и выпить. Каждому из нас палка нужна. Треснули бы меня по голове, я бы и гулять бросил, а то гляжу, командующий армией, наш Май, первый гуляет, ну нам, людям маленьким, и сам Бог велел…

Мне стало мерзко, и я поспешил закончить разговор.

В то же утро был у меня генерал Кийз. Он произвел на меня весьма неприятное впечатление недоброжелательного и неискреннего человека. В разговоре он весьма осторожно пытался критиковать действия главного командования, надеясь, вероятно, встретить во мне поддержку. Он обвинял генерала Деникина в недостаточной твердости, с одной стороны, и политической гибкости – с другой, указывая на то, что непримиримостью своей политики главнокомандующий отталкивает готовых оказать нам всяческое содействие поляков, что будто бы и балканские славяне готовы были бы, при известных шагах с нашей стороны, нас поддержать. Вскользь затронул он и вопрос о взаимоотношениях главного командования с казачеством, «справедливо желающим осуществить свои национальные чаяния».

Не встретив с моей стороны поддержки, он искусно перевел разговор на другую тему и стал сетовать на отсутствие единения между русской эмиграцией и на неудачный подбор наших дипломатических представителей, на которых, по его словам, в значительной мере падала вина за безразличное или враждебное отношение к Белому движению за границей. Он, видимо, хотел переложить на нас самих ответственность за новый, открыто враждебный Белому движению курс английской политики.

Разработанный войсковым штабом мобилизационный план я полностью одобрил, внеся лишь несущественные поправки. По расчетам штаба, Кубань могла в течение шести недель выставить до 20 000 конницы, намечалось формирование трех корпусов. Казаками Ейского и Таманского отделов должны были быть укомплектованы полки корпуса генерала Топоркова. Генерал Науменко должен был собирать казаков – линейцев и лабинцев. Генерал Шкуро – казаков Баталпашинского отдела. Мы наметили и обсудили совместно главнейшие вопросы, дальнейшая работа должна была вестись на местах.

Вечером я выехал в Пятигорск, где, совместно с генералом Эрдели, войсковым атаманом генералом Вдовенко и начальником Терской дивизии генералом Агоевым, также разработал меры по укомплектованию терских частей.

Из разговоров с казачьими правителями Терека и Кубани я вынес убеждение, что и здесь не верили в возможность восстановления генералом Деникиным нашего положения. Но если и я, и другие помощники главнокомандующего в тревоге за участь нашего дела предлагали те или иные стратегические решения, указывали на желательность тех или иных мероприятий, на необходимость замены оказавшихся не на месте лиц, то среди казачьих верхов возможность спасти положение видели в реорганизации самой власти. С отходом армий в казачьи пределы выдвигались предположения о создании общеказачьей власти, самостоятельной в вопросах политики внутренней и внешней. За главнокомандующим предполагалось оставить лишь оперативное руководство войсками. Вечером 24 декабря я выехал в Кисловодск с тем, чтобы на следующий день ехать в Батайск, где в поезде находился главнокомандующий.

Мы собирались в вагоне встречать сочельник, когда к дебаркадеру Кисловодского вокзала подошел ярко освещенный поезд. В Кисловодск прибыл навестить проживающую там свою семью генерал Шкуро. Гремели трубачи, на площадках и в окнах вагонов мелькали волчьи папахи. Генерал Шкуро зашел ко мне, чтобы просить меня с женою отобедать у него 25-го. Мы пытались отказываться, однако он настаивал, говоря, что сочтет себя обиженным в случае нашего отказа. Пришлось согласиться. Отобедав у генерала Шкуро, я вечером выехал в Батайск.

На станции Тихорецкая располагался в поезде штаб командующего Кавказской армией. Армия отходила вдоль железной дороги Царицын— Великокняжеская, ведя все время тяжелые бои. В одном из последних боев жестоко пострадали гренадеры, причем убит был начальник гренадерской дивизии¹¹⁴ полковник Чичинадзе¹¹⁵, бывший командир стрелкового полка 1-й конной дивизии, в бытность мою ее командующим. Генерал Покровский ехал к главнокомандующему и просил меня прицепить его вагон к моему поезду.

На станции Тихорецкая мне вручили телеграмму генерала Романовского, адресованную старшим начальникам. В ней сообщалось о том, что «начальник штаба Добровольческой армии генерал Шатилов, самовольно оставив фронт, выехал в тыл с генералом Врангелем» и что главнокомандующий приказал «о действиях генерала Шатилова произвести расследование». Телеграмма эта передавалась мне в поезд на всех последующих станциях по пути следования.

Разрешение генералу Шатилову выехать со мною на Кавказ было мною испрошено непосредственно у главнокомандующего, причем присутствовал и генерал Романовский. Генерал Деникин тогда же на мою просьбу ответил утвердительно, согласившись на мое предложение заместителем начальника штаба оставить генерала Вильчевского. Упомянутая телеграмма могла иметь лишь одну цель – опорочить генерала Шатилова в глазах армии. Удар был косвенно направлен на меня.

Я прибыл в Батайск 26-го утром и, в сопровождении генералов Покровского и Шатилова, прошел к главнокомандующему. В вагоне последнего мы застали генералов Романовского и Драгомирова. В районе Ростова с утра шел жестокий бой. Конница «товарища» Думенко, потеснив 10-ю Донскую бригаду¹¹⁶, обнажила фланг наших частей, занимавших Новочеркасско-Ростовскую позицию. Новочеркасск был оставлен донцами. Противник продвигался в тыл добровольцам к Нахичевани и Ростову. Генерал Романовский настаивал на том, чтобы поезд главнокомандующего перешел в Тихорецкую. Генерал Деникин не соглашался.

Я сделал доклад главнокомандующему о том, что сделано было мною во исполнение данного мне поручения в Екатеринодаре и Пятигорске, и вручил рапорт, в коем описывал общую политическую обстановку в казачьих областях, в связи с которой рассчитывать на продолжение казаками борьбы, по моему мнению, было трудно. В настоящих условиях мы могли рассчитывать для продолжения борьбы исключительно на коренные русские силы. Удержание в наших руках при этих условиях юга Новороссии приобретало, по моему мнению, ныне особое значение. «В связи с последними нашими неудачами на фронте и приближением врага к пределам казачьих земель, среди казачества ярко обозначилось, с одной стороны, недоверие к Высшему Командованию, с другой – стремление к обособленности. Вновь выдвинуты предположения о создании общеказачьей власти, опирающейся на казачью армию. За Главным Командованием проектом признается право лишь общего руководства военными операциями, во всех же вопросах как внутренней, так и внешней политики общеказачья власть должна быть вполне самостоятельной. Собирающаяся 2 января в Екатеринодаре казачья дума должна окончательно разрешить этот вопрос, пока рассмотренный лишь особой комиссией из представителей Дона, Кубани и Терека. Работы комиссии уже закончены, и соглашение по всем подробностям достигнуто. Каково будет решение думы, покажет будущее. Терек, в связи с горским вопросом, надо думать, займет положение обособленное от прочих войск. Отношение Дона мне неизвестно, но есть основание думать, что он будет единодушен с Кубанью. Последняя же, учитывая свое настоящее значение как последнего резерва Вооруженных Сил Юга России, при условии, что все донские и терские силы на фронте, а кубанские части полностью в тылу, стала на непримиримую точку зрения. Желая использовать в партийных и личных интересах создавшееся выгодное для себя положение, объединились все партии и большая часть старших начальников, руководимые мелким честолюбием.

Большевистски настроенные и малодушные поговаривают о возможности для новой власти достигнуть соглашения с врагом, прочие мечтают стать у кормила правления. Есть основания думать, что англичане сочувствуют созданию общеказачьей власти, видя в этом возможность разрешения грузинского и азербайджанского вопросов, в которых мы до сего времени занимали непримиримую позицию.

На почве вопроса о новой власти агитация в тылу наших вооруженных сил чрезвычайно усилилась.

Необходимо опередить события и учесть создавшееся положение, дабы принять незамедлительно определенное решение.

Со своей стороны, зная хорошо настроение казаков, считаю, что в настоящее время продолжение борьбы для нас возможно, лишь опираясь на коренные русские силы. Рассчитывать на продолжение казаками борьбы и участие их в продвижении вторично в глубь России нельзя. Бороться под знаменем «Великая, Единая и Неделимая Россия» они больше не будут, и единственное знамя, которое, быть может, еще соберет их вокруг себя, может быть лишь борьба за «Права и вольности казачества», и эта борьба ограничится, в лучшем случае, очищением от врага казачьих земель…

При этих условиях главный очаг борьбы должен быть перенесен на запад, куда должны быть сосредоточены все наши главные силы. По сведениям, полученным мною от генерала английской службы Кийза, есть полное основание думать, что соглашение с поляками может быть достигнуто. Польская армия в настоящее время представляет собой третью по численности в Европе (большевики, англичане, поляки). Есть основание рассчитывать на помощь живой силой дружественных народов (болгары, сербы). Имея на флангах русские армии (Северо-Западную и Новороссийскую) и в центре поляков, противобольшевистские силы займут фронт от Балтийского до Черного моря, имея прочный тыл и обеспеченные снабжением.

В связи с изложенным казалось бы необходимым принять меры к удержанию юга Новороссии, перенесению главной базы из Новороссийска в Одессу, постепенной переброске на запад регулярных частей, с выделением ныне же части офицеров для укомплектования Северо-Западной армии (об интернировании Северо-Западной армии еще известно не было), где в них огромный недостаток. Генерал-Лейтенант Барон Врангель».

Закончив доклад, я сказал, что «при создавшейся на Кубани обстановке и ведущейся против меня с разных сторон агитации, я не считаю возможным объединить командование кубанских частей».

За весь мой доклад генерал Деникин не проронил ни слова. Прочтя рапорт, он отложил его в сторону и продолжал молча слушать.

– Так что вы, Петр Николаевич, решительно отказываетесь командовать кубанцами? – спросил генерал Романовский.

– Да, при настоящей обстановке я не в состоянии буду что-либо сделать.

Затем я вновь подтвердил, что не считаю возможным в настоящие трудные дни сидеть сложа руки, готов приложить свои силы для любой работы; если в армии мне этой работы не найдется, то готов выполнять любую задачу в тылу, в частности, считаю своим долгом вновь обратить внимание главнокомандующего на необходимость немедленного укрепления Новороссийского района, который ныне является нашей главной базой.

– Ну нет, – прервал меня главнокомандующий, – начав теперь укреплять Новороссийск, мы тем самым признаем возможность поражения; морально это недопустимо.

Я счел излишним возражать.

Генерал Шатилов вынул из кармана телеграмму генерала Романовского и вслух прочел ее.

– Разрешите узнать, что это значит? – видимо с трудом сдерживаясь, обратился он к начальнику штаба главнокомандующего.

Генерал Романовский молчал. Меня взорвало:

– Что это значит? По-моему, это значит одно, что интриги, благодаря которым мы оказались здесь, и ныне продолжаются…

Наступило неловкое молчание. Наконец генерал Романовский что-то пробормотал о недоразумении.

– Позвольте мне эту телеграмму, я разберусь, – сказал он, кладя бумагу в карман.

Главнокомандующий стал прощаться.

– Ваше превосходительство, разрешите мне просить генерала барона Врангеля остаться, – обратился к генералу Деникину генерал Романовский.

Мы остались втроем.

– Я хотел спросить вас, Петр Николаевич, к кому относите вы ваши слова об интригах. Если ко мне, то не откажите подтвердить это в присутствии главнокомандующего, – сказал генерал Романовский.

– Удивляюсь, что, зная меня, вы могли сомневаться, что ежели бы я хотел назвать вас, то не сделал бы это прямо. Я не знаю и знать не хочу, кто занимается этими интригами, одно определенно мне известно: что эти интриги плетутся уже давно. Примеров недалеко искать. Возьмите хотя бы вашу телеграмму командующим армиями, с указанием главнокомандующего о недопустимости моей телеграммы Сидорину и Покровскому, когда я просил их прибыть в Ростов.

– Положим, что, послав такую телеграмму, вы тоже были не правы, – угрюмо заметил генерал Деникин.

Он встал и протянул мне руку. Я откланялся и вышел.

После обеда я зашел к генералу Покровскому, где застал Донского атамана А.П. Богаевского и председателя Донского круга В.А. Харламова.

– Я очень рад, что вы зашли, Петр Николаевич, – обратился ко мне генерал Покровский, – я как раз убеждаю Африкана Петровича нам помочь. С отходом за Дон мы будем всецело в лапах кубанских самостийников, в полной зависимости от казаков. Необходимо привлечь к себе казачью массу, лучшую часть казачества. Должен быть сделан яркий шаг, указывающий, что главнокомандующий казакам верит и решительно ставит крест на прошлое. Вы знаете, какой ненавистью пользуется у казаков Особое совещание, которое считают виновником всех зол. Хотя сейчас Особое совещание и упразднено, но правительство осталось прежнее, вышедшее из состава этого совещания. Надо убедить главнокомандующего, что в настоящих условиях необходимо призвать в состав правительства таких лиц, которым казаки доверяют. Я считаю, что единственное лицо, могущее в настоящих условиях быть главою правительства, как лицо приемлемое для казаков и в то же время близкое главнокомандующему и всему нашему делу, – это генерал Богаевский.

Соображениям генерала Покровского нельзя было отказать в известной основательности.

– Что же делать, если я могу быть полезным делу, то я согласен, – сказал генерал Богаевский.

Наш разговор прервал вошедший генерал Келчевский. С фронта были получены тревожные сведения. Обойденные с фланга и тыла добровольцы отходили на левый берег Дона. Дроздовцы и корниловцы проходили через Ростов и Нахичевань, когда город уже был занят большевиками. Нашим частям приходилось пробиваться. Поезд главнокомандующего отходил в Тихорецкую. Несколькими часами позже туда же выехали и мы.

27-го утром генерал Покровский зашел за мной. Мы вместе прошли к главнокомандующему. У него находился уже генерал Романовский. Генерал Покровский стал говорить то же, что говорил мне вчера. Не дав ему окончить, генерал Деникин прервал его.

– Этого никогда не будет, – резко заявил он.

Генерал Романовский, обратясь ко мне, сказал, что главнокомандующий согласился с необходимостью немедленно начать работы по укреплению Новороссийского района, что организацию и наблюдение за работами главнокомандующий возлагает на меня, для чего в мое распоряжение командируется начальник инженерной части полковник Баумгартен со своими чинами.

Я просил разрешения взять с собой генерала Шатилова и личный мой штаб, а также оставить в моем распоряжении известное число вагонов из состава моего поезда, так как, по имеющимся у меня сведениям, помещения в Новороссийске найти нельзя.

– Я полагаю, что со стороны главнокомандующего препятствий не будет, – сказал генерал Романовский.

Генерал Деникин молча кивнул. За все время общего разговора генерал Деникин не сказал мне ни слова. Это была последняя моя с ним встреча.

28-го утром я прибыл в Екатеринодар и узнал от генерала Покровского, что накануне вечером генерал Деникин предложил генералу Богаевскому стать во главе правительства, на что последний согласился. Вместе с тем генерал Деникин пошел еще на одну уступку казакам, решив из кубанских частей сформировать отдельную Кубанскую армию. В Екатеринодаре оказался генерал Шкуро, направлявшийся в Тихорецкую. Он зашел ко мне и сообщил, что получил телеграмму генерала Деникина, вызывающего его к себе. Вызов свой в Ставку он объяснял тем, что главнокомандующий намечает должность командующего Кубанской армией предложить ему. Через день назначение генерала Шкуро состоялось.

Я прибыл в Новороссийск 29 декабря. Город в эти дни, донельзя забитый многочисленными эвакуированными учреждениями, переполненный огромным количеством беженцев, представлял собой жуткую картину. Беспрерывно дул обычный в эту пору ледяной норд-ост. В нетопленых домах ютились среди жалких спасенных пожитков напуганные, лишившиеся своего имущества, выбитые из колеи беженцы. Свирепствовал тиф, ежедневно унося сотни жертв. На забитой эшелонами станции стояло большое число санитарных поездов; больных и раненых не успевали разгружать. Благодаря спешной эвакуации в условиях крайне тяжелых, смертность среди больных чрезвычайно возросла. Приходящие санитарные поезда привозили десятки мертвецов. Их на вокзал выносили из вагонов, складывали на телеги и, кое-как прикрыв рогожей или брезентом, везли по городу. Из-под покрышки торчали окоченевшие руки, ноги, виднелись оскаленные лица мертвецов. Невольно вспоминался оцепленный нашими войсками зимою 1918 года большевистский Кисловодск.

В Новороссийске собрались все члены бывшего Особого совещания и многочисленные гражданские и военные управления. Генерал Деникин, предложив генералу Богаевскому составить новое правительство, просил телеграммой генерала Лукомского временно продолжать выполнять обязанности председателя правительства. Власть в городе осуществлялась военным губернатором генералом Тяжельниковым и комендантом города генералом Корвин-Круковским¹¹⁷. Многочисленное начальство отдавало каждый свои распоряжения, сплошь и рядом противоречивые. В связи с общим развалом ощущалось безвластие.

В день моего приезда я был у генерала Лукомского и губернатора, обещавших мне всяческое содействие в выполнении возложенного на меня поручения. Я собрал совещание из представителей губернатора, комендатуры, Красного Креста, Земского и Городского союзов, имеющее целью организовать окопные работы и наладить помещение и продовольствие для рабочих команд. Несколько офицеров Генерального штаба высланы были на рекогносцировку намеченной позиции.

Рекогносцирующим партиям приходилось придавать конвой, так как кругом города уже действовали «зеленые». Конвой назначался от разного рода тыловых команд, так как войск в городе не было. С большим трудом преодолев препятствия всякого рода, все же удалось через несколько дней наладить работы. Для технического руководства работами был привлечен бывший начальник военно-инженерного управления генерал Милеант¹¹⁸. Генерал Лукомский обратился ко мне с просьбой помочь ему и в вопросе эвакуации. Я выработал, совместно с генералом Кийзом, общий порядок записи, точно установил категории лиц, имеющих на эвакуацию право, образовал особое смешанное англо-русское бюро по регистрации и записи эвакуирующихся, назначив моим представителем в состав бюро исполняющего обязанности генерала для поручений при мне полковника Артифексова. Он отлично справился с делом.

31 декабря посетил меня прибывший из Англии по поручению великобританского правительства член английского парламента господин Мак-Киндер. Он прибыл в сопровождении генерала Кийза. После обмена несколькими общими фразами господин Мак-Киндер просил моего разрешения обратиться ко мне с одним весьма, по его мнению, важным вопросом. Щекотливость этого вопроса он в полной мере учитывал и просил меня, бу де я не сочту возможным на него откровенно ответить, определенно это сказать. Затем он показал мне полученную им из Лондона телеграмму, в коей сообщалось о полученных в Варшаве сведениях о происшедшем якобы на Юге России перевороте, имевшем целью замену генерала Деникина другим лицом. Этим лицом будто бы являюсь я. Господину Мак-Киндеру указывалось проверить достоверность этих сведений.

Господин Мак-Киндер спросил меня, насколько эти сведения верны и на чем они основаны. Я ответил, что глубоко ценю его открытое, прямое обращение ко мне и что без всякого затруднения с особым удовольствием готов ответить на его вопрос. Сообщенные ему сведения для меня не новы. Наши враги, пытаясь сеять смуту в умах, давно эти и подобные им сведения распространяют. Я во многом не сочувствовал политике и стратегии главнокомандующего, однако, добровольно пойдя за ним, никогда и ни при каких обстоятельствах не пойду против начальника, в добровольное подчинение которому стал. Господин Мак-Киндер горячо благодарил меня и просил разрешения сослаться на меня в своем ответе великобританскому правительству. Я вновь подтвердил сказанное, повторив, что порукой этому является мое слово и вся прежняя моя боевая служба.

В тот же день я рапортом донес главнокомандующему об имевшемся у меня с господином Мак-Киндером разговоре: «Сего числа меня посетил представитель Великобританского Правительства г-н Мак-Киндер, пожелавший иметь со мной секретный разговор. Ввиду того что г-н Мак-Киндер обратился ко мне как представитель иностранного государства, я считаю своим долгом донести Вам в порядке подчиненности о сущности затронутого им вопроса.

Господин Мак-Киндер сообщил мне, что им получена депеша его правительства, требующая объяснений по поводу полученных в Варшаве сведений о якобы произведенном мною перевороте, причем будто бы я возглавил Вооруженные Силы Юга России. Господин Мак-Киндер высказал предположение, что основанием для этого слуха могли послужить те будто бы неприязненные отношения, которые установились между Вашим Превосходительством и мною, ставшие широким достоянием; он просил меня с полной откровенностью, буде признано возможным, высказаться по затронутому вопросу. Я ответил, что мне известно о распространении подобных слухов и в пределах Вооруженных Сил Юга России, что цель их, по-видимому, желание подорвать доверие к начальникам в армии и внести разложение в ее ряды, почему в распространении их надо подозревать работу неприятельской разведки. Вместе с тем я сказал, что, пойдя за Вами в начале борьбы за освобождение родины, я, как честный человек и как солдат, не могу допустить мысли о каком бы то ни было выступлении против начальника, в подчинение которого я добровольно стал.

Господин Мак-Киндер спросил меня, может ли он телеграфировать своему правительству, ссылаясь на мои слова, на что я вновь подтвердил сказанное раньше, уполномочив его передать своему правительству, что достаточной порукой сказанного явится данное мною слово и вся предыдущая моя боевая служба. Об изложенном доношу. Генерал-Лейтенант Барон Врангель».

Ответа на этот рапорт не последовало. Через несколько дней после моего приезда в Новороссийск генерал Лукомский получил телеграмму о назначении его генерал-губернатором Черноморья. От него отныне зависело разрешение всех местных военных и гражданских вопросов. В числе прочих, ведению его отныне подлежали и вопросы по укреплению Новороссийского плацдарма. Возложенная на меня задача отпадала сама собой.

Между тем положение на фронте продолжало ухудшаться. Наши части занимали фронт по левому берегу Дона и Маныча. 6–7 января мы имели временный успех, наша конница под начальством генерала Топоркова нанесла красным жестокое поражение, причем мы захватили несколько орудий и много пулеметов.

Борьба между главным командованием и казаками продолжалась. 5 января открылся Верховный круг. Силою вещей доминирующее значение приобретали кубанцы – они были хозяевами. Кубанская краевая рада, собравшись под Новый год, спешила разделать все, что сделано было в ноябрьские дни. Законодательная Рада была восстановлена, атаманом выбран генерал Букретов, стоявший издавна в оппозиции главнокомандующему. Верховный круг проводил идеи «широкого народоправства» и соглашался лишь на оставление в руках генерала Деникина прав главнокомандующего. Все яснее становилось, что на Северном Кавказе нам не удержаться.

Тем временем войска генерала Слащева отошли за перешейки в Крым. В Новороссии наши части удерживались на линии станция Долинская – станция Чабановка – Елизаветград – Плетеный – Ташлык— Кривое Озеро (около 40 верст к юго-западу от Ольвиополя). Наши бронепоезда доходили до станции Жмеринка.

В связи с тяжелой обстановкой на Кавказе, взоры всех невольно обращались на запад. Крым и Новороссия приобретали особое значение, как последнее убежище. Между тем оттуда поступали тревожные сведения. И в Крыму, и в Новороссии войска находились, видимо, в ненадежных руках. По слухам, генерал Слащев, лично храбрый и решительный, как самостоятельный начальник был совершенно не на месте. Его пристрастие к наркотикам и вину было хорошо известно. Генерал Шиллинг как начальник не пользовался должным авторитетом. В армии и обществе это отлично учитывали, и все громче раздавались голоса о необходимости замены этих начальников.

16 января наша конница под начальством генерала Павлова имела крупный успех, разбив красную конницу товарища Буденного, причем нами захвачено 40 орудий.

Генерал Деникин выступал на круге, настаивая на сохранении в руках главнокомандующего полноты власти и предлагая образование законо-совещательной палаты и образование правительства с включением казачьих представителей. Он заявил, что никакого «союзного казачьего государства» он не признает и если таковое будет создано, то он с добровольцами уйдет. В заключение он указал, что ставит себе целью лишь воссоздание России, будущая форма правления которой для него второстепенный вопрос.

Как и можно было предвидеть, предложения главнокомандующего сочувствия не встретили. Через сутки генерал Деникин уступил и дал согласие на образование законодательной палаты и ответственного министерства. Главнокомандующий от диктатуры отказывался. В последующие дни был сделан ряд новых уступок.

22 января круг принял проект организации новой власти. От диктатуры не осталось и следа. Генерал Деникин признавался главой южно-русской власти – в дальнейшем законом должен был быть установлен порядок преемства власти. Сформирование министерства поручено было председателю совета управляющих отделами Донского правительства Н.М. Мельникову. Однако последнему удалось сформировать правительство лишь к двадцатым числам февраля. Пока продолжало действовать старое правительство генерала Лукомского.

Из Новороссии продолжали поступать тревожные сведения. Наши части на всем фронте отходили. Войска располагались в трех группах: I – южнее Вознесенска, на линии Новая Одесса – Ресилиново – Березовка, II – у Ольвиополя и III – в районе Гайворон – Рудница. В самой Одессе было беспокойно.

Неожиданно я получил телеграмму генерала Шиллинга: «Если Вы согласны принять должность моего помощника по военной части, доложите Главкому и по получении разрешения немедленно выезжайте. 14 января. Нр 01025, Шиллинг».

Я немедленно проехал к генералу Лукомскому и просил его снестись со Ставкой. Будучи совершенно не ориентирован в положении на месте, я просил дать мне возможность, прежде чем окончательно согласиться на предложение генерала Шиллинга, лично переговорить с последним и ознакомиться со всей обстановкой. 15 января генерал Лукомский телеграфировал главнокомандующему:

«Генерал Врангель просил доложить Вашему Превосходительству, что прежде, чем дать окончательное согласие на предложение Шиллинга, ему хотелось бы лично переговорить с ним и ознакомиться со всей обстановкой Новороссии, почему он просит разрешения теперь же проехать к генералу Шиллингу. Со своей стороны присоединяюсь к просьбе генерала Врангеля, считаю полезной его поездку случае Вашего принципиального согласия на предложение Шиллинга. Если он с Шиллингом сговорится, то может там и остаться. 15 января 1920 года. Нр 705/об. Лукомский».

Ответ последовал через три дня: «705/об. Главнокомандующий согласен на назначение генерала Врангеля помощником генерала Шиллинга, а также согласен на поездку генерала Врангеля для ознакомления с обстановкой с тем, что в случае согласия генерала Врангеля он там остался. Екатеринодар 18 января 1920 года. Нр 001015. Романовский».

Я хотел ехать немедленно, однако правильного сообщения с Одессой не было, приходилось ждать до 27 января, когда должен был отправиться в Крым пароход Русско-Дунайского пароходства «Великий Князь Александр Михайлович».

С 20-го стали поступать весьма тревожные сведения из Одессы. Борьба в Новороссии, видимо, подходила к концу. За три дня до отъезда я заехал к генералу Лукомскому. Последние сведения сообщали об угрожающем положении в Одессе. Я просил генерала Лукомского справиться в Ставке о положении и выяснить, стоит ли мне ехать.

Утром 25 января генерал Лукомский прислал мне полученную им из штаба телеграмму: «1091/об. Генералу Шиллингу даны указания удерживать одесский плацдарм, и только в крайнем случае войска могут быть переброшены в Крым. Екатеринодар 25 января 1920 года. Нр 702. Романовский». На подлинном резолюция генерала Лукомского: «Копию генералу Врангелю, начальнику штаба».

Между тем последние сведения ясно указывали, что падение Одессы следует ожидать с часу на час. Одесса эвакуировалась, тыловые учреждения и войска направлялись в Крым. Генерал Хольман, бывший у меня в этот день, показал мне полученное им из Одессы радио, сообщающее о том, что город через несколько часов будет сдан. Генерал Хольман весьма резко отзывался о действиях генерала Шиллинга, указывая, что с отходом войск Новороссии в Крым руководство обороной Перекопа перейдет в руки генерала Шиллинга, а это знаменует собой неминуемую потерю Крыма.

– Я сообщил генералу Деникину полученные мною сведения, – сказал генерал Хольман, – и написал ему, что, по моему мнению, генерал Шиллинг командовать войсками в Крыму не может и что единственный человек, который может удержать Крым, – это вы.

Генерал Лукомский, с которым я виделся в этот день, также говорил мне, что после всего того, что происходило в Одессе, поручить оборону Крыма генералу Шиллингу нельзя и что он, генерал Лукомский, настаивает перед главнокомандующим на безотлагательной посылке меня в Крым для принятия командования.

Поздно вечером я получил записку генерала Лукомского: «25/1-20. Многоуважаемый Петр Николаевич. Сейчас был у меня г. Хольман и сказал, что он получил телеграмму о том, что главнокомандующий доволен делами в Крыму и Слащевым и поэтому не считает необходимым, чтобы Вас направили в Крым, а не в Одессу. Будем надеяться, что в Одессе дела не так плохи и что Вам удастся их совсем исправить. Глубоко Вас уважающий и искренно преданный А. Лукомский», а через некоторое время и присланную им полученную от главнокомандующего телеграмму: «1153/об. Генерал Слащев исправно бьет большевиков и со своим делом справляется. В случае отхода из Одессы в командование войсками в Крыму вступит генерал Шиллинг. Екатеринодар 25 января 1920 года. Нр 00688. Деникин».

27 января я получил телеграмму генерала Романовского: «Ввиду оставления нашими войсками Новороссии и переезда генерала Шиллинга в Крым должность его помощника по военной части замещаться не будет, о чем сообщаю по приказанию Главкома. Тихорецкая 27 января 20 года. Нр 001793. Романовский».

При этих условиях, сознавая, что мною воспользоваться не хотят и дела для меня ни в армии, ни в тылу не находится, не желая оставаться связанным службой и тяготясь той сетью лжи, которая беспрестанно плелась вокруг меня, я решил оставить армию. 27-го я подал прошение об отставке; одновременно возбудил ходатайство об освобождении его от службы и генерал Шатилов. Я решил, отправив семью в Константинополь, самому переехать в Крым, где у нас была дача.

При выходе из Новороссийска нас слегка покачало, но при подходе к Севастополю море было совсем спокойно. Мы едва успели бросить якорь, как подошел катер начальника штаба флота адмирала Бубнова. Поднявшись по трапу, адмирал Бубнов прошел прямо ко мне. Он передал мне просьбу пришедшего накануне на пароходе в Севастополь генерала Шиллинга прибыть немедленно на квартиру командующего флотом адмирала Ненюкова, где генерал Шиллинг меня уже ждал.

От адмирала Бубнова я узнал кошмарные подробности оставления Одессы. Большое число войск и чинов гражданских управлений не успели погрузиться. В порту происходили ужасные сцены. Люди пытались спастись по льду, проваливались и тонули. Другие, стоя на коленях, протягивали к отходящим кораблям руки, моля о помощи. Несколько человек, предвидя неминуемую гибель, кончили самоубийством. Часть армии во главе с генералом Бредовым, не успев погрузиться, по имеющимся сведениям, решила пробиваться в Румынию.

В связи с вышеизложенным, по словам адмирала Бубнова, в армии и в тылу было большое озлобление против командующего войсками Новороссии. Общий развал не миновал и Крыма. Сумбурные, подчас совершенно бессмысленные, самодурные распоряжения генерала Слащева не могли внести успокоения.

В Крыму скопилось огромное количество разрозненных тыловых войск, части управлений, громадное число беженцев. Запуганные, затерянные, потерявшие связь со своими частями и управлениями, не знающие, кого слушаться, они вносили собой хаотический беспорядок. Власти – комендант крепости генерал Субботин и губернатор Татищев – совсем растерялись. Всем этим искусно воспользовались темные силы. Какой-то авантюрист, именовавшийся капитаном Орловым, собрав вокруг себя кучку проходимцев, объявил беспощадную борьбу под лозунгом «оздоровление тыла для плодотворной борьбы с большевиками».

Присоединив укрывающихся от мобилизации в горах татар, Орлов беспрепятственно занял Симферополь, арестовав оказавшихся там коменданта Севастопольской крепости генерала Субботина, начальника штаба войск Новороссии генерала Чернавина и начальника местного гарнизона. Растерявшиеся гражданские власти, во главе с губернатором, беспрекословно подчинились неизвестному проходимцу.

Конечно, такой порядок вещей долго продолжаться не мог. Генерал Слащев направил в Симферополь с фронта войска, при приближении коих Орлов с своей шайкой бежал в горы. Однако спустя несколько дней он появился вновь. Из Ялты поступили сведения о движении его отряда со стороны Алушты. В Ялте войск не было, и занять город шайке Орлова не представляло никакого затруднения. В эти дни общего развала, тревоги и неудовольствия преступное выступление Орлова вызвало бурю страстей. Исстрадавшиеся от безвластия, возмущенные преступными действиями администрации на местах, изверившиеся в выкинутые властью лозунги, потерявшие голову обыватели увидели в выступлении Орлова возможность изменить существующий порядок. Среди обывателей и даже части армии Орлов вызывал к себе сочувствие…

На фронте положение было тревожно. Малочисленные, сборные войска генерала Слащева хотя и продолжали успешно удерживать Чонгарское и Перекопское дефиле, однако значительные потери, усталость и недостаток снабжения и снаряжения заставляли опасаться, что сопротивление это продолжительным быть не может.

Я проехал с адмиралом Бубновым в помещение штаба флота, где жил и адмирал Ненюков. В кабинете последнего я застал генерала Шиллинга. Высокий, плотный, с открытым свежим лицом, он производил довольно приятное впечатление.

– Ваше превосходительство, – обратился он ко мне, – я буду говорить с вами не как командующий армией, а как старый гвардейский офицер. Вы, вероятно, знаете, в каких тяжелых условиях была оставлена Одесса. Мне этого, конечно, не простят. Мне хорошо известно то неудовольствие, которое существует здесь против меня. Я прибыл вчера, и мне сразу это стало ясно. При этих условиях я не могу оставаться во главе войск. Я готов, если вы будете согласны, сдать вам командование.

Я ответил, что вопрос о назначении моем в Крым уже поднимался в Ставке, что главнокомандующий решительно в этом отказал, что, оставшись не у дел, я перед самым отъездом подал рапорт об увольнении от службы, что хотя Крымский театр и является в настоящее время стратегически почти независимым от Кавказского, однако я, стоя во главе крымских войск, буду неизбежно сталкиваться в целом ряде вопросов с распоряжениями Ставки и при существующем со стороны генерала Деникина ко мне отношении мое назначение едва ли будет полезным для дела.

Генерал Шиллинг продолжал настаивать. Адмирал Ненюков его поддерживал. В конце концов я согласился. Генерал Шиллинг хотел в тот же день переговорить со Ставкой.

Утром я сделал визит генералу Субботину. Последний, глубоко потрясенный историей своего ареста капитаном Орловым и сознававший бессилие свое справиться с делом, возбудил ходатайство об освобождении его от должности. Заехал я и к проживавшему в Севастополе в гостинице «Кист» генералу Май-Маевскому. Он был, видимо, тронут моим визитом. Говоря о бывшей своей армии и тяжелых условиях, в которых пришлось ему оставить войска, он упомянул о приказе моем, отданном армии по вступлении в командование.

– Не скрою от вас, мне было очень больно читать этот приказ.

Я решительно недоумевал, чем упомянутый приказ мог задеть бывшего командующего армией, и спросил его об этом.

– Да как же, а ваша фраза о том, что вы будете беспощадно преследовать за пьянство и грабежи, ведь это как-никак, а камешек в мой огород.

Я продолжал недоумевать.

– Помилуйте, – пояснил генерал Май-Маевский, – на войне начальник для достижения успеха должен использовать все, не только одни положительные, но и отрицательные побуждения подчиненных. Настоящая война особенно тяжела. Если вы будете требовать от офицеров и солдат, чтобы они были аскетами, то они и воевать не будут.

Я возмутился:

– Ваше превосходительство, какая же разница при этих условиях будет между нами и большевиками?

Генерал Май-Маевский сразу нашелся.

– Ну, вот большевики и побеждают, – видимо, в сознании своей правоты заключил он.

Днем у командующего флотом я встретил генерала Шиллинга. Последний имел несколько смущенный вид. Он сообщил мне, что за истекшие сутки получил ряд сведений, в значительной мере рассеявших первые его тяжелые впечатления, что того общего недоверия и неудовольствия в войсках, которого он опасался, видимо, нет и он не теряет надежды справиться с делом. Я со своей стороны просил его считать наш вчерашний разговор как бы не имевшим места.

Орлов со своей шайкой продолжал приближаться к Ялте. Начальник Ялтинского гарнизона генерал Зыков¹¹⁹ и уездный начальник граф Голенищев-Кутузов¹²⁰ посылали одну за другой телеграммы, прося помощи. 7 февраля я получил телеграмму генерала Шиллинга (хотя я никакого официального положения не занимал, но все телеграммы генерала Шиллинга старшим начальникам отчего-то адресовались и мне): «Севастополь и его район на осадном положении. Нр 2950 7/2-20 года Джанкой Генлейт. Шиллинг».

Через несколько часов я неожиданно получил вторую телеграмму генерала Шиллинга. Последний просил меня принять начальство над всеми сухопутными и морскими силами в крепостном и побережном районе: «Большевики готовят новую атаку на Крым, между тем в тылу происходят брожения среди офицерства и других групп, а также продолжается движение группы капитана Орлова, и все это может окончательно разрушить тыл и отдать большевикам Крым. Прошу Ваше Превосходительство принять на себя начальствование над всеми сухопутными и морскими силами, находящимися в районе Алушта, Бахчисарай, устье Альмы, все пункты включительно, с подчинением Вам Комкрепа Севастополь, флота, отряда полковника Ильина, находящегося в Алуште, и отряда полковника Головченко, находящегося в Бахчисарае. Ваша задача мерами, какими вы признаете целесообразными, успокоить офицерство, солдат и население и прекратить бунтарство капитана Орлова, направив его отряд на фронт для пополнения редеющих частей генерала Слащева. Джанкой 7/II-20 года 11 часов. Нр 0231483. Шиллинг».

Одновременно генерал Шиллинг уведомил о моем назначении всех старших начальников. Я немедленно телеграфировал генералу Шиллингу: «0231483. Всякое новое разделение власти в Крыму при существующем здесь уже многовластии лишь усложнит положение и увеличит развал тыла. От Вашего предложения вынужден отказаться. Об изложенном прошу указать всем начальникам, коим Вами послан номер 0231484. Нр 625. 7 февраля 21 час. Врангель».

Копии с телеграмм генерала Шиллинга и моей ответной я отправил прибывшему накануне в Севастополь на похороны скончавшейся матери помощнику главнокомандующего генералу Лукомскому, приложив полученную мною от одного из офицеров направленного в Ялту на пароход «Колхида» отряда прокламации капитана Орлова.

Генерал Лукомский, встревоженный положением, учитывая растущее неудовольствие против генерала Шиллинга, немедленно по приезде телеграфировал главнокомандующему, вновь настаивая на вручении мне командования в Крыму. На необходимость сделать это он указывал и генералу Шиллингу. Однородная телеграмма главнокомандующему была послана и командующим флотом адмиралом Ненюковым. По получении от меня пересланных ему телеграмм, генерал Лукомский вновь телеграфировал главнокомандующему: «В дополнение к предыдущей телеграмме сообщаю, что положение осложняется тем, что все, что будет формироваться в тылу и направляться против Орлова, будет переходить на его сторону. Распоряжение Шиллинга о направлении отрядов против Орлова, особенно если произойдет столкновение между офицерскими отрядами, поведет к полному развалу и тыла, и фронта. Против Шиллинга большое возбуждение. Выход один – это немедленное назначение Врангеля на место Шиллинга. На себя это взять не считаю возможным, но повторяю, это единственное решение для ликвидации дела без кровопролития и для сохранения фронта. Медлить невозможно. Прошу дать срочное указание. 4 февраля 1920 года. Генерал Лукомский».

Утром я получил записку генерала Лукомского: «Сейчас генерал Шиллинг передал мне по аппарату, что он просил Главкома о назначении Вас на его место или же о назначении Вас помощником к нему – генералу Шиллингу. Главнокомандующий не согласился ни на то, ни на другое и приказал Шиллингу самому справиться с тем, что происходит. Генерал Шиллинг находит, что при создавшейся обстановке Ваше присутствие в Крыму нежелательно. Очень грустно, что все так разрешается, боюсь, что это поведет к катастрофе. Сегодня я уезжаю в Новороссийск. Ваш А. Лукомский, 8/П-20 года».

Настояние генерала Шиллинга на оставлении мною Крыма меня глубоко возмутило. Я телеграфировал ему: «Генерал Лукомский письменно уведомил меня, что Вы находите пребывание мое в Крыму нежелательным. Полагаю, что вся предыдущая моя служба не дает никому права делать мне подобные заявления. 8 февраля 6 часов. Нр 626. Врангель».

Одновременно я послал ему копию моей телеграммы капитану Орлову: «Мне доставлено воззвание за Вашей подписью, в коем Вы заявляете о желании, минуя всех Ваших начальников, подчиниться мне, хотя я ныне не у дел. Еще недавно присяга, обязывая воина подчинению старшим начальникам, делала русскую армию непобедимой. Клятвопреступление привело Россию к братоубийственной войне. В настоящей борьбе мы связали себя вместо присяги добровольным подчинением, изменить которому без гибели нашего общего дела не можете ни Вы, ни я. Как старый офицер, отдавший Родине двадцать лет жизни, я горячо призываю Вас, во имя блага ее, подчиниться требованиям Ваших начальников. 8 февраля 1920 года. Нр 627. Врангель».

Через несколько часов я получил ответ генерала Шиллинга: «626. Отнюдь не желал уронить Ваших заслуг перед Родиной, хотел передать Вам власть в Крыму, о чем дважды просил Главкома, но, получив отказ и будучи нравственно и юридически ответственным за многие жизни в Крыму и ввиду создавшейся обстановки, полагал, что Ваш отъезд Крыма облегчит мне привести тыл к повиновению. Верьте, что имею лишь в мыслях белого общего дела, а не личные интересы. Отнюдь не изгоняю Вас из Крыма, делайте так, как совесть и разум Вам подсказывают, а за призыв, посланный Вами Орлову, приношу Вам мою сердечную благодарность. 8/2-20, 16 часов. Нр 0231504. Шиллинг».

По мере приближения Орлова к Ялте тревога и растерянность в городе росли. К голосам помощника главнокомандующего и командующего флотом присоединили свой голос ряд общественных деятелей; ими была послана генералу Деникину, покрытая многочисленными подписями, телеграмма: «Войска Крымского фронта под командой доблестного генерала Слащева геройски отражают большевиков, но события, разыгравшиеся в тылу, грозят внести раскол в среду защитников Крыма и Добровольческой армии и неминуемо поведут к гибели дела обороны Крыма, если во главе власти в Крыму не будет Вашим Высокопревосходительством безотлагательно поставлено лицо, заслужившее личными качествами своими и боевыми заслугами доверие как армии, так и населения и вместе с тем знакомое с особенностями крымской жизни и обстановки. Таковым лицом по единодушному убеждению крымских гражданских и военных кругов является генерал Врангель, ныне находящийся в Крыму. Преклоняясь перед Вашим самоотверженным служением делу спасения Родины, мы, государственные и общественные деятели, объединившиеся вокруг провозглашенных Вами лозунгов и по-прежнему незыблемо верящие в возрождение России, почитаем долгом совести о таковом нашем убеждении довести до Вашего сведения, уверенные, что серьезность положения оправдает в Ваших глазах наше настоящее обращение.

Первоприсутствующий сенатор Иенарокомов, городской голова Ялты Иванов, уполномоченный Красного Креста Крыма Гучков, исполняющий обязанности обер-прокурора Правительствующего Сената Решетовский, князь Борис Гагарин, член Государственной думы Тесленко, председатель медицинского общества Зевакин, гласный Ялтинской думы Савич, председатель Ялтинской думы граф Апраксин, гласный Московской думы и Московского земства Сергей Ижболдин, сенатор Александр Неверов, сенатор Григорий Блинка, Таврический земский гласный Владимир Келлер, член Государственного Совета Александр Наумов».

Дело разрешилось совершенно неожиданно полученной комендантом Севастопольской крепости телеграммой, сообщающей выдержку из приказа главнокомандующего от 8 февраля: «Коменданту Севастопольской крепости. По Генеральному штабу: увольняются от службы согласно прошению: помощник Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России и начальник военно-морского управления Генерального штаба генерал-лейтенант Лукомский, состоящие в распоряжении Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России Генерального штаба генерал-лейтенанты: барон Врангель и Шатилов. По морскому ведомству увольняются от службы: командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ненюков и начальник штаба командующего Черноморским флотом контр-адмирал Бубнов. Главнокомандующий генерал-лейтенант Деникин. 8 февраля 1920 года. Нр 002531».

Если увольнение меня и генерала Шатилова и являлось следствием поданных нами прошений об увольнении от службы, то массовое увольнение всех прочих лиц без прошений одним с нами приказом могло быть объяснено лишь желанием главнокомандующего пресечь новый мерещившийся ему «мятеж». Последнее предположение не замедлило получить подтверждение. В полученном приказе генерала Деникина, упоминающего о том, что «выступление капитана Орлова руководится лицами, затеявшими подлую политическую игру», генералу Шиллингу приказывалось арестовать виновных «невзирая на их высокий чин или положение». Упомянутая выписка из приказа об увольнении от службы ряда лиц и приведенный приказ главнокомандующего были, с очевидной целью подчеркнуть их взаимную связь, расклеены рядом во всех витринах крымского отделения Освага.

Удар пришелся по тем, кто собирался его нанести. Мое обращение к капитану Орлову успело появиться уже в местных газетах, и для всех не могло быть сомнений, кто истинные руководители «подлой политической игры».

Накануне подхода Орлова к Ялте туда прибыл генерал Покровский. Последний, по расформировании Кавказской армии, малочисленные части которой были переданы в Кубанскую армию, остался не у дел. Не чувствуя над собой сдерживающего начала, в сознании полной безнаказанности, генерал Покровский, находивший в себе достаточную силу воли сдерживаться, когда это было необходимо, ныне, как говорится, «соскочил с нареза», пил и самодурствовал. Прибыв в Ялту, он потребовал от местных властей полного себе подчинения, объявил мобилизацию всех способных носить оружие, заявив о решении своем дать бой мятежнику Орлову. Обывателей хватали на улицах, вооружали чем попало. Орлов подходил к городу. Генерал Покровский с несколькими десятками напуганных, не умеющих стрелять «мобилизованных» вышел его встречать. «Мобилизованные» разбежались, и Орлов, арестовав генерала Покровского, без единого выстрела занял город. Прибывший на «Колхиде» отряд, составленный из каких-то тыловых команд, оставался безучастным зрителем. Проведя несколько дней в Ялте, произведя шум и ограбив кассу местного отделения Государственного банка, Орлов ушел в горы.

В эти дни Крым переживал тревогу. Красные, перейдя в наступление, 13 февраля овладели Тюп-Джанкойским полуостровом, нанесли нашим частям значительные потери и захватили девять орудий. В городе росли угрожающие слухи, в витринах Освага появились истерические, с потугой на «суворовские», приказы генерала Слащева. Через день все успокоилось, противник отошел обратно на Чонгарский полуостров.

Генерал Слащев, на несколько часов приезжавший в Севастополь, посетил меня. Я видел его последний раз под Ставрополем, он поразил меня тогда своей молодостью и свежестью. Теперь его трудно было узнать. Бледно-землистый, с беззубым ртом и облезлыми волосами, громким ненормальным смехом и беспорядочными порывистыми движениями, он производил впечатление почти потерявшего душевное равновесие человека. Одет он был в какой-то фантастический костюм – черные, с серебряными лампасами брюки, обшитый куньим мехом ментик, низкую папаху-«кубанку» и белую бурку.

Перескакивая с одного предмета на другой и неожиданно прерывая рассказ громким смехом, он говорил о тех тяжелых боях, которые довелось ему вести при отходе на Крым, о тех трудностях, которые пришлось преодолеть, чтобы собрать и сколотить сбившиеся в Крыму отдельные воинские команды и запасные части разных полков, о том, как крутыми, беспощадными мерами удалось ему пресечь в самом корне подготовлявшееся севастопольскими рабочими восстание.

Через день прибыл из Ялты генерал Покровский. По его словам, главнокомандующий решил убрать генерала Шиллинга и он, Покровский, явится его заместителем. Действительно, в течение дня Покровский несколько раз по прямому проводу говорил со Ставкой и вечером выехал на фронт. Однако через день, не заезжая в Севастополь, он вернулся в Ялту. По слухам, генерал Слащев донес главнокомандующему, что в случае назначения Покровского он просит его от командования корпусом уволить. Намечавшееся назначение генерала Покровского не состоялось.

Неожиданно я получил телеграмму генерала Хольмана, принятую радиостанцией дредноута «Мальборо»: «Сообщите Врангелю, что миноносец немедленно отвезет его в Новороссийск. Нижеследующее от Хольмана: Хольман гарантирует его безопасность и попытается устроить ему свидание с Деникиным, но ему нечего приезжать, если он не намерен подчиниться окончательному решению Деникина относительно его будущего направления. Врангель должен понять, что вопрос идет о всем будущем России. Он должен быть готов открыто заявить о поддержке им новой демократической политики Деникина и дать строгий отпор реакционерам, ныне прикрывающимся его именем. Хольман доверяется его лояльности во время его пребывания в Новороссийске. Если Врангель пожелает, отправьте его с миноносцем, прибывающим завтра, в среду. Сообщите мне как можно скорее о времени прибытия».

Телеграмма эта немало меня изумила. Я не мог допустить мысли, что она была послана без ведома генерала Деникина. Я решил от всяких объяснений уклониться и просил генерала Шатилова проехать к генералу Хольману и передать, что я чрезвычайно ему благодарен за предложенное посредничество, но, не чувствуя за собой никакой вины, не нахожу нужным давать кому бы то ни было объяснения. Что же касается его обещания гарантировать мне неприкосновенность, то в таковых гарантиях не нуждаюсь, так как преступником ни перед кем себя не чувствую и не вижу, откуда мне может грозить опасность. Генерал Шатилов выехал в Новороссийск на миноносец. Через день он вернулся и сообщил мне о переданном ему командующим английским флотом адмиралом Сеймуром, от имени генерала Хольмана, требовании главнокомандующего, чтобы я немедленно выехал из пределов Вооруженных сил Юга России. Требование это было обусловлено тем, что будто бы вокруг меня собираются все недовольные генералом Деникиным. Адмирал Сеймур предупредил генерала Шатилова, что высадиться в Новороссийске ему запрещено.

Трудно передать то негодование, которое вызвало во мне сообщение генерала Шатилова. Не говоря о том, что требование генерала Деникина было по существу незаслуженным и обидным, мне было бесконечно больно оставить близкую сердцу моему армию и покинуть в такое тяжелое время Родину. Я не хотел быть среди тех, кто ныне, как крысы с тонущего корабля, бежали из Новороссийска, Севастополя, Ялты и Феодосии. В то же время я не желал дать возможности бросить мне хотя бы тень упрека в создании затруднений главнокомандующему в эти грозные дни. С болью в сердце я решил уехать. Я не хотел воспользоваться для отъезда иностранным судном, правильных же рейсов русских судов в Константинополь не было. Я написал командующему флотом адмиралу Саблину¹²¹, заменившему адмирала Ненюкова, прося предоставить в мое распоряжение какое-либо судно.

Адмирал Саблин любезно предоставил мне возможность воспользоваться отходившим через несколько дней в Константинополь пароходом «Александр Михайлович», на котором я продолжал все время жить. Душа кипела от боли за гибнувшее дело, от негодования за незаслуженную обиду, от возмущения той сетью несправедливых подозрений, происков и лжи, которой столько месяцев опутывали меня. Я написал генералу Деникину.

Написанное под влиянием гнева письмо, точно излагая историю создавшихся взаимоотношений, грешило резкостью, содержало местами личные выпады. Копию с этого письма я послал тем, кто косвенно из-за меня пострадал: генералу Лукомскому, адмиралам Ненюкову и Бубнову и генералу Хольману, передавшему мне требование генерала Деникина о выезде. Через несколько дней генерал Хольман ответил мне: «Ваше Превосходительство! Я глубоко уверен, что Ваш разрыв с генералом Деникиным явился следствием того, что Вы, как это часто бывает с искренними патриотами во время смуты, недостаточно поняли друг друга. При таких отношениях служить вместе бывает слишком тяжело. Мне причинило глубокую боль просить Вас оставить Крым, так как, искренно веря в Ваши лучшие намерения и преданность Родине, я все же счел правильным, и полезным для настоящего положения, сделать это. Я желаю Вашему Превосходительству всякого благополучия и надеюсь, что встретимся где-либо в более благоприятной обстановке, возможно, опять братьями по оружию. Прошу, Ваше Превосходительство, принять уверение в моем глубоком и искреннем уважении. А. Хольман».

Сведения о моей высылке быстро распространились. Известие об этом было встречено в армии и обществе весьма болезненно. Я ежедневно получал огромное число сочувственных писем и телеграмм. Многие приходили лично – соболезновали, просили остаться. Это было очень тягостно. Отъезд мой все откладывался. «Великому Князю Александру Михайловичу» негде было принять угля. Все угольщики направлялись в Новороссийск, где шла поспешная эвакуация. Оттуда приходили тревожные сведения.

Успех добровольцев, овладевших 7 февраля Ростовом, был кратковременным. 10-го числа под напором противника наши войска оставили город, отойдя на левый берег Дона. Поредевшие, истекавшие кровью полки выбивались из сил. Вновь сформированные кубанские части, под влиянием агитации, отказывались драться и расходились по домам. В тылу повсеместно вспыхнули восстания. Теснимые красными, наши войска отошли к самому Екатеринодару.

23 февраля красные, открыв по Перекопскому участку сильный артиллерийский огонь, перешли в наступление и к 8 часам 24-го овладели деревней Юшунь. Однако в 10 часов 26-го наши части, перейдя в контратаку, после упорного боя вновь заняли Юшунь, отбросив противника в исходное положение.

Наконец уголь прибыл. «Александр Михайлович» мог уходить, однако в день отъезда оказались повреждения в машине. Кем-то сняты были крышки с клапанов. Потеряв надежду выехать на русском судне, я скрепя сердце сел на английский «слуп».

Стояла легкая зыбь. Печально смотрел я на исчезающие за горизонтом родные берега. Там, на последнем клочке родной земли, прижатая к морю, умирала армия. То знамя, которое она так гордо несла, было повержено в прах. Вокруг этого знамени шла предсмертная борьба, борьба, роковой исход которой не оставлял сомнений…

В изгнании

Я много слышал и читал про Босфор, но не ожидал увидеть его таким красивым. Утопающие в зелени красивые виллы, живописные развалины, стройные силуэты минаретов на фоне ярко-голубого неба, пароходы, парусные суда и ялики, бороздящие по всем направлениям ярко-синие, прозрачные воды, узкие, живописные улицы, пестрая толпа – все было оригинально и ярко красочно.

Мы остановились с генералом Шатиловым в здании русского посольства, где военный представитель генерал Агапеев любезно предоставил в наше распоряжение свой кабинет. Громадные залы посольства были переполнены беспрерывно прибывающими с Юга России многочисленными беженцами, ожидавшими возможности, по получении необходимых виз, проехать дальше. Те, которым ехать было некуда, устраивались на Принцевых островах, пользуясь помощью союзников; американцы, англичане, французы и итальянцы брали на себя попечение о беженцах, распределив между собой помощь на Принцевых островах. Моя семья пользовалась гостеприимством англичан на острове Принкипо. Я и жена тяготились чужеземной помощью и решили при первой возможности перебраться в Сербию; остановка была за деньгами. Мы выехали из России совсем без средств. После долгих хлопот мне, с помощью оказавшегося в Константинополе А.В. Кривошеина, удалось сделать заем в одном из банков, и на первое по крайней мере время мы могли себя считать обеспеченными.

Отъезд наш задерживался тяжелой болезнью матери моей жены. Я сделал визиты союзным верховным комиссарам. Французского и итальянского не застал, познакомился лишь с американским, жизнерадостным, добродушным адмиралом Бристолем, и английским, адмиралом де Робеком. У него я познакомился с командующим оккупационными великобританскими войсками генералом Мильном. Красивый старик, совершенный тип английского джентльмена, адмирал де Робек, видимо, мало интересовался политикой, и негласным руководителем последней являлся генерал Мильн. Он проявил большой интерес к настоящим событиям на Юге России, долго и подробно меня расспрашивая. Коснулся он и вопроса о взаимоотношениях моих с главнокомандующим, и дошедших до него слухов о подготовлявшемся в Крыму перевороте. Я мог подтвердить ему лишь то же, что говорил ранее господину Мак-Киндеру.

Из Новороссийска приходили тревожные вести. 7 марта красные форсировали реку Кубань. Противник стал распространяться к югу. Восстания в тылу охватывали новые районы. Неожиданно я получил от генерала Деникина письмо – ответ на посланное мною ему перед отъездом из Крыма: «Милостивый Государь, Петр Николаевич! Ваше письмо пришло как раз вовремя – в наиболее тяжкий момент, когда мне приходится напрягать все духовные силы, чтобы предотвратить падение фронта. Вы должны быть вполне удовлетворены… Если у меня и было маленькое сомнение в Вашей роли в борьбе за власть, то письмо Ваше рассеяло его окончательно. В нем нет ни слова правды, Вы это знаете. В нем приведены чудовищные обвинения, в которые Вы не верите. Приведены, очевидно, для той же цели, для которой множились и распространялись предыдущие рапорты-памфлеты. Для подрыва власти и развала Вы делаете все, что можете. Когда-то, во время тяжкой болезни, постигшей Вас, Вы говорили Юзефовичу, что Бог карает Вас за непомерное честолюбие… Пусть Он и теперь простит Вас за сделанное Вами русскому Делу зло. А. Деникин».

Генерал Деникин, видимо, перестал владеть собой.

Мы стали готовиться к отъезду. Несмотря на то что в Константинополе оказалась масса знакомых, я мало кого видел, целые дни проводя в прогулках по городу и его окрестностям, знакомясь с многочисленными памятниками старины. Изредка по вечерам собирались мы в одном из бесчисленных кафе и за чашкой турецкого кофе беседовали с А.В. Кривошеиным и П.Б. Струве.

Наконец, день нашего отъезда был окончательно установлен. За несколько дней до него я получил письмо генерала Слащева. Письмо это было совершенно сумбурное. Слащев убеждал меня не уезжать из Константинополя и ожидать какой-то телеграммы от него и Сената (Сенат из Ростова был эвакуирован в Ялту, где продолжало оставаться большинство сенаторов). Он просил меня верить в бескорыстность руководивших им чувств, «но, – писал он, – учитывая в армии популярность Вашего и моего имени, необходимо их связать, назначив меня Вашим начальником штаба». Письмо было для меня загадкой. Через несколько дней она разъяснилась.

Прижатая к морю армия заканчивала борьбу. Из Новороссийска один за другим прибывали транспорты, переполненные обезумевшими от ужаса и лишений беженцами. Армия отходила, почти не оказывая сопротивления. Было очевидно, что транспортных средств не хватит и большая часть войск останется непогруженной.

Главнокомандующий находился в Новороссийске на цементном заводе, под охраной англичан. Жена его прибыла в Константинополь и остановилась в русском посольстве. Передавались слухи, что генерал Деникин, видя неминуемый развал и гибель армии, заявил, что «Новороссийска не оставит и пустит себе пулю в лоб». Однако вскоре стало известно, что 14-го главнокомандующий на миноносце оставил Новороссийск. Ставка перешла в Феодосию. Успели погрузиться для переброски в Крым лишь добровольцы, за исключением одного из Марковских полков, сводная Кубанская бригада, гвардейская бригада 1-й Донской дивизии¹²² и некоторые другие части Донской армии. Оставленные на побережье части Кубанской и Донской армий отходили на Туапсе. Войска Северного Кавказа сосредоточивались в Поти.

Эвакуация Новороссийска превосходила своей кошмарностью оставление Одессы. Стихийно катясь к морю, войска совершенно забили город. Противник, идя по пятам, настиг не успевшие погрузиться части, расстреливая артиллерией и пулеметами сбившихся в кучу на пристани и молу людей. Прижатые к морю наседавшей толпой, люди падали в воду и тонули. Стон и плач стояли над городом. В темноте наступавшей ночи вспыхивали в городе пожары.

Вскоре пришло известие об оставлении генералом Романовским должности начальника штаба главнокомандующего. Уступая требованию общественного мнения, генерал Деникин решился принести в жертву ему своего ближайшего сотрудника. (Общественное мнение было весьма неблагоприятно генералу Романовскому. Его называли «злым гением Главнокомандующего», считали виновником всех ошибок последнего. Справедливость требует отметить, что обвинения эти были в значительной степени голословны.) Генерала Романовского заменил генерал Махров. 16 марта генерал Деникин решил упразднить Южно-Русское правительство. М.В. Бернацкому было поручено составить новое «деловое учреждение». Так именовалось в приказе главнокомандующего новое правительство.

20 марта, накануне нашего отъезда, адмирал де Робек пригласил меня завтракать на флагманском корабле «Аякс». Я выходил из посольства, когда мне вручили принятую английской радиостанцией телеграмму из Феодосии от генерала Хольмана. Последний сообщал, что генерал Деникин решил сложить с себя звание главнокомандующего и назначил военный совет для выбора себе преемника. На этот совет генерал Деникин просил прибыть меня. Телеграмма показалась мне весьма странной. На службе я уже более не состоял, и приглашение генералом Деникиным меня, только что оставившего пределы армии по его требованию, трудно было объяснить. Обстоятельства, при которых генерал Деникин принял это решение, стали мне известны лишь впоследствии.

18 марта главнокомандующий разослал старшим начальникам секретную телеграмму такого содержания: «Предлагаю прибыть к вечеру 21-го марта в Севастополь на заседание военного совета, под председательством генерала-от-кавалерии Дрогомирова, для избрания преемника главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Состав совета: командиры Добровольческого и Крымского корпусов, их начальники дивизий, из числа командиров бригад и полков – половина (от Крымского корпуса по боевой обстановке норма может быть меньше), коменданты крепостей, командующий флотом, его начальник штаба, начальники морских управлений, четыре старших строевых начальника флота. От Донского корпуса генералы: Сидорин, Келчевский и шесть лиц из состава генералов и командиров полков. От штаба главнокомандующего: начальник штаба, дежурный генерал, начальник военного управления, а также генералы: Врангель, Богаевский, Улагай, Шиллинг, Покровский, Боровский, Ефимов, Юзефович и Топорков».

Я завтракал на «Аяксе». С большим трудом я поддерживал разговор. Мысли все время вертелись вокруг полученной телеграммы. Я не сомневался, что борьба проиграна, что гибель остатков армии неизбежна. Отправляясь в Крым, я оттуда, вероятно, уже не вернусь. В то же время долг подсказывал, что, идя с армией столько времени ее крестным путем, деля с ней светлые дни побед, я должен испить с ней чашу унижения и разделить с ней участь ее до конца. В душе моей происходила тяжелая борьба.

Завтрак кончился, адмирал де Робек просил меня и генерала Мильна пройти к нему в кабинет.

– Сегодня я отправил вам принятую моей радиостанцией телеграмму генерала Хольмана. Если вам угодно будет отправиться в Крым, я готов предоставить в ваше распоряжение судно. Я знаю положение в Крыму и не сомневаюсь, что тот совет, который решил собрать генерал Деникин для указаний ему преемника, остановит свой выбор на вас. Знаю, как тяжело положение армии, и не знаю, возможно ли ее еще спасти… Мною только что получена телеграмма моего правительства. Телеграмма эта делает положение армии еще более тяжким. Хотя она адресована генералу Деникину, но я не могу скрыть ее от вас. Быть может, содержание ее повлияет на ваше решение. Я повторяю, не считаю себя вправе скрыть ее от вас и, зная ее содержание, поставить вас в положение узнать тяжелую истину тогда, когда будет уже поздно.

Он передал мне адресованную генералу Деникину ноту: «Секрет-н о. Верховный Комиссар Великобритании в Константинополе получил от своего Правительства распоряжение сделать следующее заявление генералу Деникину. Верховный Совет находит, что продолжение гражданской войны в России представляет собой, в общей сложности, наиболее озабочивающий фактор в настоящем положении Европы.

Правительство Его Величества желает указать генералу Деникину на ту пользу, которую представляло бы собой, в настоящем положении, обращение к советскому правительству, имея в виду добиться амнистии как для населения Крыма вообще, так и для личного состава Добровольческой армии в частности. Проникнутое убеждением, что прекращение неравной борьбы было бы наиболее благоприятно для России, Британское Правительство взяло бы на себя инициативу означенного обращения, по получении согласия на это генерала Деникина, и предоставило бы в его распоряжение и в распоряжение его ближайших сотрудников гостеприимное убежище в Великобритании.

Британское Правительство, оказавшее генералу Деникину в прошлом значительную поддержку, которая только и позволила продолжать борьбу до настоящего времени, полагает, что оно имеет право надеяться на то, что означенное его предложение будет принято. Однако если бы генерал Деникин почел бы себя обязанным его отклонить, дабы продолжить явно безнадежную борьбу, то в этом случае Британское Правительство сочло бы себя обязанным отказаться от какой бы то ни было ответственности за этот шаг и прекратить в будущем всякую поддержку или помощь, какого бы то ни было характера, генералу Деникину. Британский Верховный Комиссариат. 2 апреля 1920. Константинополь».

Отказ англичан от дальнейшей нам помощи отнимал последние надежды. Положение армии становилось отчаянным. Но я уже принял решение.

– Благодарю вас, если у меня могли быть еще сомнения, то после того, как я узнал содержание этой ноты, у меня их более быть не может. Армия в безвыходном положении. Если выбор моих старых соратников падет на меня, я не имею права от него уклониться.

Адмирал де Робек молча пожал мне руку. Я решил выехать немедленно.

Генерал Шатилов, узнав о моем решении, пришел в ужас.

– Ты знаешь, что дальнейшая борьба невозможна. Армия или погибнет, или вынуждена будет капитулировать, и ты покроешь себя позором. Ведь у тебя ничего, кроме незапятнанного имени, не осталось. Ехать теперь – это безумие, – убеждал он меня. Однако, видя, что его доводы бессильны, он объявил, что едет со мной, не решаясь оставить меня в этот грозный час.

21 марта броненосец «Император Индии» вышел в Крым. Море стихло. Мощно рассекая волны, уносил меня корабль к родным берегам. Там готовился эпилог русской трагедии. Над предпоследним актом ее готов был опуститься занавес истории.

М. Левитов¹²³
Отступление Корниловской Ударной дивизии¹²⁴

Описание Орловско-Кромского сражения заканчивается 10 ноября 1919 года по новому стилю. Далее пойдет почти беспрерывное отступление с небольшими остановками для контратак или для необходимого отдыха. В подборе материалов для истории Корниловского Ударного полка я руководствовался целью выразить мнение о происходивших тогда событиях лиц, близко стоявших к ним, и главным образом самих корниловцев-ударников. Изложение причин, вызвавших поражение всех Вооруженных сил Юга России, начавшееся на нашем участке, будет освещаться в рамках наших, корниловских действий и суждений. Представления о реальных возможностях у руководящих операциями штабов и у исполнителей часто очень резко расходятся, и, как следствие того, зарождается незаслуженное поражение. Успех Красной армии при переходе в контрнаступление на линии Орел – Воронеж обусловлен не только этим. В книге «Корниловский Ударный полк» приводится много причин этого, но большую часть из них мы оставим в стороне, так как нам было далеко до зверств и пропагандных лозунгов Красной армии, а постараемся воспроизвести впечатления и переживания строевых ударников, зафиксированные в те дни. Бои успешно ведутся не только тогда, когда руководство ими находится в искусных руках, но и в одинаковой степени зависят и от возможностей строевых частей. Нам часто преподносились боевые приказы с громким названием: такому-то «полку», когда фактически он был не больше состава роты. Отсутствие точных данных о силе и намерениях противника приводило и к тому, что своевременно не использовали и свою силу; особенно ярко это бросилось нам в глаза, когда можно было вести бои на уничтожение живой силы противника приданием нам кавалерийских частей. Первой и основной причиной отступления корниловцев от Орла был невероятный перевес в силах противника, доходившего до 42 стрелковых и кавалерийских полков, против наших трех Ударных полков, что красные могли тогда сделать благодаря заключению перемирия с Польшей Пилсудского. Второй причиной была потеря инициативы командованием Добровольческой армии при наличии точных данных о роли советской ударной группы.

Несмотря на это, корниловцы с 6 октября по 10 ноября нового стиля вели бои в районе Орла.

* * *

24 октября красными был взят город Воронеж, и только 15 ноября 1-я конная армия Буденного берет станцию Касторная, создавая тем угрозу возможности отступления Добровольческой армии на Ростов. Эта угроза с данного момента сознавалась и у нас, а до 10 ноября мы вынуждены были подчиняться только силе противника нашего фронта и вести упорные ежедневные бои, отбиваясь от небывалого для нас превосходства в силах противника, имевшего отличную конницу, которой у нас совершенно не было. Не нам судить, почему в боях за Воронеж и Касторную наши не разбили Буденного, но наши бои за Орел могли быть успешными для нас только при условии наличия у нашего командования инициативы, которая могла бы своевременно использовать силу Корниловской Ударной дивизии в ее полном составе и разбить обошедшую нас советскую ударную группу. Этого не произошло, и отход начался. Не легко давалось нам и наступление, но теперь, во время арьергардных боев, особенно когда вера в успех была подорвана, только сила нашего огня и марка «ударных» частей не позволяли красным уничтожить нас.

Отступление ярче обнаружило все наши отрицательные явления тыла: самостийность, действия анархиста Махно, растерянность тыловых учреждений, несвоевременная мобилизация, самоснабжение за счет населения и обычные заторы железнодорожных путей. Все это ставят теперь в большой минус командованию Вооруженными силами Юга России; но могло ли оно тогда справиться с этим в условиях гражданской войны и особенно самостийных течений? Возможно, что и могло, но только так, как ответил генерал Май-Маевский генералу Врангелю, который спросил его о причинах, почему мы не побили красных. Генерал Май-Маевский ответил на вопрос так: «Если бы мы поступали так, как поступают большевики, то, возможно, и разбили бы красных». Это было перед смертью генерала Май-Маевского, в те дни, когда Русская Армия генерала Врангеля покидала Крым. Революция своим предательством во время войны породила российский хаос, который большевики использовали для себя, а потом силой Чека вздернули всех на дыбу и этим создали многочисленную Красную армию. Такой метод действий для Вооруженных сил Юга России был неприемлем, и потому мы должны были покинуть Родину. Все же остальное, неизбежное для гражданской войны, было у нас на 95 % по нужде. Перед 1-м Кубанским походом мы только с сожалением оставили в Ростове-на-Дону 17 тысяч офицеров, не пожелавших записаться к нам, а пришедшие красные тут же подозрительных расстреляли, а остальные создали им ту Красную армию, перед которой нам теперь пришлось отступать. Все это приводится для того, чтобы еще раз поведать миру, почему национальные силы во время гражданской войны не победили большевиков.

Вот с такими разбросанными мыслями отступали полки Корниловской дивизии в морозы и под звуки придорожных телеграфных проводов, которые хорошо помнятся и до сего времени.

9 ноября н. ст. 1919 года. 3-й Корниловский Ударный полк отходит на линию сс. Гнилец – Заболотное – Архангельское, занимая последнее с боем. 2-й Корниловский Ударный полк 3-м батальоном наступает на село Поныри с целью занятия его южной окраины, 1-й батальон – на Ольховатку. 1-й Корниловской Ударный полк наступает на с. Теплый Колодезь. С этого числа 14-я советская армия направляет из своей ударной группы 8-ю кавалерийскую дивизию Червонного казачества на город Льгов, а Латышскую дивизию в обход города Курска с запада. 13-я советская армия Эстонской дивизией седлает железную дорогу на Курск с севера, а 9-й стрелковой дивизией в обход Курска с востока. Поэтому противник все время обходит правый фланг Корниловской Ударной дивизии.

10 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк на походе глубокой ночью, в мороз и вьюгу, несмотря на осмотр эскадроном конных разведчиков впередилежащей деревни, подвергся удару Эстонской дивизии во фланг и с трудом, полевыми тропинками, прибыл на участок 2-го Корниловского Ударного полка.

Показание поручика Долгополова Евгения Акимовича¹²⁵, конного эскадрона 3-го Корниловского Ударного полка о том, как могли части Эстонской дивизии неожиданно атаковать полк во фланг.

При подходе к оврагу перед окраиной деревни, которую мы должны были пройти мимо, не заходя в нее, поручик Долгополов был послан с разъездом осмотреть ее, так как деревня была перпендикулярна нашему движению и тянулась с юга на север. Он, как опытный разведчик, переправившись через овраг, не поехал по улице деревни, а двинулся «задами», через огороды. Проехав так часть деревни, он свернул на линию домов и стал опрашивать жителей о том, есть ли здесь какие-нибудь воинские части. Некоторые говорили, что ничего не знают, другие будто бы видели, что прошли какие-то солдаты, а на вопрос, белые или красные, отвечали, что теперь тут не разберешь, кто проходит, так их много здесь. По ответам было видно, что они не хотят говорить правды. Тогда поручик Долгополов поехал вдоль улицы по направлению к полку, всюду было тихо, в избах не было света, чувствовалась тревога. Он снова свернул на огороды и поехал навстречу полку. Была полная тишина. Когда он проехал деревню, из нее раздалась четкая команда, и последовали залпы по голове колонны полка. В это время эскадрон уже прошел деревню, а головная часть полка выходила из оврага. Остается предположить, что об отсутствии в деревне красных командиру полка было доложено по данным дополнительного разъезда, который осмотрел деревню, проехав по ее улице перед самым вступлением в нее эстонцев. Конечно, полный осмотр отсутствовал, и я должен сказать, что причиной этого были непрерывные бои в течение месяца, мороз и ночной переход полка с центрального участка дивизии на ее левый фланг. Неприятным в этом было то, что есаул Милеев¹²⁶ уехал, не сдав полка временно назначенному командиром полка поручику Левитову, который нагнал полк на походе, перед этой деревней.

Мое впечатление от боя (полковник Левитов)

Я только что прибыл в полк, временно заменив отстраненного от командования его командира полка, есаула Милеева, и тут же началось выступление ночью, в снежную бурю. Эскадрон конных разведчиков, я со штабом полка, связные и несколько пулеметов составляли голову колонны полка. Эскадрон заблаговременно осмотрел деревню, противника в ней не обнаружив, и полк, пересекая деревню, без остановки продолжал движение. Перед деревней и вдоль нее был непроходимый глубокий овраг с единственной гатью на дороге. Когда я с эскадроном и пулеметами был уже за деревней, в самой деревне поднимается сильная стрельба. Я со своими останавливаюсь, посылаю добровольно вызвавшегося казака узнать, что случилось, и через каких-нибудь 15 минут он возвращается и докладывает, что эстонская пехота атаковала головной батальон, со стороны которого была слышна слабая стрельба. В колонне находился помощник командира полка капитан Франц¹²⁷. Тогда и теперь, в эмиграции, в Париже, в 1964 году, ныне здравствующий командир эскадрона уверяет, что деревня при ее осмотре была пуста.

Моя жена, сестра милосердия В.С. Левитова¹²⁸, так освещает этот момент: ее санитарная повозка шла за головным батальоном, и при подходе к деревне красные атаковали нас в левый фланг. Перешедший батальон и одно орудие покатились в овраг, к гати. Эстонцы взяли несколько десятков наших в плен, и ее в том числе, но в этот момент с нашей стороны по эстонцам и нашим пленным прошла одна пулеметная очередь, от которой все разбежались, в том числе и наши пленные. Сестра попала в дом священника, была там принята как сестра его семьи и потом соединилась с нами, когда мы взяли Ростов на один день. Отрезанная же часть за это время выяснила, что деревня вся наполнена пехотой Эстонской дивизии. Первоначальная попытка открыть по деревне огонь из всех наших пулеметов, находившихся с эскадроном, блестяще провалилась, потому что они отказались работать – замерзли. Мысль пробиваться через густо наполненный эстонцами фронт с непроходимым оврагом, с потерей всех пулеметов и конского состава, была отброшена. В этот момент со стороны, куда мы должны были двигаться, в темноте показался разъезд, мы подпустили его вплотную и взяли в плен. Он, оказывается, шел от кавалерийского Эстонского полка при их дивизии. Когда я установил, что четыре наших батальона не рискуют переходить в атаку через единственную гать на дне оврага, я решил двигаться по маршруту согласно приказу. При приближении к ближайшей деревне мы встретили конную заставу, сбили ее и, к нашему огорчению, установили, что мы плотно окружены кавалерией. Начинался рассвет, и мы, заняв несколько домов на отлете и отогрев пулеметы, начали отстреливаться. В таком положении прошел день и ночь до рассвета следующего дня, с наступлением которого мы увидели со стороны нашего движения кавалерийскую лаву, от которой красные отскакивают. Мы сочли ее за высланную нам поддержку и с успехом прорвались к своим. Вышли мы на участок 2-го Корниловского Ударного полка, 3-й же полк вышел тоже на этот участок, оставив в овраге сорвавшееся с гати орудие.

* * *

После только что прибывшего после болезни перед городом Фатежем командира 1-го полка полковника Гордеенко¹²⁹ возвратился после ранения и командир 2-го полка полковник Пашкевич¹³⁰. Командиром 3-го полка был назначен командир 3-го батальона 2-го полка капитан Щеглов¹³¹, который стал принимать полк с хозяйственной части и с запасного батальона, оставив за себя капитана Франца. Я же был назначен в свой 2-й полк на должность помощника командира полка по строевой части. Несмотря на это, мне, до Курска включительно, пришлось снова иметь дело с частями 3-го полка, который часто подчинялся командиру 2-го полка полковнику Пашкевичу. Последним моим соприкосновением с 3-м полком было успешное отражение удара красных на Курск с востока, накануне оставления его нами. По какой-то счастливой случайности у меня до сего времени сохранилась полевая книжка с моими распоряжениями частям 3-го Корниловского Ударного полка, находившимся в моем подчинении.

10 ноября. 2-му Корниловскому Ударному полку, согласно приказу № 87 О: «Продолжение выполнения задачи». Бои за с. Теплый Колодезь.

11 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк отбивает наступление противника, 2-й Корниловский Ударный полк отбивает противника артиллерийским огнем. А по данным книги советского полковника Агуреева, Ольховатка была занята после жестокого боя. 1-й Корниловский Ударный полк по приказу отходит на с. Ржава и город Фатеж.

12 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк обороняет свой участок. 2-й полк – противник пассивен. С наступлением темноты полк по приказу отходит в село Родительское, переход – 20 верст, 1-й полк – город Фатеж.

13 ноября. 3-й полк – хутор Матвеевка – село Золотухине. Противник наступает.

2-й Корниловский Ударный полк. Приказ – полку перейти в село Смородинное и занять фронт: Дерлово – Сергеевское – Бычки. 2-й батальон – через Гнилушки в Дерлово, вести разведку на Скородное— Степное, 3-й батальон – в Родительское и 1-й – в Сергеевское. Дополнительно: 2-му батальону перейти в Лукашевку. К селу Родительскому полк подходил на рассвете и указанный фронт занял только в 10 часов.

14 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк отбивает наступление противника и согласно приказу вечером выступил на Уколово – Воробьевку. В сохранившейся моей полевой книжке того времени моим приказанием 3-му батальону 3-го полка было переходить в наступление и вторым – отходить после на Сухую – Солотину.

2-й полк. В Сухую Неполку полк прибыл в 7 часов. На Донское с 16 часов противник перешел в наступление. В 17 часов 40 минут штаб полка с резервом переходит в Служное (Коренная Пустынь), 2-й батальон – в Федоровку, 1-й батальон – в Шушскую. В 12 часов 2-й батальон отбивает атаки противника артиллерийским огнем. Мороз доходит до 15 градусов, что страшно тяжело для плохо одетой армии.

1-й Корниловский Ударный полк в селе Глебове, в 5 верстах к востоку от города Фатежа, а противник к вечеру занимает город.

15 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк согласно приказу с утра переходит на станцию Коренная Пустынь. Здесь сосредоточивается вся Корниловская Ударная дивизия. 2-й Корниловский Ударный полк в 5 часов 40 минут 2-м батальоном переходит в Сухую Неполку, 1-й его батальон занимает Дмитриевское. Штаб полка с остальной частью – Коренная Пустынь. 3-й полк в с. Воробьеве. 2-му полку приказано занять Зиберево – Шеховцево – высоту 121,7, включительно. 3-й полк частью своих сил занимает с. Мащенка – Тазово – Прилепье.

К вечеру этого числа: 2-й полк занимает выс. 121, 7, включительно, 2-й батальон Зиберево, офицерский и сводная рота 3-го полка – с. Телятино.

15 ноября конный корпус Буденного занял село и станцию Касторная, 150 верст от Курска по воздушной линии.

16 ноября. Отход Корниловской Ударной дивизии на линию Никольское – Монахово. На фронте спокойно, 3-й полк эшелоном перебрасывается в город Курск.

17 ноября. Противник, двигаясь восточнее Курска, занимает село Долгая Клюква, создав угрозу для фланга дивизии. Утром 3-й Корниловский Ударный полк получил приказ, согласно которому он должен наступать на село Долгая Клюква. Малочисленный полк разбивает противника и преследует его до темноты. Затем полк возвращается в город Курск и ночью оставляет его, согласно приказу отходить по шоссе на город Обоянь.

2-й Корниловский Ударный полк. От 2-го батальона караулы на станцию Поздрачевка и Букреевку. Противник пассивен. Поступило пополнение из запасного батальона 800 человек, благодаря чему был создан даже 4-й батальон. Настроение немного приподнялось, но сдача Курска для всех была очевидна, и никто не верил в его оборону. От пойманных красных узнали, что им 18-го приказано взять Курск.

1-й Корниловский Ударный полк обороняет Курск с северо-запада.

18 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк переходит реку Сейм и останавливается в деревне Ломаково, где задерживается до ночи. Под прикрытием оставленной в Домакове офицерской роты полк отходит в ночь на указанную линию, но занять ее уже не пришлось, так как красные, обойдя Курск с востока, заняли означенные хутора. Сводный же батальон полка, который пошел по железной дороге Курск – Белгород, был уничтожен противником до одного человека. Потери полка – более 500 человек. Помимо погибшего батальона, было 180 человек убитыми и ранеными.

2-й Корниловский Ударный полк. 2-й батальон: Семеновка – Виногробль, 1-й – в Сапогове. Вновь взятые в плен красные подтвердили о приказе им 18-го взять Курск. С утра противник большими силами повел наступление на Курск с северо-востока и с северо-запада. Последовал приказ оставить город.

1-й Корниловский Ударный полк на левом фланге дивизии сдерживает наступление латышей и несет большие потери. По приказу полк отходит.

19 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк на рассвете, подойдя к хутору Турусовка, был встречен огнем противника. Не первое уже это было испытание для корниловцев, и, развернувшись, остатки полка в количестве около ста человек пошли пробиваться через хутор Турусовка, чтобы выйти на шоссе на Обоянь. Отходя затем на юг, к с. Матвеевка, они ночуют там вместе с полками дивизии. Со стороны Курска противник не наступал. Стоял сильный мороз.

2-й Корниловский Ударный полк в ночь выступает на Селиховы Дворы, Мед венский Колодезь. Этой же ночью противник совершал параллельное нашему движение к востоку от шоссе на Турусовку и Поярково, где имел бой с 3-м полком.

1-й Корниловский Ударный полк спокойно отходит на Медвенские Дворы. Сильные морозы и наш огонь, по-видимому, сильно охладили порыв красных.

Оставление Курска Корниловской Ударной дивизией

18 ноября 1919 года. Показания пленных оправдались. С утра красные большими силами повели наступление на Курск: с северо-запада Латышская стрелковая дивизия, с северо-востока Эстонская стрелковая дивизия и с востока, в обход города, с целью перерезать железную дорогу Курск – Белгород, наступали части 9-й стрелковой дивизии.

На всех направлениях полки Корниловской Ударной дивизии с большими потерями для себя, переходя в контратаки, сдерживают противника. 3-й полк теряет полностью один батальон, шедший по железной дороге. 2-й Корниловский Ударный полк сдерживает Эстонскую дивизию. 1-й полк переходит в контратаки на латышей и несет большие потери. К вечеру получен приказ оставить город.

19 ноября. Последние части Корниловской Ударной дивизии выходили из города на юг в 5 часов – было еще темно. Противник небольшими частями занимал город, куда его части вошли днем без боя. Здесь интересно отметить отношение населения города к происшедшей перемене. В те времена, как и всегда вообще, оно подчинялось силе. Центральная электрическая станция сразу заработала, местные большевики высыпали навстречу, наши сторонники притихли и пали духом. Однако радостной встречи не произошло даже у большевиков: в город вступали латышские части, не говорившие по-русски или по-украински, Чека и «янычары» Ленина, и вместо радостной встречи появился ужас на лицах. Большинство жителей поняли, в ком основная сила Ленина, но было поздно. Потери у нас были до того велики, что заставили задуматься о нашем положении очень многих из числа самых стойких наших начальников. Было установлено, что 3-му полку на самом деле шло пополнение в 600 человек, но оно было атаковано кавалерией красных и уничтожено.

Наши бронепоезда: «Иоанн Калита», «Москва», «Вперед за Родину» и несколько площадок «Офицера» достались красным. Не хотелось верить в гибель наших красавцев бронепоездов. Да, не напрасно так сильно трубили красные о своей курской победе, их трофеи и на самом деле были велики. Бронепоезда и эшелоны с ранеными были направлены прорываться на Льгов в то время, когда железная дорога Курск – Льгов была перерезана кавалерией, а сам Льгов был сдан одновременно с Курском. Очевидцы из числа раненых, находившихся в этих эшелонах и спасшихся, рассказывают об этом так: санитарный поезд и несколько товарных направились в ночь сдачи Курска согласно приказу под прикрытием трех бронепоездов и двух площадок «Офицера» прорваться на Льгов. Надежды на благополучный исход задачи не было, так как только что произведенная бронепоездом «Москва» разведка обнаружила большие заносы, но другого выхода тоже не было. Ветка на Белгород была перерезана еще к вечеру 4 ноября. Верст около двадцати бронепоезда прошли с большими остановками и невероятными усилиями. С рассветом были обнаружены непреодолимые заносы, и к тому же пришлось вступить в бой с появившимся уже противником. После долгих и безрезультатных попыток с кем-либо связаться и добыть рабочих из окрестных деревень решено было все бросить и уходить на юг. Бронепоезда были подорваны, некоторым из раненых удалось спастись, а большинство тоже было оставлено. Говорят, что при виде всего брошенного многие не выдерживали и уходили с рыданиями. Таким образом, погибли два тяжелых бронепоезда – «Иоанн Калита» и «Генерал Дроздовский» – и два легких – «Москва» и «Вперед за Родину».

20 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк переходит в деревню Драчево. 2-й Корниловский Ударный полк. Дневка в с. Медвенский Колодезь. Стычки с передовыми частями красных. 1-й Корниловский Ударный полк идет в том же направлении.

21 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк утром прибывает в город Обоянь. Полк сводится в батальон в сто штыков. 1-й Корниловский Ударный полк отходит параллельно движению 2-го полка.

22 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк занимает позицию к востоку от Обояни, в деревнях Зорино – Спасское. 2-й Корниловский Ударный полк. Стоянка в Обояни. Перестрелка с наступающими разведчиками красных. 1-й Корниловский Ударный полк – на левом фланге дивизии.

23 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк отзывается в город Обоянь. 2-й Корниловский Ударный полк – Обоянь, перестрелка с противником. 1-й Корниловский Ударный полк – на старом месте.

24 ноября. 3-й Корниловский Ударный полк. Получен приказ об отходе в 20 часов. В с. Васильевка – остановка. Противник наступает.

2-й Корниловский Ударный полк. Около 20 часов Латышский полк повел наступление с северо-запада на город Обоянь. В это же время был получен приказ об оставлении Обояни и об отходе на юг. 3-й Корниловский Ударный полк уже начал движение из города. Атаку латышей принял на себя офицерский батальон 2-го полка. Под прикрытием вьюги латыши подошли близко, но нарвались параллельно своему фронту на овраг (то, что произошло при нашем наступлении с 1-м батальоном 2-го полка) страшной глубины и с крутыми берегами, благодаря чему обороняющиеся подпустили противника на ширину оврага и открыли огонь с дистанции в сто шагов. Впоследствии выяснилось из показаний пленных латышей, что их потери были так велики, что заставили командира этого полка «рвать на себе волосы» за рискованное нападение на корниловцев. Вооружены и одеты латыши были отлично. Ручные гранаты имелись почти у всех и в достаточном количестве. На этот раз их цепи отошли и противник ограничился обстрелом переправ и станции из 42-линейных орудий. Наш отход закончился в порядке и спокойно.

1-й Корниловский Ударный полк тоже отходит на юг.

25 ноября. 3-й полк спокойно стоит в с. Васильевка, а в ночь на 26-е отходит в с. Солотино, где и стоит 26-го и 27-го. Сюда прибыло пополнение из Харькова, и полк развернулся в два батальона. 2-й полк переходит в Зоринские хутора. 1-й полк – в резерве дивизии.

26 ноября. 3-й полк стоит спокойно на старом месте. 2-й полк – Зоринские хутора. Небольшие стычки с частями Эстонской бригады. 1-й полк – без перемен.

27 ноября. 3-й полк – спокойно. 2-й полк. С 9 часов наступление Эстонской бригады. После упорного боя, длившегося чуть ли не весь день, противник к вечеру отошел. Действия нашей артиллерии отменны. В ночь на 28-е переход в Верхопенские и Покровские хутора. 1-й полк отходит без давления со стороны противника.

28 ноября. 3-й полк в ночь на 29-е отходит на деревню Верхопенское. 2-й полк. Один батальон в сторожевке на Верхопенских хуторах, остальной полк со штабом полка в хуторах Покровском и Ильинском.

29 ноября. 1-й полк на восток от центрального участка 2-го полка в с. Сухая. Эстонцы с наступлением темноты удачно атаковали полк. Сестра милосердия этого полка Васса Яковлевна Гайдукова (Ася)¹³² так рассказывает об этом: «Разместив раненых, медицинский персонал направился в отведенную ему избу. Не успели они войти, как под окнами раздались стрельба и крики. Хозяйка дома с криком стала их просто выгонять, но хозяин заступился и стал прятать их «под печку». Кто знает, что представляет из себя это убежище, тот поймет, с какими трудностями туда нырнули четыре человека. Тут же врываются большевики и на ломаном русском языке приказывают всем выходить. Это были эстонцы. Они стали винтовками шарить и под печкой. Но в это время снова началась стрельба, и эстонцы убежали. Корниловцы контратакой отбили их. Часть раненых была перебита. О переживаниях спасшихся под печкой распространяться не приходится, образ их спасителя – русского крестьянина – остался у них на всю жизнь». Отсюда 1-й Корниловский Ударный полк вышел на правый фланг дивизии. Вообще дивизия в ожидании налета кавалерии все время старается быть в огневой связи.

2-й Корниловский Ударный полк. На участке полка спокойно.

3-й Корниловский Ударный полк – на запад от 2-го полка, в селе Верхопенье.

30 ноября. 1-й Корниловской Ударный полк. Спокойно.

2-й Корниловский Ударный полк. С 15 часов противник повел наступление по шоссе на Верхопенские Дворы, к вечеру был отбит и продолжал только обстрел наших позиций из 48-линейных орудий. На Верхопенских Дворах остались на ночь наши 2-й и 3-й батальоны. Отошедший противник предпринял свежим Латышским полком ночной налет. Сначала оба батальона были выбиты, но при поддержке офицерского батальона перешли в контратаку и разогнали латышей, нанеся им большие потери. Были взяты пулеметы.

3-й Корниловский Ударный полк. Село Верхопенье. Бои с эстонцами.

1 декабря 1919 года. 1-й Корниловский Ударный полк. На участке полка спокойно.

2-й Корниловский Ударный полк. На участке 2-го и 3-го полков латыши перешли в наступление и сбили наших, 2-й и 3-й батальоны остановились в версте от Верхопенских Дворов, а 3-й Корниловский Ударный полк оставил село Верхопенье, бросив своих раненых. После подхода резервных батальонов полк перешел в наступление, сбил латышей и захватил оба пункта, отбив раненых 3-го полка (командира офицерской роты и других).

3-й Корниловский Ударный полк. После бешеных атак полк отходит в деревню Сырцово, выбивает оттуда зашедшую нам в тыл группу красных и отходит в деревню Пенки.

2 декабря. 1-й Корниловский Ударный полк: перестрелка. 2-й Корниловский Ударный полк: попытки противника наступать отбиты. 3-й Корниловский Ударный полк: противник наступает.

3 декабря. 1-й Корниловский Ударный полк. Отход на город Белгород. 2-й Корниловский Ударный полк. Отход в с. Яковлевка. Часть артиллерии за недостатком конского состава отправлена на погрузку в Белгород. 3-й Корниловский Ударный полк. Полк переходит в с. Ольховатка.

4 декабря. 1-й Корниловский Ударный полк отходит без боя на Белгород. 2-й Корниловский Ударный полк. На участке полка противник ведет наступление. Приказание – в бой не втягиваться, почему полк, отстреливаясь, отходит по шоссе на хутор Терны. 3-й Корниловский Ударный полк остается в селе Ольховатка.

* * *

Когда началось отступление от Орла, корниловцы думали, что оно временное и вызвано перегруппировкой войск или же выравниванием фронта; никто не предполагал, что это отступление окончательное. Корниловская дивизия отходила не в результате своего поражения: если красные начинали усиленно наседать, корниловцы переходили в наступление, разбивали противника и отбрасывали его. Но и после таких побед Корниловскую дивизию все-таки поворачивали назад и оттягивали в тыл. Отступление продолжалось непрерывно. Спокойное отношение корниловцев к отходу вскоре сменилось горьким недоумением: иметь в своих руках весь плодородный Юг России с казацким населением – донским, кубанским, терским, явно враждебным большевикам; получить возможность создать сильную кавалерию; обладать Каменноугольным районом, нефтью; получать помощь союзников; быть в нескольких переходах от Москвы и вдруг начать все терять. До корниловцев доходили слухи, что донское казачество перестало воевать, у казаков произошел какой-то душевный надлом и они отступают без боев. Говорили о крупных неладах среди командного состава, о полной неурядице тыла. Когда корниловцы ездили в отпуск или попадали ранеными в тыл, их поражали неприступные на все цены – офицерского жалованья хватало на несколько обедов, возмущала бешеная спекуляция, разгул городов и толпы офицеров, пристроившихся в тылу или же целыми месяцами формировавших ячейки старых полков. Но и тыл не оставался в долгу перед фронтом: «цветные полки» Добровольческой армии обвиняли в грабежах, погромах и насилиях.

Это обвинение корниловцы отвергали с негодованием. В 1-м корпусе грабежей и погромов не было. Отдельных лиц, виновных в этом, кто бы они ни были, хотя бы заслуженные офицеры-первопоходники, командир 1-го корпуса генерал Кутепов беспощадно вешал или расстреливал.

– Там, где я командую, погромов быть не может, – всегда повторял Кутепов.

Единственное, в чем могли винить себя корниловцы, – это в реквизициях у населения.

В Корниловской дивизии до самого Крыма не было своего интенданта, не было уполномоченного лица, которое ведало бы снабжением дивизии всей материальной и хозяйственной частью.

Оружие корниловцы доставали с бою, но солдат надо было одевать, кормить, и полкам ничего не оставалось делать, как заниматься «самоснабжением». Захваченных у красных интендантских запасов не хватало, или же они оставались на складах в крупных городах; красноармейцев, поставленных в строй, приходилось одевать за счет их товарищей, отправляемых в тыл. Приходилось смотреть сквозь пальцы и на то, как какой-нибудь промерзший до костей ударник утаскивал у крестьянина полушубок или сапоги. Нужда в теплых вещах, белье и обуви как у красных, так и у добровольцев была такова, что убитый в бою через несколько минут лежал голым.

Жестокая необходимость заставляла реквизировать у крестьян скот, фураж и подводы. Было немыслимо допускать, чтобы продрогшие солдаты оставались без горячей пищи, голодные кони грызли сухие жерди, кооперированные раненые погибали. Подводы у крестьян брали не только для перевозки раненых, но и для переброски войск. Реквизиции и гужевые повинности вызывали недовольство крестьян, но причины их озлобления против добровольцев были, конечно, более глубокие. Эти причины ускользали от фронта. Корниловцы стремительно продвигались вперед и видели только одно: их встречали как освободителей, когда же через несколько месяцев они отступали по тем же местам, недавних освободителей провожали как ненавистных завоевателей.

– Встречали цветами, – говорили корниловцы, – провожают пулеметами.

– Помещики с черкесами шли за вами, – проговаривались крестьяне, – да и никакого порядка вы не дали…

У крестьян была прямо тоска по «порядку».

Сильное раздражение в деревне вызвал и приказ о мобилизации. Этот приказ был подучен полками, когда Добровольческая армия откатывалась назад. В полковых штабах пожимали плечами:

– Шли вперед, был общий подъем, мобилизовать запрещали, стали отступать, приказывают производить мобилизацию. Что за нелепость?

И действительно, мобилизованные крестьяне разбегались. Они пробирались назад в свои деревни и села или же бежали к «зеленым». Все леса кишели ими. Дезертирство мобилизованных действовало развращающе на полки: началась утечка и среди поставленных в строй бывших красноармейцев.

Непрерывное отступление, враждебность населения, растущая неуверенность в своих солдатах угнетали офицеров, но у них, как в первые дни Кубанского похода, не было ни уныния, ни отчаяния. Каждый день у офицеров все те же заботы о своих солдатах и то же мужество в боях.

Это мужество вызывало уважение даже у большевиков. Был такой трагический эпизод: 3-й Корниловский полк при отступлении от Харькова шел на правом фланге своей дивизии. Командовал полком капитан Франц, тихий, скромный офицер-хорват. К корниловцам он присоединился еще в Киеве и привязался к ним всей душой. У Франца как командира полка был единственный недостаток – во всех боях считал своим долгом идти впереди своих цепей, и полк быстро лишался общего руководства; после каждого такого боя на вопрос начальника дивизии – а что капитан Франц? – был неизменный ответ – капитан Франц ранен. Его левую руку уже давно заменял протез.

В 3-м полку остался всего один сводный батальон в 120 штыков и офицерская рота в 70 человек. При полку была пулеметная команда, легкая батарея и обоз, главным образом с ранеными. 3-й полк благополучно перешел реку Ула и остановился в селе Старо-Покровском. Правее села протекал Долец, сзади села тянулись леса почти до самого города Змиева. Полк получил задачу охранять мост через Улу. Несколько дней корниловцы спокойно простояли в селе, ведя перестрелку с большевиками, занявшими село Ново-Покровское по ту сторону реки.

4 декабря из штаба дивизии приехал офицер подрывной роты с двумя саперами для взрыва моста. Мост был взорван, офицер уехал. Прошло еще два дня, как посланный разъезд донес, что Корниловский дивизион, стоявший в небольшой деревушке верстах в восьми левее 3-го полка, там больше не стоит, а деревушка занята Латышским полком. Впоследствии выяснилось, что 3-му полку своевременно было послано приказание об отходе, но «зеленые» перехватили разъезд, и полк, ничего не подозревая, 24 часа оставался на фронте совершенно один.

Надо было спасаться. Единственная дорога оставалась через лес. В морозную лунную ночь обоз вытянулся из деревни, за ним, прикрывая его, пошел полк. Обоз подъехал к лесу. Вдруг гулко, как топоры, застучали винтовки. Нахлестывая своих кляч, подводчики рассыпались по полю.

Капитан Франц приказал сводному батальону атаковать противника. Цепь подошла к лесу шагов на двести. Тишина. Продвинулась еще на несколько шагов, и изо всей опушки стали вылетать огненные снопы пулеметных и ружейных залпов. Батальон был скошен, в живых осталось 16 человек. Батарея корниловцев стала бить по невидимому врагу. После нескольких очередей капитан Франц со своим помощником капитаном Барбэ повел в атаку офицерскую роту. Со штыками наперевес пошли офицеры. Подошли к опушке, и вдруг донеслась громкая команда:

– Товарищи, расступись, офицера идут!

Сорвался только один случайный выстрел, и капитан Барбэ упал с простреленной головой. Вся рота вошла в безмолвный лес. Но ни артиллерии, ни обоза красные не пропустили, их цепь, как только прошли офицеры, сразу сомкнулась.

– Спаслось нас 86 человек, – вспоминает участник этого эпизода штабс-капитан Андрианов¹³³. – В одни сутки мы прошли тогда сто верст и догнали свою дивизию.

* * *

5 декабря Корниловская Ударная дивизия сосредоточивается в городе Белгороде. Приказано грузиться в эшелоны для переброски в Харьков. Обозы под прикрытием конных разведчиков походным порядком идут туда же. С Белгорода начинается, как принято выражаться в военной среде, настоящий «драп», но только не панический, а просто тактический. Ходили сначала какие-то слухи, что около Белгорода остановимся и дадим бой, а тут с места в карьер погрузка и откат на Харьков. Настроение какое-то притупленное от морозов и беспрерывного отступления. Жители Белгорода были связаны с нами узами дружбы, силу Чека Дзержинского они хорошо знали с момента нашего вступления в город при нашем наступлении, когда красными было взято до 60 человек заложниками, которых они и расстреляли при своем бегстве. Теперь картина изменилась и все жители считали себя заживо погребенными. Да, под Орлом судьба Вооруженных сил Юга России была решена, и теперь каждый из нас понимал, что ждет нас, и потому решал, как дороже продать свою жизнь. Тогда и мы все считали себя обреченными, вопрос мученического конца для каждого из нас был вопросом только времени, но, несмотря на это, деловое отношение к окружающей обстановке не покидает корниловцев, они часто шутят и все время в работе согреваются от мороза.

Командир 2-го полка уехал в Харьков, чтобы сделать отбор из своего запасного батальона для пополнения.

6 декабря. Угроза удара противника с запада. Переброска дивизии произошла в полном порядке: 2-й Корниловский Ударный полк – эшелонами по железной дороге, а 1-й и 3-й полки с обозами и артиллерией – походным порядком. К вечеру противник был задержан, и 2-й полк ночью прибыл в Харьков.

3-й Корниловский Ударный полк из села Ольховатка отходит 5 декабря в хутор Яхонтово, куда прибывает офицерская рота в 70 человек. Утром 6-го полк переходит в сс. Марьевка – Андреевка и, простояв до вечера, отходит на Белгород, который оставляется в ночь на 7-е. Через село Таврово полк приходит в деревню Нелидовку, где и ночует.

7 декабря. 2-й Корниловский Ударный полк рано утром выгрузился и стал в городе. В Харькове с 7 по 11 декабря шли усиленные занятия с пополнением и разбивка по ротам. Полк получил достаточно обмундирования. Вследствие полного отсутствия какого-либо наблюдения высшего начальства за запасным батальоном и полного игнорирования требований интендантством запасный батальон превратился во что-то ужасное. Не так давно командир полка уехал оттуда, оставив там около 800 человек здорового элемента, хотя и раздетого, а теперь к его приезду почти ничего не осталось. Обмундирования так и не дали ничего, довольствие было скверное, заразных больных тифом не изолировали и иногда отказывались принимать их в лазареты, а потому и смертность была колоссальной. Каждый день в казармах умирало до 20 человек. Командир запасного батальона на все свои требования получал отовсюду одни лишь отказы. Только такие офицеры, как командир полка полковник Пашкевич, могли все достать при таком положении. В Харьков он приехал на три дня раньше полка, получил временное назначение комендантом Харьковского района и, воспользовавшись этим, произвел в Харькове мобилизацию, достал несколько сот комплектов обмундирования и таким образом дал полку 300 человек пополнения. Вообще же необходимо отметить, что тылы совершенно не имели должного управления. С грабежами у нас по тылам и при наступлении не совсем было благополучно, а когда «публика» почуяла отступление и отсутствие управления, то дело пошло полным ходом. Доходило до того, что некоторые под разными предлогами спешили опередить свои части и с целью грабежа набрасывались на предназначенные для эвакуации города. Некоторые из таких получали в этих налетах ранения и увечья. Но нередко такие господа заканчивали свою деятельность очень печально, когда с подходом действующих полков они попадали в руки их командиров. Были и такие артисты, которые входили в доверие честных командиров полков, как, например, командир запасного батальона 2-го Корниловского Ударного полка поручик Тельнов, до этого перебежавший от красных в экипаже, но и такие попадались. Поручик Тельнов был предан суду командиром полка и приговорен к расстрелу. Судебный процесс затянулся до нашего переезда в Крым, где Тельнов, узнав о приговоре, бежал, артистически перешел на участке Марковского полка на Перекопе к красным, как будто посланный разведчиком в их тылы, где получил в командование батальон, действующий на Польском фронте, с которым он бежал, перейдя границу Пруссии. Несмотря на это, он все же был выдан большевикам, которые упрятали его в Соловки, где он и был расстрелян. Свидетелем этого на Соловках был профессор Ширяев, который в своей книге «Неугасимая лампада» описал конец Тельнова, где такой же заключенный интеллигент из числа пресмыкающихся спешил клещами вытащить золотые зубы у еще не застывшего трупа Тельнова.

За время пребывания 2-го полка в Харькове для нас картина происходящего на фронте Вооруженных сил Юга России стала ясна: кубанцы почти все вышли из подчинения генералу Деникину, Донской фронт играл в самостийность, терцев было мало. Добровольческая армия понесла большие потери, но духом была еще сильна.

8 декабря. 3-й Корниловский Ударный полк отходит по линии сел Черемошное – Соловьеве. Отношение жителей к нам резко отрицательное, а в селе Черемошном был убит крестьянами артельщик офицерской роты, поехавший к старосте с просьбой собрать для полка хлеба.

В ночь на 9 декабря полк отошел через село Стрелечье, где имел небольшой привал, в село Липцы, откуда в ночь на 10-е отошел в Русские и Черкесские Тишки. В ночь на 1-е продолжал отходить на Харьков и утром 12-го вошел в город. Заняв восточную часть города, полк выставил сторожевое охранение в городе, прикрывая проходящие части дивизии от могущих быть нападений со стороны местных большевиков, начавших к этому времени открыто свою деятельность. В 15 часов полк оставил город и отошел по Чугуевскому шоссе в хутор Залкин, где и заночевал. 13-го утром полк двинулся в село Рогань и далее, на село Старо-Покровское, которое и занял ночью. В Рогани – встреча с марковцами.

Путь 1-го Корниловского Ударного полка за эти дни в деталях не сохранился, но он все время действовал в составе своей дивизии.

12 декабря. Отход из Харькова, 2-й Корниловский Ударный полк к вечеру прибыл в Безлюдовку. Обоз едва дотянулся, так как снег стаял и сани пришлось менять на колеса, что удавалось с большим трудом. Опустел когда-то хорошо знакомый нам Харьков, все приуныли и все еще не верили в наш отход. Отовсюду неслись тяжелые вздохи взрывов, которые ясно говорили об отступлении как о факте уже совершившемся.

13 декабря. Переправа по железнодорожному мосту через реку Уда на станцию Жизловка. После окончания переправы мост был взорван и провалился. В провал моста бронепоезд пустил несколько платформ, груженных камнем (в сохранившейся моей полевой книжке есть донесение командиру 2-го Корниловского Ударного полка из хутора Старольского за № 249 о переправе через реку Уда). Латышская дивизия заняла Харьков.

14 декабря. 1-й Корниловский Ударный полк идет в составе дивизии. 3-й Корниловский Ударный полк, расположившись в селе Старо-Покровском, занял позицию по реке Уда и охранял мост через реку в 2 верстах западнее села, держа связь влево с частями дивизии в селе Большая Покровка. Уничтожить мост не удалось ввиду отсутствия подрывных средств. 2-й Корниловский Ударный полк переходит в деревню Аксютовку и деревню Боровое. В районе Мерефы слышна сильная артиллерийская стрельба, там наступали части Латышской дивизии.

15 декабря. 1-й и 2-й Корниловские Ударные полки на прежних местах, 3-й Корниловский Ударный полк к вечеру подошел к реке Уда и под прикрытием нашего артиллерийского огня занял противоположную деревню Ново-Покровское, выставив сторожевое охранение по берегу реки и у моста. В тылу полка находился большой лес, тянувшийся до города Змиева, где расположился штаб дивизии. В лесу, верстах в семи от села Старо-Покровского, находилась деревня Мохначи с населением, сплошь настроенным в пользу большевиков, и первый наш транспорт с ранеными был там ограблен. Связь со штабом дивизии пришлось поддерживать конными по фронту, через 1-й полк.

16 декабря. В ночь с 15-го на 16-е 1-й и 2-й полки отходят к городу Змиеву. 2-й полк стал по квартирам в слободе Замостье. Получен приказ об отходе вечером за город. Разведка противника с наступлением темноты подошла и завязала с 1-м полком перестрелку в районе станции. Жители очень доброжелательно настроены к нам, и некоторые поступили в полк добровольцами. Повсюду слышны взрывы артиллерийских складов и мостов. Около 17 часов 2-й полк выступил и через город направился в село Беспаловка. После прохода частей городом мост через реку Мож был сожжен, и к этому же времени артиллерия противника стала обстреливать город с северо-востока. В Беспаловку полк прибыл в 24 часа.

16 декабря. 3-й Корниловский Ударный полк занимает то же положение. К вечеру в полк приехали подрывники с приказанием уничтожить мост через реку Уда. На глазах у часовых-большевиков, в ясную зимнюю ночь мост был насколько возможно подорван, и подрывники уехали в село Старо-Покровское. В эту ночь был отдан приказ отойти на станцию Щебалинка. Находившиеся правее полка части марковцев еще 12 декабря оставили Чугуев и отошли на юго-восток. Полк не получил приказа об отходе и простоял весь день 14 декабря в селе Старо-Покровском, ведя артиллерийскую перестрелку с противником через реку. Только ночью на 15 декабря поехавшие через бывшее расположение 1-го полка – село Красное – подрывники обнаружили, что левее полка противник перешел через реку и занял деревню, занятую до этого нашими частями. Тогда же обнаружилось по бросаемым ракетам, что противник обошел полк и справа. Временно командующий полком капитан Франц отдал тотчас приказ обозу под прикрытием полуроты двигаться через лес на деревню Мохначи. Полк, состоявший в это время из одного сводного батальона в 100 штыков, офицерской роты в 70 штыков и 6-й батареи, был поднят по тревоге и приготовился к выступлению. Когда обоз подошел к лесу на расстоянии полутора верст от села, то был встречен огнем в упор противника, занявшего опушку леса вдоль села Старо-Покровского, и принужден был отойти обратно к селу. Тогда был двинут в атаку батальон, но атака, встреченная с дистанции в 100 шагов ураганным огнем, не имела успеха. Бросаемые справа, слева и позади села Ново-Покровского ракеты убедили в том, что полк окружен и кольцо вот-вот сомкнется. После обстрела батареей опушки леса офицерская рота с остатком батальона ринулась в атаку, отчаянным порывом прорвала кольцо противника и вошла в лес в количестве 56 офицеров и 30 ударников. Батарея, пулеметы и обозы остались у противника, а остатки полка через лес двинулись к Змиеву, обходя могущую быть окончательной гибелью полка деревню Мохначи. Только около Змиева, в пригородном хуторе, капитан Франц узнал от жителей, что наши уже более суток как оставили город, и остатки полка, сделав нечеловеческие усилия, прошли около 90 верст и на рассвете 19 декабря нового стиля догнали части дивизии на станции Балаклея, откуда через два часа вместе с отходящей дивизией двинулись на ст. Савинцы, где и ночевали.

17 декабря. 1-й и 2-й Корниловские Ударные полки в Ново-Борисоглебске.

18 декабря. Ново-Серпухов (ст. Балаклея). К дивизии присоединился 3-й полк (остатки).

19 декабря. Дивизия на ст. Савинцы.

20 декабря. Дивизия в городе Изюме. К востоку – марковцы. 1-й Корниловский Ударный полк частью занимает село Стратилатовка. 2-й полк стал по квартирам в слободе Замостье. Жители встретили нас очень хорошо, все сочувствовали нашему положению, некоторые вступили в полк добровольцами. Вечером было приказано оставить город. Около 23 часов полк остановился на ночлег в селе Малая Камышеваха.

3-й Корниловский Ударный полк переходит на ст. Закомельская, грузится в эшелон и отправляется на ст. Харцызск для пополнения, куда прибывает только 26-го. На ст. Дебальцево эшелон пришлось бросить, так как походным порядком через Енакиево на станцию Харцызск можно было скорее пройти, чем проехать, – настолько пути были забиты.

21 декабря. Одному батальону 2-го Корниловского Ударного полка с командой конных разведчиков было приказано сменить части 1-го полка в с. Стратилатовка. При входе в это селение части 2-го полка встретили вместо своих противника и после короткой перестрелки погнали его за Северный Донец, на восток.

23 декабря. В книге советского полковника Агуреева говорится, что «21 декабря нового стиля под Камышевахой Эстонская дивизия вела два дня жестокий бой».

23 декабря (тоже нового стиля). С 13 часов противник повел наступление на 2-й Корниловский Ударный полк со стороны Изюма на Стратилатовку и Малую Камышеваху. После упорного боя противник был сбит и отступил с большими потерями. Были захвачены пулеметы и пленные. В 24 часа полк сосредоточился в Малой Камышевахе и выступил затем на хутор Долченсков, куда прибыл утром 24-го.

25 декабря. Эстонская дивизия заняла Барвенково.

26 декабря. Остатки 3-го Корниловского Ударного полка прибыли на станцию Харцызск, где их ожидал запасный батальон, пришедший туда же.

26 и 27 декабря. Полки Корниловской Ударной дивизии на ст. Краматорская, Константиновка и Горловка. Отсюда для Корниловской Ударной дивизии на нашем пути на Ростов нависла угроза со стороны других частей Советской армии.

28 декабря. Со станции Горловка 1-й и 2-й Корниловские Ударные полки с патронами и пулеметами поехали эшелонами на ст. Бесчинская, а обоз был отправлен походным порядком. Артиллерия была тоже погружена в эшелоны.

29 декабря. Ст. Бесчинская. Все станции по пути следования эшелона были забиты брошенными составами. Поезда с обмундированием и продовольствием грабились войсками и жителями, техническое имущество сжигалось, а артиллерийские склады были приготовлены к взрыву. Всюду тяжелая и безотрадная картина отступления.

28 декабря, 3-й Корниловский Ударный полк. Под командой командира полка капитана Щеглова на ст. Харцызск прибыл запасный батальон и расположился по квартирам.

29 декабря прибыли две его роты под командой полковника Грудино, оставленные для охраны железнодорожной станции города Харькова. В этот день полк развернулся в три батальона нормального состава и пулеметную роту. 30 декабря полк переходит в село Кутейниково, где ночует.

Досаднее всего было видеть, что артиллерийских запасов и обмундирования было достаточно для армии, а она зачастую отступала за неимением снарядов и мерзла без обмундирования. Выгружаться пришлось не ожидая обоза, пулеметы и патроны тащили на себе. Оба полка стали в деревне Ремовке. В это же время дивизии конной армии Буденного, сменяя друг друга, громили Марковскую дивизию, и нависшая угроза застает и 1-й со 2-м полком в таком беспомощном состоянии.

К тому же 30 декабря около 15 часов со стороны хутора Михайловского показались разъезды противника и примчалось несколько наших конных. Через несколько минут стало известно, что все почти повозки нашего обоза отрезаны кавалерией Буденного и только часть обоза с конными ускользнула на юг. С большим трудом удалось добыть немного подвод под пулеметы и патроны, а все остальное пришлось бросить. Наступление кавалерии было отбито огнем наших лихих пулеметчиков и непревзойденной нашей артиллерии. Наши потери были только от огня артиллерии Буденного. С наступлением темноты дивизии было приказано отойти в село Степановка. Таким образом, 1-й и 2-й Корниловские Ударные полки, несмотря на свое критическое положение из-за отсутствия своих боевых обозов, при первой встрече с кавалерией Буденного дали ей достойный отпор. И в дальнейшем читатель не раз увидит, как прославленная конница Буденного нередко роняла свою славу при встречах с Корниловской Ударной дивизией.

«ПРИКАЗ

Корниловской Ударной дивизии. С. Степановка

№ 060

18 декабря ст. ст. 1919 г. 22 ч.

В районе х. Михайловской – Ремовка – Алексееве – Леонове сосредоточено не менее дивизии конницы, которая, возможно, атакует нас на походе. Приказываю:

1) Полковнику Биттенбиндеру¹³⁴ – части Марковской дивизии – ровно в 3 часа выступить от церкви с. Степанович и через Мариновку и Голодаевку двигаться на Аысогорскую, где стать на ночлег на южной окраине. Обозы из Голодаевки не позже 6 часов 19 декабря ст. ст. отправить в Лысогорскую.

2) Поручику Левитову – 2-й Корниловский Ударный полк – в 3 часа 19 декабря выступить из Степановки и двигаться вслед за марковцами также на Аысогорскую и стать на ночлег в восточной части села, выставив сторожевое охранение на восток и по дорогам на Лютенский и Новоселье Тузловский.

3) Полковнику Гордеенко – 1-й Корниловский Ударный полк и Корниловская батарея – двигаться в арьергарде, прикрывая походное движение дивизии. Сторожевого охранения, обеспечивающего с. Степановку, не снимать до тех пор, пока все части дивизии не уйдут из Степановки. Двигаясь вслед за дивизией, перейти в Лысогорскую, где расположиться в западной части села, выставив сторожевое охранение на север и по дороге из Лысогорской на перекресток больших дорог, что северо-западнее Лысогорской, верстах в пяти.

4) Ротмистру Ковалевскому¹³⁵. Из Мариновки выслать один эскадрон в Куприанов Тузловский для разведки оттуда на Миллерово, Дьяково и Новоселовку. Штабу дивизии перейти в Лысогорскую и стать в центральной части.

5) Капитану Щеглову – 3-й Корниловский Ударный полк, учебная команда и обозы дивизии – выступить из Голодаевки в 4 часа 19 декабря и перейти в село Каршин Анненский, что верстах в десяти от Лысогорской, где и стать на ночлег, выставив ближайшее охранение на восток, север и запад.

6) Всем начальникам не допускать растяжения своих колонн и при налете конницы отражать ее залпами, целясь в голову лошади.

П. п. Полковник Скоблин Верно: Наштадив Корниловской капитан Капнин».

(Подлинный сохраняется при черновике в тетради № 10.)

19 декабря ст. ст. 1-й и 2-й Корниловские Ударные полки – Лысогорская, 3-й Корниловский Ударный полк – Матвеев Курган.

20 декабря ст. ст. 1-й и 2-й полки – Б. Крепкая, 3-й – Каменный Мост.

21 декабря ст. ст. Для Корниловской Ударной дивизии – дневка с выдвижением 3-го Корниловского Ударного полка в Мокрый Чалтырь.

22 декабря, 1-й и 2-й Корниловские Ударные полки – Генеральский Мост, 3-й полк – Армянский Монастырь.

23 декабря, 3-й Корниловский Ударный полк – хутор Монастырский, где полк пробыл на отдыхе до 25 декабря.

24 декабря. Корниловская Ударная дивизия – город Нахичевань. Население города в большинстве составляли армяне, обосновавшиеся здесь просто богато. Настроение у всех убийственное. После 17 декабря, когда у деревни Ремовки 1-й и 2-й полки огнем отбили атаки кавалерийской дивизии Буденного, красные оставили нас в покое и, по-видимому, занимали свои участки для атаки Таганрога – Ростова— Нахичевани и Новочеркасска. Корниловская Ударная дивизия в это время находилась в резерве Добровольческого корпуса генерала Кутепова. Настроение корниловцев было сосредоточено главным образом на поддержании своей боеспособности. Наше отступление от Орла до Нахичевани ясно говорило о безнадежности нашего положения, вдаваться в детали которого не позволяло исключительное переутомление, и каждый на своем месте принимал все меры, от него зависящие, для того чтобы дороже продать свою жизнь. Мы использовали по дороге брошенные артиллерийские склады и брали снарядов, сколько могли поднять повозки нашего бедного боевого обоза, сильно пострадавшего у хутора Мануйловского. Несмотря на столь трагическое наше положение, мы имели пополнение: помимо присоединения к полкам их запасных батальонов, группами проскакивали через красный фронт наши спасшиеся при отступлении от Орла, среди которых была и сестра милосердия Васильева, по мужу Левитова. Остатки 3-го полка были слабы, но его командир полка – капитан Щеглов – в Екатеринодаре собрал уже достаточно корниловцев для того, чтобы довести свой полк до нормального состава. Запасный полк дивизии в это время в Азове пополнился шахтерами, и после мы его увидим в составе дивизии в тяжелых боях под Батайском, где он заменит 3-й наш полк, отведенный в Екатеринодар на присоединение к своему новому составу.

25 декабря ст. ст. 1919 года – 6 января н. ст. 1920 года — день праздника Рождества Христова только мысленно вспомнили – вдали гремели раскаты боя, а всюду массы нашей казачьей конницы спешили за Дон. В 23 часа было получено сообщение, что столица Донской области Новочеркасск взята красными. Корниловской Ударной дивизии приказано выступить на помощь донцам, с целью взять город обратно. Оценивая обстановку с точки зрения боеспособности казачьих частей, особенно кубанских, из которых с нами остались только немногие доблестные части, мы не видели смысла в контрударе на Новочеркасск, но, оставив свое мнение при себе, готовились к выступлению.

8 января н. ст. 1920 года. Рано утром Корниловская Ударная дивизия выступила согласно приказу из Нахичевани на Новочеркасск для содействия донцам при их наступлении на свою столицу, Новочеркасск.

Привожу взгляд на это из книги «Корниловский ударный полк», по-видимому, самого начальника дивизии генерала Скоблина¹³⁶, который во время издания книги был еще в наших рядах в Париже: «Наспех собранная Ставкой конная группа из казачьих частей никакого сопротивления Буденному не оказывала. Начальник оперативного отделения Донского штаба доносил: «Донские части, хотя и большого состава, совсем не желают и не могут выдержать самого легкого нажима противника… Кубанских и терских частей совершенно нет». Преследуя отступавших казаков, Буденный все время обходит Добровольческую армию, и она отступала на Ростов, постоянно находясь под фланговым ударом справа всей его 1-й конной армии. Под Ростовом генерал Деникин решил дать отпор противнику. Корниловская Ударная дивизия в этом бою составляла резерв 1-го Добровольческого корпуса и была поставлена в предместье Ростова – Нахичевани. Весь сочельник и первый день Рождества доносился до корниловцев грозный гул боя. Утром 26 декабря по ст. ст. (8 января 1920 г.) полковник Скоблин получил приказ двигаться всей дивизией в Новочеркасск и совместно с 4-м Донским корпусом генерала Мамонтова атаковать противника и выбить его из только что захваченной им столицы Дона. Недалеко от Новочеркасска, в Александровской станице, корниловцы встретили казаков. Непрерывная лавина всадников текла к переправе через Дон. Скоблин всполошился. «Стой! – закричал он. – Куда едете?» Лавина продолжала двигаться. Наконец от одного офицера Скоблин добился ответа, что 4-й корпус переправляется за Дон и идет в станицу Ольгинскую. Скоблин поскакал к генералу Мамонтову. После того как взволнованный Скоблин передал генералу, какая боевая задача возложена на них обоих, Мамонтов, разглаживая свои усы, решительно заявил, что генералу Кутепову он не подчинен. «Да разве в этом дело? – заговорил Скоблин. – Надо спасать Новочеркасск, а я всецело перейду в ваше подчинение». – «Половина моего корпуса уже на том берегу, я не могу вернуть казаков обратно… Брать Новочеркасск не буду!» – «Прошу вас переговорить по прямому проводу с генералом Кутеповым», – предлагает Скоблин. «Повторяю вам, я Кутепову не подчинен…» – «Тогда я соединю вас непосредственно со Ставкой, переговорите с ней, Ваше Превосходительство». – «Хорошо!» – нехотя согласился генерал Мамонтов.

Ставка подтвердила приказание генерала Кутепова. «Я уже рассказал полковнику Скоблину, в чем дело. Добавлю, что, опасаясь оттепели и порчи переправ, я в случае неудачи погублю весь корпус. Категорически заявляю – брать Новочеркасска не могу!» – так закончил разговор со Ставкой генерал Мамонтов.

Полковник Скоблин соединился со штабом корпуса, где к проводу подошел генерал Кутепов. Скоблин рассказал о создавшемся положении и запросил, что ему делать теперь. «Николай Владимирович, – застучал аппарат, – дай дивизии отдых на несколько часов и возвращайся обратно в Нахичевань. Твоя новая задача – оборонять подступы к Нахичевани. На твоем левом фланге будет Терская дивизия генерала Топоркова, с ним войди в связь». – «Александр Павлович, – стал докладывать Скоблин, – я вижу по всему, что Ростова нам не удержать. Чтобы выгадать время для эвакуации города, тебе будет достаточно местных сил, а мне разреши перейти за Дон здесь, в станице Александровской. Кроме этой переправы, другой до самого Ростова нет». Генерал Кутепов повторил свое приказание.

Через несколько часов Скоблин снова соединился со штабом корпуса и вызвал начальника штаба корпуса генерала Достовалова, чтобы узнать, не изменилась ли обстановка под Ростовом и остался ли в силе приказ командира корпуса. Начальник штаба кратко обрисовал положение на фронте: на левофланговом участке боя, на фронте Добровольческого корпуса, все атаки отбиты. Дроздовцы и конница генерала Барбовича сами перешли в наступление и уже гонят противника. В центре – прорыв Терской дивизии ликвидирован, и только на правом фланге сильная неувязка: Донской корпус, прикрывавший Новочеркасск, сдал город и отхлынул за Дон, а корпус Мамонтова самовольно бросил фронт. Приказание генерала Кутепова остается в силе.

Корниловская дивизия выступила. В арьергарде шел 3-й полк. В Нахичевань были высланы конные разъезды. Когда корниловцы уже подходили к Нахичевани, к начальнику дивизии подъехал разъезд. «Господин полковник, – доложил офицер, – Нахичевань занята большевиками». – «Как – занята? Да вы пьяны, поручик!» – «Никак нет, Нахичевань занята…» – «Быть не может! Вам померещилось… Немедленно поворачивайте и проверьте». – «Слушаюсь!» 1-й и 2-й полки продолжали двигаться походным порядком. В арьергарде послышалась стрельба: большевики из Новочеркасска догнали наш 3-й полк… Как только авангард дивизии стал втягиваться в Нахичевань, он на первой же улице наткнулся на свой вторично посланный разъезд. Офицер, ординарцы и кони были перебиты. Только доложили об этом начальнику дивизии, как на улице загремел броневик, сзади него шли, пригибаясь, красноармейцы. Завизжали пули. Не оставалось никакого сомнения в том, что Нахичевань была в руках большевиков. Очевидно, за те несколько часов, когда Корниловская дивизия двигалась на Нахичевань, на фронте перед Ростовом разразилась катастрофа. Так оно и оказалось: связь с Терской дивизией донесла, что терцы вновь разбиты большевиками. Положение корниловцев создалось отчаянное, они оказались отрезанными от переправы через Дон, оба моста, один впереди, в Ростове, другой – позади, в Александровской, были уже захвачены большевиками.

2-й Корниловский Ударный полк повел уличный бой – более страшный, чем всякий бой в открытом поле. Из-за всякого угла, из подворотен, из окон летят пули. Ударяясь об камни, они рикошетом наносят страшные рваные раны. Гулкими перекатами среди стен громыхают выстрелы. Тут только полковник Скоблин вспомнил, что в самой Нахичевани есть деревянный настил через реку, так называемый «Таганрогский мост». Во что бы то ни стало надо было перехватить этот мост ранее большевиков. Скоблин взял с собой роту корниловцев и бегом бросился к мосту. С противоположного берега по ним забили выстрелы, стреляли казаки. «Господин полковник, – закричал кто-то, – смотрите, казаки тащат солому, сейчас подожгут мост!» – «Вперед, за мной!» – скомандовал Скоблин. Вихрем пронеслись корниловцы через мост, разметали горящую солому и с отчаянной руганью набросились на казаков. Заикаясь и весь дрожа, хорунжий пытался объяснить Скоблину, что он принял корниловцев за большевиков. Запрыгали по настилу подводы, артиллерия, за ними перешли мост 1-й и 2-й полки, 3-й полк пробиться к переправе уже не мог и был вынужден переходить Дон по льду. На середине реки был смертельно сражен пулей временно командующий полком капитан Франц.

На другой день рано утром полковник Скоблин поехал разыскивать штаб корпуса. По дороге он встретил молодого адъютанта, причисленного к Генеральному штабу. Капитан передал начальнику дивизии в конверте приказание командира Добровольческого корпуса. Скоблин пробежал приказ и весь побледнел. Выпустив трехэтажное ругательство, он набросился на капитана: «Как, приказ об отходе моей дивизии через Александровскую переправу вы доставляете мне только сегодня? Почему вчера не доставили его мне? Из-за вашей трусости у меня убитых только 600 человек… Расстреливать таких офицеров!» Скоблин помчался к Батайску. Когда он подскакал к станции, штабной поезд медленно отходил. «Задержать поезд!» – закричал Скоблин. Поезд остановили. Вне себя Скоблин вскочил в вагон командира корпуса. «Николай Владимирович, – это ты? Слава Богу! Твоя дивизия цела?» Генерал Кутепов обнял Скоблина и поцеловал. Скоблин, возмущаясь, стал рассказывать ему, что перенесла его дивизия. «Ты потерял половину дивизии, а я почти весь свой корпус… Катастрофа… Поезжай обратно, – твоя задача защищать Батайск. Когда успокоишься, спокойно обо всем переговорим…» Медленно, шагом поехал Скоблин к своим корниловцам».

8 и 9 января н. ст. 1920 года. По журналу боевых действий 2-го Корниловского Ударного полка: 8 января 1920 года Корниловская Ударная дивизия выступила рано утром на Новочеркасск и, дойдя до хутора Большелогского, узнали, что идет полное отступление казаков и что надежды на переход в контрнаступление нет. На ночлег полк в составе дивизии перешел в станицу Александровскую.

9 января. В 3 часа дивизии приказано выступить и идти на Нахичевань, на старые квартиры. В авангарде дивизии шел наш 2-й полк. При подходе к городу в нем была обнаружена кавалерия Буденного (здесь считаю долгом отметить доблестную службу разъезда конного дивизиона штаба дивизии). Я в это время по занимаемой мной должности помощника командира 2-го полка по строевой части был при авангарде, который, хотя и заметил большое скопление на окраине Нахичевани чьей-то кавалерии, двигался нормально. Донесение об этом командиру полка дошло и до начальника дивизии, и недалеко от авангарда показался в темноте кавалерийский дивизион нашей дивизии, где, по-видимому, был и начальник дивизии. До меня донеслось приказание: «Очередные – вперед!» Я видел, как из общей колонны выехало несколько всадников, к кому-то они подъехали и, проезжая рысью мимо меня, снимали фуражки и крестились. В предрассветной мгле было видно, как они подъехали к неизвестной кавалерии на окраине города, как затем глухо застучали выстрелы и засверкали шашки. Минут через 15, когда наш авангард навалил груды кавалерии красных и взял бронеавтомобиль, мы увидели и наших убитых героев, которые самоотверженно исполнили свой долг при срочной и запутанной операции.

Приказано пробиваться к переправе. Сначала трудно было разобраться в обстановке, так как из-за Дона по нам стреляли наши же казаки, но потом связь восстановили, и мы ворвались в город. Наступил рассвет, мы заняли нужную нам часть города, в районе переправ через Дон, и стали переправлять обоз. Все попытки красных наступать были отбиты. Нами было много набито коней, взят один броневик, четыре пулемета, пленные кавалерии Буденного и еврейского полка (здесь интерес представляет, как мы взяли броневик). У красных было шикарное положение для контратаки: мы поднимались по крутому берегу реки, а они шли в атаку под прикрытием броневика прямо с возвышенной окраины Нахичевани. Красная кавалерия нами была уже отброшена, и улицы сплошь были ею завалены. Она здесь попала в невыгодные условия: накопив большие силы перед городом, им пришлось в беспорядке спасаться от нашего огня, взбираясь на возвышенность по льду – был мороз, скапливаясь в улицах без малейшей возможности использовать пулеметы. Наши же пулеметчики, как и всюду, использовали силу своего огня. Однако на выручку красной кавалерии появился броневик с каким-то еврейским полком. Их порыв по обледеневшему скату в нашу сторону преподнес им сюрприз: их броневик, и без того взятый под сильный сосредоточенный наш пулеметный огонь, закрутился и в таком вертящемся состоянии прямо сполз в наше расположение, отчаянно стреляя куда попало. Еврейскому полку, подобно его собрату в боях под Орлом, лихо попало, хотя с маленьким отступлением: здесь их почему-то брали в плен.

Главной целью боя была переправа дивизии через Дон. Обстановка для таковой сложилась весьма неприятная. На окраине Нахичевани хотя и отбросили противника, но все же это были его передовые части, а артиллерия продолжала свой огонь по нашему расположению. В арьергарде наш 3-й полк едва сдерживал натиск врага. С противоположной стороны Дона по нам была открыта стрельба, казаки стали поджигать мост, и только прямое вмешательство начальника дивизии устранило это препятствие. Переправа началась.

После окончания переправы всех обозов и 1-го полка нам было приказано отступать. Отступление прошло под сильным артиллерийским огнем, но в полном порядке, по так называемому понтонному мосту. От огня красных и здесь мы несли потери. Один из числа тяжелораненых здесь, поручик Диадюн¹³⁷, 2-го полка, спустя почти сорок лет, узнав мой адрес, написал о том, как он встретился со мной при переправе. Привожу содержание его письма по памяти: после ранения он лежал на мосту в каком-то потустороннем забытьи, сознание его стало пробуждаться и уже определяло, что с ним происходит. В это время я проходил мимо него и, увидев его, остановился и спросил: «Вы ранены?» По его словам, он в этот момент испытывал такое блаженное состояние, что решил мне не отвечать и не подавать признаков жизни. Я будто бы внимательно его осмотрел и пошел дальше. Санитарная повозка все же подобрала его, и он в итоге попал на излечение в Египет, откуда потом переехал во Францию. Он до сего времени заинтересован определением своего состояния, которое было у него тогда при нашей встрече. Не раз и со мной были подобного рода переживания в моменты тяжелых ранений, когда жизнь едва теплилась и организм боролся за нее не в полном своем составе, где все в строгом порядке подчиняется одно другому, а порознь, то, что еще не было лишено жизнеспособности.

У переправы, на левом берегу Дона, нас сменил батальон 1-го Корниловского Ударного полка, а мы пошли по дороге на Батайск. После переправы через Дон нам тут же пришлось развернуться и идти цепями, так как красные заняли южную окраину города и с высот его вели по нам сильный пулеметный и артиллерийский огонь. Наш броневик застрял на переправе и был оставлен арьергардом. Было видно, как из Ростова все полотно линии железной дороги было забито поездами, которые едва-едва двигались перекатами по 100 шагов. Настроение у всех какое-то безразличное. Все видели, что кубанских частей нет, нас мало, а Донская армия смотрит на нас косо. Жители по пути отступления почти все в один голос говорили о расхлябанности нашего тыла и непригодности такого аппарата к жизни.

2-й Корниловский Ударный полк занял северо-западную часть Батайска и выставил сторожевое охранение на Ростов: линия железной дороги, включительно, – село Койсуг, исключительно. Потери полка за этот бой: 20 убитыми и 60 человек ранеными.

3-му Корниловскому Ударному полку и здесь пришлось понести большие потери. Будучи в арьергарде, он сдерживал красных, наступавших на нас с тыла, от Новочеркасска. Один его батальон переправился через Дон прямо по льду, перешел в станицу Ольгинскую и там остался на ночлег. В этом бою был убит выдающийся корниловец капитан Франц, поступивший в полк с самого начала его формирования. Теперь почти все отступление от города Фатежа он временно командовал полком за полковника Щеглова.

Bepul matn qismi tugad.