Kitobni o'qish: «Донская армия в борьбе с большевиками»

Name: Донская армия в борьбе с большевиками
ISBN: 978-5-227-10135-8

Shrift:

Предисловие

Двадцать третий том серии «Белое движение в России» посвящен борьбе против большевизма донского казачества. Донское казачество одним из первых начало эту борьбу и продолжало ее до эвакуации Крыма. Некоторые материалы, касающиеся участия донских казаков в боевых действиях в составе белых войск, уже вошли в изданные ранее тома, равно как и материалы о донцах, воевавших в Русской Армии барона П.Н. Врангеля, помещены в соответствующих томах. В этой книге собраны материалы, посвященные собственно донским формированиям – от Степного похода до конца существования Донской армии в составе ВСЮР.

После самоубийства атамана Каледина, ввиду необходимости оставления Дона под натиском большевиков, был образован добровольческий отряд во главе с Походным атаманом генерал-майором П.Х. Поповым (начальник штаба полковник В.И. Сидорин) – 1727 человек боевого состава, в том числе 617 конных при 5 орудиях и 39 пулеметах, который включал ряд отдельных частей, сложившихся стихийно в ходе предшествующей борьбы. Отряд ушел в Сальские степи, где позже пополнился отрядами калмыков генерала И.Д. Попова и вырос к концу марта до 3 тысяч человек.

Весной 1918 г. в ходе восстания донского казачества против большевиков на базе повстанческих частей и отряда генерала П.Х. Попова, вернувшегося из Степного похода, была создана Донская армия, которая в течение всего 1918 г. действовала отдельно от Добровольческой армии. Первоначально она состояла из шести пеших и двух конных полков Северного отряда полковника Фицхелаурова, одного конного полка в Ростове и нескольких небольших отрядов,

разбросанных по всей области. Полки имели станичную организацию с численностью от двух-трех тысяч до нескольких сотен человек.

К концу апреля армия делилась на три группы: Южная (полковник С.В. Денисов), Северная (войсковой старшина Э.Ф. Семилетов; бывший Степной отряд) и Задонская (генерал-майор П.Т. Семенов, полковник И.Ф. Быкадоров). На 12 мая 1918 г. войсковому штабу было подчинено 14 отрядов: генерал-майоров Фицхелаурова, Мамонтова, Быкадорова (бывшего Семенова), полковников Туроверова, Алферова, Абраменкова, Тапилина, Епихова, Киреева, Толоконникова, Зубова, войсковых старшин Старикова и Мартынова, есаула Веденеева. К 1 июня отряды были сведены в шесть более крупных групп: Алферова на севере, Мамонтова под Царицыном, Быкадорова под Батайском, Киреева под Великокняжеской, Фицхелаурова в Донецком районе и Семенова в Ростове. В середине лета численность армии увеличилась до 46–50 тысяч человек. К началу августа войска распределялись по пяти войсковым районам: Ростовский (генерал-майор Греков), Задонский (генерал-майор И.Ф. Быкадоров), Цимлянский (генерал-майор К. К. Мамонтов), Северо-Западный (полковник З.А. Алферов), Усть-Медведицкий (генерал-майор А.П. Фицхелауров). С августа 1918 г. станичные полки сводились, образуя номерные полки (пешие два-три батальона, конные – шесть сотен), распределенные по бригадам, дивизиям и корпусам. Осенью 1918 г. – в начале 1919 г. войсковые районы были переименованы в фронты: Северо-Восточный, Восточный, Северный и Западный. Тогда же завершилось формирование Молодой армии (20 тысяч человек), состоявшей из еще не служившей молодежи. В составе армии имелись Донской кадетский корпус, Новочеркасское (см. Атаманское) училище, Донская офицерская школа и военно-фельдшерские курсы. Морским управлением ВВД (контр-адмирал И.А. Кононов) была образована Донская флотилия.

После вхождения в состав Вооруженных сил на Юге России 23 февраля 1919 г. армия была переформирована. Фронты преобразовывались в 1, 2 и 3-ю армии, а группы, районы и отряды – в корпуса (неотдельные) и дивизии по три-четыре полка. Затем (12 мая 1919 г.) армии были преобразованы в отдельные корпуса, корпуса сведены в дивизии, дивизии – в бригады по три полка. После реорганизации армия состояла из 1, 2 и 3-го Донских отдельных корпусов, к которым 28 июня добавился 4-й. В августе 1919 г. последовала новая реорганизация: четырехполковые дивизии превращались в трехполковые бригады, которые сводились в девятиполковые дивизии (по три бригады в каждой). Осенью 1919 г. армии был также временно придан 3-й Кубанский корпус. В общей сложности к 5 июля 1919 г. армия насчитывала 52 315 человек (в том числе 2106 офицеров, 40 927 строевых, 3339 вспомогательных и 5943 нестроевых нижних чина). На 5 октября 1919 г. она имела 25 834 штыка, 24 689 сабель, 1343 сапера, 1077 пулеметов, 212 орудий (183 легких, 8 тяжелых, 7 траншейных и 14 гаубиц), 6 самолетов, 7 бронепоездов, 4 танка и 4 бронеавтомобиля. В армии, в отличие от других составных частей ВСЮР, действовала прежняя наградная система Русской армии. При крушении ВСЮР часть донских соединений капитулировала на Черноморском побережье, а часть была вывезена в Крым, где 24 марта 1920 г. из них был сформирован Отдельный Донской корпус, а 1 мая все донские части были сведены в Донской корпус, после окончания борьбы эвакуировавшийся вместе со всей армией.

В настоящем издании собраны воспоминания о борьбе в рядах Донской армии с 1918 г. по весну 1920 г. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати. Эти воспоминания (за небольшими исключениями) никогда в России не публиковались.

В большинстве случаев все публикации приводятся полностью. Авторские примечания помещены (в скобках) в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Поскольку на Юге России принят был старый стиль, все даты, кроме особо оговоренных, приводятся по старому стилю. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание – в комментариях.

Кто уцелел – умрет, кто мертв – воспрянет.
И вот потомки, вспомнив старину:
– Где были вы? – Вопрос как громом грянет,
Ответ как громом грянет: – На Дону!

– Что делали? – Да принимали муки,
Потом устали и легли на сон.
И в словаре задумчивые внуки
За словом: долг напишут слово: Дон.

М. Цветаева
30 марта 1918

Донская армия в борьбе с большевиками

В. Добрынин¹
Борьба с большевизмом на Юге России²

Дон и Русская революция 1917 года

Во время переворота 27 февраля (12 марта) и позже донское казачество, как и другие казачьи войска, шло рука об руку со всем русским народом до тех пор, пока России не грозила анархия.

После переворота все власти, включая и Донского атамана (по назначению) генерала графа Граббе³, остались на местах, но в ночь на 8 (21) марта постановлением Донского исполнительного комитета (революционного) граф Граббе был смещен и временно избран на должность Донского атамана председатель военной секции исполнительного комитета войсковой старшина Волошинов⁴. Позже русский военный министр 15 (28) апреля сообщил, что устроение краевой жизни остается в ведении Донского исполнительного комитета, а атаману, как представителю Российского правительства, надлежит согласовать свою деятельность с работой этого комитета.

Признав Временное правительство, донское казачество вошло с ним в связь через особых представителей, а потом дало своих депутатов в собравшийся в марте 1917 года в Петрограде «Общеказачий съезд», на который собралось до 600 представителей казачьих войск.

Съезд этот постановил:

1. По вопросам общеполитическим – республиканский строй и единая и неделимая Россия.

2. По вопросам местного самоуправления – автономность.

3. По земельному вопросу – полная неприкосновенность всех казачьих земель ввиду тяжести и разорительности казачьей службы (как увидим впоследствии, донское казачество пошло в этом отношении на уступки).

4. Продолжение войны до победы.

Таким образом здесь казачество, имевшее две трети голосов представителей фронта, подчеркнуло свою лояльность, полную готовность нести жертвы на пользу Родины, выговаривая себе местное самоуправление и отстаивая права на добытую кровью землю.

Необходимо отметить появление на этом съезде приобретшего впоследствии громадную популярность среди казачества в качестве Донского Златоуста и романтика донской старины Митрофана Петровича Багаевского⁵. Он взял на себя не только труд по изучению Дона, но и по спасению его в период революционных бурь. Сын донского казачьего офицера М.П. Багаевский со школьной скамьи тянулся к донской старине, скитался много по Дону, студентом и учителем работал над донской историей, получив в университете лестную оценку профессора Платонова, признавшего «взгляды Багаевского на историю Дона правильными». После избрания атаманом генерала Каледина⁶М.П. Багаевский был выдвинут на пост его товарища.

В одной из своих речей Багаевский так характеризует причину большей стойкости казачества в смысле большевистского развала: «Первым и основным условием, удержавшим казачество, по крайней мере в первые дни, от развала, это идея государственности, правопорядка, глубоко сидящее сознание необходимости жизни в рамках закона… Это искание порядка, законности красной нитью проходило и проходит через все круги всех казачьих войск…»

Другим съездом, характеризующим настроения казачества, является съезд донцов в апреле 1917 года. Здесь благоразумие казачества подчеркивается желанием сговориться с донским крестьянством по спорным вопросам.

На этом съезде были приняты постановления:

1. О поддержке Временного правительства и искоренении «исключительно вредного большевистского влияния» при содействии Совета рабочих и солдатских депутатов.

2. О форме правления в виде демократической республики, о праве национального самоопределения, о широком местном самоуправлении, в частности, при условии, что «Донское войско составляет неотделимую часть Великой России».

3. Закрепление за казаками «гуртовой» (находящейся в общинном пользовании станиц) и «войсковой» (в пользовании войска) земли, а за крестьянами надельной и приобретенной; отчуждение разных частновладельческих земель на основах, выработанных Учредительным собранием для наделения землей коренного крестьянства; пропорциональное представительство в местной казачьей общине неказачьего населения, живущего в казачьих поселениях не менее двух лет, по вопросам, касающимся крестьянского населения (до сих пор выборное представительство крестьян проводилось лишь в селениях с исключительно крестьянским населением); введение на Дону единого и равного для всех земства; возмещение российской казной казачьих расходов, вызванных войной.

4. Во главе казачьего управления Дона стоит Казачий войсковой круг, избранный на основе четырехчленной формулы избрания при пропорциональном представительстве и участии в выборах казачьего населения обоего пола с 20 лет. Кругом избирается исполнительный орган «Войсковой совет» и Войсковой атаман. Созыв первого Круга намечен на 26 мая (8 июня) 1917 года.

Таким образом, казачество начинает привлекать крестьянство к разрешению вопросов хозяйственных на равных с казаками правах, а кроме того, в середине (конце) мая созывается крестьянский съезд Дона (930 депутатов). Здесь была объявлена программа, выработанная казачьим съездом, и указано, что восстановление казачьего управления не мешает остальному населению устраивать дела по-своему. Однако крестьянский съезд, прошедший под знаменем социал-революционеров, заявил, что не должно быть «ни войсковых, ни гуртовых» земель, что сразу осложняет вопрос. К сожалению, в это время вожди коренного крестьянства Дона, искавшие путей соглашения с казачеством, были отстранены, и крестьянство пошло за вождями, совершенно не знавшими Дона (пришлыми), старавшимися всеми силами обострить, а не ослабить недоразумения в земельном вопросе, что, конечно, сильно усложнило дело.

26 мая (8 июня) собрался Донской круг первого созыва. Воскресла великая донская старина. Собралось 500 выборных представителей казачества от станиц и 200 от казачьих частей фронта. Завороженный прекрасными речами М.П. Багаевского Круг избирает его председателем. Подтвердив необходимость продолжения войны с центральными державами и выразив доверие правительству, Круг высказался за создание примирительной камеры для разбора споров между казаками и крестьянами ввиду того, что «крестьяне Области войска Донского до сих пор еще не организовались в единую беспартийную группу». Так гласило постановление Круга, знавшего настоятельную необходимость примирения с крестьянством.

18 июня (2 июля) Круг избрал на должность Донского атамана генерала Каледина после неоднократных его отказов. Ближайший его сотрудник М.П. Багаевский характеризует Каледина так: «Он получил не только голоса станиц, но огромная часть фронтовых голосовала за него (фронт был в полном разложении, и доверие его представителей заслуженному генералу весьма показательно и характерно для казачества). Ему поверили оттого, что это был не только генерал с громкой боевой славой, но и безусловно умный и безукоризненно честный человек. Его программа не могла, конечно, иначе определиться, как программа старого казака, да к тому же и военнослужилого. Но он был образованным и умным человеком, и потому в нем обнаружился высокосознательный гражданин и народный патриот прежде всего России (что подтвердилось на Московском совещании, где г. Каледин являлся представителем 12-ти казачьих войск), а потом уже Дона». Отличительной особенностью этого человека в работе на Дону является стремление примирить рознь между казачеством и крестьянством.

Для более полной характеристики атамана Каледина можно указать на то, что в тяжелые дни гонения на все «контрреволюционное» он решил выступить на «Московском совещании» в августе 1917 года по уполномочению 12 казачьих войск. Здесь им было предъявлено требование запрещения митингов в армии; упразднения Советов и комитетов при строгом ограничении их прав и обязанностей областью хозяйственных распорядков; пересмотра декларации прав солдата и дополнения ее декларацией их обязанностей; укрепления дисциплины; восстановления дисциплинарных прав начальников и полной мощи вождей армии, твердости власти, находящейся «в опытных, умелых руках лиц, не связанных узкопартийными, групповыми программами, свободных от необходимости оглядываться на всевозможные комитеты и советы» при сознании происхождения источника суверенной государственной власти из воли всего народа, а не отдельных партий и групп; единства власти центральной и местной с прекращением вмешательства комитетов и Советов; «Россия должна быть единой, всяким сепаратным стремлениям должен быть поставлен предел в самом зародыше».

Этого было достаточно, чтобы создать Каледину известность «контрреволюционера», хотя при внимательном изучении его работы нельзя не признать за ним демократически настроенного политического деятеля. Надо заметить, что генералу Каледину пришлось править при очень трудных условиях. «Войсковое правительство, – говорит М. Багаевский, – по своему составу было не сильно: члены правительства были люди безусловно честные и добросовестные, но не смогли сразу охватить всей колоссальной работы». Однако работа началась, и правительство наметило реформу земскую и земельную. К сожалению, события помешали их осуществлению.

Выступление большевиков 3 и 4 июля (16 и 17), правда быстро ликвидированное при энергичной помощи казачества, указало на необходимость более серьезной борьбы с ними. Но как мог бороться с ними Дон, если против этого не боролась центральная власть, потворствуя разложению злостной пропагандой армии, в которой находились лучшие силы казачества.

Результатом этого явилось, что когда созванный в августе 1917 года так называемый «Малый круг» для решения вопроса о кандидатском списке в Учредительное собрание принял блок с партией народной свободы, то в этом находящиеся на фронте донские полки увидели «контрреволюцию». Пошли слухи, что руководители Дона Каледин и Багаевский, как крупные собственники, являются организаторами этого блока в целях собственных выгод. На самом деле ни тот ни другой не были крупными собственниками. Ни один из них не принадлежал к партии народной свободы, и, кроме того, оба они являлись представителями мыслей донского казачества и быть сторонниками спасения частновладельческих земель не могли, так как казачьей программой, как указано выше, предусматривалось отчуждение этих земель для удовлетворения нужд донского крестьянства. Этот блок просто являлся стремлением найти союзников для Учредительного собрания в интересах донского казачества, а не помещиков.

Как раз к концу августа (середине сентября) относится известное выступление генерала Корнилова, выпустившего воззвание к народу и особое к казакам фронта с обвинением правительства в нерешительности, неумении и неспособности управлять, в допущении немцев в Россию (взрыв в Казани) и даже в предательстве некоторых членов правительства и с призывом о помощи Родине. В связи с этим появилось обвинение Каледина в присоединении к Корнилову и в угрозе его прервать сообщение Москвы с Югом. Это вызвало приказ о мобилизации Московского и Казанского округов против Дона и об отрешении Каледина от должности с объявлением его изменником и бунтовщиком и требование его ареста для предания суду.

Не вдаваясь в оценку – сочувствовал ли или не сочувствовал Каледин шагу Корнилова, – необходимо просто констатировать неправильность этого обвинения, что было установлено расследованием. В период с 5 —14 (18–27) сентября 1917 года Донским правительством был созван вновь Круг (2-го созыва) для разрешения двух важных вопросов: «о мятеже» Каледина и о блоке с партией народной свободы.

Естественно, что подогретое пропагандой казачество собиралось на Круг не с целью поощрения «контрреволюции» в пользу помещиков и «восстановления старого режима». Тем большей цены заслуживает постановление этого Круга, совершенно оправдавшего Каледина после разбора дела. Круг далее отказал выдать Каледина и, несмотря на его желание ехать в Ставку для снятия с себя всякого подозрения, отказал ему в этом разрешении, предложив Керенскому прислать следственную комиссию в Новочеркасск, опасаясь самосуда необузданной толпы над своим выборным атаманом.

Эта же сессия Круга рассматривала и дело донского войскового старшины Голубова, поддавшегося большевистской пропаганде и пытавшегося по личному почину арестовать Каледина. Лишь заступничество последнего помогло улажению дела, и Голубов был отпущен. Этот человек вообще играл нехорошую роль на Дону, но об этом позже. Во всяком случае, факт выступления Голубова весьма показателен в том отношении, что семя большевистской пропаганды находит почву и среди казачьей интеллигенции.

Из других постановлений этого Круга прежде всего надо отметить расторжение блока с партией народной свободы и поручение Донскому правительству составления списков кандидатов в Учредительное собрание.

12 (25) сентября Круг отклоняет приглашение Центрального исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов о посылке в «демократическое совещание» одного депутата от войска, мотивируя отказ: 1) поддержкой казачеством Временного правительства, как выразителя нации, тогда как демократическое совещание, собираемое не правительством, ставит себе целью создание новой власти, узкопартийной, стремясь к захвату таковой и 2) указанием, совершенно резонно, что «предоставление войску одного голоса не соответствует его удельному весу». Конечно, враги казачества постарались весь этот инцидент раздуть в новый «контрреволюционный» акт, в разрыв казачества с народом. Однако донское казачество рядом последовательных постановлений Круга выяснило, что русским народом оно привыкло считать русское крестьянство, как элемент, составляющий подавляющее большинство населения России.

Круг поставил себе целью урегулировать взаимоотношения казачества и крестьянства и поручает правительству: 1. Войти в сношение с организованным крестьянством по общим для обеих групп вопросам и 2. Выработать новое положение о принятии «иногородных» (не казаков) в казачье сословие. Этот проект важен в том отношении, что в связи с принятием в казачье сословие разрешался и земельный вопрос, так как все приписываемые в казаки получали права и на землю. Может возникнуть вопрос: не проще ли было казакам дать крестьянству землю, не поднимая вопроса о приписке в казачество? Конечно нет. Дело в том, что, получая равные земельные права на добытую казачеством землю, крестьянство должно было принять и равные с казачеством тяготы по службе в будущем, тогда как простой земельной реформой этот вопрос не разрешался. Этот же Круг выработал постановление о посылке депутации к Временному правительству с требованием прекратить применение казачьих частей для несения полицейской службы, а в связи с этим отменить посылку двух казачьих полков и батареи для водворения порядка в Хиве.

Твердость казачества на фронте вызвала применение его правительством для удержания от развала частей. Естественно, это не могло нравиться разнузданной солдатской массе, но еще больше было не по душе казачеству, не желавшему обострять взаимоотношения с русским народом.

События в России шли ускоренным темпом. Девиз большевиков, обещавших народу «мир, землю и хлеб», и в первую голову обещание мира сыграло свою роль. Уставшие от войны народные массы поддались яду большевистской пропаганды, и 25 октября (7 ноября) 1917 года власть переходит в руки большевиков.

Какая злая ирония судьбы! В числе девизов, вызвавших переворот 27 февраля (12 марта), был также и девиз желания не допустить позорного для России мира с центральными державами. Новое правительство призывало тогда к продолжению войны для закрепления этим добытых революцией завоеваний. Переворот 25 октября (7 ноября) проводится большевиками главным образом под флагом мира. Новое большевистское правительство призывало к прекращению войны опять-таки для закрепления этим добытых революцией свобод.

Не останавливаясь над девизами «земля и хлеб», как обещанными обоими правительствами, и предоставляя находящемуся под властью большевиков крестьянству самому свидетельствовать о том, как провела в жизнь советская власть обещания «земли и хлеба», мы можем констатировать безошибочно лишь тот факт, что в обещании русскому народу мира большевики нагло обманули доверчивое русское крестьянство. Вот уже не за горами третья годовщина большевистского переворота (строки эти пишутся 15 (28) июля 1920 года), а русский народ не только не имеет мира, но его тешат возможностью и дальше нести жертвы в интересах интернационала и коммуны. Одураченный большевистскими посулами русский народ, выступивший в октябре 1917 года в меньшей части на поддержку большевиков, а в большей мечтавший отдохнуть от тяжелой войны, ведь не знал тогда, что большевистская наука не новость для цивилизованного мира.

К сожалению, более развитое сравнительно с крестьянскими массами казачество, хотя правда и позже, но тоже было увлечено большевистской пропагандой, и если первое время фронтовые представители казачества выступали против большевизма, то, когда грянула гроза большевистского переворота, фронтовое казачество, мечтая о спасении своей шкуры, было увлечено модным течением «нейтралитета». Оно думало, что этот «нейтралитет» спасет его от кровавой расправы большевистского террора. Однако скоро казачеству пришлось в этом разочароваться.

Донское правительство времен атамана Каледина было настолько увлечено вопросом общероссийского масштаба, что просмотрело назревший на Дону кризис. Дело в том, что, когда разложившийся фронт дезертировал, Каледин, глубоко веривший в необходимость борьбы с Германией, считал невозможным отозвать на Дон казачьи полки, доказывая их депутациям особую необходимость работы казачества на нужды России в тяжелые для нее дни.

Казаки продолжали сражаться на фронте, и яд большевистской пропаганды все глубже и глубже проникал в их ряды, и в то время, когда жившие на Дону казаки продолжают твердо сохранять враждебную большевикам позицию, фронтовое казачество начинает колебаться. Эта позиция казачества, находящегося на Дону, даже дает основание главе тогдашнего правительства и товарищу атамана М.П. Багаевскому послать в Ставку телеграмму с приглашением на Дон членов Российского правительства, чем еще раз подчеркивается стремление Дона к единению с небольшевистской Россией.

На Дону же в начале (середине) ноября начинается и организация Добровольческой армии, поставившей задачей в объявлении 27 декабря (9 января):

1. Противостоять вооруженному немецко-большевистскому нападению на Юг и Юго-Восток России, защищая вместе с казачеством и самостоятельность областей, давших им (русским людям) приют и являющихся последним оплотом русской независимости, последней надеждой на восстановление Свободной Великой России.

2. Восстановление разрушенной русской государственности, доведение Единой России до нового Учредительного собрания, перед решением которого должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения.

Приют, оказанный добровольцам, дал новую почву для обвинения Дона в «контрреволюции», и ведшаяся до сих пор травля еще более усиливается.

Чтобы не возвращаться потом к этому вопросу, необходимо указать на одно событие, очевидно не только неизвестное заграницей, но даже и в России. Между тем оно имеет особое значение в смысле характеристики создателя Добровольческой армии генерала Алексеева и идеалов, которые преследовались им при ее зарождении.

В январе 1918 года, ввиду выяснившегося не только недружелюбного, но даже враждебного отношения некоторых слоев населения к Добровольческой армии, Донское правительство решило пригласить генерала Алексеева⁷, дабы он лично мог дать исчерпывающие ответы, могущие успокоить элементы, предубежденно относившиеся к идее добровольчества. На этом совещании присутствовали все казачьи члены правительства, большинство представителей правительства от крестьянства (к этому времени в состав правительства были введены в целях стремления к примирению с крестьянством его представители; это известно на Дону под названием «паритет» и будет охарактеризовано ниже), кроме двух непримиримых врагов добровольцев и казачества. Здесь же находился эмиссар Ростова, тоже один из наиболее подозрительно относившихся к добровольцам.

Председатель областной управы заявил генералу Алексееву, что «крестьянский съезд поручил всесторонне ознакомиться с организацией, деятельностью и задачами Добровольческой армии». Генерал Алексеев объяснил, что «Союзом спасения России», организовавшимся в октябре 1917 года в Москве, главным образом из представителей кадетской партии, ему, генералу Алексееву, поручено дело спасения России, с каковой целью он и приехал на Дон. Сюда стали стекаться беженцы – офицеры и юнкера, из которых и начала свои формирования армия; что члены армии при вступлении дают подписку не принимать участия в политике и политической пропаганде; что средства частью добываются путем пожертвований, частью от союзников (разговор передается в той форме, как он изложен в издававшемся на Дону журнале «Донская Волна» № 13).

После последнего заявления ведший допрос генерала Алексеева председатель управы спросил:

– Скажите, пожалуйста, генерал, даете ли Вы какие-нибудь обязательства, получая эти средства?

– При обыкновенных условиях, – ответил генерал, – я счел бы подобный вопрос за оскорбление, но сейчас, так и быть, я на этот вопрос вам отвечу: Добровольческая армия не принимает на себя никаких обязательств, кроме поставленной цели спасения России, – Добровольческую армию купить нельзя.

– Существует ли какой-нибудь контроль над армией? – продолжаются вопросы.

– Честь, совесть, сознание принятого на себя долга и величие идеи, преследуемой Добровольческой армией и ее вождями, служат наилучшими показателями для контроля с чьей бы то ни было стороны; никакого контроля армия не боится, – ответил вновь генерал Алексеев.

Далее генерал Алексеев объяснил, что поддержание материально армии союзникам выгодно, потому что она, «борясь с большевиками, вместе с тем продолжает войну и с немцами, так как большевизм и германизм тесно переплетены между собою».

В заключение, высказав надежды на помощь интеллигенции и крестьянства, которое «уже устало от большевиков», генерал Алексеев высказал полную готовность принять в армию формирования демократических элементов, организуемых Ростовской думой, «если они откажутся от всего того, что сделало из русской армии человеческую нечисть».

Каково было впечатление от этой «исповеди», можно судить по заключительной фразе ростовского эмиссара:

– Ваше Превосходительство! (Весьма характерно: после титулования «генерал» – «Ваше Превосходительство».) Теперь только, после Ваших разъяснений, мы видим, что под Вашим руководством можно всем куда угодно идти.

Таким образом, и в оказании приюта Добровольческой армии генерал Каледин был чужд «контрреволюции». Напрасно некоторые лица стараются объяснить уклонение казачества с истинного пути в сторону большевизма именно «контрреволюционностью» Каледина. Тогда что же толкнуло казачество в сети большевизма? Только не обещание «земли и хлеба». Того и другого было достаточно у казачества. Имея добытую кровью своих предков «землю», оно даже готово было уступить часть ее крестьянству. Нет, усталый Дон был привлечен большевиками лишь обещанием «мира». Ни у русского Временного правительства, ни у Донского правительства не хватило духа обмануть народ. Они отлично знали, что не в их силах дать этот мир, а большевики, стремившиеся к власти, не остановились перед обманом.

Правительство Каледина, видя колебания казачества, с одной стороны, и решительные действия большевиков, с другой, решается вновь на созыв Донского круга 3-й сессии для получения от него полномочий для дальнейших действий. Правительству нужен был ответ на вопрос: желает ли казачество бороться с большевизмом, или же оно решает перед ним капитулировать?

Сессия этого Круга является началом новой эры на Дону, которую можно назвать эпохой борьбы Дона с большевизмом. До сих пор, как мы видели, Дон представлял собой нераздельную часть России, выступая пока борцом с большевизмом не оружием, а словом, примером и законодательным творчеством. Теперь для Дона оставался лишь один исход – возможность разрешения борьбы силою оружия.

Это самая тяжелая эпоха борьбы, разрешение которой еще впереди. Эту эпоху можно подразделить, в свою очередь, на ряд более мелких периодов, в зависимости от тех колебаний, которые в вооруженной борьбе рельефно характеризуют успехи одной или другой из ведущих борьбу сторон.

По ходу и характеру операций вооруженную борьбу Дона с большевизмом можно подразделить на следующие периоды:

1. Капитуляция Дона перед большевизмом и практическое знакомство его с большевиками. Декабрь 1917-го – март 1918 года.

2. Пробуждение Дона, свержение советской власти и первое очищение территории Дона от большевиков. Март – ноябрь 1918 года.

3. Новые колебания донского казачества и второе нашествие советских войск на Дон; вступление донского казачества в состав Вооруженных сил Юга России. Ноябрь 1918-го – апрель 1919 года.

4. Окончательное отрезвление Дона и второе очищение области от большевиков. Апрель – октябрь 1919 года.

5. Катастрофа 1919–1920 годов на фронте Вооруженных сил Юга России и отход противобольшевистских войск в Крым. Октябрь 1919-го – март 1920 года.

Следующим периодом борьбы является пребывание донских частей в составе Вооруженных сил Юга России в Крыму. Однако, не имея под руками достаточных материалов о событиях этой эпохи и считаясь с тем, что более правильно она может быть оценена теми, кто ближе с ней знаком и документально, и личным участием в работе, нам приходится совершенно отказаться от ее освещения в надежде, что это будет сделано кем-либо другим.

Капитуляция Дона перед большевизмом и практическое знакомство его с большевиками
Декабрь 1917-го – март 1918 года

Хотя первый акт борьбы с большевиками и начался попыткой донцов примириться с советской властью, однако казачество скоро поняло свою ошибку и в результате выступило активно против большевиков. В этой борьбе на казаков легла главная тяжесть напряжения, и вместе с добровольцами они приняли на себя обязанности авангарда России и всей Европы, как некогда являлись таким же авангардом против натиска азиатских орд.

Что же толкнуло Дон на активное выступление против большевиков впоследствии? Первый толчок для борьбы был дан тем, что в умах казаков Дона не укладывались идеи большевизма – отсюда Дон становился непримиримым врагом советской власти. Второй толчок дан вмешательством в чисто донские дела совершенно посторонних для Дона элементов, проявивших к казакам страшную жестокость.

Первыми непрошеными защитниками «угнетенных» на Дону явились матросы Черноморского флота. Телеграммой от 9 (22) ноября они требуют от Каледина снятия в Ростове военного положения и вывода «контрреволюционных» войск. Они обвиняют Каледина: 1. в «угнетении» крестьянства, 2. в «преследовании» рабочих на рудниках и разгоне их организаций и 3. в невыпуске с Дона хлеба и угля.

Крестьянский вопрос уже отмечался нами не раз и будет затрагиваться и дальше. Неоспоримо по постановлениям кругов, что казачество шло навстречу крестьянству. Желая с ним примириться, оно предоставляло ему права сначала к самоорганизации, а затем и к полному равноправию («паритет» Каледина). Что касается «преследования» рабочих и разгона их организаций, то не надо забывать, что рудничные рабочие, являясь представителями пролетариата, объявили «смертный бой» казакам и находились в постоянном волнении.

Большевистский переворот застал донские рудники в исключительных условиях. Тогда как во всей остальной России уже была организована милиция, Дон остался почему-то без этой реформы. Попытка Донского правительства организовать свою милицию не увенчалась успехом – осталось поставить в районы донских рудников казачьи части. Нами уже было отмечено раньше, что производительность боль-шевиствующих рудников так пала, что они не в состоянии были удовлетворить потребности Дона, и водворение порядка было жизненной необходимостью. Однако, пока рабочие Макеевского района не выступили активно против донской власти и не объявили 16 (29) ноября 1917 года «Донской социалистической республики», столкновений с рабочими не было. Ограничение вывоза угля являлось следствием падения его добычи, а запрещение вывоза с Дона хлеба находилось в зависимости от того, что в северных округах Дона назревал голод, особенно в связи с беспорядками Царицынского железнодорожного узла, через который шел единственный путь на север Дона. Естественно, Каледину в первую голову приходилось думать об удовлетворении нужд Дона.

Озлобление российских большевиков против Дона вылилось в посылку в середине (конце) ноября на Дон карательной экспедиции, а советский главковерх Крыленко тогда же отдает приказ, призывая к борьбе с казаками «ожесточеннее, чем с врагом внешним». Конечно, если бы казачество не поддалось большевистской пропаганде и пожелало бы тогда не допустить весь этот сброд на Дон, то эти угрозы были бы еще не так страшны, так как по бывшему до того опыту «борьбы с внешним врагом» советские банды зарекомендовали себя весьма плохими «сражателями».

Однако помощь местных донских большевиков осложняла положение. Так, например, в ноябре совместным выступлением ростовских большевистских организаций и банд Черноморского флота была учреждена советская власть в Ростове, вслед за попыткой Донского правительства вести переговоры с большевистскими организациями; стоящий в предместье Новочеркасска 272-й запасный пехотный (не казачий) полк 18 ноября (1 декабря) выносит резолюцию о непризнании власти Донского правительства; к концу же ноября относится и арест в Петрограде членов Совета казачьих войск.

Видя опасность наступления большевиков вдоль всех железнодорожных магистралей, считаясь с фактом выступления большевиков на Макеевском руднике и в Ростове и памятуя о непримиримом настроении прежних кругов к большевикам, Донское правительство решается на активные меры еще до созыва Круга.

20 ноября (3 декабря) производится обезоружение мятежного 272-го полка в предместье Новочеркасска с помощью впервые выступивших добровольцев.

22 ноября (5 декабря) объявляется военное положение на Дону. Демократ по духу Каледин подчеркивает, что это имеет целью исключительно водворение порядка и безопасности, а не насилие над политической жизнью края. Атаман требует особой осторожности к рабочим и крестьянам и не препятствует Советам заниматься делами рабочей организации. К сожалению, рабочие не поняли его и продолжали против него свои выпады.

26 ноября (9 декабря) добровольцы оказывают вторую помощь донцам наступлением на Ростов.

30 ноября (13 декабря) начинается формирование Чернецовского партизанского отряда⁸, вызванное разложением возвращающихся с фронта казачьих частей и стремлением их найти исход в преступном «нейтралитете».

2 (15) декабря был взят мятежный Ростов, причем Каледин приказал не препятствовать работе всех демократических организаций, за исключением военно-революционного комитета, руководившего борьбой; была учреждена комиссия для расследования внесудебных арестов.

Эта победа совпадает с созывом Круга 3-й сессии, среди членов которого присутствовало 200 членов Всероссийского казачьего фронтового съезда, то есть людей в полной мере хлебнувших фронтовой агитации; были допущены также представители демократических организаций и крестьянства. На докладе Кругу о создавшемся положении атаман указал на опоздание решительных действий правительства, стремившегося избежать гражданской войны.

– Было страшно пролить первую кровь, – говорит атаман, которого враги обвиняли в жестокостях.

Далее свое стремление предотвратить гражданскую войну он подтверждает на деле, указывая на необходимость привлечь все население (и крестьянство) к управлению областью. Круг принимает решение о принятии всей полноты власти на Дону войсковым правительством до создания законной всероссийской власти, предоставляя половину мест в правительстве (семь членов) представителям от неказачьей части населения, каковое мероприятие получило название «паритета». На 29 декабря (11 января) назначен был новый съезд Круга и съезд неказачьего населения как органов, являющихся краевым Учредительным собранием.

Выразив доверие правительству, Круг 12 (25) декабря переизбирает Каледина атаманом 562 голосами, а М.П. Багаевского – его товарищем 411 голосами. Это голосование весьма характерно для определения настроения казачества. Далее указом Круг подтверждает необходимость безусловного выполнения всеми приказаний атамана и ограничивает деятельность комитетов законными рамками.

В крестьянском вопросе снова предоставляется право приема в казачество по постановлению станичных обществ. В отношении мероприятий к улажению осложнений с советской Россией необходимо указать на посылку делегации в идущий на Дон карательный отряд (17-й стрелковый полк) и уполномоченных с делегатами этого отряда к советскому правительству. На время перерыва сессии Круг предоставляет правительству всю полноту власти.

В конце декабря (начале января) начался съезд иногороднего населения (крестьяне и рабочие), насчитывавший из 130 членов 40 большевиков и настроенный явно враждебно к казачеству. На нем Каледин выступил с речью. Нарисовав картину создавшегося положения, атаман указал, что Дон удержался от развала лишь благодаря тому, что казачество успело сорганизоваться и выделить свое правительство. Далее атаман обратил внимание на передачу крестьянству казачеством 3 миллионов десятин лучшей земли и подчеркнул, что «не вина казачества, что крестьянам не удалось создать твердого управления». В заключение, заявив о признании правительством прежней ошибки, атаман Каледин указал на привлечение им крестьянства к управлению и на необходимость примирения крестьянства и казачества.

Съезд после жестокой критики проекта «паритета» правительства выработал для него свой наказ, согласно которому и шла ближайшая работа смешанного правительства. Однако активность большевиков помешала этой деятельности. Уже в середине (конце) января в станице Каменской (100 верст севернее Новочеркасска) образовался военно-революционный комитет, во главе которого стал «президент Донской советской республики» донской казак Подтелков. Весь образовательный ценз его – церковно-приходская школа и учебная команда лейб-гвардии конно-артиллерийской бригады. Этого было вполне достаточно для него, чтобы сразу охватить всю премудрость большевизма и выступить в роли «президента», на которую он был выдвинут большевиками с исключительной целью импонировать казачеству. Дон должен был видеть, что во главе большевиков на Дону стоит казак, кто же стоял у него за спиной, этого сразу казачество могло и не понять. Так и было на самом деле. Одновременно без противодействия увлекшихся идеей «нейтралитета» казаков «иногородние» организуют советскую власть и в Усть-Медведицком округе.

Введение советской власти и появление большевистских банд в станицах сопровождалось такими зверствами и расстрелами, которые трудно себе представить. К сожалению, многие из посылаемых иностранцами депутаций в советскую Россию с целью выяснения истинного положения нисколько не отличаются от прежних российских ревизионных комиссий и смотров начальства. К приезду их все подготовлено, показывается лишь то, что пожелают советские власти, и истинного положения, конечно, выяснить не удается. Истину могут открыть лишь мертвые цифры статистики, но статистики, составленной только не советской властью. Ведь если она не остановилась перед тем, чтобы разогнать представителей народа, прибывших для изъявления воли в народном собрании, то что же она может сделать теперь, стоя во главе, чтобы всем доказать, что лучше большевистской власти ничего быть не может…

Желая смягчить конфликт, Донское правительство вошло в сношение с Каменским военно-революционным комитетом, депутатами которого 15 (28) января были заявлены в Новочеркасске требования:

1. О передаче атаманом и правительством власти комитету. 2. О разоружении партизан, добровольцев и юнкеров. 3. Объявление неправомочными членов Круга.

По заявлению делегации, она являлась полномочным представителем одиннадцати с половиной полков, двух сотен и пяти батарей. Одновременно выяснились документально сношения комитета с Советом народных комиссаров, из которых было видно стремление помешать мирному разрешению вопроса. Телеграммою к наркому Антонову в Харьков Подтелков, между прочим, говорит, что «дела подвигаются вперед, назревает столкновение с калединцами», и просит «хотя бы 2–3 миллиона» денег, говоря, что «от этого зависит успех».

Правительство, имея эти данные, ответило делегации отказом. Отказ был мотивирован тем, что требование исходит от незначительной части населения. Правительство приглашало ждать решения нового Круга и крестьянского съезда, новые выборы которых должны быть произведены к 4 (17) февраля 1918 года при полной свободе агитации. Круг и съезд должны были сыграть роль местного учредительного собрания. В этом духе даны были два ответа как от казачьей, так и от неказачьей частей правительства. Этот ответ уже решал вопрос. Естественно, большевики отлично знали, что учредительное донское собрание будет не за них, и могли ли они признать его, раз ими уже было разогнано всероссийское Учредительное собрание.

Таким образом, Донское правительство исчерпало все средства к мирному разрешению вопроса, а средств для разрешения его путем оружия не было: Круг отдал ряд решительных приказов, но никто их исполнять не желал. Шкурный вопрос взял верх – казачество в момент решительного наступления к столице Дона советских банд в громадном большинстве заняло положение «нейтралитета» и в ничтожном количестве примкнуло к ним. В последней группе были люди наиболее отуманенные одурманивающими парами большевизма.

Руководители борьбы с большевизмом стояли перед неразрешимой задачей – сопротивляться с горстью партизан и добровольцев. Естественно, при таких условиях шансов на успех не было никаких. Не получая помощи от донцов, Добровольческая армия, грудью своей помогавшая отстоять Дон, вынуждена покинуть его пределы, о чем Каледин получил телеграмму. В ночь на 29 января (11 февраля) правительство сложило свои полномочия, а Каледину пришлось стать искупительной жертвой за казачьи грехи: около 2 часов дня он застрелился.

Казачество осталось глухо к призыву своего атамана, того атамана, которого оно еще так недавно отказалось пустить в Ставку, предохраняя его от самосуда черни. Он погиб, показав Дону пример честной и безупречной службы. Последними его словами был следующий ответ, брошенный им на предложение собрать совещание общественных деятелей: «Довольно разговоров, от болтовни Россия погибла». В последние минуты своей работы атаман не забыл предупредить политическое отделение штаба Добровольческой армии, уведомив о сложении власти всем правительством.

Смерть Каледина произвела на столицу Дона потрясающее впечатление, но наиболее энергичные из представителей ее на собрании в станичном правлении (управление, сосредотачивающее в своих руках власть станицы, а не города Новочеркасска) Новочеркасской станицы в тот же день избирают Донским атаманом его ближайшего помощника, являвшегося главой вооруженных сил Дона, походного атамана генерала Назарова⁹.

На следующий день было созвано частное совещание наличных депутатов Круга, продолжавшееся до 12 (25) февраля 1918 года и объявившее себя 5 (18) февраля «Малым Войсковым Кругом». Первым его постановлением было окончательное избрание атаманом генерала Назарова, облеченного всей полнотой гражданской и военной власти до открытия Большого Круга, и посылка депутации к генералам Алексееву и Корнилову¹⁰ с благодарностью за оказанную ими Донскому войску поддержку и с просьбой не оставлять без нее войско и в будущем.

Ни ряд грозных постановлений с целью поддержать авторитет власти атамана, правительства и начальствующих лиц, ни воззвания к казачеству, ни объявление всеобщей мобилизации, ни постановление о продолжении вооруженной борьбы, ни введение смертной казни, ни попытка создать «народную армию», ни попытка после неудачи этого проекта создать дружины, ни введение осадного положения, ни отмена вновь смертной казни 12 (25) февраля, ни снятие в тот же день только что введенного осадного положения – ничему не помогли, как не помогло Дону и приглашение в Круг депутатов неказачьего съезда. Этим Круг доказал на деле, что одними постановлениями спасти Дон нельзя, если казачество само этого уже не хотело. Большевистская гангрена покрыла все мощное казачье тело, и катастрофа надвигалась с неудержимой быстротой.

11 (24) февраля Малый Круг решает предпринять последний шаг, посылая делегацию к советским главковерхам в Ростов и Александро-Грушевск. В наказе делегациям ставилось целью выяснить причины, заставляющие «войска народных комиссаров быть на положении войны с Доном», преследуемые ими цели и причины присутствия в войсках австрийцев и германцев. В этом же акте указывалось на угрозу России наступлением немцев, на перевыборы Донского круга с целью проверки настроения населения, на привлечение к законодательству и управлению крестьянского населения Дона на равных с казаками условиях, на то, что Каледин и его правительство сошли со сцены, и на расторжение блока с партией народной свободы.

Необходимо отметить, что большевиствующими казаками руководил известный уже читателю из периода «Калединского мятежа» войсковой старшина Голубов, ставший в оппозицию правительству исключительно на почве личного самолюбия и тайных мечтаний занять атаманский пост. С момента выбора на должность временным (до Каледина) атаманом войскового старшины Волошинова, бывшего в это время председателем Малого Круга, Голубов особенно буйствовал. Дело в том, что Волошинов сидел чуть ли не на одной с Голубовым скамье в Донском кадетском корпусе и оба они принадлежали к одной семье офицеров донской артиллерии.

Зная эту слабость Голубова, некоторые члены правительства даже поднимали вопрос о привлечении на сторону правительства Голубова путем проведения его в Донские атаманы с целью привлечения этим на сторону остального казачества и его большевиствующих элементов. Однако этот проект не был принят большинством. Тогда в дни угрозы столице Дона к Голубову была послана делегация с просьбой принять на себя охрану города.

Как и следовало ожидать, ни одна из депутаций не привела к желанным результатам. Был получен ответ с требованием советской власти уничтожения казачества. Да и этот ответ пришел уже поздно вместе с вторгнувшимися в Новочеркасск большевистскими бандами после очищения его 12 (25) февраля сохранившими верность Дону партизанскими частями, которые ушли в юго-восточный край донской земли в степи Сальского округа, откуда и поход получил название «Степного». Добровольческая армия ушла на Кубань.

Еще 9 (22) февраля на совете правительства и начальствующих лиц у атамана Назарова было предложено два плана:

1. План атамана Назарова заключался в перенесении заседаний Круга в ст. Константиновскую; вооруженным силам поставить задачу воссоздания Большого круга для возрождения через него казачества. Проведение плана в жизнь – сосредоточение всех сил для удара против подходящей к Новочеркасску с севера группы противника и дальнейшее движение на Константиновскую.

2. План нового Походного атамана генерала Попова¹¹ был в смысле возрождения казачества аналогичен с планом атамана Назарова, но проведение его в жизнь иное. Генерал П.Х. Попов рекомендовал не рисковать гибелью последнего ядра будущей армии, а уходить в Сальские степи, где, пользуясь местными средствами, держаться до пробуждения казачества. Момент пробуждения казачества им ожидался весной.

Был принят последний план, и партизаны 12 (25) февраля выступили из Новочеркасска в составе 1500 бойцов, 5 орудий и 40 пулеметов. Это все, что уцелело от двухмиллионного казачества, оставшегося в своем тупом и дорого ставшем ему «нейтралитете». Эту горсть бойцов составляли казаки, не оставлявшие оружия ни на минуту, не пожелавшие рассеиваться по донским станицам и хуторам, как сделала другая часть верных сынов Дона, тоже несших долгое время тяжелый крест его спасителей. Силы Добровольческой армии составляли всего 4,5 тысячи человек при шести орудиях.

Ворвавшийся в Новочеркасск Голубов арестовал Донского атамана Назарова и членов Круга во главе с председателем Волошиновым, которые не пожелали покинуть вверенные им донским казачеством посты, а через несколько дней эти арестованные были расстреляны озверевшими большевиками, вместе со многими другими, ставшими жертвой долга.

Мы не будем останавливаться подробно на всей системе управления большевиками Доном, так как восстание казачества, после практического знакомства с большевиками, и свержение им советской власти является рельефным доказательством, что власть эта оказалась совершенно неприемлемой для Дона. Иначе зачем же было восставать казачеству и подвергать себя опасностям борьбы с большевиками? Проще было бы пользоваться «раем» большевиков, взявших на себя, по словам «президента Донской советской республики» Подтелкова, «почин освобождения трудового казачества от гнета контрреволюционеров, их войскового правительства, генералов, помещиков, капиталистов, мародеров и спекулянтов».

Ведь с уходом из Новочеркасска и Ростова войск Походного атамана и добровольцев все эти «враги трудового казачества» ушли с политического горизонта. Из оставшегося и забившегося в щели небольшого числа офицерства никто и не дерзал выступать на политическом поприще. Одни это делали из чувства простого самосохранения, другие не могли и не хотели совершенно этого делать просто из самолюбия, оскорбленного незаслуженным недоверием широких казачьих масс.

Однако, несмотря на такую благоприятную почву для деятельности «защитников трудового казачества», их господство сразу встретило сильное недовольство казаков. С места начались недоразумения Голубова и увидевших свою ошибку его приверженцев-казаков с пришлыми просветителями Дона. Уже через неделю после занятия Новочеркасска советскими бандами в Подтелкова, ходившего на поводу у представителей российского большевизма, был сделан выстрел из толпы казаков.

Вскоре произошел окончательный разрыв между ростовским Совдепом, взявшим на себя руководящую роль на Дону, и Новочеркасском. Из Ростова прибывает карательная экспедиция для ареста Голубова и других казаков. Голубов бежал.

Эта же экспедиция доставила из Новочеркасска в Ростов арестованного недавно перед тем Голубовым певца казачества М.П. Багаевского, который и был расстрелян большевиками.

Незадолго перед арестом М.П. Багаевский выступил в роли обвиняемого перед местным Новочеркасским гарнизоном. Его трехчасовая речь, прозвучавшая последней лебединой песней, принявшая характер задушевной исповеди, захватила очерствевшие сердца заблудшего казачества.

Как очарованные слушали казаки этого Донского Баяна. Он набросал серой аудитории краткую историю вольного казачества, ценой своей крови добывавшего землю не только для себя, но и для России, и перешел к эпохе русской революции. Он указал на вольные и невольные ошибки вождей Дона, из которых казачество видело ясно лишь одно, что его выборные лучшие люди спасали Дон от гибели, стараясь примирить интересы различных слоев населения, что голос выборных представителей принудил правительство отказаться от передачи власти военно-революционному комитету без разрешения на то Круга. В этой яркой, красивой речи М.П. Багаевский пробудил совесть казаков. Слушатели поняли, что за них погиб их первый выборный атаман Каледин.

– Не выдадим! – заревели казаки…

Но ведь они когда-то обещали не выдать и Каледина.

Пришел черед за Багаевским – выдали и его, и погиб человек, вложивший всю душу в дело спасения Дона.

Пробуждение Дона, свержение советской власти и первое очищение территории Дона от большевиков
Март – ноябрь 1918 года

Первым шагом со стороны Походного атамана генерала Попова было сговориться с Добровольческой армией для согласования действий. К сожалению, донцы после этого пошли в степи Сальского округа, а добровольцы на Кубань, хотя те и другие имели одну и ту же, ранее поставленную цель. Причины избрания разных путей выяснит история, решение генерала Попова объясняется им в его мемуарах вполне понятным желанием быть ближе к Дону к моменту его пробуждения. Как увидим позже, это желание осуществилось на деле.

Посмотрим теперь, что же произошло на Дону после большевистского переворота. Первое, что сразу оттолкнуло казачество от большевизма, после практического с ним знакомства, это чисто погромное и разбойничье настроение большевистских банд. Недаром они долго подготовлялись советской пропагандой, рисовавшей им неисчерпаемые богатства Дона. Красногвардейцы с жадностью набросились на казачье добро. Начался повальный грабеж и нескончаемые казни и убийства. История в будущем покажет миру потрясающие зверства большевистского разгула на Дону и подчеркнет, что среди этих жертв было подавляющее большинство трудового казачества, обманутого посулами советской пропаганды. Вот это-то и восстановило казачество против непрошеных благодетелей, и сразу между казаками и большевиками установилась глухая вражда, перешедшая с пробуждением весны в открытое восстание.

В то время как озверелые банды расстреливали в занятых станицах не только казаков, но и их жен и детей, небольшой отряд Походного атамана генерала Попова, окруженный со всех сторон большевиками, вел неравную борьбу за свое спасение, имея ближайшей целью выдержать «Степной поход» до весны. Большевистским бандам удалось провокационным путем возбудить против «кадет», как именовались все сопротивляющиеся большевикам, крестьянство юго-восточной части Дона, где находился «Степной отряд» генерала Попова и прилегающих губерний. Крестьян убедили в том, что «кадеты» уничтожают даже детей. И верил темный люд, пока генералу Попову не удалось 28 февраля (13 марта) 1918 года войти в мирные переговоры с пограничными крестьянами и дать возможность их представителям лично убедиться в лживости большевистской пропаганды. Эти переговоры сгладили на некоторое время серьезность положения «степняков», но назревающие в середине (конце) марта события на Дону, вынудившие генерала Попова начать приближение к центру области, расстроили начавшиеся мирные переговоры.

Генерал Попов, прошедший с боями долиной реки Маныча в юго-восточный угол области, начинает выдвигаться отсюда на север к верховью реки Сала. В этот момент «степняки» не знали ничего о том, что добровольцы ведут бои южнее Екатеринодара, уже оставленного кубанскими казаками, что добровольческий отряд полковника Дроздовского¹², пробивающийся на соединение с Добровольческой армией, находится уже на пути к Мелитополю. «Степной отряд» в боевом отношении чувствовал себя совершенно одиноким, и его лишь ободряла вера в скорое пробуждение всего казачества, которому необходима была надежда на помощь.

В дни тяжелых переживаний человек утешает себя сознанием, что он не одинок, что его надеждами живут и другие, быть может, даже находящиеся еще в худших условиях. Таким утешением и послужил для Дона «Степной отряд» генерала Попова, и уже в одном этом его большая заслуга.

Как же шло пробуждение Дона? Недовольство казачества большевиками в ближайших к Новочеркасску станицах обострилось настолько, что уже 18 (31) марта казаки организуют в 25 верстах от Новочеркасска в станице Манычской съезд Черкасского округа. Этот съезд является протестом против ужаса большевизма. На нем обсуждается сущность переворота и отношения казачества к крестьянству, выступившему при нашествии большевиков явно враждебно к казачеству и принявшему самое деятельное участие в грабежах и разорении казачьих хозяйств. Этот факт надо отметить, так как он внес горький осадок в душу казачества, пошедшего после революции навстречу крестьянству вплоть до полного признания на последнем Круге его равноправия.

18 (31) марта первой восстала станица Суворовская, а 26 марта (8 апреля) генерал Попов уже получает сведения о восстании по всему Дону вниз от станицы Нижне-Чирской. Эта весть вызывает у него окончательное решение идти к Дону, тем более что ближайшие придонские станицы просили его помощи и двинули уже свои части к нему навстречу.

Здесь необходимо отметить, что восставшие по собственному почину против советской власти казаки обращаются за помощью к партизанам. Так было во всех углах Дона – поднималось рядовое казачество и просило помощи у еще недавно гонимых им активных врагов большевизма. Для подавления восстаний советская власть начинает принимать меры, но они наталкиваются на сильное сопротивление недовольного казачества. Так, например, в 4 верстах восточнее Новочеркасска в станице Кривянской матросские банды принуждены оставить в руках казаков броневик, что окончательно ободряет восставших, и они рассылают по станицам лаконическую депешу о зверствах большевиков, «убивающих мирных жителей», о своем восстании и о необходимости мобилизации 20 годов. Брожение усиливается, и 30 марта (12 апреля) первой жертвой негодования падает еще так недавно популярный Голубов. Он первый стал во главе большевиствующих казаков во времена Каледина, смерть которого он ставил себе в заслугу, как смерть Багаевского, Волошинова, Назарова, и ему же первому достается пуля очнувшихся от большевистского угара его поклонников. На севере Дона тоже началось брожение. В Верхне-Донском округе образовался окружной совет из ярых врагов советской власти. Казаки Усть-Медведицкого округа наблюдали сильное волнение у большевиков, но пока еще не могли понять его причин.

1 (14) апреля натиском пригородных станиц Новочеркасск был занят. Советские банды и Совдеп бежали на Ростов. В этот же день в станице Манычской состоялся второй съезд. Объявив призыв к оружию, съезд выбрал исполнительный орган, вошедший позже в совет обороны всего Дона. Набег большевиков из Ростова на Манычскую на пароходе не удался, наступление же их на Новочеркасск вызвало очищение казаками столицы Дона и отход в станицу Заплавскую (в 17 верстах восточнее Новочеркасска), где было приступлено к организации армии.

К этому времени «Степной отряд» уже переправился на правый берег Дона у станицы Нижне-Курмоярской, и генерал Попов тоже приступает к организационной работе. Назначив командующим войсками и начальником обороны Второго Донского округа полковника Мамонтова¹³ и дав ему часть своих войск, генерал Попов ставит ему задачу зажечь восстание на севере Дона. Далее генерал Попов объявляет общую мобилизацию и соединяет по четыре-пять станиц для обороны, оставляя в них небольшие кадры. «Степной отряд» пригодился Дону.

В станицу Константиновскую приходит, правда уже запоздавшее, сообщение (на аэроплане) о занятии восставшими Новочеркасска. Константиновская примыкает к общему движению, а генерал Попов на судах двигается к Новочеркасску, наблюдая по пути бегство отдельных большевиков из Ростова вверх по Дону. В Заплавской к этому времени под начальством Генерального штаба полковника Денисова¹⁴имелось уже налицо восемь пеших, три конных полка и три батареи.

Таким образом, к 13 (26) апреля образовалось две группы по Дону, две в районе Заплавской против главнейших большевистских центров – Александре-Грушевска (северная) и против Новочеркасска (южная) с резервом за северной. На левом берегу Дона, между ним и железной дорогой Ростов – Тихорецкая, организовалась Задонская группа. Общее руководство принял генерал Попов, как Походный атаман. Имелись сведения, правда неточные, о движении на Новочеркасск с севера со стороны Воронежа и с запада со стороны Бахмута либо немцев, либо украинцев, а также были точные вести о приближении с юга с Кубани Добровольческой армии, что сильно ободрило донцов.

Так рисовалась обстановка Походному атаману, а 16 (29) апреля выяснилось занятие немцами станции Чертково на Юго-Восточной железной дороге, в 200 верстах севернее Новочеркасска. Эта группа отрезала от Воронежа подошедшую от Бахмута к Миллерову группу большевиков, против которой решили активно выступить восставшие казаки Мигулинской станицы. Две другие немецкие группы двигались от Бахмута на Дон по железным дорогам на узел Зверево – Лихая и на Ростов. С последней группой совершенно случайно столкнулся отряд полковника Дроздовского, шедший, как известно, из Румынии и бывший 15 (28) апреля в Мариуполе.

Итак, к середине (концу) апреля в руках восставших казаков была узкая полоска по Дону, по правому его берегу, с двумя небольшими оазисами на левом берегу и на севере у Мигулинской станицы; вся же остальная территория была в руках у большевиков.

Последняя треть апреля (середина мая) ознаменовалась блестящими успехами восставших. Казаки Мигулинской станицы 18 и 19 апреля (1 и 2 мая) разбили бывший Миллеровский отряд большевиков, дав этим толчок к восстанию всего Верхне-Донского округа, свергнувшего советскую власть. Следом за этим и в Усть-Медведицком округе образуется «Совет вольных хуторов и станиц» в противовес советской власти.

23 апреля (6 мая) группа полковника Денисова занимает Новочеркасск, получив в критический момент поддержку от подошедшего отряда Дроздовского, сообщившего о приближении немцев к Ростову.

25 апреля (8 мая) казаки с востока, а немцы с запада одновременно входят в Ростов, где выяснилось поражение большевиков под Таганрогом и паническое их бегство. К этому же времени Добровольческая армия уже вошла в южную часть Донской области, заняв 21 апреля (4 мая) станицу Егорлыцкую. Занятие 28 апреля (11 мая) казаками Александро-Грушевска, севернее Новочеркасска, окончательно закрепляет за ними столицу Дона. В этот же день, после суда, организованного по почину восставших, был казнен пойманный накануне «президент Донской советской республики» Подтелков.

Таким образом, результатом месячной борьбы было очищение донцами части Второго Донского округа, почти всего Первого Донского, большей части Черкасского и Верхне-Донского округов. Нельзя обойти молчанием помощь отряда полковника Дроздовского у Новочеркасска и помощь Добровольческой армии на юге. Весь Ростовский и Таганрогский округа были очищены подошедшими с запада немцами, а западная часть Донецкого округа – совместными действиями казаков и немцев, к помощи которых обратились некоторые из станиц по собственному почину при подходе немцев к Дону, так как это было единственное средство для спасения от уничтожения обезоруженного казачества. Весьма характерно, что эти станицы, вкусившие в наибольшей мере весь ужас господства большевиков, в продолжение всей дальнейшей борьбы проявили чрезвычайную стойкость и выдающиеся боеспособности, выдвинув своего народного героя генерала Гусельщикова¹⁵.

Как только восстание начало разрастаться, решено было создать центральную власть выборным путем, причем, ввиду занятия еще большей части Дона большевиками и отсутствия депутатов Круга, 28 апреля (11 мая) в Новочеркасске собираются делегаты от ближайших станиц и члены Временного правительства (всего 130 человек), которые объявляют себя «Кругом Спасения Дона», продолжавшим заседание до 5 (18) мая.

Первым шагом этого Круга является утверждение особого посольства на Украину для выяснения взаимоотношений с ней и целей вступления на Дон немцев. На Походного атамана возложена организация постоянной армии и общее руководство всеми операциями и всеми без исключения находящимися на донской территории войсками. Возможно, что последнее решение явилось первопричиной ухода Добровольческой армии обратно на Кубань.

Далее восстановлена прежняя форма одежды в армии, в станицах восстановлены прежние выборные власти, постановлено вновь возвратиться к старому стилю, мобилизовать пять призывов казачества и немедленно принять в казаки всех участников в защите Дона от большевиков.

3 (16) мая 107 голосами против 13 при 10 воздержавшихся на пост временного атамана избран генерал Краснов¹⁶, известный Дону по Европейской войне, а также и литературной деятельности, давшей ему имя. Ему вручается полная власть до собрания Круга и поручается защита Дона. После этого, наградив главных деятелей эпохи пробуждения Дона, позаботившись о семьях погибших защитников (включая и неказаков) и оставив для руководства власти разработанные краткие «Основные законы», Круг разошелся, назначив созыв Большого круга после новых выборов на 15 (28) августа.

Указав в своем вступительном приказе от 4 (17) мая на все ужасы переживаемой эпохи, атаман Краснов предъявляет требование о полном повиновении и сохранении также мирных отношений с «непрошеными гостями» – немцами.

Необходимо из «Основных законов» отметить: ответственность перед Кругом назначаемого атаманом правительства; признание свободы совести, неприкосновенность жилища и собственности с отчуждением последней за вознаграждение; свобода собраний и слова «в пределах установленных законом»; учреждение сине-желто-алого Донского флага (излюбленные цвета главных элементов населения – казаков, калмыков и крестьян) и войсковой печати-герба – нагой казак в папахе при оружии, сидящий на бочке (что по старинному преданию выражает мысль, что казак может прокутить все, кроме оружия) и Донского гимна:

Всколыхнулся, взволновался
Православный Тихий Дон,
И послушно отозвался
На призыв свободы он.

Зеленеет степь родная,
Золотятся волны нив,
Из простора долетая,
Вольный слышится призыв.

Дон детей своих сзывает
В круг державный, войсковой,
Атамана выбирает
Всенародною душой.

В боевое грозно время
В память дедов и отцов.
Вновь свободным стало племя
Возродившихся Донцов.

Славься, Дон, и в наши годы!
В память вольной старины
В час невзгоды честь свободы
Отстоят твои сыны.

Атаман Краснов поручает командование и формирование армии начальнику Заплавской группы Генерального штаба полковнику Денисову, при котором формируется штаб армии. Особое внимание обращается на создание постоянной армии из младших возрастов, начавших прибывать по призыву 19 мая (2 июня).

Подъем царил на Дону невероятный: в то время как на юге кипела организационная работа, продолжалось пробуждение севера Дона, где окрепшие казаки Верхне-Донского округа уже помогали соседнему Усть-Медведицкому округу сбросить советскую власть.

В начале (середине) мая в руках донского командования было уже 17 тысяч организованных борцов при 21 орудии и 58 пулеметах, отбитых у большевиков, причем общая сумма трофеев за апрель определяется в 44 орудия, 119 пулеметов. Только такое обилие трофеев и помогло удовлетворению нужд казачества в оружии, так как первое время оно вооружилось чем попало и лишь небольшое число восставших имело винтовки. Силы большевиков определялись до 70 тысяч при 200 орудиях и 400 пулеметах, причем они осели по железнодорожным магистралям с наибольшим сосредоточением в Азове, Великокняжеской, Кательникове (южнее Царицына), Царицыне и слободе Михайловке (с.-з. Царицына).

Следующим шагом донского командования было очищение железной дороги Царицын – Лихая для связи с восставшими казаками севера Дона, теснившими большевиков к Грязе-Царицынской железной дороге и в юго-восточный угол Воронежской губернии.

К началу (середине) июня на севере большевики были оттеснены на железную дорогу Царицын – Поворино. На правом берегу Дона осталась лишь группа большевиков в 15 тысяч, прикрывавшая работы по восстановлению железнодорожного моста через Дон, крайне необходимого противнику для вывоза всего награбленного в Царицын. К этому времени у донцов уже было под ружьем до 40 тысяч при 56 орудиях и 179 пулеметах, силы же противника уменьшились до 65 тысяч при 170 орудиях и 350 пулеметах.

Так определяется напряжение Дона лишь для пополнения боевой силы армии, для несения же тыловой службы было привлечено все население, включая стариков, женщин и детей, на которых также лежали и все заботы по хозяйству.

Чувствуя надвигающуюся на Царицын грозу, центральная советская власть в середине (конце) мая высылает в Царицын деятелей из центра. Однако это не помогло: казаки, желая обеспечить Доном коммуникационную линию для своего Царицынского фронта, изгоняют большевиков с правого берега Дона на Царицынском направлении и одновременно к 22 июня (5 июля) очищают от них весь левый берег, оттеснив часть левобережной группы противника на юг в Ставропольскую губернию, а часть непосредственно к Царицыну.

К началу (середине) июля силы казаков определялись уже в 50 тысяч при 92 орудиях и 272 пулеметах против 63 тысяч бойцов, 198 орудий и 372 пулеметов противника. Таким образом, за два месяца уже правильно организованной борьбы с большевиками напряжение Дона увеличилось уже втрое, что и дало блестящие результаты. К началу (середине) августа 1918 года вся территория Дона, кроме пяти станиц восточной части Сальского округа, уже была очищена от большевиков, причем на юге большую помощь Дону оказала Добровольческая армия, вышедшая 8 (21) июля в тыл Ростовской группе противника. При таком положении Донское правительство даже нашло возможным ослабить напряжение и, распустив по домам старшие возрасты, к началу (середине) августа имело на фронте до 40 тысяч бойцов при 93 орудиях и 281 пулемете против 40 тысяч бойцов и 132 орудий и 260 пулеметов противника.

Так сложилась обстановка на Дону к моменту сбора Верховного хозяина Донской земли – выборного Войскового круга, работавшего от 15 (28) августа до 20 сентября (3 октября). Этот круг имел 265 депутатов казаков, избранных по четырехчленной формуле от станиц, и 74 от частей фронта, причем правом избрания пользовались и неказаки, принимавшие участие в борьбе с большевиками, о которых состоялись постановления станиц о принятии в казачество. Таким образом, испытав на себе вражду неказачьего населения, казачество стало на определенную позицию предоставлять полные права всем неказакам, активно борющимся с большевиками. Одновременно избирательного права были лишены те казаки, которые выступали против казачества с оружием в руках.

Собравшийся Круг имел теперь от каждой станицы с населением не более 5 тысяч по одному депутату, на 5 —10 тысяч – два депутата, на 10–20 тысяч – три и т. д. По образовательному цензу Круг представлял следующую картину: 56 процентов с низшим образованием, 18 со средним, 11,4 процента с высшим и 15 процентов с домашним; по роду занятий – 65 процентов хлеборобов, 12,6 процента офицеров, 5,4 процента общественных деятелей, 4 процента народных учителей, 3,6 процента судебных деятелей, 2,3 процента преподавателей средних школ, 1,4 процента духовенства, 0,9 процента инженеров, 0,6 процента студентов, 0,6 процента коммерсантов, 0,3 процента ветеринаров, 0,3 процента литераторов и 0,8 процента без определенных занятий; по возрастам – от 21–30 лет 23,3 процента, до 40 лет – 37 процентов, до 50 лет – 25 процентов, до 60 лет – 13,3 процента и до 64 лет – 1,4 процента.

В своей вступительной речи Кругу атаман Краснов прежде всего охарактеризовал Европейскую войну как войну Англии и Германии, потом подчеркнул заслуги в ней России, спасшей от гибели Францию в 1914 году и помогшей ей во время Верденской операции наступлением «без снарядов и патронов». Перейдя к вопросам современной войны, атаман подошел и к вопросу вторжения на Дон немцев и подчеркнул факт призыва их на помощь погибавшим под гнетом большевиков станицам Гундоровской, Митякинской и Луганской. Далее он указал, что, ввиду грозящего развала на Дону и невозможности получить помощь на Царицынское направление от Добровольческой армии, занятой Кубанью, ему пришлось вести переговоры с немцами. Они дали за хлеб и шерсть необходимые Дону оружие и патроны и помогли уладить пограничный вопрос с Украиной, покушавшейся на западную часть донской земли (договор 27 июля старого стиля). Необходимо отметить, что в переговорах немцы проявляли большую сговорчивость, чем русские люди «украинцы». В ответ на обвинение его за это некоторыми представителями Дона генерал Краснов указал на невозможность активной борьбы Дона с немцами, к тому же еще обеспечившими Донской армии ее совершенно открытый левый фланг.

Далее он просит у Круга широких полномочий, предупреждает от повторения ошибки «паритета», но указывает на необходимость земельной реформы и выработки закона о принятии в казачество.

– Помните, – кончает атаман свою речь, – не спасут Россию ни немцы, ни англичане, ни японцы… Не спасет Россию сама Россия. Спасут Россию ее казаки. Добровольческая армия и вольные отряды Донских, Кубанских, Терских, Оренбургских, Сибирских, Уральских и Астраханских казаков спасут Россию.

Управляющий отделом иностранных дел генерал Багаевский¹⁷ (брат покойного товарища атамана Каледина М.П. Багаевского) тоже опровергает обвинения в «ориентациях» Дона и говорит Кругу в своем докладе:

– Все усилия направлены были только лишь к обеспечению и упрочению самостоятельной жизни войска в создавшейся тяжелой обстановке. Очевидно, что не могло быть и речи о каком-либо выборе друзей и союзников.

Пытался атаман Краснов начать переговоры и с советской Россией о выводе с Дона советских войск, но переговоры не дали желанного результата.

Таким образом, атаману приходилось самому заботиться о Доне, и он приложил все усилия к созданию образцовой армии, когда молодая постоянная армия была представлена им Кругу 16 (29) августа и 26 августа (8 сентября), действительно было чем восторгаться.

То была стройная пехота времен славных побед России, и вновь появились лихие конные казачьи полки и батареи, которыми так гордилось донское казачество. В дни полного развала России, в дни угрозы существованию Дона его народные избранники увидели прекрасно выправленные, обученные и достаточно снабженные всем необходимым 3 полка пехоты и 12 полков конницы, сведенные в 1 пластунскую и 3 конные дивизии с необходимым количеством вспомогательных войск, а всего до 15 тысяч, помимо войск, находящихся на фронте. И как пригодились Дону его молодые полки, когда старики, потерявшие веру в близкую помощь союзников и изнемогшие в неравной борьбе с советскими войсками, начали колебаться.

В дни наибольших успехов Дона, угрожавшего занятием Царицына, казачество, поддавшись опять советской пропаганде, отказывается переходить донскую границу, вытаскивая вновь на сцену под советские припевы завалявшийся и заплесневевший термин «без аннексий» для доказательства своего миролюбия и предполагая, что большевики более не вторгнутся на Дон. Пришлось поддержать дрогнувший фронт молодыми полками, но Царицын все-таки взять не удалось. Между тем в этот момент занятием вне области ряда важных пунктов можно было бы помочь организации стонавшего под большевистским игом крестьянства. Оно, в противовес донскому крестьянству, не имело никаких счетов с казачеством и быстро могло бы стать на защиту своих собственных интересов.

Понимая это, Круг 18 августа (1 сентября) отдает указ о занятии армией ближайших узлов за донской границей: Царицына, Камышина, Балашова, Поворина, Новохоперска, Калача и Богучара для наилучшего обеспечения донской границы. Однако теперь, когда яд «пограничной болезни» тронул казачество, провести в жизнь указанную программу было трудно, но командование приступило к ее выполнению.

Не меньшая работа лежала на других ведомствах по восстановлению нормальной жизни Дона. Ознакомившись с работой правительства, Круг отметил деятельность атамана Краснова производством его в генералы от кавалерии и переизбранием в атаманы 234 голосами из 338 при 36 воздержавшихся. Далее Круг принял «Основные законы» в желаемой атаманом Красновым редакции с предоставлением ему громадных полномочий.

Этими законами «Всевеликое войско Донское» (старинное название, принятое не совсем охотно Кругом по настоянию атамана Краснова) признавалось уже самостоятельным государством, но не в целях сепаратизма, а просто в силу сложившейся общероссийской обстановки впредь до водворения порядка в России. Управление войском, как государством, было построено на началах народоправства при однопалатной системе и строгом проведении в жизнь разделения власти. Законодательная власть принадлежала Большому кругу из представителей казачьего населения, а высшая исполнительная – избираемому атаману, возглавлявшему собой правительство. Для обеспечения закономерности действий власти исполнительной и судебной учреждался Донской сенат – высший орган надзора за применением закона.

По земельному вопросу Круг постановил отчуждение частновладельческих и церковных земель с недрами и лесами для удовлетворения малоземельных казаков и «коренных крестьян», причем купленные земли отчуждались с уплатой их покупной стоимости по купчим актам; с 7 (20) сентября прекратились все частные сделки на землю. Одновременно принят закон и о выходе из общины.

В вопросе взаимоотношений с крестьянством необходимо отметить ряд приветствий Кругу крестьянских общин и пожертвований на нужды армии с выражением готовности нести наравне с казачеством тягости гражданской войны. Круг опять стал на точку зрения приема в казачество активных борцов против большевизма и даже принял в свой состав крестьянина, избранного депутатом от одного из казаче-крестьянских полков, признав за ним полномочия члена Круга. Далее 19 сентября (2 октября) принимается закон о принятии в казачество не только отдельных лиц, но и целые общества сельские и волостные с предоставлением этого права власти атамана. Таким образом, крестьянству предоставлялось право на закономерную получку земли.

В рабочем вопросе Круг постановил выработать ряд соответствующих законопроектов для внесения в следующую сессию. Из других вопросов необходимо отметить постановление об увеличении постоянной армии и принятие реформ командования по сведению армии в более крупные и удобоуправляемые единицы.

На этом же Круге утвержден принятый флаг и гимн, а герб заменен другим историческим более поздней эпохи – олень, пронзенный стрелой (что означает: как ни быстер олень, а от казачьей стрелы не уйдет).

Проводя поставленную Кругом задачу, донское командование встретило ряд затруднений: переутомление казачества и разочарование его в ожидаемой помощи союзников и громадная организационная работа советской власти, встревоженной физической силой Дона, а еще больше его прогрессом в зарождении государственности.

Большевики приступили к реорганизации армии на общепринятых воинских основах, отказавшись от всех диких нововведений, разваливших старую армию России. Кроме того, они сосредоточили против Дона новые силы, доведя их до 66,5 тысячи бойцов, при 233 орудиях и 420 пулеметах против 31 тысячи бойцов, при 79 орудиях и 267 пулеметах донцов, и обратили еще большее внимание на свое самое сильное оружие – пропаганду на тему «без аннексий».

Несмотря на это, на левом фланге донцам сопутствовал успех: 26 августа (8 сентября) они заняли город Калач, 22 сентября (5 октября) – город Павловск. Далее, разбив контрударную группу противника, донцы последовательно занимают станцию Таловая, город Бобров и 10 (23) ноября переправу через Дон на Юго-Восточной железной дороге станцию Лиски. После этого ударом на восток они захватывают 18 ноября (1 декабря) город Новохоперск. Таким образом, всюду им удалось выдвинуться за границу Донской области.

На фронте Новохоперск – Царицын отбиты все настойчивые атаки противника, и к середине (концу) ноября он всюду отброшен в Саратовскую губернию, но для этого пришлось здесь войска усилить за счет Воронежского направления, оголив последнее довольно сильно.

На главном – Царицынском – направлении, сдержав первый порыв казаков, большевики 9 (22) августа перешли в наступление от Царицына по всем железным дорогам и вновь подошли к Дону. Введением в дело молодых полков в начале (середине) сентября удалось восстановить положение и вновь выдвинуться к Царицыну. Противник получил новые подкрепления, и при содействии подошедшей от Ставрополя с юга прорвавшейся группы Жлобы ему удалось оттеснить донцов на линию Гнилоаксайская – Ляпичево – Калач – река Дон до устья реки Иловли. Одновременно с этими боями донцам удается чистить от противника весь восточный угол Сальского округа, причем части сил большевиков под командой Жлобы, как сказано выше, удалось пробиться к Царицыну.

После переворота в Германии, в ноябре, немцы очистили Украину и обнажили левый фланг донцов. Пришлось против украинских большевистских банд сосредоточить сюда еще одну дивизию молодой армии. К этому же времени относится сосредоточение советскими властями против Дона громадных сил до 131 тысячи бойцов, при 153 орудиях и 582 пулеметах. Зимний период 1918/19 г. является периодом наибольшего напряжения советской России на Донском фронте в смысле численности войск. Видимо, осуществлялся план задавить Дон массами, по сосредоточении которых противник повел наступление, сопровождая его сильной пропагандой по-прежнему на тему «без аннексий» с присоединением сюда мотивов об отказе союзников в помощи Дону и о том, что они скорее будут помогать советской России.

Новые колебания донского казачества и второе нашествие советских войск на Дон; вступление донского казачества в состав Вооруженных сил Юга России
Ноябрь 1918-го – апрель 1919 года

Во второй половине ноября (начале декабря), пользуясь громадным превосходством сил, противник повел концентрическое наступление против северной группы донцов и по всей западной границе. Наступление большевиков на донской территории было быстро ликвидировано сосредоточением ударных групп по флангам противника, он вновь был отброшен за границу, и войска народного героя Дона генерала Гусельщикова заняли Борисоглебск и Поворино в Воронежской губернии, действительно проявив чудеса храбрости и неподражаемость маневра.

На ослабленном донцами Воронежском направлении, чувствуя моральную слабость своих войск, советские власти обращают главное внимание на борьбу пропагандой. Весь фронт буквально был наводнен советской литературой. «Покажите нам хоть небольшую часть союзников, и мы сложим оружие», – пели советские листки, подрывая и без того ослабевшие моральные силы казачества. Что могло ответить Донское правительство в опровержение этой пропаганды? Союзных войск (о помощи которых уже были даны обещания фронту) действительно не было, на указание же приезда союзных миссий советская пресса просто заявляла, что это переодетые русские офицеры. Между тем 25 ноября (8 декабря) в Новочеркасск прибыли представители союзников во главе с английским капитаном Бондом и французским Кашеном, встреченные, по заведенному донскому обычаю, весьма радушно. Бонд объяснил цель миссии желанием узнать военное, политическое и экономическое положение вещей для донесения, «не вдаваясь в критику или рассуждение». Далее англичанин высказал надежды, что «при помощи союзных наций возродится свободная и единая Россия», и подчеркнул важность единения, сославшись на пример подчинения союзников во время войны маршалу Фошу.

Однако все это не помогло, и казачество вновь поддавалось на советские обещания мира и объявления войны только «офицерству, правительству и буржуазии».

Тем не менее, начав расходиться по домам на Воронежском направлении, казаки остались глухи к призыву советской власти выдавать офицеров. С большей частью уходящих на юг офицеров казаки прощались очень трогательно, объясняя свою капитуляцию переутомлением и отсутствием надежд на успех. Кто знает, быть может, уже тогда в душах казаков шевелилось сомнение в правильности принятого решения! Но дело сделано. В декабре войска Верхне-Донского округа, минуя командование, начали мирные переговоры с советским командованием и разошлись по домам, образовав к 25 декабря (7 января) громадный прорыв, открытый для вторжения советских войск.

Однако советские войска, хранившие еще в памяти казачье восстание и, с другой стороны, сами бывшие накануне полного развала, медленно и осторожно продвигались в Верхне-Донской округ. Зато не поддавшиеся развалу войска противника, стоявшие против северо-восточной части области, воспользовались создавшимся положением и обрушились всеми силами на донцов.

Разложение казачества на Воронежском направлении отразилось на войсках его центра, и донское командование принуждено было очистить к 20 января (2 февраля) всю северную часть области и оттянуть уцелевшие войска за Дон.

Необходимо отметить, что развалу казачества на Воронежском направлении сильно помогла попытка Донского атамана организовать на этом направлении так называемую «Южную армию». Туда, как выяснилось особым расследованием, стеклось много такого элемента, который, с одной стороны, хотел только найти себе кусок хлеба, не проявляя никаких боевых качеств, а с другой – мечтал о полном восстановлении всего старого. Многими чинами этой армии, занимавшейся бесконечной «организационной» работой, а фактически ничего не делавшей, применялись самые недопустимые приемы в смысле отношения к крестьянству.

Таким образом, прекрасный по своей идее план Донского атамана передавать участки Донского фронта, выдвинутого за пределы области, организациям неказачьего характера, к несчастью, натолкнулся на неудачный опыт с «Южной армией». На совещании с донским командованием 26 декабря (8 января) генерал Деникин¹⁸ высказал свой взгляд, что идея организации «Южной армии» была вызвана желанием создать противовес Добровольческой армии. Возможно, что это было и так. К сожалению, с ее именем связано имя русского патриота, бывшего главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова¹⁹, который, видимо, по старости лет не смог пресечь эту ошибку сразу. После выясненных подробностей «Южная армия» была расформирована.

Иначе обстояло дело на крайних флангах Донской армии. На левом, в Луганском районе, введенный в дело последний резерв из частей постоянной армии, доблестно отбивая все атаки противника, прочно удерживал западную границу. На Царицынском направлении с 20 ноября (3 декабря) начались атаки донцов, имевшие конечной целью занятие Царицына. Бои шли непрерывно до начала (середины) января с неизменным успехом для донцов. 5 (18) января казаки стояли уже перед самым Царицыном, где принуждены были сделать небольшую остановку для подготовки к штурму укрепленной позиции. В это время в войсках Царицынской группы противника происходило сильное брожение, и лишь террор, успехи на остальном фронте да активная деятельность лучшей по духу конной дивизии Думенко, развернувшейся позже в два корпуса (Думенко и Буденный), смогли удержать Царицынскую группу противника от полного развала.

12 (25) января сверхчеловеческими усилиями советского командования было начато контрнаступление и на Царицынском направлении.

В это время в донские войска Царицынского района уже докатилась зараза развала остального фронта, и на всем фронте Донская армия должна была отходить, теряя все добытое с такими жертвами. Переутомленное непосильной войной и обманувшееся в ожиданиях помощи союзников казачество дрогнуло не столько перед силой противника, как перед его пропагандой.

В период этих тяжелых переживаний Дона на Северном Кавказе Добровольческая армия, усиленная кавказскими казаками и горцами, переживала блестящие победы, причем здесь вновь выдвигается на сцену громадная роль конницы, о применении которой создались разноречивые мнения в период Европейской войны. Если там в условиях непрерывности фронтов и при наличии колоссальных технических средств конница была связана в своей работе, то здесь ей представлялась блестящая арена деятельности.

26 декабря (8 января) на станции Торговая состоялось весьма важное соглашение между атаманом Красновым и генералом Деникиным, по которому последний принял на себя командование всеми силами Юга России. Необходимо подчеркнуть важность этого соглашения для обеих сторон: единение сил, работающих в одном и том же направлении. Одна цель – одна и воля. Если вокруг вопроса объединения командования было много споров, то объяснение их причин могут дать лишь лица, стоявшие в то время у власти, нам же необходимо отметить, что мера объединения относилась только к оперативному объединению, не затрагивая донское казачество в прочих отношениях.

Следом за этим соглашением 28 декабря (10 января) в Новочеркасск прибыли глава английской миссии генерал Пуль и французский капитан Фуке (что, очевидно, находилось в связи с состоявшимся соглашением 26 декабря (8 января), встреченные так же радушно, как и миссия Бонда. Генерал Пуль подчеркнул, что англичане не забыли своего долга и хотят оказать помощь и что за три недели в Россию «уже доставлено 50 000 винтовок, несколько миллионов патронов и большое количество медицинского и всякого другого имущества». Далее он высказал уверенность, что его «рассказы в Лондоне вызовут общее сочувствие», и выразил надежды на успех адмирала Колчака²⁰.

В то время как английская миссия объезжала фронт, на Дону назрели серьезные события. К сожалению, не только среди широких слоев простого казачества, но и среди переутомленных борьбой представителей интеллигенции зародилась мысль о возможности мира с советским правительством. Уже позже, после занятия большей части Дона, казачество увидело весь ужас своей ошибки.

В результате этих колебаний в феврале 1919 года сохранившие в себе силу и уверенность остатки распылившейся Донской армии отошли за реку Донец, прикрыв столицу Дона. На этом рубеже сделано последнее напряжение сил уцелевшей части Дона: выдвинута еще не окончившая формирование молодая гвардейская дивизия, подошли вновь сформированные партизанские части и сюда же поспела весть о подходящих на помощь кавказских казаках, которые должны были усилить лучший Добровольческий корпус, прочно обеспечивавший все время левый фланг донцов и спасший положение в этом отношении после ухода немцев.

1 (14) февраля вновь собрался Донской круг, продолжавший свои работы до 1 (14) июня. В своей вступительной речи атаман Краснов объяснил причины новой болезни казачества переутомлением, изнеможением, растяжкой фронта с 800 на 1200 верст и потерей веры в помощь союзников, но успокоил подходом на помощь добровольцев и невидимой, но существующей технической помощью союзников. Речь ободрила Круг, однако ему хотелось все-таки найти виновника неудач, и им был признан командующий армией генерал Денисов, объяснения которого о причинах расстройства фронта были признаны неудовлетворительными, и Круг выразил ему недоверие.

Долг справедливости требует подчеркнуть, что полная ответственность за военные неудачи может ложиться на командование лишь в условиях нормальной войны, когда ему предоставлены все необходимые средства и когда войска точно исполняют все его приказания. К сожалению, последнее время с началом развала управление войсками стало совершенно невозможным. Казачество прежде всего должно сознать и свою вину в том, что поддалось советской пропаганде, вина же командования главным образом заключалась в неумении организовать широкой пропаганды ни за границей, ни у себя на фронте и в тылу, что блестяще было оборудовано советской властью, сумевшей не только отуманить доверчивые казачьи головы, но и поколебать взгляды большинства мира. Правильной пропаганде на Дону сильно мешали два фактора: отсутствие хорошего организатора пропаганды и слабое развитие средств связи. Необходимо отметить, что весь громадный штат «пропагандистов» сидел в городах Новочеркасске и Ростове, украшая их своими слабыми по смыслу плакатами, на фронте же всегда ощущался недостаток печатного и живого слова. Вообще за все время борьбы на юге не было создано приличной правдивой газеты, которая могла бы заинтересовать широкие народные массы: все без исключения газеты были в духе «все обстоит благополучно». Другой виной командования является непринятие мер по устройству тыла.

Выраженное недоверие атаман Краснов принимает на свой счет и просит Круг принять его отставку, если он не изменит решение о командующем армией. Однако отставка была принята, и власть временно переходит в руки председателя совета управляющих генерала Багаевского.

В дни правительственного кризиса 3 (16) февраля на Круг прибывает генерал Деникин. В ответ на ряд приветствий (текст приветствия Круга постановлено иметь на стене в зале заседаний) он заявляет Кругу о подходе на помощь уже развернутому на левом фланге донцов Добровольческому корпусу еще и кавказцев и высказывает надежду, что, покончив дело у себя, «казаки и горцы, вместе с добровольцами, пойдут на север спасать Россию». Подъем на Круге был неописуем, как и устроенные генералу Деникину овации. Это настроение, безусловно, передалось находившемуся недалеко от Новочеркасска фронту и поддержало его угасающий дух: донцы увидели, что они не одни.

6 (19) февраля генерал А.П. Багаевский, брат безвременно погибшего Баяна донского казачества, избирается 239 голосами круга из 293 на должность атамана, и председатель Круга В.А. Харламов передает новому атаману заповедь: «Идея народоправства, положенная в основу государственного устройства Дона, должна быть полностью и во всем объеме применена». Далее Круг оказывает самую энергичную помощь правительству в поддержании духа армии выпуском к ней указа и посылкой ряда депутатов, а также издает указ о мобилизации учащихся призывного возраста.

Не отказавшееся от принятия в свои руки власти в такие тяжелые для армии дни новое командование в лице Генерального штаба генерала Сидорина²¹ и начальника штаба генерала Кельчевского²² приступает к энергичной работе закрепления положения армии на Донце.

К этому времени в рядах ее насчитывалось всего 15 тысяч бойцов, при 108 орудиях и 441 пулемете. Правда, несмотря на свои «успехи», и совдепские войска едва довели до Донца 90 тысяч, что является характерным показателем их настроений в этот момент.

Выдвинутая на фронт молодая гвардия, а главным образом казаки ближайших станиц, 19 февраля (4 марта) дают первый отпор противнику, переправившемуся на правый берег Донца южнее железной дороги Царицын – Лихая, и расстраивают его план с налета овладеть Новочеркасском, вливая этим начало бодрости в общее настроение армии.

В период 25–28 февраля (10–13 марта) ободренными войсками отбито второе наступление противника, пытавшегося переправиться через Донец между указанной выше железной дорогой и Юго-Восточной железной дорогой. К этому времени на левый фланг Донской армии подошли кубанцы, что, вместе с удачей двух последних операций, укрепляет в армии вновь зародившуюся надежду на успех.

Весь март прошел в тяжелых боях на левом фланге армии и на стыке с добровольцами. Слабость сил и необходимость отбиваться ими во все стороны с переброской по разным направлениям вызывают у донского командования, правильно оценившего значение конницы, решение применения крупных ее соединений. Первый успех этого способа борьбы выяснился 28 февраля в удачных для донцов боях в Луганском районе, где кулак из двух конных дивизий сыграл важную роль. В период 1 (14) – 3 (16) марта усиленный новыми частями этот кулак, направленный на восток, снова бьет противника, переправившегося через Донец между Юго-Восточной железной дорогой и железной дорогой Царицын – Лихая, захватывая 50 орудий и 200 пулеметов. Кубанская конница тоже успешно действует в Луганском районе в период 14 (27) апреля – 24 апреля (7 мая), что вместе с успехами добровольцев в Бахмутском районе окончательно обеспечивает левый фланг донцов.

Тогда противник принимает новый план, решая разрезать Дон и Кубань выходом в тыл донцов на Ростов, причем вся сила удара была рассчитана на конном корпусе Думенко. Положение было спасено подходом кубанцев и добровольцев, задержавших противника на линии железной дороги Ростов – Торговая, причем и здесь главная роль выпала на долю конницы. Это дает командованию Донской армии мысль для создания особого плана по очищению Дона, тем более что для этого нужны были быстрые меры, ввиду установленного восстания в Верхне-Донском округе и в других занятых большевиками районах Дона.

Окончательное отрезвление Дона и второе очищение области от большевиков
Апрель – октябрь 1919 года

Вскоре после занятия большевиками северной части Дона появились слухи о восстании Верхне-Донского округа против советской власти. Это было особенно знаменательно, так как еще недавно этот округ по собственному почину стал «на мирную платформу» и сам добровольно пошел на установление советской власти, почему не могшее сочувствовать этому офицерство, а также вся интеллигенция заблаговременно ушли на юг, и теперь восстание было поднято исключительно простыми казачьими массами. 19 марта (1 апреля) о восстании уже были получены неопровержимые данные. Дальнейшая разведка велась исключительно летчиками, причем все, что удалось узнать, превышало всякие ожидания по своим ужасам.

Оказалось, что вскоре после занятия округа большевики приступили к замене местных властей специально для этого присланными из центра лицами. Волей-неволей казачество примирилось с этим, но тут начались такие ужасы, которые немыслимо было перенести. Опустошив все хозяйства, большевики встретили протесты повальными расстрелами, поруганием женщин, сжиганием целых хуторов и станиц. Убивали даже детей.

Наконец терпение верхнедонцов лопнуло, и они восстали. Сейчас же с фронта и из России были подтянуты значительные советские силы для подавления восстания. В захваченном на Донском фронте приказе советского командования говорилось: «В наикратчайший срок подавить восстание предателей, воспользовавшихся доверием красных войск и поднявших мятеж в тылу. Донцы еще раз обнаружили в себе вековых врагов трудового народа. Все казаки, поднявшие восстание в тылу красных войск, должны быть поголовно уничтожены, а также и те, кто имеет какое-либо отношение к восстанию и противосоветской агитации. Не останавливаться перед процентным уничтожением станиц, сжечь хутора и станицы, поднявшие против нас восстание в тылу». Далее, указав на необходимость мести «огнем и мечом», приказ заканчивался так: «Мы терпим и отогреваем на груди змею измены и предательства вековечных царских холопов-казаков. Будем же беспощадны в своей борьбе. Еще несколько ударов меча революции, и счастливая рабочая республика, упоенная (!) смертью врагов и предателей, зацветет, осуществляя великие цели коммунистов».

Комментарии этого документа излишни. Он красноречиво говорит сам за себя и весьма ценен для характеристики большевиков и их системы насаждения советской власти.

А вот картина, нарисованная одним из летчиков, доставивших сведения о восстании: «Г.Г. члены круга! Низкий поклон и привет шлют вам восставшие казаки Верхне-Донского округа. Шлют вам привет больные и раненые герои, осиротевшие семьи и матери. Все просили передать вам, что ужаснейшие насилия, надругательства, колоссальные грабежи, пожарища долго терпели казаки. И все они, как один, восстали против этого ига, которое было хуже и гораздо тяжелее, чем когда-то бывшее на Руси татарское иго. Они просили поведать вам о тех ужаснейших переживаниях, которые они испытывали от большевиков-коммунистов в Верхне-Донском округе. Из всей массы зверств этих полулюдей приведу лишь несколько примеров. О многом сами вы уже знаете.

Так, например, в одном из хуторов Вешенской станицы, когда один престарелый казак сказал правду в глаза большевикам, указав на мародерство, они отрезали ему язык, прибили его гвоздями к подбородку и водили так несчастного по станице до тех пор, пока он не умер. Из хутора Каргинского они увели сто девушек, заставили их рыть окопы, потом этих девушек обесчестили и, когда подходили восставшие казаки, выгнали их вперед своей цепи и почти всех расстреляли пулеметами. Одна казачка, тоже из Вешенской станицы, за то, что она не хотела признать власть большевиков, была обесчещена и потом заперта в своем доме вместе с пятью своими детьми; дом был обложен соломой и сожжен дотла.

Очевидцы всего этого передают об ужасах, о колоссальных жестокостях, о потрясающих картинах, происходивших в станице Вешенской, какие им пришлось переживать. Большевики здесь быстро применились к обстоятельствам, привезли оркестр музыки и устроили пьяный разгул. На этом разгуле приказали присутствовать всем гимназисткам и всем подросткам-девушкам. Родители знали заранее, что ожидает их детей, и отказались отпустить их туда. Тогда обезумевшими комиссарами был издан декрет, что всякий родитель, не пустивший на этот вечер свою дочь, подлежит немедленному расстрелу, и, как сообщил председатель Вешенского окружного совета, большая часть из этих гимназисток была обесчещена и часть их увезена большевиками.

Все церкви были осквернены. В одном из хуторов Мигулинской станицы обнаглевшие комиссары-жиды заставили венчать батюшку с кобылой и заставили плясать батюшку с матушкой, и вырвавшаяся оттуда дочь их передавала о том, что в заключение батюшка был зверски замучен. О подобных зверствах свидетельствуют многие местные жители, и много говорить обо всем этом я не буду»…

Далее летчик описывает картину встречи их восставшими: «Всюду забрасывали нас цветами, встречали колокольным звоном… После молебна мы проходили среди выстроившихся в две шеренги учащихся местного Вешенского училища. Всюду путь наш был устлан цветами…»

Депутат восставших Сафонов нарисовал ту же картину ужасов и картину борьбы восставших, которым пришлось своими средствами организовать оружейную мастерскую и патронный завод. Та же картина рисовалась и в донесении Кругу окружного совета восставших: «Эти люди, потомки самого сатаны, принялись за грабеж, насилие и расстрелы мирных жителей, грабили хлеб и скот, срывали с икон ризы, забирались в сундуки и выбирали из них ценности и носильное белье и платье, забирали чайную, столовую и кухонную посуду. Насиловали женщин, девушек и детей, накладывали контрибуцию, которую выжимали силой штыков. И наконец, приступили к расстрелам и казням. Расстреливали за один раз десятками мирных жителей, а казнили такими способами, что, взглянувши на их жертву, кровь стынет в жилах человека. Душа казака не вынесла такого испытания…»

Те же ужасы описывает в своем донесении командированный на аэроплане к восставшим член Круга Богатырев. А вот письмо председателя совета Мигулинской станицы к летчикам (летчики опустились в станице Вешенской): «Дорогие долгожданные ласточки! Вы прилетели весной и с юга, но не песни принесли, а больше, неизмеримо больше. Вы принесли нам надежду на жизнь, надежду на воскресение. Привет же вам, дорогие гости, от населения Мигулинской станицы. Привет ее на смерть дерущихся полков. Передайте земной поклон Большому войсковому кругу, Донской армии и Донскому атаману. Скажите казакам нашей станицы, что их матери, жены, дети, еще оставшиеся в живых, с изможденными лицами, голодные и оборванные, из пламени горящих хуторов, протягивают свои израненные руки и просят помощи. Скорее идите к нам, скорее несите оружие, снаряды, патроны, дабы было чем прогнать Богом проклятых кровавых вампиров. К числу пострадавших хуторов относятся все 49, расположенных на правом берегу Дона. Все сначала ограблены и потом сожжены, одни частью, другие сплошь. Несчастные женщины и дети, не успевшие спастись бегством, расстреляны и изрублены. Подписи: Сытин и Любимов».

Можно было бы привести еще полные ужаса рассказы казаков Чайкина и Мирошникова, прибывших 16 (29) мая из Вешенской станицы в Новочеркасск на лодке по Дону (650 верст), но все это сводится к одному и тому же, и дело беспристрастной истории уделить особое внимание восстанию Верхне-Донского округа, чтобы охарактеризовать все ужасы большевистского «рая».

Подобных документов было достаточно, чтобы возбудить гнев оставшегося верным Дону казачества и укрепить решимость командования спешить на помощь, которая была обещана восставшим в особом воззвании к ним Круга.

И помощь действительно шла. Учитывая настроение восставших и результаты работы конницы, донское командование намечает удар конной группой по прямому направлению к восставшим, как обещающий быстрое очищение Дона и усиление слабой Донской армии за счет восставших (в одном Верхне-Донском округе число восставших определялось, по донесению их руководителей, в 25 тысяч человек, причем в восстании и борьбе участвовали не только казаки, но и крестьяне). Другой удар был намечен на восток в общем направлении на Царицын, как выводящий в крепкий по духу и богатый правобережный район среднего Дона, откуда тоже доходили слухи о брожении казачества против большевиков. Приурочение операции к весне тоже сулило успех – надвигалась страдная пора для земледельцев; казачество, державшее фронт по Донцу, тянуло к земле, родным куреням и к покинутым семьям.

Что дух армии окреп, видно было из ее работы в самый тяжелый период борьбы на Донце, где за время стояния армии было захвачено 6 тысяч пленных, 50 орудий и 264 пулемета. Энергичными мероприятиями нового командования армия уже была реорганизована и сведена в три корпуса, что облегчало систему управления.

Началом активных действий явилось наступление Кавказской армии²³ в конце апреля (начале мая) в общем направлении вдоль железной дороги Торговая – Царицын на Царицын. Армия эта была вновь сформирована, и во главе ее стал генерал Врангель²⁴, выдвинувшийся в роли крупного кавалерийского начальника при освобождении от большевиков Северного Кавказа. Под его начальством армия в ночь на 5 (18) мая форсировала реку Маныч, а 8 (21) заняла станицу Великокняжескую, решив этим участь большевиков на левом берегу Дона и принудив их к отходу в направлении на Царицын. В этом успехе кавказцев на их левом фланге принимала участие конница 1-го Донского корпуса²⁵, которой в дальнейшем принадлежала честь очищения правого берега Дона и выхода в тыл Царицыну. Следом за кавказцами двинулся вперед 1-й Донской корпус, стоявший на нижнем Донце, 2-й²⁶, стоявший севернее его по обе стороны железной дороги Царицын – Лихая, и 3-й²⁷, с конной группой генерала Секретева²⁸, бывший на Воронежском направлении. Операция началась в ночь на 11 (24) мая, причем конница Секретева двинута на соединение с верхиедонцами, а конница 1-го корпуса, под командой командира корпуса генерала Мамонтова, форсировала Дон восточней устья Донца 18 (31) мая.

Огромную помощь войскам оказала правильно налаженная наконец на Донце пропаганда. Близость фронта и наличие железных дорог ко всем его участкам облегчили эту работу, и советские войска уже начинали митинговать.

25 мая (7 июня) конница генерала Секретева соединилась с верхнедонцами, разрезав южный фронт противника надвое и отрезав правый фланг 9-й советской армии к западу от пути своего следования. Конница генерала Мамонтова, пройдя за четверо суток 200 верст, 25 мая (7 июня) уже овладела станицей Нижне-Чирской, очистив правый берег Дона от противника.

В дальнейшем 1-й корпус конницей наступал через станицу Усть-Медведицкую – станцию Арчада – станицу Раздорскую, откуда частью сил вышел в тыл Царицыну, другой частью – на Красный Яр; пехота была направлена по Дону на судах в Царицынский район.

2-й корпус, вышедший на Дон между реками Медведицей и Хопром, одной колонной двинулся по реке Кумыгле и вдоль железной дороги на Поворино, а другой вверх по Хопру. 3-й корпус направлялся вдоль железной дороги на Воронеж, поддерживая связь с добровольцами по линии железной дороги на Елец. На флангах донцов шло блестящее наступление Кавказской армии, занявшей 18 июня (1 июля) Царицын, и молниеносное продвижение добровольцев на Харьков – Курск— Орел. 17 (30) июня Донская армия очистила весь Дон и южную часть Воронежской губернии от большевиков, и фланги ее обеспечивались кавказцами и добровольцами.

Подъем царил неописуемый. Силы противника против донцов определялись всего в 29 тысяч и 170 орудий, трофеи же донцов за этот период – в 15 тысяч пленных, 150 орудий и 350 пулеметов, не считая отбитого награбленного большевиками имущества. Остальные войска противника рассеялись.

Помимо военных операций этого периода, необходимо отметить два важных акта главнокомандования: 1. 12 (25) апреля была выпущена декларация союзникам с объяснением целей и 2. признание генералом Деникиным в лице адмирала Колчака Верховного правителя и Верховного главнокомандующего 30 мая (12 июня).

На следующий день разъезжающийся по домам Донской круг выпустил свою декларацию с главными пунктами о единой демократической России с государственным устройством по воле Учредительного собрания, о местной автономии, о передаче земли трудящимся и о признании донского крестьянства полномочным с обеспечением за ним права в экономическом и законодательном строительстве жизни.

Говоря об этих мероприятиях Круга, нам необходимо остановиться подробно на земельном вопросе. Проект «Земельного закона Всевеликого войска Донского», выработанный комиссией Законодательных Предположений Войскового круга ко 2-й сессии его в 1919 году, устанавливал следующее: 1. Все частновладельческие земли подлежат принудительному отчуждению в земельный фонд войска Донского, включая и земли, принадлежащие Крестьянскому Поземельному банку. 2. Срок перехода этих земель в земельный фонд – 1 (14) сентября 1919 года. 3. Не подлежат принудительному отчуждению: а) отрубные и хуторские участки и земли, укрепленные законами 14 июля 1910 года и 29 мая 1911 года, б) земли, купленные сельскими обществами и приобретенные товариществами через Крестьянский Поземельный банк, в) частновладельческие земли, не превышающие районного максимума (35–40—50 десятин) земли, могущей быть в руках одного лица, г) земли, принадлежащие городам, посадам и местечкам, д) усадьбы с постройками постоянного типа и прилегающие к ним огороды (с зачетом в земельный максимум, не подлежащий отчуждению), е) сады, независимо от их размеров (тоже с зачетом), ж) дачные места, застроенные и незастроенные, з) земли под мельницами, фабриками, заводами и другими постройками промышленного характера «в размере, необходимом для правильной работы промышленного предприятия» (по особому определению на каждый случай). Безвозмездно отчуждаются земли: а) вымежеванные раньше из общих войсковых земель и дошедшие до последних владельцев безвозмездно, б) монастырские, в) церковные, вымежеванные из войсковых земель, станичных или общинных, а также подаренные или завещанные, г) благотворительных, учебных и культурно-просветительных учреждений. Земли, доставшиеся владельцам покупкой, отчуждаются в земельный фонд с возмещением покупной цены, пошлин, уплат ипотечных долгов, бывших на земле в момент ее покупки. Оплачиваются все коренные улучшения, сделанные на всякой отчуждаемой земле после ее покупки последним владельцем (исключая колодцев и водопойных прудов); по особому соглашению с войском оплачиваются постройки или же сносятся владельцами. Отчуждаемые платно земли оплачиваются именными обязательствами войска Донского, которым присваивается доход в 8 процентов годовых, освобождаемый от обложений сбором. Обязательства выдаются на 10 лет и обеспечиваются всем земельным фондом войска Донского и всеми его средствами. Владельцам отчужденных бесплатно земель, не имеющим иных доходов и не могущим обеспечить себя личным заработком по своему возрасту, болезни или нахождению в учебных заведениях, выдаются пособия – старым до смерти, больным до выздоровления, несовершеннолетним до гражданского их совершеннолетия. При наделении отчужденной землею отдельных лиц и обществ право собственности на нее остается за войском, земля же эта предоставляется лишь в пользование и владение без права отчуждения и залога, причем наделению не подлежат те, малоземелье которых создалось следствием добровольного отчуждения ими своих земель. Предусматривается право наделения отдельных лиц землей в виде хуторского или отрубного участка на началах вечного и потомственного ею пользования без права сдачи этой земли в аренду и с обратным переходом ее войску в случае прекращения ведения на ней собственного хозяйства.

Таким образом, из этого проекта закона, проведению в жизнь которого помешало занятие большевиками всей территории Дона, видно, что донское казачество откликнулось на земельную нужду «малоземельных Донских казаков и крестьян», решив отобрать излишек земли у лиц ее не обрабатывающих и передать в пользование трудящимся.

Говоря о деятельности Круга 4-го созыва, необходимо указать, что плодотворной его работой руководил известный донской политический деятель В.А. Харламов²⁹. В будущем Дон, безусловно, оценит эту энергичную казачью фигуру, мы же для характеристики его авторитета среди казаков можем отметить, что В.А. Харламов был членом всех русских государственных дум от Дона. Естественно, что парламентский опыт его весьма пригодился для работы в местном донском представительном учреждении.

Этот же Круг 17 (30) апреля принял текст благодарности английскому правительству за оказываемую помощь, вручив его главе английской миссии генералу Бриггсу, посетившему Круг, указавшему на помощь Англии и выразившему симпатии по адресу «единой России».

Обстановка весьма благоприятствовала широким операциям. Учитывая это, генерал Деникин отдает свой исторический приказ от 20 июня (3 июля) о дальнейшем наступлении всех армий, имея конечной целью занятие Москвы. Донская армия, по смене ее правого фланга Кавказской, должна была наступать на фронт Тамбов – Елец, причем, по опыту действий конных масс, донское командование решило сосредоточить конницу 1-го корпуса генерала Мамонтова (впоследствии эта конница была переформирована в 4-й Донской конный корпус³⁰, во главе которого стал генерал Мамонтов) в районе Урюпинская – Новохоперск для глубокого рейда в тыл противника. 3 (16) июля 4-му корпусу генерала Мамонтова была поставлена задача «прорвать фронт противника между Борисоглебском и Бобровом и, разрушив тылы красных, способствовать быстрейшему продвижению армии…».

Выдвижение корпуса состоялось в конце июля (середине августа), когда положение на правом фланге сильно осложнилось. К сожалению, утомленная Кавказская армия не только не сменила ослабленный выделением конной группы генерала Мамонтова правый фланг донцов, но ей не удалось уничтожить налетом уцелевшие части Приволжской группы противника. Воспользовавшись задержкой, противник усилил эту группу (8, 9, 10-я армии – общей численностью до 90 тысяч бойцов) за счет Сибирского фронта и в конце июля (середине августа) переходит ею в наступление на всем фронте между Волгой и Хопром. Одновременно большевистская группа Селивачева повела наступление в общем направлении на Волчанск в разрез между Донской и Добровольческой армиями. В результате сильной растяжки фронта Юга России эта группа, перейдя линию железной дороги Купянск – Волчанск, выходит во фланг добровольцам. Тем временем донское командование, ожидая успеха от конницы генерала Мамонтова, решив временно поступиться частными интересами и жертвуя северо-восточным углом Донской области, уже двинуло конницу Мамонтова на север.

В Приволжском районе, воспользовавшись прорывом между донцами и кавказцами, образовавшимся вследствие оттяжки 1-го Донского корпуса (в это время уже подчиненного командующему Кавказской армией) ближе к Волге и отходом 2-го Донского корпуса в район узла Поворино, противник обходит их фланги, вынуждая 1-й и 2-й корпуса к отходу за Дон и Хопер, и обрушивается на Кавказскую армию, тесня ее к Царицыну.

Тем временем угроза группы Селивачева ликвидируется активными действиями добровольцев, что дает одновременно возможность 3- му Донскому корпусу, действовавшему очень вяло, особенно его левым флангом, выдвинуться на фронт Богучар – Павловск – верховье реки Россошь.

Что касается конной группы генерала Мамонтова, то, прорвав с тяжелыми боями фронт противника, она двигается в его глубокий тыл, занимая 5 (18) августа Тамбов, 10 (23) Козлов и 15-го (28) Лебедянь. В это время генерал Мамонтов узнает о неудачах на стыке донцов и добровольцев и сворачивает обратно на помощь фронту. 18-го (31) он занимает Елец, 23 августа (5 сентября) одной колонной Грязи, а другой Касторное (западнее Воронежа), 29 августа (11 сентября) Воронеж и 5 (18) сентября соединяется с войсками фронта юго-западнее города Коротояка, помогая дальше 3-му корпусу занять его и выдвинуться к Лискинскому узлу.

Не останавливаясь над захваченными корпусом трофеями, необходимо отметить в военном отношении роспуск громадного числа мобилизованных, разрушение ряда важнейших железнодорожных узлов и уничтожение громадного количества интендантских складов и складов орудий и снарядов. К сожалению, нужно признать ошибочным поворот корпуса на юг. Уже по всему ходу операций было видно, что появление нашей конницы в глубоком тылу противника произвело страшный переполох в Москве, но нисколько не отразилось на фронте. Пожалуй, больше пользы принес бы рейд на Москву, вызвав бегство центральной власти и помощь населению в вооружении.

Судя по легкости выполнения рейда, можно считать вполне вероятным, что коннице удалось бы занять Москву, вопрос же удержания ее находился бы всецело в руках населения и готовности его к борьбе с большевиками. Опасности для конного отряда эта операция никакой не представляла, так как поймать его у советской власти было нечем и, кроме того, в случае угрозы наша конница легко могла в любом месте выйти на фронт и присоединиться к армии.

Непосредственным следствием этого рейда явилось: 1) выдвижение противником из Царицынского района лучшего своего конного корпуса Буденного в район Воронежа, очевидно, для борьбы с нашей конницей и 2) решение формировать крупные конные массы для подобных же операций.

Отрицательной стороной рейда было увлечение многих участников его грабежом. Объяснение, что частные лица и жители не подвергались грабежу, а разбирались только военные и коммунистические склады, причем жителей даже снабжали предметами, забираемыми из складов, не изменяет положения. Грабеж остается грабежом. Если большевики увлеклись этим «спортом» на Дону, то это обязывало противную сторону именно не повторять их ошибки, что дало бы, безусловно, отличные результаты. Попытка донского командования произвести осмотры у возвращавшихся из рейда частей не увенчалась успехом. Части сумели уклониться от осмотров.

Приблизительно с моментом возвращения конного корпуса из рейда совпадает блестящий успех 2-го Донского корпуса. В ряде боев с 24 августа (6 сентября) по 9 (22) сентября корпус не только останавливает наступление противника, переправившегося на правый берег Хопра, но отбрасывает его на левый берег, нанеся серьезные поражения и захватив 15 тысяч пленных, 11 орудий и 70 пулеметов. Однако новое наступление противника с 14 (27) сентября с угрозой обходом обоих флангов отрезать 2-й корпус от переправ через Дон вынуждает 2-й корпус отойти за Дон для перегруппировки.

Соединившись с фронтом, конный корпус генерала Мамонтова выполнил еще одну трудную задачу, порученную ему командованием. Переправившись 12 (25) сентября через Дон севернее Коротояка и пройдя по тылам Лискинской группы противника, конный корпус принудил его 23 сентября (6 октября) очистить Лискинский железнодорожный узел, подступ к которому с юга был совершенно невозможен. В эту же операцию конный корпус установил связь с конницей генерала Шкуро³¹, занявшей легко город Воронеж после первого занятия его донцами, и подготовил начало операции по очищению северной части Дона от противника.

Таким образом, за период борьбы с момента ухода за Донец и до конца сентября Донская армия проявила целый ряд тяжелых подвигов: 1. Прежде всего, она сдержала натиск противника на Донце в то время, когда казачеству грозило полное уничтожение. 2. В период стояния на Донце совместно с Кавказской и Добровольческой армиями сломлен дух советской армии. 3. В период май – июнь ею очищена вся донская территория блестящими рейдами своих конных групп, поддержанных наступлением пехоты. 4. Смелым рейдом в глубокий тыл противника донцы пытались подготовить путь для успешного продвижения армий Юга России к Москве. Этот рейд был произведен в ущерб прямым интересам Дона, так как, воспользовавшись ослаблением правого фланга донцов, противник снова занял весь левый берег Дона. К сожалению, рейд этот не дал ожидаемых от него результатов. 5. Напряжение Дона исключительно бойцами видно из ниже приведенных данных:

Однако движению всех сил на север сильно мешала Приволжская группа противника, состоявшая из 8, 9, 10-й советских армий и заключавшая в себе два лучших боевых корпуса конницы Буденного и Думенко.

Оценивая серьезную угрозу этой группы, донское командование обращалось неоднократно к главнокомандованию с просьбой прежде всего уничтожить эту группу и лишь после этого продолжать марш на север. Предлагалось сосредоточить всю массу конницы Юга России в Воронежском районе и ударом по тылам Приволжской группы в общем направлении на Балашев и далее, по обстановке, на Саратов или Камышин разбить ее. Эта операция сразу изменяла положение на всем Донском фронте и выводила его на всем протяжении за границу области, разрешая тем самым острый вопрос так называемой «пограничной болезни» казаков, неохотно удалявшихся от границ Дона.

Согласие не последовало, и Донской армии пришлось самой взять на себя операцию очищения северных областей Дона от противника, началом чего необходимо считать описанную выше Лискинскую операцию донской конницы и для проведения чего была объявлена новая мобилизация, давшая до 20 тысяч человек. К этому времени у Приволжской группы противника был обнаружен сдвиг к северо-западу с сосредоточиванием крупных сил к Воронежу. К этому же времени относится и начало вспышек восстаний в тылу Добровольческой армии.

Говоря о наступлении летом 1919 года, нельзя обойти молчанием еще одного серьезного фактора, безусловно оказавшего влияние на развитие успеха операций и послужившего одной из главных причин катастрофы 1919–1920 годов на фронте Вооруженных сил Юга России. В Украину следом за наступающей армией двинулись воспрянувшие духом помещики. Они не только приступили к восстановлению своих «законных» прав, но даже начали мстить виновникам своего разорения.

Как только в штабе Донской армии были получены определенные данные по этому возмутительному делу, командованием немедленно было послано в штаб главнокомандующего подробное донесение с указанием фактических данных и с изложением мнения донского командования о необходимости принятия самых энергичных мер против этого зла. Одновременно в издававшейся при штабе армии газете «Вестник Донской Армии» был помещен ряд статей, имевших целью отрезвить тех, кто смотрел на грядущие события с точки зрения личных интересов. Приняты ли были какие меры главнокомандованием и какие – неизвестно. Однако видимых результатов мероприятий, если таковые были сделаны, наблюсти не удалось…

Продолжая удар из Лискинского района на северо-восток, 3-й и 4-й Донские корпуса встретили сильное сопротивление противника со стороны Боброва и Чесменки, что вызывает отдачу приказа об общем наступлении донцов, начавшемся 25 сентября (8 октября). К 15 (28) октября правый фланг донцов вновь выдвигается на Грязе-Царицынскую железную дорогу, а центр (2-й корпус) вновь очищает от противника правый берег Хопра.

В начале (конце) октября получены точные данные о намечающемся прорыве противника в Воронежском районе. К этому же времени относится ослабление донцов в этом районе на конную бригаду полковника Морозова³², двинутую, по требованию главнокомандования, для подавления восстаний в тылу Добровольческой армии. Для этой же цели направлена и одна из кавказских дивизий, предназначавшихся для усиления войск Курско-Воронежского района.

Действительно, в середине (конце) октября противник переходит по всему фронту в энергичное наступление, послужившее началом последнего акта описываемой борьбы и приведшее к отходу Вооруженных сил Юга России в Крым.

Катастрофа 1919–1920 годов на фронте Вооруженных сил Юга России и отход противобольшевистских войск в Крым
Октябрь 1919-го – март 1920 года

С середины (конца) октября положение на фронте Вооруженных сил Юга России сложилось весьма неблагоприятно для них: 1. Усилив свои армии подтянутыми пополнениями и целыми частями за счет Сибирского фронта, противник перешел в решительное наступление по всему фронту. 2. В тылу всей Добровольческой армии вспыхнуло восстание, оттянувшее часть сил фронта и безусловно оказавшее влияние на настроение войск фронта. 3. В войсках Юга, проведших все лето в беспрерывных тяжелых боях, испытывалось переутомление. 4. Слабость сил Юга и непомерное увеличение за лето фронта вызвало сильную растяжку частей при полном отсутствии резервов. 5. Полное неустройство тыла и хозяйничанье темных элементов, решивших использовать успехи армии в своих выгодах и восстановивших этим широкие народные массы против Вооруженных сил Юга России.

В частности, против 18 тысяч пехоты, 19 тысяч конницы и 200 орудий донцов советская армия насчитывала 49 800 пехоты, 17 800 конницы и 360 орудий. Это положение вызывает решение донского командования провести мысль о посадке большей части Донской армии на лошадей, для чего в начале (середине) ноября объявляется конская мобилизация и командование обращается с просьбой к главнокомандованию повлиять на Кубанское правительство о напряжении сил для помощи.

Вообще участие кубанцев в активной борьбе нужно признать недостаточным, принимая во внимание процентное отношение войск к численности населения. Каковы причины этой пассивности, это выяснят люди, ближе стоявшие к этому делу, но, без сомнения, халатности кубанцев много способствовало простое чувство шкурничества. Враг был еще далеко, и все утешались мыслью: «Авось до нас не дойдет». Кубанские политики винят во всем ненормально сложившиеся взаимоотношения с главнокомандованием, тем хуже для тех, кто в своей пропаганде опирался именно на этот аргумент, внося развал в части, бывшие на фронте, и увеличивая в них дезертирство.

Начатое противником наступление развивалось быстро, и к концу ноября (середине декабря) его войска уже стояли на северной части излучины Дона, а Воронежская ударная группа, занявшая еще 16 (29) октября Воронеж, уже была у железнодорожного узла Валуйки, угрожая правому флангу и тылу Добровольческой армии.

Сосредоточенная в Валуйском районе конная группа донцов и кавказцев, находившаяся под командой генерала Мамантова, не оправдала возлагавшиеся на нее надежды. Силы этой группы определялись в 3500 донской конницы и около 1 тысячи кавказских казаков, и, кроме того, сюда же было придано 1350 стрелков. Командующий группой генерал Мамантов доносит об изморенности частей непрерывными боями и об их нестойкости; особенно были деморализованы и ослаблены, по его донесению, кубанские части.

Справедливость требует указать, что и 4-й Донской корпус, надломленный в моральном отношении рейдом в глубокий тыл противника, тоже был сильно расшатан. Громадное число рядовых бойцов и начальствующих лиц, устремившихся в тыл со своей «добычей», проявили полное нежелание возвращаться обратно. Этим только и объясняется такой малый боевой состав 4-го Донского конного корпуса.

27 ноября (10 декабря) вся конная группа генерала Мамантова приказом главнокомандующего была изъята из подчинения командующего Донской армией и передана в подчинение Добровольческой армии.

Это распоряжение вызывает телеграмму командующего Донской армией генерала Сидорина от 28 ноября (11 декабря) за № 10209/к, в которой, между прочим, говорится: «…В данное время Донская армия выделила для усиления Добрармии и на внутренний фронт в ее тылу до 6500 шашек и штыков, а всего, с уже находящимися в движении пополнениями, 8000 шашек и штыков, т. е. сняты по нашему масштабу значительные силы, что не может не отразиться на устойчивости Донского фронта, и я опасаюсь, что при дальнейшем нажиме противника армия не будет в состоянии удержаться на берегах Дона»… Далее, ссылаясь на слабую численность кубанцев на фронте, командующий говорит: «Опасаясь самых печальных последствий в ближайшем будущем, прошу Вас уравнять тяготу боевого напряжения всех областей Юга России, прежде всего казачьих войск».

Как видно, при этих условиях на активность со стороны Донской армии, и в частности ее конной группы, рассчитывать было трудно, тем не менее, зацепившиеся за рубеж Дона правофланговые и центральные части армии продолжали оказывать сопротивление, не допуская переправ противника на правый берег Дона.

Хуже сложилась обстановка на левом фланге. Воспользовавшись большим прорывом, образовавшимся между 3-м Донским корпусом и прижавшейся к Купянскому узлу конной группой генерала Мамантова, противник 3 (16) декабря занимает конницей на фланге и в тылу группы Старобельск и Сватово, что вместе с сильным натиском с севера поставило конную группу в серьезное положение, и после тяжелых трехдневных боев она очистила Купянск.

Отрешение командующим Добровольческой армией генералом Врангелем генерала Мамантова от командования группой и назначение на его место одного из кубанских генералов вызывает протест генерала Мамантова. В своем донесении он указывает на то, что в состав его группы входит 4350 шашек и 2000 штыков донцов и всего 1700 бойцов-кавказцев, и говорит: «учитывая боевой состав конной группы, я нахожу несоответствующим достоинству Донской армии и обидным для себя заменение, как командующего конной группой, без видимых причин лицом, не принадлежащим к составу Донской армии и младшим меня по службе. На основании изложенного считаю далее невозможным оставаться на должности командира 4 Донского корпуса» (входившего в состав группы). Этот протест вызвал поддержку донского командования и Донского атамана, и в конце концов вопрос был разрешен обратной передачей 4-го Донского корпуса в Донскую армию. Конечно, и это положение не могло благоприятствовать делу, особенно в такое время.

Необходимо остановиться над одним ужасным злом, принесшим громадный вред делу, что особенно рельефно выяснилось в боях у Сватова. Здесь обнаружилось не поддающееся учету количество у войск обозов и поездных составов, находящихся в непосредственном ведении штабов, частей и технических групп. Пока армия шла вперед, все это терялось в глубоком тылу, но при быстром отходе вся эта масса не успевала откатываться от фронта и оказалась на пути войск. Весь этот ненужный хлам был вреден еще и в том отношении, что, нисколько не обслуживая нужд войск, он привлекал к себе толпы дезертиров. По отходе от Сватова, при расформировании генералом Мамантовым обозов 4-го конного корпуса, из одних этих обозов было извлечено до 4 тысяч бойцов, оставшихся без пристанища после уничтожения их «базы». И такие облавы генерал Мамантов делал не раз.

Переправа конного корпуса Думенко в конце ноября (середине декабря) через Дон на Богучарском направлении окончательно усложнила обстановку на Донском фронте, а оставление Добровольческой армией Харькова свидетельствовало о неблагополучии и там. Считаясь по опытам прошлого с возможностью задержки только на рубежах, донское командование отдает распоряжение подготовить к обороне рубеж Донца и объявляет дополнительную мобилизацию, но, к сожалению, ни одна из мер не была проведена в жизнь.

Что касается инженерной подготовки той или другой позиции, то долгий опыт Гражданской войны показал полную несостоятельность инженерного ведомства в полевой работе. Оно было способно к работе лишь в нормальных условиях войны, сейчас же оно не могло ни собрать рабочих, ни достать инструмента, а назначенные для руководства работами начальники участков больше оглядывались на свои тылы и заботились о заблаговременном отходе, а не о работе. Вообще из всех технических войск лишь донские летчики сумели вложить всю душу в работу на полуразрушенных аппаратах, принося особенно большую пользу во время восстания верхнедонцов. К сожалению, большим злом у них были так называемые поездные «базы», занимавшие громадное число вагонов и паровозов.

Больше вреда, чем пользы, принесли также и броневые автомобили. В то время как противник пользовался ими с большим умением, донские броневики, за ничтожным исключением, в самые нужные моменты всегда отказывались служить и объявляли о необходимости какого-либо ремонта. Не принесли пользы и танки, действовавшие так удачно в Добровольческой и Кавказской армиях. Очевидно, донское командование не сумело их заставить работать. Мало того, в самые критические минуты под Новочеркасском в декабре 1919 года танки попали в руки противника. Факт этот подлежит выяснению, так как спасшиеся чины экипажа танков жалуются на то, что их не поддержали донские войска, а войска указывают на отказ танков работать.

Полную несостоятельность проявило и лицо, стоявшее во главе автомобильного дела: можно было постоянно видеть бесконечное число легковых и грузовых автомобилей, занятых работой в тылу, тогда как на фронте никогда автомобилей не было. Даже когда был поднят вопрос об организации автомобильных пулеметных батарей, то провести это в жизнь не удалось, так как тыл не пожелал отказаться от своих личных удобств. Между тем «базы» корпусных автоотрядов отличались такой же громоздкостью, как и «базы» авиапарков. Когда Донская армия отходила за Донец, то на Зверевский железнодорожный узел в числе громадного количества поездных составов прибыла «автобаза» одного из корпусов. Под ней был состав в 22 вагона, на фронте же корпуса не было ни одного автомобиля. Из технических учреждений необходимо отметить необыкновенно полезную деятельность и продуктивность работы технических поездов (инженера Калакуцкого и др.), с поразительной быстротой восстанавливавших все разрушения железнодорожных сооружений и, главное, мостов…

Вообще погубил армию тот самый тыл, который ею прикрывался. Всю войну он был весел, беспечен, кутил, веселился в те моменты, когда на фронте люди гибли за великое дело спасения Родины. И всю войну в тылу можно было видеть одних и тех же лиц, благоденствующих в дни побед армии и распространяющих панику в дни ее неудач.

О переполнении тыла можно судить по тому факту, что когда начальник штаба Донской армии генерал Кельчевский, назначенный на должность военного министра нового правительства Юга России, затребовал в январе 1920 года списки служащих отдела военного министерства, то оказалось, что их было свыше 1800 человек. Генералом Кельчевским была послана телеграмма своему заместителю о немедленном сокращении штата до минимума, причем сделана ссылка, что такой состав военного министерства превышает боевой состав любой дивизии.

Такой же излишней громоздкостью отличались и все «работающие на оборону», и тыловые учреждения, и «сам» войсковой штаб на Дону. В этих учреждениях зачастую можно было встретить лиц, никогда за всю свою жизнь не видевших фронта и прочно сохранявших свои позиции во время долгих лет. Не обидно бы было, если бы этот «опыт» шел на пользу делу, однако было как раз наоборот. Обросшие мохом бюрократы, служившие темпом мирного времени, занимались всем, чем угодно, но не отстаиванием интересов фронта. Заурядным явлением были постоянные тормозы в наградах фронту, тогда как награды тыловым деятелям проходили с невероятной скоростью. Это вызвало у фронта вполне понятную ненависть к штабным учреждениям.

Образцом деятельности этих учреждений может быть следующий характерный случай.

Надеясь на содействие одного из офицеров Генерального штаба Донской армии, один из знакомых его офицеров-фронтовиков просит продвинуть скорее его производство. Заручившийся согласием соответственной «инстанции» штаба, ходатай через два месяца узнает, что «представление куда-то завалилось».

– Что же делать? – вопрошает ходатай.

– А пусть вышлют дубликат, – отвечает «инстанция».

Дело сделано. Через месяц новая справка. Опять «представление» тщетно ищется в груде бумаг на столе, причем наводящий справку устанавливает чрезмерные надежды высшей «инстанции» отделения штаба на знания своих писарей, о всемогуществе которых вообще ходило много слухов. После неудачных поисков разговор заканчивается приблизительно следующей тирадой изведенного ходатая:

– Я не удивляюсь, что фронт так ненавидит штабы. При таком отношении к делу иначе быть не может. Если Вы позволяете так делать со мной, офицером Генерального штаба армии, что же Вы тогда делаете с рядовым офицерством, которое даже не осмеливается войти в Ваше святое святых. Если Вы завтра к утру не найдете наградного листа, то я, доложив обо всем начальнику штаба, выдавлю этот лист у Вас…

Через час-полтора лист был найден.

К сожалению, среди тонувших в бездне тыла «работников на оборону» можно было видеть офицеров со значками Академии Генерального штаба, занятых работой, ничего общего не имеющей со службой Генерального штаба, а в каких-то комитетах и т. п. Один из таких деятелей в тяжелые декабрьские дни вызывал к аппарату начальника оперативного отделения, занятого оперативной работой, лишь для того, чтобы просить его доложить командующему армией приглашение на предстоящую в каком-то новочеркасском учреждении елку… Попытка командования выживать тыловых «дельцов» на фронт обычно заканчивалась неудачей: пользуясь связями, эти господа лишь переползали из одного тылового органа в другой. Да если бы они и попали на фронт, то принесли бы пользы мало.

Тыловым бичом являлись также органы снабжений. Стоявший во главе их на Дону перед катастрофой 1919–1920 годов талантливый и безупречно честный работник не в силах был бороться с тыловым коршуньем, налетавшим на все заготовления и распределявшим львиную долю, прежде чем заготовленное для армии попадало по назначению. В результате фронт был постоянно раздет, разут, особенно если принять во внимание скаредность казаков, всегда старавшихся не только явиться на фронт в самом оборванном обмундировании, но немедленно отправить домой то обмундирование, какое получалось. В результате в станицах, особенно на юге, можно было видеть одетыми в казенного образца обмундирование не только казаков, но и баб и детей, тогда как фронт был раздет.

Что касается войскового интендантства и войсковых обозов, то эти учреждения были буквально бесполезны. Доказательством, например, может служить, что интендантство и обозы 4-го конного корпуса генерала Мамантова, отставшие от него в момент отправления корпуса в рейд, так и не присоединились к корпусу до самого отхода на Кубань. Отставшие от частей обозы привлекали к себе уклоняющихся от фронта чинов, а при частях создавались новые обозы, грабившие и озлоблявшие население. Борьба с грабежом была очень трудна хотя бы потому, что казачество смотрело на него как на средство пополнить все то, что было «реквизировано», «национализировано» и т. п. большевиками при нашествии их на Дон.

Еще большим злом было железнодорожное дело. Исправление разрушений производилось, как сказано выше, с поразительной быстротой техническими поездами, наладить же эксплуатацию железной дороги начальники военных сообщений так и не могли. Вся их деятельность сводилась к переписке, тогда как ничего не знающие по этой специальности станционные коменданты заигрывали с мелкими железнодорожными агентами, стараясь добиться у них популярности, а все эти власти, плохо обеспеченные, брали на каждом шагу взятки, как брали и многие коменданты. Нужна была суровая расправа со всем этим болотом, тогда как верховная власть была чересчур гуманна.

Еще один кошмар – это медицинское ведомство. Допустим, что трудно было найти медикаменты и высший медицинский персонал, но не найти санитаров и сестер милосердия для больных – это совершенно непонятно. Образцом деятельности военно-медицинского ведомства может служить следующий возмутительный случай: по донесению военно-санитарного инспектора во второй половине января 1920 года, то есть когда Донская армия стояла по левому берегу Дона и Маныча, часть лечебных заведений оказалась расположенной на правом берегу Маныча. Составляя донесение в штаб армии, санитарный инспектор не только не знал, где у него фактически расположены госпиталя, но даже не потрудился взглянуть на карту, чтобы хотя бы установить невозможность такого абсурдного случая, когда лечебные заведения оказались в тылу противника.

Еще один фактор, облегчавший большевикам борьбу, – это плохое отношение в штабных сферах «белых» офицеров к «красному» офицерству, особенно к «красному» Генеральному штабу, что служило помехой к переходу «красного» офицерства на сторону «белых». Уже во время осеннего отхода 1919 года из штаба главнокомандующего был разослан циркулярный запрос в штабы армий по этому поводу, в котором указывалось на существующую ненормальность и спрашивалось мнение командующих армией.

В ответе донского командования указывалось, что еще после объединения командования Вооруженными силами Юга России в начале 1919 года донским командованием по собственному почину уже было изложено свое мнение в особом донесении. Это мнение подтверждалось и теперь и в общем сводилось к следующему: офицеры, попавшие в «белую» армию, не должны смотреть на своих братьев, принужденных служить в советской армии, с точки зрения «непогрешимых судей». Считаясь с принудительной системой службы офицеров в советской России, с террором, с институтом заложников и с системой поруки, нужно смотреть на громадное большинство советских офицеров как на лиц, вынужденных к этой службе обстоятельствами. Этот взгляд требовал иного отношения к переходящим на нашу сторону офицерам, чем укоренившийся в глубоком тылу Вооруженных сил Юга России, что вызывало бы более свободный переход «красного» офицерства на сторону «белых». Не говоря уже о том, что указанный запрос главнокомандования был запоздалым, он, собственно говоря, принес очень мало пользы, так как вышедшее весной 1920 года новое положение «с амнистиями» перешедшим «красным» офицерам мало чем меняло установившуюся систему «хождения по мукам» во время церемонии их «реабилитации».

В таких условиях, осложняемых еще воцарившейся распутицей, армия двинулась на юг к Донцу, причем последняя мобилизация не оправдала ожиданий, так как с приближением противника мобилизуемых неудержимо тянуло в тыл.

Директива к отходу на Донец была отдана 5 (18) декабря. Здесь командование предполагало задержаться, оправиться и потом повторить весеннюю операцию 1919 года, тем более что теперь наученное горьким опытом казачество уже не оставалось по домам, а отходило с армией.

К сожалению, большей частью командного состава, видимо, тоже был потерян дух. В середине (конце) декабря это определилось настолько ясно, что поступил ряд самых отчаянных донесений вплоть до советов о капитуляции, от чего, видимо, не прочь была и часть тыловых дельцов Новочеркасска. Командующий Донской армией генерал Сидорин отнесся к этому резко отрицательно, отлично понимая, что вопроса о капитуляции быть не может. Однако ему уже не удалось восстановить потерянного начальниками духа.

В это же время, а именно 20 декабря (2 января), выяснилось, что на Донце армия не удержится и ее левый фланг и центр быстро катились вместе с Добровольческой армией в общем направлении на Ростов, правый же фланг медленно отходил прямо на юг к Дону. Однако необходимо отметить мимолетный успех конного корпуса генерала Мамантова 15 (28) декабря – 20 декабря (2 января), разгромившего около двух пехотных дивизий противника, но перед его конницей корпус отходил без особых боев.

21 декабря (3 января) ослабленная Добровольческая армия³³ переименована в корпус с подчинением донскому командованию, намеревавшемуся дать последний отпор севернее Новочеркасска, чтобы не сдать противнику столицы Дона. Здесь конница генерала Мамантова тоже имела успех, разгромив две пехотные дивизии противника, но дальше у нее не хватило духа, и она начала беспорядочное отступление на юг. Причина этой неустойчивости весьма простая – казаки знали, что в тылу у них полузамерзший Дон с единственной в то время мостовой переправой у станицы Аксайской, и не могли продолжать борьбу, имея у себя в тылу такую преграду.

Вообще во время всего отступления за Дон как донские части, так и стоявшие во главе их начальники, быть может совершенно того не замечая, проявили полное нежелание встречаться с конницей противника в открытом бою. К счастью, кавалерийские начальники противника (Буденный и Думенко) либо не учитывали этого и не использовали для дешевого успеха, либо сами недостаточно верили в свои силы. Мы склонны считаться с последним предположением. Доказательством, что это имеет известные основания, служат неудачи советской конницы на левом берегу Дона в начале 1920 года.

Донское командование, заметив эту ненормальность работы своей конницы, пыталось понудить ее к активности (вплоть до отрешения от командования высших начальствующих лиц и расследований), но ничего сделать не могло, так как конница не исполняла приказов об атаке конницы противника и неудержимо катилась на юг.

27 декабря (9 января) вся армия уже была на левом берегу Дона, переправившись через него с колоссальными затруднениями. Правый фланг армии (1-й Донской корпус) и Кубанская армия (бывшая Кавказская) несколько позже отошли за реку Маныч. Спасли положение лишь наступившие морозы, которые снова прекратились, как только закончилась переправа. Природа помогла своим сынам.

Отход за Дон и Маныч сразу изменил положение, дав армии серьезный рубеж. Настроение войск приподнялось, и численность их увеличилась вдвое, поднявшись с 22 тысяч бойцов начала (середины) декабря на 40 тысяч при 200 орудиях и 860 пулеметах к 1 (14) января, не считая еще Добровольческого корпуса. Объяснение тоже простое: лишившиеся домов на Родине дезертиры присоединились к своим частям. Однако можно с уверенностью сказать, что не меньше скрылось народа и в тылу, не считая громадного числа беженцев. Таким образом, Дон совершенно опустел – казачество боялось там оставаться.

Зато кубанцы и терцы неудержимо катились по домам. Развал в их частях шел полный. Дезертиры теперь находили себе оправдание в том, что они спешили в начавшую формироваться Кубанскую армию.

Задержка наступления противника, видимо решившего отпраздновать свои успехи в занятых Ростове и Новочеркасске, дала возможность донскому командованию к 5 (18) января сформировать на Ростовском направлении сильный конный резерв (4-й корпус и кавказцы). В этот день конница Буденного переправилась через Дон у станицы Аксайской, обозначив наступление в стык донцов и добровольцев.

Необходимо отметить, что все наступление противника к Дону было проведено исключительно двумя конными группами: группа Думенко не свыше 5 тысяч, наступавшая восточнее железной дороги Воронеж – Новочеркасск, и группа Буденного до 15 тысяч западнее ее. Пехота же мало принимала участия и как только появлялась на фронте, то неукоснительно терпела неудачи.

Что касается конницы противника, то, будучи главным образом укомплектована донскими и кубанскими казаками, она не обладала какими-либо непобедимыми качествами, а имела успех лишь там, где у ее противника не хватало стойкости, или где у него был подорван дух, или же во время развала противника. Что это так, можно видеть из январских боев на Дону и Маныче, где отступавшие части донцов все время бьют еще так недавно гремевшую своими «успехами» конницу противника.

В боях 5 (18) – 8 (21) января концентрической атакой донцов, кавказцев и добровольцев нанесено сильное отражение переправившейся через Дон восточнее Ростова коннице Буденного и она отброшена за Дон.

После короткой передышки и перегруппировки оба конных корпуса противника возобновляют наступление уже в нижнем течении Маныча, но в боях 13 (26) – 16 (29) января 4-й Донской конный корпус бьет по частям 15-го (28) Думенко, а 16-го (29) Буденного, причем оба корпуса теряют всю артиллерию и все пулеметы и, неся большие потери, панически бегут за Дон. Сейчас во главе 4-го корпуса, вместо уехавшего в Екатеринодар на Верховный казачий круг генерала Мамантова, стоял известный кавалерийский генерал Павлов³⁴. Начальником штаба по-прежнему оставался молодой талантливый генерал Генерального штаба Калиновский³⁵. Он, в роли начальника штаба, сделал многое, как во время рейда конницы генерала Секретева к восставшим верхнедонцам в апреле 1919 года, так и во всей боевой работе 4-го конного корпуса с момента его сформирования.

Кроме этих данных, мы можем привести следующий характерный случай, служащий доказательством, что конница противника нисколько не считала себя непобедимой, а просто действовала, пользуясь удачно сложившейся обстановкой. Накануне отхода донцов в декабре 1919 года из Новочеркасска штабу конного корпуса Думенко удалось включиться в телефонную линию штаба 3-го Донского корпуса, стоявшего в Новочеркасске.

– Ну что, штаб корпуса, собираетесь уходить из Новочеркасска? – спрашивает штаб Думенки.

– Да нет, еще не думаем! – отвечает офицер Генерального штаба из штаба 3-го корпуса.

– Напрасно, напрасно – пора уже, а то дела-то ведь у вас неважны, – продолжает разговор штаб красных.

– Ничего, – возражает 3-й корпус, – вот подошли броневики, танки…

– Не помогут ни броневики, ни танки, если потерян дух, – перебивает голос из штаба Думенки, – весной, когда вы нас гнали, то и у нас все это было, однако мы драли так, что нельзя было сдержать. Нет, раз потерян дух, то ничего не выйдет – мы это знаем хорошо по собственному опыту…

Одновременно с 4-м Донским корпусом во всех этих операциях добровольцы неизменно бьют противника на Ростовском направлении, где он пытался форсировать Дон пехотой.

Безусловной ошибкой донского командования было неиспользование этого успеха, хотя генерал Павлов предлагал перейти к преследованию противника. К сожалению, в Гражданскую войну командование всех степеней относилось весьма невнимательно к основным требованиям военного искусства, и особенно в вопросе преследования разбитого противника. Решено было активные операции приурочить к моменту сосредоточения кубанцев, намеченного в начале февраля.

Но кубанцы, как выяснилось позже, собирались плохо, и часть их, будучи восстановлена пропагандой против главнокомандования, начала собираться в особые группы «зеленых» и беспокоить тыл, вызвав оттяжку донских частей и других войск с фронта для противодействия.

Здесь необходимо несколько подробнее остановиться на политической обстановке, хотя надо заметить, что все важнейшие события происходили на почве осложнения взаимоотношений главнокомандования и Кубанского правительства.

Ввиду этого вполне точная картина может быть в этом отношении дана людьми, ближе стоявшими к делу. Нам необходимо только отметить, что по почину, кажется, Кубани, в декабре 1919 года родилась мысль о создании «Верховного казачьего круга» из представителей всех казачьих войск с целью захвата верховной власти, что, естественно, встретило противодействие со стороны добровольцев.

10 (23) января Верховный круг обменялся с генералом Деникиным телеграммами, а на следующий день на Круге от имени Донских атамана и правительства выступил председатель Донского правительства Мельников с советом не обострять отношений с Добровольческой армией и не искать новых союзников. Такого же взгляда держалось и донское командование, имевшее постоянную связь с некоторыми членами Круга по аппарату.

Окончательное выяснение взаимоотношений произошло 12-го (25) в ставке у генерала Деникина, куда были приглашены представители Верховного круга и атаманы казачьих войск. Было установлено: 1. Возможность и необходимость дальнейшей борьбы. 2. Необходимость выдвижения на фронт кубанцев. 3. Право существования казачьих армий при едином управлении верховного командования. 4. Необходимость наличия идеи единства России, так как «русское добровольчество и офицерство готово сложить свои головы за Россию, но за благополучие одного лишь казачества умирать не будет», что высказано добровольческими начальниками и командующими Донской и Кубанской армиями. 5. Добровольцы местной власти не подчинятся. 6. Горские народы Северного Кавказа власть Верховного круга не признают.

Так было резюмировано решение этого совещания генералом Деникиным в его декларации Верховному кругу. Проект ее накануне своего выступления генерал Деникин читал в штабе Донской армии ее командующему, начальнику штаба и временно и. д. генерал-квартирмейстера. Спросив их мнение, генерал Деникин сделал некоторые исправления, приняв, между прочим, в их редакции пункт о земельном вопросе. Вообще, несмотря на недоразумения, бывшие раньше, и на обострения в тылу, донское командование стояло открыто на стороне генерала Деникина.

16 (29) января генерал Деникин выступил на Верховном круге с декларацией, начинавшейся так: «В дни наших неудач все ищут причин, поколебавших фронт. Правые видят их в недостаточно твердом проведении своей программы, левые в реакционности правительства; одни в самостийных стремлениях, другие в нетерпимости к новым государственным образованиям, третьи в главном командовании. И все в грабежах и бесчинствах войск, даже те, кто толкал их на это, заменяя недостаток патриотизма жаждой наживы. Теперь, когда все горит в огне политических страстей, трудно найти истину».

Далее генерал Деникин все-таки указывает, что дух был подорван и отступлением, и наживой, и безудержной пропагандой, подрывавшей авторитет командования и затемнявшей дело борьбы, и подчеркнул сильное дезертирство кавказцев, имевших в самый страшный для Кубани час на фронте всего лишь 8200 человек.

По вопросам тыловых событий главнокомандующий, между прочим, сказал: «Екатеринодар устранил Россию, создал казачье государство, формирует самостоятельную армию и готовится принять всю полноту власти военной и гражданской на юго-востоке. Одно только не приняли во внимание, что Добровольческая армия и главнокомандующий служат России, а не Верховному кругу. Тем не менее екатеринодарские речи сделали свое дело. На фронте явилась неуверенность в возможности продолжать при таких условиях борьбу».

Подчеркивая значение Единой России, генерал Деникин определил свое отношение к окраинам так: «1. Признано самостоятельное существование фактических окраинных правительств, ведущих борьбу с большевизмом. 2. Установление будущих отношений окраин России совершится путем договора общерусского правительства с окраинными. Это не нетерпимость, а соблюдение высших интересов русской державы». Далее, сославшись на постановление совещания 12 (25) января, генерал Деникин указал, что при отказе Верховного круга от организации общерусской власти и создании казачьего государства все добровольцы и офицеры, заполняющие технические части казачьих войск, уйдут.

Обрисовав картину развала и бедствий, генерал Деникин предложил примирение на следующих условиях: 1. Единая великая неделимая Россия. 2. Подчинение казачьих армий единому командованию. 3. Борьба с большевизмом до конца. 4. Автономия окраин и широкая автономия казачьих войск; широкое самоуправление губерний и областей. 5. Участие в общегосударственном правительстве представителей казачества. 6. Представительное учреждение законосовещательного характера. 7. Земля крестьянам и трудовому казачеству. 8. Широкое обеспечение профессиональных интересов рабочих. 9. Всеобщее Учредительное собрание, устанавливающее форму правления.

Лично о себе генерал Деникин сказал, что в борьбе за форму правления участвовать не будет, считая «одинаково возможным честно служить России при монархии и при республике, лишь бы знать уверенно, что народ русский в своей массе желает той или другой власти».

Эта декларация и совещание 12 (25) января проливают свет на назревший конфликт. Не задаваясь целью исследовать его причины и разбирать виновность или невиновность одной из сторон, можно сказать, что донское командование, знавшее, что всегда силы Донской армии по их численности являлись главными силами Юга России, не претендовало на отделение армии с момента подчинения главнокомандованию, хотя и бывали осложнения, в которых донское командование отстаивало интересы Донской армии, однако не в ущерб общему делу.

Это отношение, видимо, оценивалось и главнокомандующим, у которого в тяжелые дни переживаний Юга России было самое оживленное общение с донским командованием, в лице которого генерал Деникин, очевидно, встречал поддержку. Иначе нельзя объяснить совещание генерала Деникина с донским командованием накануне выступления с декларацией и частые посещения Ставки донским командованием в лице командующего армией и начальника штаба.

С другой стороны, необходимо признать безусловно законные желания политических кругов казачества, составлявшего главные силы вооруженных борцов с большевизмом, иметь голос в общероссийском правительстве. Уступка главнокомандования в этом отношении и создание в начале (середине) февраля смешанного правительства, во главе которого был поставлен Донской атаман генерал Багаевский, удовлетворили наконец этому желанию. К сожалению, мера эта слишком опоздала.

Останавливаясь на больном вопросе «сепаратизма» или «самостийности» казачества, мы можем констатировать, что и широкие массы донских казаков были далеки от этого. Если считать, что нежелание донцов углубляться в Россию является признаком «сепаратизма», тогда можно с таким же основанием обвинять в «сепаратизме» любую русскую губернию, уезд, волость и деревню. Ведь русские народные массы, благодаря своей некультурности, в вопросе патриотизма не ушли дальше понятия своей собственной деревни, в которой сосредоточивались все интересы крестьянина. Сюда он устремился с фронта после неудач Европейской войны в надежде «авось до нашей деревни не дойдет», отсюда же он не хотел уходить во время революционной борьбы, опасаясь, как бы в его отсутствие он не был обижен своими односельчанами. Почему же тогда многие хотели видеть что-то иное в мыслях казачества? Почему донцов, страдавших «пограничной болезнью», пытались упрекать в «сепаратизме» даже после того, как Дон понес громадные жертвы и все лучшие силы его или погибли в неравной борьбе, или бежали с Родины от ужаса большевизма?!

Нет, не «сепаратизм» был помехой в вопросе движения донцов на спасение России. Рядовой казак думал так же, как всякий русский крестьянин, что лучше, милее его родного угла ничего нет и быть не может. Эта мысль весьма характерно выражена известным донским писателем Крюковым, приводящим («Донская Волна», № 16, стр. 5) простую и нескладную речь одного из станичников на Круге в период разговоров о движении донцов вперед. Вот выдержка из этой речи:

– Я коснуся одному гг. члены: так как мы на той поприще стоим, штобы свово не отдать, а чужово нам не надо, то надо до тово добиться, штобы эти флажки (указывает на карту с обозначением фронта) назад не передвигались, но и в даль далеко дюже не пущались… Россия?! Конешно, держава была порядошная, а ныне произошла в низость… Ну и пущай!.. У нас и своих делов не мало собственных… Прямо сказать, г.г. члены, кто пропитан казачеством, тот своево не должен отдать дурно… А на счет России повременить. Пущай круг идет к той намеченной цели, штобы спасти родной край – пригребай к своему берегу… Больше ничего не имею, господа члены…

Эта простонародная логика, безусловно, присуща всем русским народным массам, но в ней нет и намека на сепаратизм, под который, конечно, не подведешь меткую и все говорящую мысль: «Пригребай к своему берегу». Можно ли упрекать этого простого оратора, что он так сильно любит свой Дон? Следует ли из этого, что он не любит России? Следует ли из этого, что он «сепаратист» или «самостийник»?!

Остановимся теперь на оценке донским командованием причин неудач. В приказе по армии от 17 (30) января за № 25 командующий армией говорит: «Доблестные войска Донской армии и Добровольческого корпуса! Когда преступный наш тыл совершенно разложился и наша администрация, погрязши во взяточничестве, позабыла закон и нужды населения, восстановила против армии народ занятой нами территории, когда противник, сосредоточив на фронте все силы, перешел в наступление, вы принуждены были начать отход».

Подчеркивая далее последние успехи армии, генерал Сидорин говорит:

– Не бывать прошлым ошибкам. Борьба за народ и для народа, за Россию и для России, за казачество и его свободу, – это ныне основы нашей борьбы и нашей работы. Единым фронтом пойдут казаки и добровольцы, сметут коммуну и тем положат начало миру между русских людей…

Возвратимся теперь к фронту. Разочаровавшись в помощи кубанцев, командование решает в конце января (начале февраля) начинать наступление на север имеющимися силами, но в это время получились сведения о сдвиге конного корпуса Буденного с низовья реки Маныча на восток против развалившегося фронта Кубанской армии на Тихорецкое направление. Это побуждает донское командование двинуть 1 (14) февраля главную массу 4-го Донского корпуса в юго-восточном направлении для уничтожения конницы противника. Одновременно начато наступление на Ростов – Новочеркасск, но уже только Добровольческим и 3-м Донским корпусами. Это решение было рискованно, так как вызывало рассредоточение сил, однако оборонительное положение на Ростовском направлении, после того как Дон замерз, тоже являлось небезопасным.

К несчастью, к этому времени установились морозы до 27 градусов, что погубило окончательно донскую конницу. В то время как обходная конная группа Буденного, двигаясь правым берегом реки Маныча и вдоль железной дороги Великокняжеская – Торговая, имела все время по пути следования громадные населенные пункты, где останавливалась на ночлег, казаки, двинувшиеся опустошенным еще в первое нашествие большевиков левым берегом Маныча, были совершенно лишены крова (до сих пор не ясно, почему 4-й конный корпус не пошел правым берегом Маныча, где селения сохранились; возможно, что командир корпуса не рискнул слишком далеко отделяться от фронта армии). В результате к моменту выхода 5 (18) февраля к железнодорожному узлу Торговая из 12 тысяч бойцов в 4-м Донском конном корпусе осталось всего 5500, все остальное выбыло из строя, как обмороженное. Ослабла физическая сила корпуса, надорван был дух, и корпус не смог разбить ту самую конницу противника, которую он бил в январе. Донская армия лишилась своего главного резерва, которым так удачно маневрировала весь январь месяц.

Тем временем Добровольческий корпус с успешными боями переправился через Дон и, разбив против себя противника, занял к 8 (21) февраля Ростов и Нахичевань. 3-й Донской корпус тоже выдвинулся в направлении на Новочеркасск, но развить наступление не мог. В это время на правом фланге у него появился конный корпус Думенко, у казаков же конницы не было. Пришлось корпусу отходить. Сложившаяся обстановка побуждает 10 (23) февраля очистить Ростов и Нахичевань и вновь отойти за Дон.

После неудавшейся попытки перейти в наступление 12 (25) февраля конной группой против Буденного, командование решает сосредоточить против него всю конницу донцов, кавказских казаков и добровольцев. Тогда, воспользовавшись ослаблением фронта на Ростовском направлении, противник переходит в наступление с севера и делает прорыв на фронте 3-го Донского корпуса и в стыке донцов и добровольцев. Парировать прорывы было нечем, так как вся конница уже была на правом фланге донцов, почему 16 (29) февраля решено отвести войска на следующий рубеж – реку Кагальник. Но задержаться здесь уже не удалось. Войска потеряли окончательно дух и, не считаясь с отдававшимися приказами, все покатилось на юг к рубежу Кубани. Уже сейчас командование увидело, что вряд ли удастся задержаться на этом рубеже. Всех тянуло на Новороссийск.

21 февраля (5 марта) армия была уже на линии ст. Новолешковская – река Челбас, 25 февраля (9 марта) – на линии река Бейсуг, имея на правом фланге конную группу вдвое сильнее, чем конная группа противника, но не смогшую дать отпор ввиду потери духа. 4 (17) марта войска отошли на левый берег Кубани, где произошло вновь выделение Добровольческого корпуса из ведения донского командования. При переправе через Кубань повторилась та же картина, что и при переправе через Дон, – в распоряжении Донской армии оказалась единственная мостовая переправа у Екатеринодара, устроить же намеченные переправы через Кубань восточнее и западнее Екатеринодара к нужному моменту так и не удалось.

Еще в момент отхода к Кубани оперативная часть штаба Донской армии предусматривала возможность, что армия не удержится на Кубани. В докладе, сделанном по этому поводу 26 февраля (10 марта) во время стояния штаба армии в Тимашевской, указывалось на то, что отход всей армии на Новороссийск грозит большими осложнениями. Прежде всего предусматривалось отсутствие достаточного количества средств для переброски всей армии и громадного количества беженцев из Новороссийска в Крым. Далее указывалось на то, что широкие казачьи массы, разделенные от территории Дона морем и потерявшие весь конский состав, в Крыму могут совершенно утратить боеспособность.

Ввиду этих соображений предлагалось, поддерживая тесную связь с добровольцами, направление которых определилось ясно на Новороссийск, приложить все силы к отрезвлению кубанского казачества и, объявив о создавшемся положении всем бойцам, отходить в общем направлении на юго-восток на Майкопский отдел. Далее предполагалось использовать этот богатый район для отдыха армии, тем более что на этом направлении силы противника были ничтожны, и с наступлением весны перейти в наступление. В случае неудачи из Майкопского района имелось два пути отхода: в юго-восточном направлении через Пятигорск в Грузию (фланговый марш относительно слабой Ставропольской группы) и в крайнем случае в юго-западном – вдоль железной дороги на Туапсе, оттуда по побережью на Грузию или на судах в Крым. Принятие этого решения вызывало необходимость начать немедленные переговоры с Грузией, для которой, согласно докладу, уничтожение вооруженных сил казачества большевиками грозило наводнением большевиками самой Грузии. Одновременно указывалось на необходимость в создавшихся условиях штабу армии отказаться от передвижения по железной дороге в поезде, а перейти на передвижение лошадьми, держась ближе к войскам.

Начальником штаба армии этот проект был отклонен, причем было указано, что уже было решено с главнокомандованием об отходе армии, в случае необходимости, на Новороссийск, откуда предположена экспедиция по побережью на юго-восток. Одновременно намечалось движение кубанцев частью сил вдоль железной дороги Армавир – Туапсе. Части, вышедшие на побережье, будут вывозиться транспортами в Крым. В дополнение начальник штаба сообщил о начале переговоров с Грузией и о сделанных распоряжениях о закладке баз, как по железной дороге на Новороссийск, так и по железной дороге Армавир – Туапсе.

Положение отходящих армий особенно осложнилось в период 6–8 (19–21) марта, когда фронт Донской армии оказался прорванным на Екатеринодарском направлении ничтожными силами противника, причем переутомленные и нервно настроенные войска не оказали должного сопротивления. К этому же времени правый фланг советских войск, видимо, усилился за счет части кубанцев, а в тылу армии нападение «зеленых», разоружение ими отдельных команд и ограбление обозов приняли регулярный характер.

Над этими двумя событиями необходимо остановиться. Большая часть Кубанской армии разбрелась по домам, где часть казаков пыталась умилостивить большевиков «нейтралитетом» или даже притворно-дружественным отношением, а другая пополнила ряды фантазеров «зеленых», привлекавших казаков к себе обещанием окончания братоубийственной войны.

Первая группа кубанского казачества разочаровалась в своих надеждах весьма быстро, и уже в тот момент, когда большевики только что успели перешагнуть северную границу Кубани и показать свою власть, вспыхнул ряд восстаний в станицах северной части Кубани. Однако, как всегда, подобные разрозненные удары пользы не принесли, и часть кубанцев бежала на юг, присоединившись к отходящей армии, другую часть, видимо, большевики заставили выступить на своей стороне и остальные ушли в горы к «зеленым».

Что касается «зеленых», то в этот стан с самого начала зарождения этих банд еще в Воронежской губернии (май, июнь 1919 года) стекалось все то, что явно уклонялось от активной борьбы с той или другой стороны. Просто-напросто сначала «зеленые» укомплектовывались шкурниками и ничего серьезного собой не представляли. На Кубани «зеленые» были уже опасней. Проповедуя идею протеста против господства добровольцев и, главное, обещание мира, они сманивали к себе переутомленное войною казачество, а имея необходимость добывать средства к жизни (так как ютились они по лесам и горам), они грабили обозы, обезоруживая одновременно команды.

Донское командование решило попытаться вести переговоры с «зелеными», желая выяснить их позицию и найти пути примирения с ними. 6 (19) марта посланный к ним с полномочиями офицер прибыл в ст. Смоленскую (20 верст южнее Екатеринодара), где имел свидание с вожаками «зеленых» Пилюком и Савицким. Пилюк, сотник-кубанец, видимо, руководитель по военной части, а Савицкий, юрист, товарищ председателя Кубанской краевой рады и член Верховного казачьего круга, – руководитель политический. Оба вожака «зеленых» высказали свое мнение, что входящий в программу казачества пункт об Учредительном собрании невыполним, так как для этого казачеству нужно завоевать всю Россию и что Учредительное собрание либо будет собрано большевиками, либо эсерами. Гражданская война проиграна, но что для казачества не все потеряно, так как большевики стремятся не обладать душой казачества, а его богатствами. В Екатеринодаре у Пилкжа имеется организация, имеющая соглашение с ответственными представителями советской власти, которой заключено соглашение о признании советскою властью независимости казачьих земель, как условие заключения мира. Но для мира нужен фронт как реальная сила, почему одному из отрядов при отходе было приказано занять Екатеринодар, сохраняя по отношению к большевикам вооруженный нейтралитет. Оставшиеся в Екатеринодаре казачьи политические деятели должны вести переговоры о мире на вышеупомянутых условиях. Сами «зеленые» против всяких расправ, к донцам относятся сочувственно и воевать с ними не желают. Далее Пилюк указал на невозможность прохода донцов через горы по условиям природы, отсутствия продовольствия и отношения жителей, которые, несмотря на нейтралитет, будут продолжать партизанские действия. Пилюк объяснил непримиримые отношения «зеленых» к Добровольческой армии использованием генералом Деникиным казачества и непринятием им мира, предлагавшегося советской властью (?). Подчеркнув непримиримое отношение «зеленых» к коммуне, оба руководителя высказали горячее сочувствие эсерам и подтвердили связь своей группы с советской Россией. В общем, «зеленое» движение этим посещением охарактеризовалось как война против войны с выражением отвращения к расправе и крови, но все расчеты вожаков «зеленых», как подтвердилось позже, были совершенно фантастические, и привлеченные вожаками массы скоро испытали это на собственной шкуре.

Ничего это свидание не дало, и армия двинулась 8 (21) марта дальше на Новороссийск, причем главные силы конницы, отрезанные от железной дороги Екатеринодар – Новороссийск, двинулись на юго-восток. Позже они соединились с остатками Кубанской армии и вместе с ней вышли через Туапсе на Черноморское побережье, куда попали и части, лишенные возможности погрузиться на пароходы в Новороссийске. Встретив недружелюбное отношение грузин и отказ их пропустить через границу, часть казаков разбрелась по кавказским горам, часть проникла в Грузию помимо желания грузинских властей и часть была перевезена на пароходах в Крым в последней трети апреля (начала мая).

Что касается отхода остальных войск Донской армии, то он совершился в самых кошмарных условиях прямо на Новороссийск. Зародившийся у главнокомандования план отвести хотя бы часть армии на Таманский полуостров, к сожалению, не удалось осуществить. Выбросив в этом направлении конную группу, советское командование отрезало путь отхода на Тамань. От ст. Крымская, где сходятся две железные дороги, вдоль которых отходили донцы и добровольцы, все двинулось к Новороссийску уже по одному направлению. Ввиду невылазной грязи по лесной дороге как войска, так и обозы двигались главным образом по железнодорожному полотну, задерживая и без того слабое движение поездов. Описать весь ужас этого движения трудно. Все железнодорожное полотно, обочины и прилегающие лесные тропинки были буквально забиты бесконечным морем всадников, пеших людей, повозок, на которых сидели мужчины, женщины, дети, лежали больные, трупы убитых и умерших. Можно было наблюдать душераздирающие сцены, как какая-либо истомленная тяжестью походов и первыми переживаниями женщина закостенелыми от холода руками держала останки близкого, дорогого ей существа, прижимаясь к застывшему трупу, как бы в ожидании от него помощи.

А вот тянется группа донских калмыков и калмычек в их цветных национальных костюмах. Прежде они шли громадными таборами с обозами и всем домашним скарбом. Мало-помалу волы, лошади и верблюды выбивались из сил и гибли в липкой грязи чернозема. А люди все шли и шли дальше в надежде найти спасение от ужасов большевизма… По прилегающим к железнодорожному полотну лесам, видимо выражая идею задуманного «зелеными» мира, колыхалась бесконечная паутина не то из телеграфных лент, не то из специально кем-то нарезанных полос бумаги. Ими были опутаны все деревья. Эти тонкие, неизвестно кем развешанные полоски бумаги так ярко выделялись на общем фоне земли и леса, невольно возбуждая горькую усмешку:

– Неужели же они являлись символом проповедуемого «зелеными» мира и если да, то неужели же сами изобретатели его не нашли иного способа для выражения своей мысли? Ведь эти легко колеблемые, узкие, длинные лоскутки бумаги только опутывали деревья, но первое прикосновение руки человека, первый сильный напор ветра – и все это рвалось на мелкие куски. Не было ли это для «зеленых» символом плохого мира?!

Хотя и в этих невероятных условиях войска в ряде стычек пытались еще временами сдержать натиск противника, но по всему было ясно, что все эти попытки ни к чему не приведут. Если войска теряли дух в то время, когда у них в тылу были такие незначительные преграды, как Дон и Кубань, то вполне понятно, что они испытывали при сознании, что у них в тылу море. Все спешили к этому рубежу в надежде скорее попасть на спасительные корабли. Если бы армия знала, что в этом отношении ее ждет ужас разочарования, то, конечно, она не катилась бы с такой поспешностью к манившему многих лиц, плохо понимавших обстановку, Новороссийску.

Необходимо указать, что рядовое казачество, решив идти куда угодно, часто говорило о Грузии, Армении, Персии и Турции, но почти никогда не слышно было среди казаков разговоров о Крыме. Почему? Очевидно, казаки инстинктивно чувствовали, что, спасаясь в Крым, они должны были бросить лошадей. Ну а без лошади казак плохой воин – недаром до Европейской войны донцы имели лишь конные части.

Зато большинство офицерства неудержимо тянуло на Новороссийск. А между тем прибывшая 12 (25) марта в Новороссийск в штаб главнокомандующего особая комиссия из штаба Донской армии (в составе инспектора артиллерии Донской армии генерала барона Майделя³⁶, начальника снабжений генерала Калиновского³⁷, начальника штаба 4-го Донского конного корпуса Генерального штаба генерала Калиновского и начальника оперативного отделения штаба Донской армии Генерального штаба полковника Добрынина) для выяснения и урегулирования вопроса о транспортных средствах для перевозки армии и беженцев установила, что все суда уже заняты тыловыми учреждениями и добровольческими частями и что надежд на полную перевозку донцов нет никаких. А между тем, кроме тех 38 500, частью распылившихся к «зеленым» бойцов, которые состояли в боевой численности Донской армии по данным 1 (14) февраля, не меньше было народа при многочисленных обозах, не считая уже бесконечного числа беженцев. Точно выяснить численность подошедших к Черному морю донцов, принадлежащих к составу армии, и беженцев, подведенных ими лошадей, скота, привезенного уцелевшего имущества, невозможно. А кроме того, сколько рассеялось народа по ущельям и лесам северных предгорий Кавказа?! Чтобы усумнившаяся в зверствах большевиков Западная Европа могла хотя бы впоследствии понять весь ужас своей ошибки, Дон в будущем даст точные статистические данные, подтверждающие, что боровшееся с большевиками в авангарде Европы донское казачество в тяжелые дни потери своей Родины и отхода к Черному морю ушло с Дона не отдельными группами «буржуазии». Нет, ушло громадное большинство способного к работе и годного к тяжелому походу трудового казачества.

Генералом Деникиным выражена была комиссии готовность перебросить в Крым не только всю Донскую армию, но и всех беженцев с их имуществом, если донское командование гарантирует удержание Новороссийска в течение недели.

Стремление главнокомандующего спасти от верной гибели донское казачество, вложившее до сих пор сделанным для борьбы напряжением самую большую лепту в дело борьбы с большевизмом, понятно. Однако что же могла ответить на это предложение генерала Деникина комиссия? Факты говорили сами за себя: разговор этот был 12 (25) марта, а уже 14 (27) марта Новороссийск эвакуировался полным ходом, причем громадное большинство не нашедших на пароходе мест донских казаков двинулось по Черноморскому побережью на юго-восток, лелея тщетные надежды на спасение в Грузии. К сожалению, необходимо отметить, что для Донской армии не было отведено своевременно особых пароходов, предназначенных в специальное ее распоряжение для эвакуации, и эвакуировались лишь те, кому посчастливилось. Это оставило горький осадок в душе донского казачества.

Мы не будем останавливаться над всеми ужасами этой эвакуации и над описанием картин захвата стоявших в Новороссийской гавани кораблей. Мы не хотим упрекать кого-либо в этом, мы констатируем простые факты и предоставляем во всем этом разобраться беспристрастным историкам. Однако мы считаем необходимым указать, что во время эвакуации Новороссийска в числе войск, обеспечивавших Крым с севера, в составе войск генерала Слащева на Крымском перешейке была и Донская бригада полковника Морозова, отправленная донским командованием еще в октябре 1919 года для подавления восстаний в тылу Добровольческой армии.

О. Готова³⁸
Воспоминания³⁹

Когда произошла революция, я имела возможность близко узнать донских казаков, зная о них до этого лишь понаслышке. Увидела я их в Петрограде при подавлении ими восстания красных против Временного правительства. Тогда весь Петроград говорил о казаках как о единственно возможных спасителях нашей несчастной России. От своего лазарета я присутствовала на похоронах павших казаков, произведших на меня неизгладимое впечатление. Я видела родных павших, приехавших с Дона, шедших за гробами и ведших боевых коней павших казаков. Увидела я и стройные казачьи сотни со своими офицерами, провожавшие своих убитых станичников. Как они не были похожи на распустившихся до скотства солдат Петрограда! Меня до слез тогда поразило безмолвное величие в своем горе родственников павших.

Так вот каковы казаки, думала я! И это когда «керенщина» разложила нашу Родину до предела! Казаки глубоко запали мне в сердце.

Помню, как отец мой, возвратившись с Московского совещания, куда был командирован от Академии наук, рассказывал, какое глубокое впечатление произвело на него выступление генерала Каледина. На фоне собравшейся там «говорильни» Керенского, пышных фраз, хвастовства, соперничества в речах ораторов не по сути дела, мы наконец услышали голос русского патриота-казака, немного отрезвившего болтунов. Каледин, выступив от имени всех казачьих войск, дал яркое и полное представление о состоянии нашего Отечества, идущего к полному краху. Сжато, как деловой человек, умный и знающий, что он хочет и что надо для спасения России, он предложил проект, выработанный представителями всех казачьих войск. По словам отца, спасение можно было ждать от Каледина и казаков. Поразило и возмутило нас, когда узнали, что «паяц» Керенский отрешил генерала Каледина от должности атамана и приказал ему явиться в Петроград. И как радовались мы, услышав, что «с Дону выдачи нет», как тогда говорили в нашей среде. Но еще более всех возмутило, когда прошли слухи, что Керенский мобилизовал три военных округа против Каледина и Дона – впоследствии кадры красных в борьбе против Белого движения.

С приходом к власти большевиков братья мои решили пробираться на Дон. Отпустили и меня родители, так как оставаться мне было более чем опасно, – банды красноармейцев стали врываться в квартиры не только для обыска и грабежа, но и насиловали девушек и молодых женщин, увозили их на потеху своим «товарищам», и потом они исчезали. Братья мои успели проскочить на Дон, а я и моя гувернантка-англичанка, смотревшая за мной с пеленок, застряли в городе Балашове. Границу с Доном красные закрыли, там шли бои. Положение мое было плачевным – почти без денег и без знакомых в чужом городе.

В Балашове стоял штаб какой-то формировавшейся части красных, состоявший почти весь из бывших офицеров царской армии. Как я позже узнала, многие поступали туда, чтобы потом перейти к казакам. Видимо, поэтому здесь и не было таких бесчинств, как в Петрограде. Случайно я встретила находившегося в Балашове и застрявшего, как и я, знакомого моих родителей и от него узнала о подпольной организации белых, помогавшей бежать на Дон и скрываться здесь. Он посоветовал мне устроиться сестрой милосердия в городской больнице, где доктор П., опытный старый хирург, кое-кого принял, будучи сам противником большевиков. Я пошла туда, и доктор П. меня ласково принял. Здесь работая, я узнала, что Дон захватили красные, расправившись с казаками. Местные партийцы ликовали, а мы в душе носили траур. Неожиданно я получила инфекцию ноги, и мне нужно было ее ампутировать. Я отказалась, предпочитая умереть. Сам доктор П. решился меня лечить, предупредив, что надежды не было почти никакой, но что он попробует впервые свой метод лечения. Он меня вылечил, но я пережила адские муки. К весне я стала поправляться и узнала радостную весть, передававшуюся под строгим секретом: восстал Дон, освободили Новочеркасск, там идут жестокие бои, казаки поднялись поголовно, нещадно расправляясь с бандами красных. Красные здесь это скрывали. Однако начались аресты и расстрелы по подозрению, доносам и за распространение слухов об успешном восстании казаков, длившиеся вплоть до занятия казаками Балашова. Все жили в постоянном страхе. Еще накануне красные заправилы объявили, что рабоче-крестьянская армия подавила попытку восстания казаков и все в порядке. В один из дней в больнице стали говорить втихомолку, что главные партийцы скрылись, не поставив в известность мелкую сошку. Утром другого дня я увидела из окна госпиталя бегущих и снующих туда-сюда в панике чекистов и советских служащих, неожиданно разбежавшихся и скрывавшихся, как крысы.

Раздались выстрелы, очень немногие, и я увидела несколько конных, кто в форме, а кто и по-домашнему, но у всех на фуражках, шапках и папахах были белые ленточки. Это был разъезд казаков, а вслед за ним вступила и пехота. Вступил не то полк, не то дружина Кочетовская, как тогда называли. Город ликовал, люди высыпали на улицы, приветствуя освободителей от гнетущего кошмара последних дней. Казаки пока не производили арестов и обысков, и красные сатрапы, не успевшие бежать, стали перекрашиваться в белый цвет. В городском саду узнали жестокого чекиста, одевшегося офицером и спокойно там прогуливавшегося. Нашлись люди, сообщившие в штаб казаков, и его арестовали.

На другой день я пошла в штаб отряда с желанием поступить сестрой милосердия, предъявила документы, рассказала о себе, и меня ласково и любезно приняли. Я вступила в славный Кочетовский полк, с которым провела всю Гражданскую войну, сжившись с ним и его полюбив. Этот полк и сроднил меня с казаками.

Состав полка был из пожилых казаков, молодежи почти не было. К нам, сестрам, относились по-отечески, жалели и заботились о нас, как о дочерях. Нас было тогда три сестры, и они, видя, как мы, постоянно рискуя жизнью, шли за цепями, перевязывая раненых, старались нам всячески услужить. Называли нас «сестрица Олечка, Анечка» и т. д. Полк был большого состава, дружный и крепкий. При мне последовательно командовали полком два командира. Последний, командовавший значительно дольше, особенно ярко мне запомнился. Его жена, очень обаятельная женщина, при нашем отходе через Донскую область присоединилась к полку, отступая с нами на Кубань. За Екатеринодаром муж ее заболел сыпным тифом и волей-неволей должен был остаться, где его и жену приютили кубанцы. Он мне передал пакет различных важных бумаг с просьбой их сохранить, надеясь рано или поздно со мной встретиться. До 1943 года я их возила с собой, но в Берлине при бомбежке сгорели все вещи, сгорел и этот пакет. О судьбе полковника и его жены я никогда ничего не узнала, хотя долгое время их разыскивала.

Это был полковник Цыганков, кадровый царский офицер, полный благородства, чести и храбрости. Он пользовался большим авторитетом и уважением среди казаков, ценивших его. Был строг, но справедлив, заботился о казаках. Отношение казаков к своим офицерам было, я бы сказала, по-семейному, – все одной станицы и хуторов. Однако боевая дисциплина была образцовой. Полк всегда пополнялся своими станичниками. Сколько и каких боев было у полка, упомнить трудно. Были наступления, отступления, и я всегда восхищалась полковой спайкой и видела, что было это исключительно потому, что все друг друга знали: кумовья, сваты и т. д. Здесь не могло быть дезертиров и укрывавшихся, так как не только фронтовые казаки, но и в станице, особенно казачки, ревностно следили за этим. Разговор у них был прост…

«Наши там сражаются, а ты что здесь околачиваешься? Вылечился и езжай обратно, где наши сыны и мужья. Там не засидишься», – рассказывали казаки.

На фоне всех батальных эпизодов есть некоторые, которые навсегда запечатлелись у меня в памяти, и я до сих пор с дрожью их вспоминаю. Однажды на участке нашего полка красные сильными цепями повели энергичное наступление. Мы не выдержали и стали отходить. Раненые, кто мог, шли сами, а остальных, перевязанных и неперевязанных, несли казаки. Цепи наши, отступая, отстреливались, кое-как сдерживая красных, увеличивавших свой натиск. С трудом, обессилев, дошли мы до глубокой балки со своими ранеными и стали. Наши продолжали отстреливаться, но видно было, что это продлится недолго. Слишком много было красных, и шли они напористо. Я думала, что тут нам приходит конец. Но видимо, нашим командованием все было предусмотрено: неожиданно из балки появилась наша конница. Широкой лавой, молча вынеслась она, проскочив наши отступавшие цепи, и я увидела, как блеснули клинки шашек казаков, и раздалось громкое «Ура!». Все это для меня было так неожиданно, что я, как парализованная, остановилась на месте, смотря широко открытыми глазами на мчавшуюся карьером нашу конницу. Остановились и наши цепи, медленно повернув обратно. Раздалось, как мне показалось, несколько залпов, и все стихло. Невольно я закрыла глаза, а когда их открыла, то увидела бегущих в беспорядке назад красных, которых, как мне казалось, безмолвно рубили наши казаки. Я видела, как сверкали клинки над головами красных и они падали. Издалека – было, наверное, более версты – вся эта картина представлялась экраном немого фильма батальных сцен. Я даже не могу передать того ощущения, пережитого тогда мной. Был какой-то экстаз. Нервное напряжение дошло до предела. Я радовалась нашей победе, что-то оживленно говорила с глазами, увлажненными слезами. Убивали, рубили людей, но почему такой нервно-радостный подъем?! Тут у меня все смешалось: радость победы и спасения. Видимо, реакция человека, пережившего свою верную гибель. Эта конная атака, виденная мною так близко, осталась в памяти жуткой, незабываемой.

Затянулась война с переменным успехом для нас. В одном из наступлений нашего полка, когда мы попали под сильный ружейный и пулеметный огонь, я, следуя, как всегда, за цепями и перевязывая раненых, была ранена сама. Ранение не было тяжелым, но вывело меня из строя. Ехать мне было некуда, чтобы после выздоровления можно было бы немного передохнуть, и я осталась при полковом обозе. Меня лечил наш полковой врач, и я скоро поправилась. За это ранение при наступлении и за другие бои я получила Георгиевский крест IV степени.

Наступили холода, усилился тиф, казаки были к зиме плохо одеты. Ударили морозы. Морозы и тиф сильно ослабили Донскую армию. Устали казаки в непрерывных боях, дух был подорван, и донцы стали отступать. Поход вообще и на Москву не удался. Донские полки сильно таяли. К чести нашего полка, он стойко держался численно и духом. Казаки нашего полка были непримиримы к красным и с болью в сердце видели, как Дон вновь захватывают большевики. Ободряли себя тем, что неуспех был временным. Так постепенно докатились мы до Маныча. Здесь я получила тяжелое для меня известие: мой брат Павел, гвардейский артиллерист, состоя в донских частях, при отступлении был тяжело ранен и, как мне рассказывали, не желая попасть в руки красных, застрелился. Горе мое было неутешно. Зная, что другой мой брат Сергей, гвардейский сапер, тоже в донской пехоте, я за него очень беспокоилась. Что с ним, жив ли он, убит ли?

Здесь на Маныче в хуторе Леонове, называли его Княже-Леонов, я сама едва не погибла, попав с лазаретом в плен к красным. После очередного и длительного перехода при отступлении наш лазарет остановился в хуторе Кн. Леонове, а полк был направлен занять какой-то участок. Красные, как и мы, замотанные постоянными переходами, активности не проявляли, остановившись в каком-то хуторе довольно далеко от нас. Небольшая охрана лазарета из подбитых и больных казаков расположилась на окраине хутора, откуда можно было ожидать появления красных. Казалось, что нам ничего не угрожало. Мы, сестры, занялись своими ранеными и собой. Но неожиданно появились красные со стороны, откуда их не ждали, и врасплох, без выстрела, захватили всех нас. Кое-кто все же успел спастись. Нас, трех сестер, собрали в одну избу под охраной двух красных. Конечно, не обошлось без издевательств над нами. Ставили нас к стенке, наводя на нас винтовки, приказывали поднять руки, инсценируя расстрел. Однако нас не били и не насиловали, но дали нам понять, что расстреляют, ожидают лишь приказания. Что мы пережили, описать трудно. Мы были в каком-то отупении – оцепенении, совершенно безвольными и ко всему безразличными. Сидеть нам не позволяли, и мы стояли у стены. Сколько времени это длилось, не знаю, мы потеряли счет времени. Вдруг мы услышали ружейные и пулеметные выстрелы в самом хуторе. Через окно были видны бегущие в панике красные. Наш караул бросился к двери и выскочил, не взглянув на нас. Стрельба быстро смолкла, а мы в своем оцепенении продолжали стоять у стены, словно прикованные. Распахнулась дверь, кто-то ворвался в избу, и я услышала: «Сестрица Олечка и все они здесь!» Это оказались казаки нашего полка. Успевшие спастись уведомили полковника Цыганкова, что лазарет захватили красные, не больше полуроты, чувствовавшие себя неуверенно, как им показалось. Полковник Цыганков немедленно отрядил две сотни, и казаки, уставшие от переходов, почти бегом под командой самого полковника Цыганкова бросились освобождать лазарет. К счастью, полк стоял недалеко от нас, верстах в шести.

Покидая хутор Леонов, со мной на подводе ехали вахмистр и старший урядник. Они рассказали, как произошло наше освобождение. По их словам, казаки, узнав о нашем пленении, решили во что бы то ни стало спешить на выручку «наших сестриц». Получив приказание командира полка, они через несколько минут уже выступили и шли «почти на рысях». «Мы, сестричка Олечка, почитай, почти два года с вами и видели, сколько сестры потрудились для раненых. Разве могли мы оставить вас в такой беде?» Эти слова были для меня лучшей наградой за мою работу в полку. Другая награда, которую я получила раньше: меня казаки приписали к своей станице, чем я очень гордилась.

Не пришлось нам идти назад освобождать Дон, как думали казаки нашего полка. Мы стали быстро отходить по Кубани. Войну здесь мы проиграли. Я видела, сколько конных и пеших казаков отходили без всякого руководства, были их большие десятки тысяч. Это была огромная военная сила твердых антикоммунистов, которую если бы собрать и организовать, то можно было бы не только остановить, но и разбить красных, которые сами выдохлись и слабо нас преследовали.

Где был наш пресловутый командующий Донской армией генерал Сидорин? Где были наши донские «министры», много говорившие, но ничего не сделавшие? В полку как офицеры, так и казаки говорили, что они на подлости были весьма способны и активны, сваливая генералов Краснова, Денисова и Полякова⁴⁰, а на другое оказались не только никчемными, но злостными разрушителями.

До Новороссийска добрались и там собрались, чтобы потом пополнить ряды красных. Казаков на пароходы не грузили. Осталось это на совести тех, кто этим заведовал. Что было там, уже давно известно и описано. Спасибо, нашлись люди, взявшие меня и несколько моих раненых казаков, и довезли до Евпатории. Полк мой, славный Кочетовский полк, перестал существовать. Напишет ли о нем кто-либо?

М. Бугураев⁴¹
Бронепоезда Донской армии⁴²

В составе Донской армии в 1918 году была Донская железнодорожная бригада (генерал-майор Н.И. Кондырин⁴³), состоявшая из четырех дивизионов. Каждый дивизион – из трех броневых боевых поездов и одного ремонтного поезда.

Бронепоезда состояли нормально из двух бронеплощадок с двумя трехдюймовыми орудиями и четырнадцатью тяжелыми пулеметами Максима. Экипаж броневого поезда насчитывал 9 офицеров и 100 нижних чинов, половина из которых были донские казаки. Командирами в большинстве случаев были офицеры донской артиллерии, на правах командиров батарей. Бронепоезда носили названия:

1-й дивизион: «Атаман Каледин», «Гундоровец», по два орудия, «Князь Суворов» – четыре орудия;

2-й дивизион: «Раздорец», «Митякинец», по два орудия, «Илья Муромец» – четыре орудия;

3-й дивизион, командир дивизиона войсковой старшина И.И. Бабкин: «Партизан полковник Чернецов», – подъесаул Сергей Амплие-вич Ретивов (убит), капитан Киянец, «Казак Землянухин», – штабс-капитан Попов, «Генерал Бакланов», – сотник К.Н. Фетисов;

4-й дивизион: «Донской баян», «Ермак», «Иван Кольцо».

Два отдельных бронепоезда: «Атаман Орлов», – войсковой старшина Л.А. Стефанов (убит); «Атаман Назаров», – подъесаул Н.Д. Скандилов.

Эта бригада принимала участие в боях на линиях железной дороги Лихая – Царицын, Лихая – Лиски, Лихая – Купянск и Зверево – Штеровка. Кроме этих бронепоездов, на Северном фронте, на участке Бобров – Таловая – Поворино – Михайловка имелось три отдельных бронепоезда, действовавшие самостоятельно: 1 – «Бузулук», – есаул П.А. Федоров, 2 – «Хопер», – подъесаул Н.С. Аврамов, 3 – отбитый у красных отрядом генерала Гусельщикова, – командир бронепоезда капитан Н.И. Лобыня-Быковский.

В 1919 году Донская бронепоездная бригада была разделена на два полка. Командирами полков были полковник Рубанов⁴⁴ и полковник Ляшенко. Дивизионы были упразднены. Каждый полк состоял из семи бронепоездов и одного ремонтного поезда. В каждый полк входил, кроме того, дивизион из двух специальных бронепоездов тяжелой артиллерии (шестидюймовые пушки «кане»), по два орудия в поезде.

В боях за город Луганск, в апреле 1919 года нам, 8-й Донской казачьей конной дивизии⁴⁵, помогали орудия «кане», установленные на площадках. Названия их я, к сожалению, не помню, но я обратил внимание на то, что эти площадки имели прочные упоры. Не знаю, были ли эти упоры на всех площадках с шестидюймовыми пушками «кане» или только на тех двух, что были при нас. Эти упоры были устроены так: на всех четырех углах площадки на подвижных шарнирах были куски рельс такой длины, что, когда их откидывали к земле, концы рельс касались земли, но, чтобы рельсы были перпендикулярны площадке (и земле), нужно было бока площадки (поочередно) немного поднять, для чего имелись специальные домкраты. Вся эта процедура происходила очень быстро. И когда концы рельс касались и упирались в землю, то, отпустив домкраты, тяжестью орудия концы рельс вдавливались в землю. Таким образом, сила удара при выстреле из орудия отдавалась (и распределялась) не только на одни колеса, но и на рельсовые упоры.

И. Сагацкий⁴⁶
Бой под станцией Должанская⁴⁷

2-я сотня партизанского отряда генерала Семилетова⁴⁸ спешно формировалась в начале января 1918 года в опустевшем здании Донского кадетского корпуса. После первых боев под Ростовом и последовавшего за ними призыва есаула Чернецова⁴⁹, на который сразу откликнулась учащаяся молодежь Новочеркасска, и кадеты в первую очередь, корпус был закрыт.

Не успев, по разным причинам, попасть к Чернецову, наша группа, несколько кадет и гимназистов, решила ехать на фронт со второй сотней Семилетова. Заручившись согласием офицеров сотни принять нас, мы, в день отправки отряда на фронт, ушли тайком из дому и явились к командиру сотни есаулу Бокову. Нас записали в один взвод, выдали нам винтовки, патроны и приказали не расходиться.

Сотня пестрела разнообразием одежд: казенного обмундирования не было, и поэтому все выходили на фронт в том, в чем явились для записи в отряд. В составе сотни были офицеры, одиночные юнкера и даже кое-кто из старых казаков, но главная масса партизан состояла из учащейся молодежи, рвавшейся в бой с большевиками.

Во время раздачи оружия произошел несчастный случай. Он произвел очень тяжелое впечатление на окружавших. Один из офицеров отряда объяснял нашему кадету Каменову, как надо обращаться с японской винтовкой. Каменов стоял против него и, вытянув шею над дулом винтовки, следил за его объяснениями. Офицер кончил и нажал на спуск. Грянул выстрел: офицер забыл вынуть оставшийся в винтовке патрон. Каменов, убитый наповал, свалился к ногам офицера. Тот бросился к кровати, где лежал его наган, и хотел немедленно застрелиться, но его вовремя схватили и отобрали у него револьвер. Офицер долго бился на постели и рыдал, потом затих и остолбенел.

Через несколько часов сотня выступила походным порядком на вокзал. Была морозная темная ночь. Гражданская война уже охватывала город своими ужасами. Только кое-где жизнь напоминала о себе через щели неплотно закрытых ставень. Город казался вымершим, и, когда сотня, выйдя на Московскую, запела «Смело мы в бой пойдем»… улицы ответили ей гробовым молчанием. Маленький вокзал Новочеркасска был забит толпою военных, в шинелях и полушубках. Всюду было грязно, холодно и беспорядочно. В ожидании погрузки сотня разместилась в одной из зал.

Вдруг на станции началось оживление: со стороны Зверева подходил поезд. Громыхая и тяжело выпуская пары, он остановился у перрона. «Чернецовцы с фронта… раненые и убитые…» – пронеслось в толпе. Действительно, на одной из платформ поезда из-под брезента, заметенного снегом, виднелись чьи-то сапоги, отброшенная в сторону рука… Легко раненные выходили сами. Среди них и конвоиров мы узнавали наших кадет. Их лица были суровы и озабоченны. «Ранен… убит… остался на фронте», – слышались их короткие ответы на расспросы о друзьях. Потом начали проносить тяжело раненных. Большинство их оказалось тоже кадетами нашего корпуса. Некоторых, за недостатком носилок, несли на растянутых одеялах или шинелях.

Наконец подали состав. Сотня уже собиралась грузиться, как что-то загорелось на паровозе. Партизаны бросились к нему, и пожар был вскоре благополучно остановлен. В ту же ночь поезд тронулся в направлении на Зверево.

На следующее утро поезд пришел на маленькую станцию Гуково, одиноко стоявшую в открытой и безлюдной степи. Здесь сразу бросились в глаза свежие следы недавнего боя: Гуково накануне было взято ночным налетом Чернецова и на станции произошел короткий, но жестокий рукопашный бой. Большевики оказались захваченными врасплох в вагонах, и чернецовцы в эту ночь были беспощадны. На обледенелом снегу всюду виднелись побуревшие пятна крови, валялись гильзы и патроны, а сейчас же за станционной постройкой в нескольких местах лежали рядами трупы красных. Среди них нерешительно бродили полуодичавшие собаки и одинокие свиньи с запачканными кровью рылами. Один из убитых – латышский стрелок – глядел серыми глазами в небо. Между бровей чернело небольшое отверстие, а по переносице и щеке, к углу рта, стекла и застыла тоненькая струйка крови.

На рассвете следующего дня Усачев, мой однокашник по корпусу, потянул меня за рукав и таинственно прошептал на ухо: «Пойдем скорее». Я молча последовал за ним. Невдалеке от станции, за большой скирдой сена, стояло отделение юнкеров Донского военного училища. Перед юнкерами держались спиной к скирде какой-то рыжий парень и три человека в обтрепанной австрийской форме. Командующий отделением юнкеров обратился к венграм и предложил им повернуться спиною. Два унтер-офицера повернулись по-военному лицом к сену, третий же, оказавшийся поручиком, ответил матерной руганью и замахнулся в ярости рукою на юнкера. Тот вовремя отпрыгнул в сторону и крикнул: «Отделение, пли…» Раздался короткий залп…

Эти трое венгров были захвачены юнкерами случайно: во время боя с Чернецовым они, перераненные, пользуясь темнотою ночи, успели зарыться в скирду сена. Немного погодя на станцию Гуково пришел разъезд юнкеров. Ища убежища от ледяного ветра, он расположился за этой скирдой. Одна из лошадей, пощипывая сено, наткнулась на ноги забравшегося туда венгра и захрапела; раненый же застонал от боли. Встревоженные юнкера моментально отыскали спрятавшихся и вытащили их из скирды. Все трое оказались инструкторами Красной армии, а таковых с самого начала Гражданской войны не щадили.

Ночью наш взвод при одном пулемете погрузился на паровоз и вышел на разведку в сторону Должанской. Темнота была полная. Над степью крутила сильная метель. Паровоз, с потушенными огнями, продвигался очень тихо, боясь наскочить на взорванный путь. Все были начеку и с напряжением вглядывались вперед, где все сливалось в однообразный черный хаос. Так паровоз добрался до соседней станции. Она тоже оказалась пустой.

Партизаны, сменяясь, простояли всю ночь в сторожевом охранении. В рощице около станции показалось еще темнее. Под ветром жутко цокались сосульки на ветвях и зловеще, на разные голоса, скрипели стволы деревьев. Мороз заметно крепчал. Глубокой ночью паровоз со взводом тронулся обратно на Гуково.

Еще до рассвета наш длинный эшелон с двумя трехдюймовыми пушками впереди, установленными на открытых пульмановских платформах, отошел от Гукова на Должанскую. По полученным сведениям, Должанская была занята большевиками-шахтерами Донецкого бассейна и шедшими с ними латышами и бывшими военнопленными из австрийской армии. Таким образом, бой казался неизбежным. Для молодой 2-й сотни семилетовцев он являлся первым боевым крещением, как и для большинства юных добровольцев-партизан.

Начинало сереть. Метель немного улеглась. Со всех сторон простиралась однообразно-ровная пелена глубокого снега. В вагонах шли негромкие разговоры. Говорили о чем угодно, кроме предстоящего боя, но именно поэтому чувствовалось, что все напряжены и что все думают только об этом бое.

Рассвело совсем. Поезд вдруг начал замедлять ход и потом остановился. Вдоль вагонов шел офицер и вызывал охотников в дозоры. Несколько партизан спрыгнуло к нему на насыпь. Офицер объяснил им задачу, и они, рассыпаясь в обе стороны от пути, пошли вперед. Отпустив их на полверсты, поезд медленно проследовал за ними.

Не прошло и четверти часа, как от дозоров донесся выстрел. Мы увидели, что дозоры сворачиваются и поспешно отходят назад. Впереди зазвучали другие выстрелы, и над эшелоном понеслись одиночные пули.

Впереди, верстах в полутора от поезда, местность слегка поднималась и скрывала происходящее вдали. Там же железнодорожный путь, проходя между двумя небольшими холмами, круто поворачивал налево. Мы, несомненно, вошли в боевое соприкосновение с большевиками, и они были где-то там, за этим поворотом дороги.

Вьюга поднималась снова. Пули летели чаще. Огонь красных усиливался. Сотня спешно выстроилась на насыпи и потом повзводно, рассыпаясь на ходу, стала вытягиваться влево от железнодорожного пути. Вдоль него тянулись непрерывной вереницей щиты от снежных заносов. Сугробы снега доходили до их верхушек и местами образовывали сплошные перекаты. Ближе к повороту начинался с той же стороны пути редкий перелесок.

Партизаны перелезли через щиты и, выйдя в степь, пошли одной широкой цепью к противнику. Большевики заметили наше движение и еще усилили огонь. Подойдя к перегибу местности, цепь залегла, и начался бой по всей линии фронта. В грохоте стрельбы не стало слышно ни команд, ни криков партизан. Рядом со мной лежал Усачев. Он уже побывал в боях под Ростовом.

Большевики стреляли точно и не жалели патронов: пули буквально засыпали нашу цепь. Слух улавливал разные звуки: тонкие, певучие, коротко свистящие, как шмель. Некоторые пули вздымали облачки снега, смешанного с землей, и это сопровождалось чем-то вроде небольшого взрыва. Усачев объяснил: «Они стреляют из разных винтовок. Гудят пули Гра, а взрывы – от австрийских дум-дум». Огонь стал настолько силен, что поднять голову было уже трудно. Цепь казалась пригвожденной к земле.

Немного влево работал один из наших пулеметов. Прислуга его состояла из гимназистов Петровской гимназии. Вскоре после начала боя там оказался убитым наповал Беляевский. Вслед за ним были перебиты все остальные номера. В конце концов случайно влетевшая в ствол пуля заклинила пулемет и вывела его окончательно из строя.

Есаул Боков держался около нас. В светло-коричневой кожаной тужурке, в брюках с лампасами и с карабином в руках он спокойно ходил вдоль цепи, наблюдая за боем. Подойдя к месту, где мы лежали, он закричал: «Четыре человека с правого фланга… Перейти через щиты к железнодорожному полотну, в прикрытие к пулемету»… и Боков указал невдалеке маленький бугор, у поворота дороги. На нем звучно строчил юнкерский пулемет.

Два гимназиста, старый казак-калмык и я четвертый бросились к щитам. Добраться до них по глубокому снегу, под сильнейшим огнем, было нелегко, но еще труднее оказалось перелезть через них в шинели и с оружием в руках. Обледеневшие, с острыми концами, они были в человеческий рост. Щиты настолько занесло снегом, что пришлось руками разгребать к ним проход. Под тяжестью тела они нагибались и выскальзывали из рук. Большевики увидели нас и повели беглый огонь по щитам. После долгих усилий мы все же справились с ними и очутились с другой стороны в длинном пустом коридоре, образовавшемся между щитами и бугром. Мы отдышались там и привели себя в порядок.

Казак-калмык быстро покинул нас и поднялся на вершину холмика. Оттуда он принялся рассматривать даль, не обращая внимания на свистевшие пули. Когда я, в свою очередь, поднялся наверх, калмык улыбнулся мне: «Только что сбил одного… так и грохнулся…» – «Где же большевики?» – «Да вот, совсем недалеко… Может быть, шагов восемьсот… То лежат, то подходят поодиночке».

Я вглядывался вперед, но ничего, кроме ровной пелены снега, разобрать не мог. Юнкерский «максим» работал рядом почти без перерывов. Через головы размеренно неслись снаряды из обеих наших пушек и глухо рвались где-то у большевиков.

Степь продолжало заметать снегом. Мороз безжалостно пронизывал до костей. Сзади по коридору к нам подполз человек с нарисованными на шинели погонами поручика. Он был из команды связи. Поручик передал, что большевиков очень много, что наша сотня несет большие потери и из-за убийственного огня не может сдвинуться со своей невыгодной позиции. Выкурив папиросу, поручик пополз обратно.

Бой шел с неослабевающим напряжением. Свыкшись с первыми впечатлениями и страхами, мы теперь по очереди поднимались на бугор, расстреливали оттуда, по указанию калмыка, обойму, потом возвращались вниз в свою дыру. У нас уже слышались шутки, и как-то совсем незаметно мы просто забыли о происходившем рядом с нами, потеряв всякое понятие о времени. К действительности вернул нас тот же офицер-телефонист. Его лицо было перепугано, и он очень торопился. Не добежав до нашей ниши, поручик закричал:

– Вы с ума сошли! Отходите скорее назад. Рядом больше никого нет… Офицерский отряд уже отошел на правом фланге, наша сотня тоже начала отход…

Когда мы выскочили из норы, юнкерского пулемета на прежнем месте уже не было. С ним же, видимо, ушел и казак-калмык. Со стороны, где недавно лежала наша цепь, не слышалось больше ни одного выстрела. Вдали виднелись фигурки семилетовцев, отходивших к дымившему верстах в двух поезду…

Стало сразу жутко: попасть в плен к большевикам, какой ужас. Мы бросились бежать, но снег был по колено, и пришлось быстро перейти на шаг. Потом мелькнула другая страшная мысль: «А вдруг нас бросят? Подождет ли нас поезд?» Мы с тревогой смотрели туда, где намечались белые дымки паровоза. Моментами чудилось, что поезд действительно уходит назад.

Мы шли вдоль перелеска, подбадривая друг друга, как вдруг Петя Попов заметил лежавшего на снегу между деревьев человека. Услышав наши голоса, человек поднял голову и с ужасом посмотрел на нас. Только тогда мы рассмотрели на его плечах офицерские погоны.

Второй гимназист спросил меня:

– Берем его…

Но офицер, не поняв этих слов и, видимо, приняв нас за подходивших большевиков, потянулся к расстегнутой кобуре за наганом. Мы закричали: «Свои» и бросились к нему, но офицер поднялся на руках и пополз в перелесок, оставляя за собой на снегу две широких кровавых полосы.

– Петька, бери наган, – бросил я Попову, прижав офицера к земле.

Тот застонал от боли и закричал:

– Уходите сами. Дайте мне возможность застрелиться… У меня перебиты обе ноги…

Но мы вырвали у него наган.

– Господин сотник, берите нас за шеи… Скорее. Бог даст, вынесем… Будем сменяться… – И мы силой потащили его.

Офицер сначала отбивался, умолял бросить его и вернуть ему револьвер. Ноги его волочились по снегу, и он страдал от боли, но раздумывать или обращать на это внимание было некогда: каждая упущенная минута могла стоить всем жизни.

Мы несли сотника, часто сменяясь, тяжелым шагом, забыв о несшихся в спину пулях. Мысль была сосредоточена только на поезде. Казалось, что мы никогда не дойдем до него. Ни справа, ни слева, ни позади никого из наших не было видно, и большевики вот-вот должны были появиться из-за поворота железной дороги.

Все же расстояние до поезда стало как будто сокращаться. Мы шли теперь открыто, прямо по полотну. Большевики откуда-то заметили нашу группу, и пули понеслись на нас густым роем, но страх быть брошенными придавал мужества и сил. Уже оставалось не более полуверсты до поезда. «Лишь бы заметили нас», – сказал с надеждой Попов. Офицер затих и, напрягая последние силы, держался за наши шеи. И радость – нас заметили с поезда. Оттуда махали руками, торопя нас.

Пули свистели теперь с трех сторон: большевики обходили оба фланга и стремились сомкнуть кольцо вокруг поезда. Я помню, как в тумане, как мы дошли, как сразу стало легко, когда раненого офицера подхватили подбежавшие партизаны и как я, с трудом поднявшись на площадку товарного вагона, свалился, потеряв на несколько минут сознание.

Я пришел в себя, когда Боков высылал из вагонов партизан отстреливаться от наседавших большевиков. Из-за телеграфного столба, откуда я стрелял, можно было отчетливо разглядеть на снегу подходившую цепь красных. Несмотря на наш огонь, большевики продолжали приближаться к поезду. Становилось тревожно. «Почему не уходим? Может быть, паровоз не в порядке?» Пули щелкали по рельсам, по насыпи, пробивали вагоны. Раздалась команда:

– По вагонам! – и немного спустя: – Отставить! Продолжать стрельбу!

В это время мы заметили вдали выходившего из перелеска человека. Он очень медленно направлялся к поезду. Разобрать издали, кто это такой, было невозможно. Боков колебался: он смотрел то на этого человека, то на подходивших большевиков и, видимо, прикидывал время. Потом он решительно крикнул: «Усилить огонь!»

«Успеет ли дойти?» – приходила мысль. Потом сразу узнали его: это был гимназист Каргальский. Он приближался, медленно ступая, без винтовки, шинели и папахи. Черные кудрявые волосы, запорошенные метелью, трепал ветер. Лицо его было мертвенно-бледно, глаза закрыты, руки приложены к груди. Гимнастерка была распахнута до пояса, и вся грудь залита огромной паутиной разбрызганной крови. К нему побежали навстречу, подхватили его и успели передать сестре милосердия. Это был последний вышедший живым из боя партизан 2-й сотни. Погрузив Каргальского, Боков, наконец, крикнул:

– По вагонам!

Еще несколько томительных минут, и поезд, быстро набирая ход, стал отходить на юг. Большевики кричали издали, угрожающе махали руками и продолжали стрелять по эшелону.

2-я сотня Семилетовского отряда в своем первом и неудачном бою под Должанской понесла тяжелые потери. Ни одного из убитых вынести ей не удалось, были брошены и некоторые раненые. Их участь была, конечно, ужасна.

Среди вынесенных раненых оказался мой друг – Усачев, простреленный в цепи в обе лопатки, несколько минут спустя, после того как я перешел в прикрытие, к пулемету. Вынесли и тяжело раненного разрывной пулей в плечо красавца гардемарина Александра Попова⁵⁰, бывшего вахмистра нашего корпуса. (Несколько недель спустя был зверски добит большевиками в Новочеркасске.)

Силы большевиков под Должанской, как говорили об этом позже, во много раз превосходили наши. Большевики были осведомлены о наших намерениях захватить Должанскую и ожидали нас, заранее выбрав и пристреляв рубежи. Настоящий бой был начат ими лишь тогда, когда Семилетовский отряд очутился на намеченной большевиками линии. Этим объяснялись наши тяжелые потери под Должанской.

Вынесенный же офицер оказался сотником Зарубиным. Много позже, когда кадеты, после окончательного освобождения Новочеркасска, собрались в корпусе, я узнал, что в одном из младших классов учился его брат. Сотник Зарубин, оправившийся от ранений, как-то приехал днем в корпус с целью лично поблагодарить неизвестного ему по фамилии кадета, вынесшего его из боя под Должанской. Дежурный офицер оповестил об этом сотню, но я был очень застенчив и не назвал себя.

Немного погодя мы выходили на прогулку. В вестибюле я сразу узнал его, но мне стало неловко, что сотник может узнать меня. Поэтому, проходя мимо, я особенно отчетливо отдал ему честь. Зарубин внимательно посмотрел на меня, но не остановил. Несколько месяцев спустя он был убит, если не ошибаюсь, на Воронежском фронте.

И. Поляков⁵¹
Донские казаки в борьбе с большевиками⁵²

…В томительном ожидании чего-то нового, охваченный чувством страха, смешанного с любопытством, город будто замер. Улицы опустели. Кое-где на перекрестках группировались подозрительного вида типы, нагло осматривавшие редких одиночных прохожих и пускавшие вслед им замечания уличного лексикона.

Наступал момент торжества черни. Временами раздавались редкие одиночные выстрелы, а где-то вдали грохотали пушки. То забытые герои-партизаны, не предупрежденные об оставлении Новочеркасска, боем пробивали себе дорогу на юг. О них не вспомнили. В суматохе забыли снять и большинство городских караулов, каковые, ничего не подозревая, оставались на своих местах вплоть до прихода большевиков. Такая нераспорядительность донского командования подорвала к нему доверие, и многие партизанские отряды не пожелали влиться в Донской отряд, предводительствуемый Походным атаманом генералом Поповым, а присоединились к Добровольческой армии. В числе ушедших с добровольцами находился и сподвижник Чернецова поручик Курочкин⁵³, а также Краснянский⁵⁴, Власов⁵⁵, Р. Лазарев⁵⁶; ушел с добровольцами и генерал Богаевский.

В 5 часов вечера, пройдя часть города, я свернул с Почтовой на Хомутовскую улицу, намереваясь выйти к кладбищу, откуда взять направление на хутор Мишкин, затем на станицу Аксайскую и далее на Ольгинскую. Не доходя до окраины города, я встретил прохожего, по виду рабочего, который, поравнявшись, бросил мне на ходу фразу: «Не спеши, товарищ, наши идут с этой стороны». Не совсем поняв его, однако не вступая с ним в разговор, я ускорил шаг, но не прошел и двухсот шагов, как между кладбищем и Ботаническим садом стал ясно различать маячивших отдельных всадников, державших направление на город. Было совершенно невероятно, чтобы здесь оказались наши партизаны, идущие к тому же в город, скорее это могли быть только красные. Итак, следовательно, единственное бывшее, по-моему, свободным юго-западное направление было уже отрезано. Со всех остальных сторон, я знал, Новочеркасск был окружен противником…

Не зная, куда приткнуться, где преклонить голову, я, терзаемый мрачными мыслями и томимый чувством жуткого одиночества, повернул обратно и машинально побрел в противоположную сторону, где когда-то жил мой дальний родственник…

А в это время город перешел во власть «Северного революционного казачьего отряда» под начальством Голубова. Голубов – донской казак по происхождению. Окончил Донской кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище. Служил в донской артиллерии, а затем ушел в Томский университет, где считался крайних правых убеждений. В дни войны вернулся на службу. Неглупый, лично храбрый, алкоголик, с большими наклонностями к авантюризму, он с началом революции, видимо, задался целью стать «красным донским атаманом» и с неутомимой настойчивостью начал проводить в жизнь свой замысел. Не стесняясь в средствах, он добивается популярности и влияния среди части казачества, склонного к усвоению большевизма, а в дни Каледина составляет из них «революционную ватагу» и с нею ведет борьбу против Донского правительства. Как известно, борьба кончилась самоубийством атамана Каледина и падением Новочеркасска. Но мечта Голубова не осуществилась. Атаманом он не стал. Звезда Голубова стала закатываться. Большевистские главари потеряли в него веру. Голубов заметался и начал сдавать позиции. Последняя его попытка поднять казаков против пришлого элемента (им же приведенного), захватившего власть в области, закончилась убийством Голубова в станице Заплавской казаком Пухляковым. Так окончилась мятежная жизнь красного донского главковерха.

Войсковой круг, во главе с председателем и атаманом, в 4 часа дня молился в соборе о спасении города и казачества от надвигавшейся опасности, а после молитвы вернулся в здание для продолжения своего заседания.

С ватагой казаков Голубов ворвался в помещение, где заседал Круг, приказал всем встать и спросил: «Что за собрание?» Затем, подбежав к атаману, продолжавшему сидеть, он грубо закричал: «Кто ты такой?» – «Я выборный атаман, – спокойно ответил генерал Назаров. – А вы кто такой?» – спросил он у Голубова. «Я революционный атаман – товарищ Голубов». Затем, сорвав с атамана погоны, Голубов приказал казакам отвести генерала Назарова и председателя Круга на гауптвахту. Многие представители парламента, пользуясь суматохой, быстро скрылись, переоделись и растворились в толпе. Небывалую силу духа, мужество и красивое благородство проявил в этот момент, рассказывали мне, генерал Назаров, оставшись сидеть один, когда все члены Круга послушно встали по команде Голубова (в предсмертном письме жене генерал Назаров, между прочим, писал: «…смешнее всего было зрелище 100–200 человек Круга (Верховной власти), вытянувшихся в струнку перед Бонапартом 20-го века»). Испуганно и беспомощно озирались казаки-старики. Когда же кто-то из них спросил: «А как же нам быть?» – «Нам не до вас, убирайтесь к черту», – закричал Голубов.

Так закончил свою жизнь Донской парламент. Какие мотивы побудили Донского атамана остаться в Новочеркасске и обречь себя на гибель и почему, имея полную возможность покинуть город, он этого не сделал, остается и поныне неразгаданным. Некоторый свет на это проливает генерал Лукомский⁵⁷, указывая в своих «Воспоминаниях», что в ночь на 12 февраля он последний раз говорил по телефону с генералом Назаровым.

«Он (Назаров) мне сказал, что он решил вместе с Войсковым Кругом не уезжать из Новочеркасска, что, оставаясь, он этим спасет город от разграбления. Я ему советовал ехать в армию ген. Корнилова, сказал, что, оставаясь в Новочеркасске, он обрекает себя на напрасную гибель. Ген. Назаров мне ответил, что большевики не посмеют тронуть выборного Атамана и Войсковой Круг, что, по его сведениям, первыми войдут в Новочеркасск присоединившиеся к большевикам донские казаки под начальством Голубова, что этот Голубов, хотя и мерзавец, убивший Чернецова, но его, Назарова, не тронет, так как он за него как-то заступился и освободил из тюрьмы… Мои уговоры были напрасны, ген. Назаров еще раз сказал, что он убежден, что его не посмеют тронуть, а затем добавил, что если он ошибается и погибнет, то погибнет так, как завещал покойный Атаман Каледин, сказавший, что выборный Атаман не смеет покидать своего поста».

Возможно, что было так, как утверждает генерал Лукомский, но поражает уверенность генерала Назарова, что большевики не посмеют его тронуть и что, оставшись, он этим спасет город от разграбления. Факты и действительность того времени говорили совершенно обратное, и, кроме того, по крайней мере раньше, у генерала Назарова такой уверенности не было. Ведь настаивая на военном совещании в ночь на 12 февраля на необходимости дать большевикам последний решительный бой, атаман Назаров тем самым показывал, что с большевиками другим языком, кроме языка пушек и пулеметов, говорить нельзя и никакая сентиментальность с ними недопустима.

Правильнее предположить, что на генерала Назарова в последний момент повлияло постановление оставаться в городе Круга, питавшего еще, я думаю, смутную надежду на благоприятный исход своей делегации, посланной к большевикам для переговоров. Но, как и нужно было ожидать, пока делегация вела переговоры, большевики заняли город и начали жестокую расправу с мирным населением. Надо думать, что именно это решение Круга, морально связав Донского атамана, обрекло его на бесцельную жертву.

В значительной степени повинно и донское командование, не сумевшее отступление из города провести планомерно и систематически и допустившее беспорядочное бегство. Бежать из столицы атаману и Кругу – позорно, но во временном отступлении ничего постыдного нет. Произойди отход не так внезапно и сколько-нибудь организованно, а не так, как на самом деле было, и прояви Походный атаман генерал Попов немного решительности и настойчивости, – нет сомнения, что и Донской атаман, и Круг легко отказались бы от своего необоснованного решения и ушли бы в Задонье.

Еще более туманен вопрос с вывозом из Новочеркасска довольно значительного золотого запаса государственного казначейства. В течение утра 12 февраля вопрос этот поднимался несколько раз, происходили длительные переговоры по телефону штаба с Донским атаманом, готовились уже подводы для погрузки золота, назначался конвой, затем вдруг все отменялось, чтобы через некоторый срок начаться снова.

В общем – колебались, и в конечном итоге часть золота досталась большевикам. В «Донской Летописи» Ис. Быкадоров⁵⁸ старается оправдать такое решение, указывая, что золотой запас был государственным достоянием, а не донским, что с вывозом его в Донской отряд, отступавший в степи, терялась бы моральная ценность самого похода, а сверх того – наличие в отряде золота составляло бы приманку и вызвало бы у большевиков настойчивость и энергию в преследовании. С этим можно было бы согласиться, если бы, во-первых, входившие в Новочеркасск большевики являлись законными представителями российской общепризнанной власти, а не простой бандой деморализованной черни; во-вторых, моральная ценность похода не только не пострадала бы, но возросла бы, если бы государственное достояние было спасено от расхищения его разбойниками и грабителями; наконец, можно было бы по частям передать его на хранение в наиболее стойкие станицы, чем устранялась бы опасность разжигать аппетиты у большевиков в преследовании отряда в расчете на золотую наживу.

Говоря о моральной ценности Степного похода, нельзя упускать из виду, что его возглавители в то время меньше всего об этом думали и ничего не сделали, чтобы придать походу больший удельный вес. Если бы вопрос стоял иначе, то нет сомнения, что оставление Новочеркасска выполнили бы планомерно и продуманно, предоставив всем желающим возможность участия в походе, а население было бы открыто оповещено, что отряд уходит в степи, где будет выжидать выздоровления казачества от большевистского угара (существование отряда для красных главарей все равно не было тайной) и будет служить светлым маяком для всех, горячо любящих Дон, и тем ядром, к которому должны примыкать все обиженные и угнетаемые большевистским произволом и насилием. Подобное обращение к населению молниеносно разнеслось бы по донской земле, поддержало бы дух казачества, а наличие отряда служило бы живым доказательством намеренного непризнания советской власти верхами казачества.

На самом деле выход из города, превратившийся в бегство, стремились обставить ненужной таинственностью, создав в населении впечатление личного спасения небольшой группы офицеров и учащейся молодежи.

В этом отношении, надо признать, Добровольческая армия высоко держала знамя, определенно говоря, что уходит в неизвестную даль, глубоко веря в близкое оздоровление казачества от большевистского угара…

А. Падалкин⁵⁹
Партизаны-степняки⁶⁰

С захватом всероссийской власти большевиками-коммунистами в Петрограде атаман Донского войска А.М. Каледин, по решению Войскового правительства, объявил, что войско Донское не признает власти Совета народных комиссаров и не допустит распространения ее на донскую землю.

Бывший Верховный главнокомандующий российскими армиями генерал М.В. Алексеев, не видя нигде на просторах бывшей Российской империи места для организации борьбы с властью Совета народных комиссаров во всероссийском масштабе, приехал на Дон, где по сговору с атаманом Калединым приступил к организации Добровольческой армии. При этом он рассчитывал не только на помощь войска Донского, но и всего русского народа и, в первую очередь, на российское офицерство.

Совет народных комиссаров посылает против Дона свои войска, состоявшие из рабочих отрядов Красной гвардии, отрядов латышей и матросов, некоторых частей войск бывшей Российской армии и отрядов из военнопленных немцев и венгров. Атаман Каледин и генерал Алексеев для защиты Дона могут выставить только немногочисленные отряды донских партизан и добровольцев «Алексеевской организации».

С приездом на Дон бывшего Верховного главнокомандующего генерала А. Г. Корнилова на Дону создается зародыш будущей всероссийской власти – триумвират: генерал Корнилов – командующий Добровольческой армией, генерал Алексеев – финансы и внешние сношения, генерал Каледин – управление базой борьбы – Областью войска Донского.

Командование Добровольческой армией опубликовывает особую декларацию о целях борьбы с большевиками, в которой говорится и о том, что Добровольческая армия будет защищать до последней капли крови казачьи края, давшие ей приют.

К концу января 1918 года определенно выяснилось, что всенародного ополчения для борьбы с властью Советов не только во всероссийском масштабе, но и в масштабе Донского войска не получилось. Приток добровольцев как в Добровольческую армию, так и в донские партизанские отряды был невелик. Казаки-«фронтовики» объявили «нейтралитет». Не было достаточного пополнения и из центра России.

Вожди Добровольческой армии, располагая незначительными силами и не видя помощи от Дона, решили увести свою армию на Кубань и стали к этому готовиться. Атаман Каледин, чтобы было кем заменить уходящую с Дона Добровольческую армию, 28 января обратился к донским казакам с воззванием – стать на защиту Дона, а в ночь на 29 января генерал Корнилов просит атамана Каледина «вернуть» ему офицерскую роту, бывшую на северном, Новочеркасском направлении, для присоединения ее к уходящей с Дона Добровольческой армии.

Атаман Каледин, выполняя просьбу генерала Корнилова, отдает соответствующий приказ и сообщает Донскому правительству, что он слагает с себя обязанности Донского атамана, а чтобы пробудить казаков от «нейтралитета» и заставить их стать на защиту Дона, приносит себя в жертву, пустив пулю в сердце.

Походный атаман Донского войска генерал А.М. Назаров и начальник Новочеркасского военного училища генерал П.Х. Попов поднимают сполох. Они считают, что война с войсками Совета народных комиссаров и после смерти атамана Каледина должна продолжаться.

Атаман Назаров, как Походный атаман, по праву преемственности и уступая просьбам казаков Новочеркасской станицы, принимает пост Донского Войскового атамана, а Донским Походным атаманом назначает генерала П.Х. Попова.

Оба они обращаются к донским казакам с призывом помочь донским партизанам стать на защиту Дона. Но и тут всенародного ополчения не получилось, но число донских партизан несколько увеличилось, что дало возможность атаману Назарову передать Добровольческой армии несколько партизанских отрядов для защиты подступов к Ростову.

Добровольческая армия, рассчитывая после «Калединского выстрела» на подъем донских казаков, задержалась на Дону. Но, не получив значительного пополнения, на которое оно рассчитывало, ее командование приняло 5 февраля окончательное решение оставить Ростов и «уходить в степи».

7 февраля атаман Назаров поехал в Ростов в штаб Добровольческой армии, где в общих чертах договорился с генералом Корниловым о дальнейшей борьбе с большевиками. 9 февраля Добровольческая армия, а с нею и донские партизанские отряды, бывшие в ее распоряжении под Ростовом, оставили Ростов и к 12 февраля сосредоточились за Доном в станице Ольгинской.

С оставлением Ростова оставление Новочеркасска было вопросом нескольких дней, поэтому 9 февраля атаман Назаров в штабе Походного атамана созвал военный совет, на котором предложил свой план оставления Новочеркасска и дальнейшей борьбы с большевиками. Походный атаман на этом совете предложил свой план, который незначительно отличался от назаровского, но должен был сохранить много жизней донских партизан. Военный совет принял план Походного атамана, одобренный и Войсковым атаманом генералом Назаровым.

С утра 12/25 февраля 1918 года донские партизанские отряды занимают последние позиции вокруг Новочеркасска, а в 12 часов дня Войсковой атаман Назаров, после бесплодных уговоров членов Войскового круга покинуть Новочеркасск и принимая во внимание посылку Кругом делегации к красному главковерху на север от Новочеркасска – Саблину – и к командиру Северного казачьего революционного отряда Голубову в станицу Мелиховскую, к моменту появления отряда Голубова в станице Кривянской отдает приказ Походному атаману генералу П.Х. Попову к 5 часам вечера вывести из Новочеркасска донские партизанские отряды для выполнения ими задачи согласно плану, принятому на военном совете 9 февраля, то есть, не прекращая борьбы Дона с большевиками, увести партизан в задонские степи, чтобы там – в пределах Дона – сохранить огонь борьбы с большевиками, зажженный атаманом Калединым; выждать в степях пробуждения Дона и выздоровления казаков-«фронтовиков» от «нейтралитета»; вести работу среди казачьего населения Дона по возбуждению его против большевиков, готовить казачьи народные восстания, помогать казакам в организации этих восстаний, а когда они вспыхнут – помочь восставшим казакам силами партизан; организоваться для борьбы в войсковом масштабе и, наконец, помочь казакам в созыве Войскового круга для решения вопросов дальнейшего существования войска и установления правопорядка на Дону.

13/26 февраля, пока партизаны, покинувшие Новочеркасск, переправлялись у станицы Старочеркасской через реку Дон, Походный атаман дважды посетил штаб Добровольческой армии в станице Ольгинской, чтобы выяснить окончательное решение ее командования о дальнейших планах борьбы с большевиками.

Тогда выяснилось, что планы вождей Добровольческой армии не были едиными: генерал Алексеев, генерал Деникин и др. настаивали на движении на Кубань. Генерал Корнилов, поддерживаемый генералом Лукомским, генералом Богаевским и др., склонялся к необходимости, в интересах дальнейшей борьбы, к движению в Астраханские степи, граничащие с Задонскими степями, куда должны были двигаться партизаны генерала Попова.

Победила точка зрения генерала Алексеева. Добровольческая армия под командой генерала Корнилова и донские партизанские отряды под командой генерала Попова, преследовавшие одну и ту же цель – борьбу с большевиками, – по причинам тактического порядка, достижения положительных результатов в этой борьбе, разошлись в разных направлениях.

Добровольческая армия, по свидетельству генерала Деникина, пошла на Кубань «за синей птицей». А генерал Алексеев писал своим близким, что армия шла в неизвестность, чтобы «зажечь светоч». При этом генерал Алексеев предусматривал возможность роспуска армии на Кубани и распыления ее в кавказских предгорьях.

Донские партизанские отряды под водительством Походного атамана шли в определенное место и с определенной задачей – своим присутствием в пределах Дона зажечь пламя казачьих народных восстаний. Вожди и начальники донских партизан, ушедших в Задонские степи, предполагали начало казачьих восстаний через полтора месяца. Лично Походный атаман, кроме этих предположений, основанных на абсолютном знании казаков и их психологии, имел еще и точно поставленную ему Войсковым атаманом и одобренную Войсковым кругом задачу, которую он мог выполнить, только находясь в пределах войска Донского.

Дальнейшие события на Дону показали, что в своем решении остаться в пределах Дона Походный атаман и начальники партизанских отрядов не ошиблись. В настоящее время даже советская печать отмечает, что если бы не было в Задонских степях партизан, то и казачьих восстаний на Дону весной 1918 года могло не быть. А зарубежная пресса в настоящее время правильно отмечает, что если бы не было весной 1918 года восстаний народных казачьих масс, то основоположники борьбы с большевиками – участники 1-го Кубанского, Степного и Дроздовского походов – просто были бы уничтожены войсками Совета народных комиссаров.

Донские партизаны, ушедшие во главе с Походным атаманом генералом Поповым в Задонские степи, от пребывания их в степях были названы партизанами-степняками, а самый поход получил наименование Степного.

Партизанские отряды, находившиеся в Степном походе, в большинстве своем состояли из казачьей учащейся молодежи и молодого донского офицерства, но было в них немало и неказаков, и даже на командных должностях, как, например, полковник Чернушенко, полковник Лысенко, капитан Балихин⁶¹ – краса и гордость партизан – и др. Были даже партизаны-добровольцы евреи: в отряде Семилетова – Борис Дедов, уроженец города Ростова; а в отряде полковника Мамонтова в станице Великокняжеской вошла особым взводом группа около двадцати человек молодых прапорщиков-евреев, последнего выпуска Тифлисской школы прапорщиков. Одному из них – Б. Лапшину – во время арьергардного боя у ст. Граббевской разорвавшимся красным снарядом оторвало ногу.

Все отряды состояли из людей самого разнообразного социального положения и различных политических убеждений. И нередко можно было видеть в цепи или в карауле мирно беседующих: крайнего монархиста полковника Ляхова⁶², социалиста – члена 1-й Государственной думы Аладьина⁶³ и брата известного революционера Бориса Савинкова – Виктора⁶⁴; казака-единонеделимца и казака-самостийника. Немало было казаков-калмыков.

Среди партизанских отрядов особо выделялись: отряд полковника Хорошилова⁶⁵, состоявший буквально из детей – мальчиков от 12 до 15 лет, считавшийся последним резервом, – и штаб-офицерская дружина генерала Базавова⁶⁶, почти полностью состоявшая из генералов и штаб-офицеров, бывших по своему возрасту до выхода в поход в отставке, а потому в походе ее называли «песочной» дружиной.

Общая численность партизан-степняков с пополнениями в походе была до 3000 человек, а к 50-й годовщине начала похода на перекличку откликнулось пока только около 40 человек. При этом не оказалось в живых не только ни одного партизана отряда генерала Базавова, но и ни одного из отряда полковника Хорошилова.

В день оставления Новочеркасска донскими партизанами 12/25 февраля Донской атаман генерал Назаров, члены Донского Войскового круга во главе с их председателем войсковым старшиной Волошиновым, в присутствии Походного атамана генерала П.Х. Попова с чинами его штаба, отслужили в Донском войсковом соборе молебен о спасении столицы Дона – города Новочеркасска – от разграбления красными бандами и о спасении населения от издевательств и убийств.

После этого архиепископом Донским и Новочеркасским преосвященным Митрофанием было совершено краткое моление о ниспослании победы партизанам, покидающим город. При этом архиепископ Митрофаний благословил Походного атамана и в его лице партизан на ратный подвиг образом Покрова Пресвятой Богородицы, являвшимся копией с иконы, под покровительством которой казаки оставили Азов в 1647 году.

Начиная с 1919 года партизаны-степняки ежегодно отмечают день начала Степного похода церковным молением с провозглашением вечной памяти начальникам и партизанам-степнякам, на поле брани с богоборческой властью живот свой положившим и в мире скончавшимся. В день пятидесятилетия начала похода моление это было совершено 25 февраля в Париже, в соборе на rue Daru, совместно с Русским общевоинским союзом и с участниками 1-го Кубанского генерала Корнилова и Дроздовского походов.

Днем окончания Степного похода считается 5 мая, то есть день, когда была закончена последняя задача партизан-степняков, когда Кругом спасения Дона был избран Донской Войсковой атаман, распустивший партизанские отряды.

Начало казачьих восстаний на Дону и окончание Степного похода было торжеством идеи похода партизан. Поэтому начиная с 1919 года день окончания похода почитается партизанами-степняками их праздником, который они отмечают ежегодно. В 1968 году день пятидесятилетия окончания похода предложено отметить «Днем Непримиримости» к советской власти.

Степной поход⁶⁷

Родимый Край

Родимый Край… Как ласка матери, как нежный зов ее над колыбелью, теплом и радостью трепещет в сердце волшебный звук знакомых слов.

Чуть тает тихий свет зари, звенит сверчок под лавкой в уголке, из серебра узор чеканит в окошке месяц молодой… Укропом пахнет с огорода… Родимый Край…

Кресты родных моих могил, и над левадой дым кизечный и пятна белых куреней в зеленой раме рощ вербовых, гумно с буреющей соломой и журавель, застывший в думе, – волнует сердце мне сильней всех дивных стран за дальними морями, где красота природы и искусство создали мир очарований.

Тебя люблю, Родимый Край…

И тихих вод твоих осоку, и серебро песчаных кос, плач чибиса в куге зеленой, песнь хороводов на заре, и в праздник шум станичного майдана, и старый милый Дон не променяю ни на что…

Родимый Край…

Напев протяжный песен старины, тоска и удаль, красота разлуки и грусть безбрежная – щемят мне сердце сладкой болью печали, невыразимо близкой и родной…

Молчание мудрое седых курганов и в небе клекот сизого орла, в жемчужном мареве виденья зипунных рыцарей былых, поливших кровью молодецкой, усеявших казацкими костями простор зеленый и родной… не ты ли это, Родимый Край?

Во дни безвременья, в годину смутную развала и паденья духа я, ненавидя и любя, слезами горькими оплакивал тебя, мой Край Родной…

Но все же верил, все же ждал; за дедовский завет и за родной свой угол, за честь казачества взметнет волну наш Дон Седой…

Вскипит, взволнуется и кликнет клич, клич чести и свободы…

И взволновался Тихий Дон… Клубится по дорогам пыль, ржут кони, блещут пики… Звучат родные песни, серебристый подголосок звенит вдали, как нежная струна…

Звенит, и плачет, и зовет…

То Край Родной восстал за честь отчизны, за славу дедов и отцов, за свой порог и угол…

Кипит волной, зовет, зовет на бой Родимый Дон…

За честь Отчизны, за казачье имя кипит, волнуется, шумит Седой наш Дон, – Родимый Край…

Ф. Крюков⁶³

(Донская Волна. 1918. 26 августа. № 12)

Существует мнение, что известное стихотворение в прозе Федора Дмитриевича Крюкова «Родимый Край» случайно найдено в его бумагах без даты и, следовательно, можно думать, что оно написано им в неопределенное время и вне зависимости от обстановки, имея в виду историческое прошлое Дона. На самом деле это не так.

Происхождение его тесно связано с переживаемыми Россией и Доном днями, и поэтому фактическая сторона его появления имеет значение, а она такова: после захвата власти большевиками в Усть-Медведицком округе во главе с войсковым старшиной Ф.К. Мироновым 21 января 1918 года Ф.Д. Крюков жил в своей Глазуновской станице, в 39 верстах от Усть-Медведицкой, изредка наезжая в нее повидаться со своими друзьями и навестить сына, учившегося в реальном училище.

Когда в конце апреля в округе началась вооруженная борьба казаков-«кадет» с их противниками казаками-«мироновцами», изгнанный из станицы Усть-Медведицкой «Революционный Совет» Миронова перенес свою резиденцию к железной дороге в слободу Михайловку, откуда и руководил всеми операциями.

Вооруженная борьба разгоралась, переговоры, ведшиеся на происходившем в мае в Михайловке съезде делегатов обеих сторон, не приводили ни к чему и явно затягивались Мироновым, ожидавшим отряды красных матросов из Царицына и Борисоглебска, для наступления на Усть-Медведицкую, объявленную контрреволюционным гнездом, подлежащим уничтожению.

Шла подготовка и в Усть-Медведицкой, но у казаков-кадет не было оружия, кроме шашек, не было патронов, даже на имевшееся ничтожное число винтовок. Приходившие отряды отдельных станиц, в три-четыре сотни конных и пеших казаков, имели на весь отряд всего каких-нибудь 15–20 винтовок с 5–8 патронами на винтовку, что, понятно, не могло не отражаться на настроении казаков.

Воодушевленная учащаяся молодежь шла в бой, вооруженная одними палками, и доставала себе оружие у красных. Были уже десятки убитых и раненых; в станице не было ни медикаментов, ни перевязочных средств, не было ни копейки денег на самые необходимые расходы по уходу за ранеными, и неоткуда было достать их.

Тот патриотический подъем, какой царил среди восставших казаков 14 хуторов ст. Усть-Хоперской – родины атамана А.М. Каледина, – далеко не захватывал станицы и хутора округа. И в то время, когда за Доном уже горели хутора и шайки матросов с орудиями и пулеметами двигались от линии железной дороги на Усть-Медведицкую, расстреливая десятками ни в чем не повинных стариков, и когда безоружная молодежь и казаки восставших отрядов гибли в неравных боях, в это время в станицах и хуторах левого берега Дона шли бесконечные споры на хуторских сборах о том, нужно ли участвовать в борьбе и чью принять сторону.

Некоторые хутора выбрасывали белые флаги, заявляя этим свою «нейтральность», другие делились на две группы: «нейтральных» и «восставших», и, наконец, были хутора, делившиеся на резко обособленные три группы: «мироновцев», «кадет» и «нейтральных». К этой последней группе, скрывавшей в себе и самый «шкурнический» элемент станиц и хуторов, в первые дни принадлежала и родная станица Ф.Д. Крюкова – Глазуновская.

Все эти колебания казаков, бесконечные споры их на собраниях, начинавшиеся с раннего утра и кончавшиеся поздним вечером, угнетающе действовали на Федора Дмитриевича, жившего в своей станице и часто вызывавшегося казаками на сбор для разъяснения тех или иных вопросов. Для него, приговоренного уже к смерти и чудом спасенного от расстрела, все вопросы были ясны; он сам ни на минуту не расставался со своим германским карабином, и вопрос «что делать?» для него разрешался просто: нужно браться без колебаний за топоры и вилы и очищать родную землю от разбойничьих банд, именовавшихся революционным народом.

Но это мнение не было по душе большинству казаков его станицы, для них более были приемлемы призывы обыкновенных шкурников, скрывавшихся под видом нейтральных, и в то время, как большая часть боевых казаков ушла к Миронову, а меньшая сражалась в рядах кадет, шкурники философствовали в станице на тему: «Моя хата с краю».

Все убеждения Федора Дмитриевича на сборах, что эта шкурническая позиция не спасет их от расстрелов и грабежей красы и гордости революции – матросов, уж по одному тому, что они казаки, на его станичников не действовали, и только позже они убедились в этом горьким опытом, и Глазуновская станица была впоследствии одной из непоколебимых в своей стойкости в борьбе с красными.

В эти тяжелые первые дни начала борьбы с красными в Усть-Медведицком округе, в дни полной неопределенности, душевного шатания и неуверенности не только в далеком будущем, но и в завтрашнем дне, тяжелой общей душевной угнетенности, только учащаяся молодежь местных учебных заведений, с примкнувшими к ней студентами, была бодра и весела. Образованный из нее подъесаулом Алексеевым партизанский отряд с пением своего бодрого марша ходил за станицу на обучение, резко выделяясь среди общего угнетенного состояния.

А оно питалось фронтом, с которого шли тяжелые вести – молодые казаки, так называемые фронтовики, сформированных в станицах отрядов держали себя неопределенно, среди них было много колеблющихся, а из хуторов левого берега Дона и прямо сочувствовавших Миронову, – все это создавало неуверенность в отрядах. Отдельные отряды часто митинговали, отказываясь выполнять боевые задания, все еще надеясь на мирное разрешение вопроса: быть в округе большевистским советам или жить казакам по старине?

На поднявших восстание усть-хоперцев, мужественно дравшихся с большевистскими бандами, сыпались упреки в поднятии напрасно оружия. Знаменитый Козьма Крючков⁶⁹, бывший, по обыкновению, в первых рядах, жаловался, что ему нельзя слова сказать, как ему сейчас же со злобой говорили: «Всемирную славу хочешь и генеральские погоны».

При таком крайне неопределенном настроении казаков не могло быть уверенности в поднятое ими же самими дело борьбы с большевиками у офицеров, призванных казаками же в свои отряды. Своим жертвенным примером они воодушевляли свои отряды, и многие из них гибли при обстановке, исключавшей возможность этого в иных условиях, – так погиб сотник А.И. Емельянов, не поддержанный казаками отряда при команде его «в атаку»…

Но поднятое дело борьбы все же не умирало, напротив, оно росло и ширилось. Один за другим приставали нейтральные хутора к восставшим и высылали свои отряды за Дон на помощь бившимся там казакам. И целые дни на вершине Пирамиды, ставшей теперь «исторической» точкой округа, стояли толпы народа, молча, пристально всматриваясь в даль Задонья, где на широком, многоверстном пространстве горели отдельные хутора и кое-где рвалась над ними шрапнель… гудели орудия. А по дорогам зеленеющей майской степи из присоединившихся хуторов заунывными казачьими песнями, полными грусти, тянулись змейки казачьих отрядов, шедших к Дону на сборный пункт. Далекой, эпической стариной, овеянной грустью, веяло от всей этой картины…

На горе часто бывали Федор Дмитриевич Крюков и Роман Петрович Кумов. Здесь мало говорили, но само молчание говорило больше всяких слов. В такой обстановке, между жизнью и смертью, в станице Усть-Медведицкой был устроен «летучий» концерт для получения средств на первую помощь раненым. Утром, в день концерта, к Крюкову, уезжавшему в свою Глазуновскую станицу, только что освобожденную от большевиков, повидать родных и свой очаг обратилась его квартирная хозяйка А. В. Попова, приглашенная участвовать в концерте, написать что-либо для прочтения ею на этом вечере.

Федор Дмитриевич ответил:

– Что же я могу написать Вам, – стихов я не пишу, а стихотворений в прозе писать не умею, а то, что я пишу обычно, не подходит.

Это было за час до его отъезда, а уезжая, он вышел из своей комнаты и, передавая ей набросанный «Родимый Край», сказал:

– Подойдет – прочтите, а нет – выбросьте…

«Родимый Край» был прочитан под аккомпанемент-экспромт рояля П.П. Васильева и произвел неописуемое впечатление…

В открытые окна переполненного зала реального училища, с далеким видом на Задонье, видно было зарево горевшего в 20 верстах за Доном хутора Зимовника, – то отряд красных, предводительствуемый матросом, жег дома семей офицеров, ушедших в противные отряды. Изредка слышны были одиночные орудийные выстрелы…

На сцене сидели 17 юношей партизанского отряда, раненных в бою под хутором Шашкином, где из отряда в 100 человек было одних только убитых 26… Один за одним проходили вокально-музыкальные номера грустных мелодий, невольно отражавших общее настроение, и, наконец, вечер заканчивался мелодекламацией А. В. Поповой. С редким по теплоте чувства искусством стала она читать это стихотворение под мелодию казачьих песен, полную тоски и грусти. Прочитанный несколько раз подряд, «Родимый Край» произвел на присутствующих неизгладимое впечатление…

Его наизусть знала молодежь, в сотнях экземпляров его требовали на фронт, и со словами из него «за честь отчизны» шли в бой молодые и старые казаки. Психологическое влияние на казачьи массы этих немногих строк, сочетавших в простых и ясных словах близкие и безгранично дорогие душе и сердцу каждого донца понятия, было огромно.

Они, эти немногие строки, связывали его настоящее с далеким прошлым истории его Родного края, обвеянной такой поэтической красотой, и в тяжелые, мрачные дни полной неизвестности его настоящего они придавали бодрость и укрепляли веру в будущее. В этих строках казаки своей простой душой глубоко чувствовали, что в их многовековой истории начинается новая страница и что, написанная их слезами и кровью, она не забудется русским народом. Нужно было видеть эти вдохновенные лица молодежи и слышать бесконечные повторения отдельных мест из «Родимого Края», чтобы понять оставленное впечатление в каждом, прочитавшем его, и оценить все его психологическое значение на поднятие духа и настроения в колебавшихся народных казачьих массах…

Убитая молодежь в первом бою с Мироновым из отряда партизан подъесаула Алексеева, в числе 13 трупов, была похоронена в общей могиле, на высшей точке горного берега Дона, в четырех верстах от Усть-Медведицкой, называющейся Пирамидой, и на огромном деревянном кресте над этой «Братской Могилой» был приведен конец из «Родимого Края» от слов «…во дни безвременья, в годину смутную развала…», но по занятии 29 января 1919 года Усть-Медведицкой станицы красными крест начали рубить, – Миронов остановил и приказал только сорвать эту надпись.

В ясные летние дни с Пирамиды открывается редкая по красоте картина беспредельной Донской степи с извивающимися на много десятков верст вокруг нее Доном и красивыми степными притоками его – Хопром и Медведицей. По радиусу в 80 верст с Пирамиды видны станицы и хутора, утопающие в зелени садов и левад, с белеющими в них колокольнями церквей. Легкой синеватой дымкой среди зеленеющих лугов отмечены пути Старого Дона, Медведицы и Хопра, и какой-то особой грустью веет от картины кажущихся беспредельными пусть и сыпучих песков, левого берега Дона…

У подножия Пирамиды, на берегу Дона, с впадающей в него с противоположной стороны Медведицей, красиво расположился Усть-Медведицкий Преображенский монастырь, так много раз воспетый Ф.Д. Крюковым и Р.П. Кумовым в их произведениях, придающий какую-то особую мягкость и теплоту общей картине…

Нужно было видеть Ф.Д. Крюкова, присутствовавшего на похоронах этих первых жертв Гражданской войны, чтобы понять его душевное состояние… Оно вылилось во втором его стихотворении в прозе, названном им «Пирамиды» и посвященном героям «Братской Могилы». А Р.П. Кумов, часто проводивший время на Пирамидах и особенно полюбивший их, как он говорил, после того, как они украсились исторической Братской Могилой, – мечтал посвятить им целое большое произведение, связанное с пережитыми событиями, тоже назвав его «Пирамиды».

И тот и другой, страстно мечтавшие найти покой среди дорогих братских могил Пирамиды, унесли с собою скорбь, оставив жизнь вдали от родных, любимых мест, вдохновлявших их на дивные строки. Федор Дмитриевич Крюков умер 20 февраля 1920 года на Кубани. Роман Петрович Кумов – 20 февраля 1919 года в Новочеркасске.

П. Скачков (Донская Летопись. 1923. № 1)

Незадолго до своей смерти Роман Петрович Кумов, друг Федора Дмитриевича Крюкова, поместил в № 12 «Донской Волны» от 26 августа 1918 года, издававшейся нашим талантливым писателем и журналистом, также безвременно погибшим, Виктором Севским (В.А. Краснушкиным⁷⁰), трогательные строки, посвященные погибшим героям.

ПАМЯТИ ПОГИБШИХ ГЕРОЕВ

Пусть позволит мне ваша чистая память возложить к подножью ваших безвременных могил несколько смиренных благодарных благоговейных былинок.

Я не погублю для этого в моем маленьком цветнике ни пышных маков, ни тонкостебельных синеоких васильков – пестрое, но непрочное богатство. Пусть они живут и дышат в память вашу…

Но я отдам вам то, что мне дороже всех пышных маков, синих васильков и благоухающих левкоев: несколько былинок седой горькой полыни и полевого цветущего чебора. Пусть они напомнят вам, как напоминали когда-то мне на чужбине, о прекраснейшей стране под солнцем, где течет единственная в свете по синеве своих вод старая Река и где на пустынных прибрежных горах колышется белая подсохшая полынь да сладко курится розовый ладонный чебор.

Пусть расскажут они вам, как рассказывали когда-то мне в далеких землях, о нашей тихой станице под высокими горами – Пирамидами, о милых, изрытых дождевыми потоками улицах, о старом задумчивом соборе, на котором чудесно трезвонят ко всенощной под праздники, о сиреневых палисадниках, о заросших шумящими пахучими левадами и садами Базах и Клинах, о коротеньких переулках к Дону с восхитительными видами на старую синюю богатую воду.

Пусть скажут они вам о ваших оставленных на степной стороне беленьких домах под лепечущей вишней, о грустных лампадках, зажженных в вечерний час близкой рукой во имя ваше, о родных, о близких людях, – о всем том, что вами, высокими, оставлено ныне беззаветно и беспрекословно, ради долга и высокой чести…

И пусть передадут они вам, что вся великая Донская степь с седой полынью и розовым чебором, с чистой ромашкой и важными красноголовыми татарниками, с холодной мятой и узорчатым тысячелистником, со всяким, всяким полевым разнотравием, ныне клонится перед вами ниц и поет, как под сильнейшим свежим ветром: «Слава вам, слава»…

Клонятся ниц полинявшие под солнцем деревянные голубцы при дорогах, возмутились в глубоких тенистых оврагах ключевые воды, восшумели полевые дикие красавцы – боярышники и луговые терны, задымила травяным ароматом дебелая яркая «рожа» под подъемным слуховым окном: «Слава вам, слава»…

Падают ниц, до самой сырой земли степные народы, и те, которые пьют воду из старой синей Реки, и те, которые пьют воду из далеких степных жемчужных озерец, на белых хуторах: «Слава вам, слава».

Генерал П.Х. Попов и его роль в организации и развитии Белой борьбы

Кто в Новочеркасске, особенно среди кадет, не знал начальника Новочеркасского военного училища генерала Попова? Его видели на парадах, его встречали в городе, но… это было знакомство издалека. Весной 1912 года случай помог нашему выпуску встретиться с ним и оценить его немного ближе. В этот год, по окончании экзаменов, для строевой сотни был введен недельный поход с ночевкой в палатках и довольствием из походной кухни. Ввиду отъезда 6-го и 7-го классов частью в Москву, на открытие памятника императору Александру III, частью в Петербург, на гимнастический съезд кадетских корпусов, в поход выступили только два отделения 5-го класса, перешедшие в 6-й. Среди нас было много музыкантов, и, выпросив инструменты, мы сымпровизировали небольшой духовой оркестр. При выступлении от нашей музыки собаки разбегались в разные стороны, но в походе мы быстро сыгрались и имели небольшой репертуар.

Возвращаясь в Новочеркасск со стороны Александре-Грушевска, мы в сумерках подошли к юнкерскому лагерю и грянули какой-то марш. Из рощи послышались крики, а затем топот ног бегущих к железнодорожной платформе юнкеров. Когда мы подошли к ней, раздалась команда «смирно!» – то взвод юнкеров отдавал честь донским кадетам. Мы ответили тем же, после чего были приглашены в училище на ужин.

Генерал Попов встретил нас в столовой, поздоровался и предложил развлечь юнкеров музыкой, пока все приготовят. Когда ужин был подан, он поблагодарил нас за игру и даже поставил в пример своим юнкерам, а потом, обходя столы, беседовал с кадетами, спрашивая, как мы перенесли поход, ночлег в открытом поле и прочее. Вряд ли он думал тогда, что через шесть лет, с такими же юнцами, какими мы были в то время, ему придется проделать гораздо более тяжелый, длительный и героический поход по Сальским степям, в борьбе за честь и вольность Донского войска.

Ласковое, чисто отеческое отношение генерала Попова к юным кадетам произвело на нас большое впечатление, и, покидая лагерь, мы прокричали в честь начальника училища громкое «Ура!».

Прошло немного лет, и разыгрались грозные события. Началась Первая мировая война. Многие из юных кадет и юнкеров, став офицерами, сложили свои головы на поле брани. На пополнение убыли десятков донских полков требовались все время новые офицеры. Их ускоренная подготовка была возложена на генерала Попова, как опытного начальника училища, что помешало ему уйти на фронт, и в этой скромной, но ответственной должности он продолжал оставаться в тени, пока не разразилась революция, сокрушившая вековые устои российской государственности.

Развернувшиеся в Новочеркасске события сразу выдвинули генерала Попова на первый план. Новочеркасское военное училище с первых дней стало оплотом порядка против развивавшейся всюду революционной анархии. Попытка Областного Исполнительного Комитета сменить начальника училища не удалась, так как юнкера заявили, что если тронут генерала Попова, то они будут защищать его с оружием в руках («Донская Летопись» № 2).

По мере углубления революции и стихийно развивавшегося «нейтрализма» донских частей три сотни дисциплинированных и преданных своему начальнику училища юнкеров представляли единственную реальную силу, на которую опиралась донская власть. Юнкерам пришлось выполнять задания самого разнообразного характера, но особенно важной была роль, которую сыграло училище в деле организации донских партизанских отрядов. Им оказывалась помощь и советом, и инструкторами, и обучением стрельбе из пулеметов. Благодаря этому, сколь невелико было общее число героических защитников Дона в конце января 1918 года, все же их было значительно больше, чем в начале того же месяца, когда, по словам атамана Каледина, у него на всех фронтах оставалось 67 штыков. И когда 29 января прозвучал трагический выстрел и не стало атамана, те, кто был тогда в Новочеркасске, помнят, какая жуткая и гнетущая атмосфера царила в городе. Если в тот же день не рухнуло все, то только потому, что если не тысячи, то все же сотни донских партизан, истекая кровью, сдерживали напор Красной гвардии, позволив вновь организовать атаманскую власть и продолжать борьбу.

В тяжелый и грозный час согласился генерал Назаров стать Донским атаманом, а генерал Попов принял назначение на пост Походного атамана. Нужно было глубокое сознание долга, чтобы не уклониться от ответственности. В распоряжении генерала Попова находились только немногочисленные партизанские отряды да три сотни юнкеров, так как остатки еще не разошедшихся по домам строевых частей не исполняли больше никаких боевых приказов. Попытка привлечь к обороне казачьи дружины ближайших к Новочеркасску станиц успеха не имела, и стало очевидно, что одни партизаны, несмотря на весь их героизм, не смогут долго сопротивляться напору многочисленных и хорошо вооруженных отрядов большевиков. Занятие последними Новочеркасска и установление на Дону советской власти было неизбежно в ближайшем будущем, но формирование партизанских отрядов все же продолжалось. Генерал Попов и некоторые из его сотрудников, зная казаков и их веками сложившийся быт, считали, что они недолго уживутся с новыми пришельцами, ломавшими все старые устои, и конфликт казачества с большевизмом неизбежен. К этому моменту нужно было сохранить организованные вооруженные кадры, на которые можно будет опереться, и тогда же был намечен план увода партизанских отрядов в глушь Донских степей, где им легче будет продержаться некоторое время в ожидании грядущих событий. С партизанами должен был уйти и последний выборный Донской атаман генерал Назаров.

После оставления Ростова Добровольческой армией 9 февраля донские партизаны продолжали сдерживать напор красных на северном направлении, но неожиданное прибытие 11 февраля революционного казачьего отряда войскового старшины Голубова в ст. Кривянскую, создав угрозу с тыла, заставило принять решение о немедленном отходе партизан в степи. 12 (25) февраля 1918 года Новочеркасск был оставлен, и партизанские отряды отошли в ст. Старочеркасскую. Атаман Назаров в последнюю минуту изменил свое решение и остался в Новочеркасске, где в тот же день был арестован и вскоре расстрелян. Красная большевистская волна захлестнула Дон.

Не склонили головы перед красными захватчиками одни лишь партизаны во главе с Походным атаманом генералом Поповым, на которого легла тяжелая ответственность за сохранение и наилучшее использование этих стойких бойцов в дальнейшей борьбе за освобождение от большевистского ига.

Пока добровольцы, оставив Ростов и сосредоточившись в ст. Ольгинской, приводили себя в порядок, руководители Добровольческой армии, созвав военный совет, обсуждали вопрос о дальнейших действиях. На совете обнаружилось два течения. Генерал Корнилов, поддержанный генералом Лукомским, предлагал двинуться в отдаленный от железной дороги и малонаселенный район на стыке Дона, Кубани и Ставропольской губернии, где было легче отбиваться от большевиков. Генерал Алексеев и генерал Деникин стояли за движение на Кубань, богатую продовольствием и фуражом, надеясь найти поддержку у кубанских казаков и создать базу в Екатеринодаре, так как этот город еще не был во власти большевиков. На втором заседании военного совета 12 февраля было решено идти на Кубань. Решение это могло быть только условным, так как вожди Добровольческой армии еще не знали, каковы были намерения Походного атамана.

13 февраля состоялась встреча генерала Попова с генералом Корниловым в ст. Ольгинской и, так как их взгляды совпадали, ему удалось убедить генерала Корнилова о совместном движении в район зимовников. Согласно принятому плану, Добровольческая армия двинулась в направлении на Торговую, а отряд Походного атамана на Великокняжескую. Однако в ст. Егорлыцкой Добровольческая армия изменила свое решение и 21 февраля повернула на Кубань, послав предложение Походному атаману присоединиться к ней.

Его отряд в это время уже втянулся в боевые операции, и по занятии Великокняжеской, после совещания с начальниками партизанских отрядов, генерал Попов это предложение отклонил, так как донские партизаны имели задачу способствовать освобождению Дона и должны были оставаться на Дону.

Природный донской казак, сын известного на Дону общественного деятеля Х.И. Попова, основателя и хранителя Донского музея, хорошо знавший историю Дона, нравы и быт казаков, генерал Попов глубоко верил, что пассивность донских казаков временна, что они не снесут долго красное иго, что восстание на Дону неизбежно. Эта вера, а не честолюбие, в котором неосновательно упрекали его, была причиной его отказа следовать с Добровольческой армией на Кубань. Последующие события подтвердили правильность решения генерала Попова и его великую прозорливость, опровергнув расчеты и предложения руководителей Добровольческой армии.

Одним из факторов, ускоривших восстание на Дону, было присутствие на его территории в Сальском округе отряда Походного атамана. В то время как связь с Добровольческой армией, после ее ухода на Кубань, совершенно оборвалась и о ней ничего не знали, отголоски борьбы партизан-степняков проникали в ближайшие донские станицы и оттуда распространялись дальше. Чем больше росло недовольство среди казаков против своеволия и зверств большевиков, тем больше думали они о том, что где-то недалеко есть люди, не покорившиеся красным и ведущие с ними успешную борьбу. Это укрепляло сознание, что борьба с насильниками возможна, стоит лишь взяться за оружие, и что в этой борьбе они будут не одни. С надеждой на помощь росла уверенность в успехе, ускорившая процесс брожения и вызвавшая первую вспышку восстания на Дону.

19 марта восстала станица Суворовская, поддержанная ближайшими к ней станицами, немедленно пославшая гонцов к Походному атаману. 25 марта началось восстание станицы Баклановской и соседних с нею станиц, тоже вошедших в связь с Походным атаманом. Произошло то, что предвидел и на что надеялся генерал Попов. 30 марта его отряд был уже на Дону в полосе восстания, в то время как Добровольческая армия, истекая кровью, безуспешно штурмовала Екатерине дар.

Насколько это было важно для дальнейшего хода Белой борьбы, становится ясным, если сопоставить события, происшедшие в то время. 2 апреля Добровольческая армия, сняв осаду Екатеринодара, отошла в немецкую колонию Гначбау, где, похоронив Корнилова, переживала острый моральный кризис.

Иначе обстояло дело на Дону. В этот же день (2 апреля) отряд Походного атамана закончил переправу на правый берег Дона, и с приходом его в ст. Нижне-Курмоярскую восстание на Дону стало распространяться с неимоверной быстротой. Значение отряда Походного атамана в деле развития борьбы определялось не количеством бойцов, а тем моральным подъемом, который вызвало его появление среди казаков. Надо было слышать радостные крики и ликующий колокольный звон, которым встречало партизан население прибрежных станиц при их движении вниз по Дону из Цымлянской в Константиновскую.

Некоторое влияние на развитие восстания имели и сильно преувеличенные народной молвой сведения о численности отряда Походного атамана. Это учитывали некоторые из организаторов восстания и намеренно их распространяли. Мне вспоминается следующий случай. В станице Мариинской, будучи старшим квартирьером, я, прежде чем двинуться в станицу Константиновскую, вышел немного пройтись и, увидев, что у станичного правления толпились казаки, пошел туда. Пробраться внутрь мне не удалось, и я стал прислушиваться у входа. До меня донеслись отрывки фраз: «Изведут наш Тихий Дон… Пропадет казачье семя…»

Голос показался мне знакомым, и я решил подождать конца. Скоро казаки стали расходиться и из помещения вышел человек, по внешности типичный заводской рабочий. Кепка, синяя косоворотка, темного цвета штаны с отворотом внизу.

Это был Генерального штаба полковник Гущин, которого я сразу узнал, несмотря на маскарад, так как он был одно время на Германском фронте начальником штаба нашей дивизии (2-й Кубанской). Участником Степного похода, как ошибочно считают некоторые, он не был, а некоторое время был организатором обороны в районе ст. Константиновской. Я подошел к нему, представился, и он отвел меня в сторону поговорить. Узнав, что я выступаю с квартирьерами в ст. Константиновскую, он предупредил меня, что там один из двух полков еще колеблется, и рекомендовал принять меры предосторожности, а прощаясь, добавил: «Вероятно, вам пошлют навстречу делегатов. Если будут спрашивать, сколько вас, то говорите: двадцать тысяч».

От исполнения этого совета я уклонился. Подъезжая к Константиновской, верстах в трех от нее, я издали увидел одинокую фигуру конного казака, явно нас поджидавшего. Когда приблизились, он подъехал ко мне и спросил – кто мы такие и куда едем? Прежде чем ответить, я спросил его – кто он такой? Он ответил, что послан казаками 2-го полка, чтобы узнать – что за войско и сколько приближается к станице. Тогда я сказал ему, что мы квартирьеры отряда Походного атамана, а за нами и по суше, и по воде идет весь отряд, а сколько – увидишь потом, и, указав рукой на ясно видимые вдали пароходы и баржи, добавил: «А теперь скачи в станицу и чтоб там к нашему приходу все было в порядке, так как Походный атаман шутить не любит». Казак тотчас стегнул по лошади и поскакал. Когда мы прибыли в станицу уже в сумерках, там все было спокойно и никаких инцидентов не было.

К пламени восстания, охватившего 1-й и 2-й Донские округа, прибавился новый очаг в районе Новочеркасска, где 1 апреля восставшие казаки станицы Кривянской и ближайших станиц овладели временно столицей Дона.

Восстание продолжало развиваться, охватывая новые районы, и весть о нем дошла до Добровольческой армии. Когда 15 апреля в ст. Успенской генерал Деникин объявил об этом добровольцам, сказав, что они пойдут теперь на Дон, его слова были покрыты громким «Ура!». Все воспрянули духом, и от прежних сомнений и угнетенного состояния не осталось и следа. Это было лучшим доказательством правильности решения генерала Попова оставаться на Дону.

Дальнейшее известно. 21 апреля Добровольческая армия пришла в станицу Егорлыцкую, а 23 апреля восставшие донцы под командой Походного атамана овладели Новочеркасском, куда 25 апреля подошел отряд полковника Дроздовского, помогший окончательно разбить большевиков и прочно овладеть городом. Начался новый этап Белой борьбы. Если она выросла, окрепла и развилась из совокупности трех походов: Первого Кубанского, Степного и Дроздовского, то надо признать, что наибольшее влияние на ее развитие оказал Степной поход и в этом заслуга генерала П.Х. Попова.

Е. Ковалев⁷¹.

Атаман Петр Харитонович Попов

После смерти Донского атамана Каледина и вступления в должность Донского атамана Назарова генерал Петр Харитонович Попов в феврале 1918 года стал Походным атаманом донских казаков и после расстрела коммунистами атамана Назарова занял его место. Вера в неизбежность скорого восстания донских казаков против тирании коммунизма удержала Походного атамана П.Х. Попова на Дону и подвигла на сговор с вождем Добровольческой армии генералом Л. Г. Корниловым о совместных действиях на стыке войска Донского, войска Кубанского и Ставропольской губернии.

Изменение генералом Л. Г. Корниловым намеченного плана и уход на Кубань Добровольческой армии, несмотря на уговоры, не подействовали на Походного атамана П.Х. Попова, и он со своими партизанскими отрядами «Вольных Донских казаков» остался в Сальских степях и уже в конце марта начал объединение разрозненных восстаний донцов в одно организованное действие против тирании коммунистов.

Еще в начале апреля 1918 года будущему Донскому атаману П.Н. Краснову положение Дона казалось безнадежным, и он категорически отказался возглавить восстание южных станиц Дона. В середине апреля казалось, что восстание выдыхается, и казаки нескольких станиц настолько заколебались, что оставили свой участок фронта и против них пришлось посылать специальные отряды для разоружения и восстановления нарушенного порядка.

Но систематическая работа штаба Походного атамана по налаживанию связи и укреплению организации позволила П.Х. Попову 23 апреля занять Новочеркасск. 28 апреля 1918 года начальник 1-й Отдельной русской бригады добровольцев полковник М.Г. Дроздовский издал в Новочеркасске приказ, в котором он напомнил, что город этот «с первых дней возникновения отряда был нашей целью, целью всех наших надежд и стремлений – обетованной землей». Указав дальше на пройденный отрядом путь и на перенесенные им лишения, полковник Дроздовский призвал всех помнить, «что только смелость и твердая воля творят большие дела и что только непреклонное решение дает успех и победу. Будем же и впредь в грядущей борьбе ставить себе смело высокие цели, стремиться к достижению их железным упорством, предпочитая славную гибель позорному отказу от борьбы». И дальше: «Еще много и много испытаний, лишений и борьбы предстоит нам впереди, но в сознании уже исполненного большого дела с великой радостью в сердце приветствую я вас, доблестные добровольцы, с окончанием вашего исторического похода».

В Новочеркасске благодаря смелости и твердости воли П.Х. Попова началась подлинная работа по объединению всех казачьих сил с силами Добровольческой армии генерала Деникина и доблестных дроз-довцев.

Во время 10-летней службы генерала П.Х. Попова в штабе Московского военного округа ему несколько раз приходилось быть руководителем военных игр войсковых соединений округа. Позже ему пришлось в трудных условиях Гражданской войны применить этот опыт на практике и блестяще провести то, что ни раньше, ни позже не удалось осуществить ни Корнилову, ни Алексееву, ни Колчаку, ни Деникину, а именно – впервые получить в свое распоряжение около 50 тысяч бойцов и возможность мобилизацией иногороднего населения, которое находилось на территории, подчиненной донским казакам, довести количество бойцов в течение месяца до 120 тысяч. Для осуществления намеченного плана уже 29 апреля Походным атаманом и Кругом спасения Дона было направлено в Киев посольство в составе начальника штаба Походного атамана генерала В.И. Сидорина, профессора Академии Генерального штаба полковника Гущина, бывшего помощника наказного атамана по гражданской части И.Т. Семенова, члена Круга, директора Новочеркасского реального училища М.А. Горчукова.

К несчастью для всего дела борьбы с коммунистами, отъезд этих влиятельных в Новочеркасске лиц позволил нескольким честолюбцам вновь выдвинуть кандидатуру генерала П.Н. Краснова в Донские атаманы и провести ее значительным большинством.

3 мая 1918 года генерал Краснов был избран, а 5-го Круг спасения Дона был закрыт. В тот же день П.Н. Краснов назначил командующим Донской армией генерала С.В. Денисова и отдал приказ о роспуске партизанских отрядов, а 6 мая был уволен в отставку Походный атаман П.Х. Попов, только что произведенный постановлением Круга спасения Дона в генерал-лейтенанты.

Добровольческая армия Деникина и кубанские казаки оказались на положении гостей и союзников Дона. Посольство Походного атамана П.Х. Попова в Киев было отменено и послано другое во главе с генералом А.В. Черячукиным⁷² с другим совсем заданием.

П.Н. Краснов поставил донским казакам невыполнимую задачу стать во главе всех казаков, всего Юга России, не в результате согласования деятельности, а в результате удачно сложившейся обстановки и той позиции в борьбе с коммунистами, которую удалось занять донским казакам, благодаря смелости и твердой воле в проведении намеченного решения П.Х. Попова весной 1918 года. Изменение основной цели в борьбе с коммунистами для данного момента привело к невольной задержке в вовлечении и разворачивании широких народных масс в эту борьбу. Вследствие этого произошла большая задержка с мобилизацией неказачьего населения Дона, уход Добровольческой армии и дроздовцев, которым предназначалась главная роль при этой мобилизации, на Кубань, задержка в направлении главного удара на группу Щаденко – Ворошилова, бывшую в этот момент в центре Дона, а благодаря этому задержка в установлении прочной связи с северными округами Дона и возможность прорыва группы Щаденко – Ворошилова к Царицыну и тем самым увеличение сил коммунистов на фланге, с постоянной угрозой центру Дона.

Вместо объединения разрозненных сил, теперь уже не только всего Всевеликого Войска Донского, а всей России, горевшей в огне борьбы с коммунизмом (в июне, июле 1918 года Самара, Казань, Ярославль были заняты антикоммунистами. Поднялись против коммунистов Сибирь, Урал, Средняя Азия, Прибалтика и Архангельский край), Всевеликое Войско Донское безуспешно пыталось подчинить себе Добровольческую армию Деникина, создавало Южную Русскую армию Иванова, пыталось с кубанцами, калмыками и горцами восстановить Юго-Восточный союз и вынуждено было в сентябре бросить с таким трудом созданную Молодую Армию на гибель, под Царицын, а позже – под Старобельск и с великим трудом преодолевать пограничную болезнь. Все это привело к полному разгрому антикоммунистов в их разрозненных, хотя порою и очень успешных действиях.

В результате разгрома Дона в январе 1919 года и требования Круга смены командования спасать положение опять призван был генерал П.Х. Попов. Со знанием обстановки генерал П.Х. Попов ознакомил генерала А.И. Деникина с положением. Генерал Деникин понял важность момента и, не дожидаясь формального соглашения, немедленно бросил только что закончившие разгром коммунистов на Северном Кавказе и нуждавшиеся в отдыхе и реорганизации силы Добровольческой армии, кубанцев и терцев на помощь Дону.

Организация партизанских отрядов из учащейся молодежи и выдвижение их на линию реки Донец у Каменской и Белой Калитвы создали возможность необходимой перегруппировки. Новый атаман Всевеликого Войска Донского генерал А.П. Богаевский, избранный в феврале 1919 года, просит генерала П.Х. Попова возглавить Донское правительство в этих тяжелых обстоятельствах; как верный сын Тихого Дона, он принял на себя всю тяжесть восстановления и реорганизации тыла и напряжения всех жизненных сил Дона для восстановления Донской армии, еще так недавно столь мощной, а теперь совершенно дезорганизованной. Потребовалась трехмесячная напряженнейшая работа, для того чтобы не только остановить победоносное движение коммунистов, но и нанести им тяжелое поражение в мае 1919 года.

Заслуга генерала П.Х. Попова в этом деле была признана всеми, и только тогда, в апреле 1919 года, Войсковой круг признал и отметил значение для Дона Степного похода, – установив знак Степного похода, статут которого приравнивался к статуту ордена Святого Георгия.

Степняк

Деятельность генерала П.Х. Попова с начала революции до Степного похода

Когда 1 марта в Новочеркасске были получены первые сведения о событиях в Петрограде, П.Х. привел училище в боевую готовность и с разрешения атамана графа Граббе послал по городу юнкерские патрули, чтобы сразу пресечь всякого рода выступления, могущие нарушить течение нормальной жизни в городе.

Когда дошли до Дона сведения о революции и когда политические дельцы, ставшие господами положения в столице Дона, постарались стать у кормила новой власти, чтобы ликвидировать господствующее положение казаков во всем войске, образовали «Областной Исполнительный Комитет» с «Военным отделом», в котором было засилие солдат запасных полков, то П.Х. послал туда в качестве наблюдателей есаулов Захарова и Сутулова, дабы быть в курсе дел «Военного отдела» и своевременно парализовать его вредную деятельность.

В первые же дни образования этого Комитета были произведены многочисленные аресты представителей старой администрации, вплоть до брандмейстера. Видя это, некоторые старшие начальники, занимавшие ответственные посты, стали подавать в отставку и уходить от казачьих дел. Но П.Х. оставался на своем посту и силами своих юнкеров старался преграждать путь всякому произволу. Когда Донской Исполнительный Комитет расположился в Атаманском дворце как «хозяин Донской земли», а его Военный отдел в здании Областного правления, генерал Попов, пригрозив юнкерами, потребовал очистить занятые помещения, что и было выполнено. Однако Военный отдел решил арестовать генерала Попова и для этого направил к училищу батальон солдат с пулеметами. Но когда солдаты подошли к училищу и потребовали его выдачи, юнкера заявили, что арестовать П.Х. можно, только перейдя через их трупы, и батальон «несолоно хлебавши» ушел, а П.Х. оставался начальником училища до смерти генерала Каледина или, вернее, до оставления Новочеркасска 12 февраля 1918 года.

У Военного отдела было намерение «разогнать» войсковой штаб, атаманскую канцелярию и Донское Областное правление. Тогда П.Х. принял соответствующие меры по охране этих учреждений, а отделу пригрозил, что если он попытается их «разогнать», то он перевешает его членов. На этом дело и кончилось. Когда в Военном отделе по адресу казаков стали раздаваться угрозы: «Поцарствовали и буде… теперь наш черед пришел… мы эти казацкие привольности да угодья – во как зажмем…» – П.Х. был, вероятно, единственным человеком, настаивающим, что для преграждения проникновения на Дон красных идей и против угроз Военного отдела нужно противопоставить мощную казачью организацию. При молчаливом содействии Исполнительного Комитета солдатская масса, наглея, стала вмешиваться и в экономическую жизнь войска: повсюду начали появляться представители армейских комитетов и их комиссары и начали распоряжаться, реквизировать, отчуждать и т. д. И П.Х. проявил инициативу в создании Союза казаков, задачами которого были объединение казаков на «казачьей платформе» путем созыва казачьего съезда для разрешения войсковых вопросов и выработка правил созыва Войскового круга. Он прежде всего собрал вокруг себя группу офицеров из войскового штаба, атаманской канцелярии и Областного правления. В этом ему помогали А.П. Епифанов⁷³, А.П. Бондырев, братья Бояриновы, подъесаул Сухоруков и др., которыми был создан Офицерский союз. Пользуясь положением почетного члена Новочеркасского станичного правления, П.Х. настоял, чтобы оно приняло активное участие в организации Союза донских казаков. Как председатель организационной комиссии, П.Х. от имени правления созвал 14 марта собрание казаков станицы и всех казаков, проживавших в данное время в городе. На нем присутствовали большие группы, представлявшие казачьи части Новочеркасского гарнизона, группы казачьей молодежи из всех учебных заведений города. А в виде представительства от станиц всего войска П.Х. командировал на собрание всех юнкеров, свободных от нарядов.

Собрание получилось импозантное во всех отношениях. Единогласно было принято решение о создании Союза Донских Казаков. Попытка есаула Голубова и редактора газеты «Вольный Дон» Казмичева сорвать дело организации Союза не удалась, и они получили горячую отповедь от П.Х. и С.И. Бояринова⁷⁴. Председателем организованного Союза Донских Казаков усиленно просили быть П.Х., но он отказался в пользу подъесаула Сухорукова.

Следующей задачей П.Х. было объединить казачий Офицерский союз с Союзом Донских Казаков. И это ему удалось. Председателем правления объединенного Союза был избран есаул А.П. Епифанов.

Организация Союза произвела в городе сенсацию, и к П.Х. в Военное училище потянулись делегации с выражением благодарности за объединение казаков в Союз. Официально участия в работах правления Союза П.Х. Попов не принимал, но, по свидетельству члена правления Г.И. Карева (журнал «Казачье Дело», № 4–5), «формально не входя в состав правления, очень близкое участие в делах Союза принимал ген. П.Х. Попов». По его инициативе первым актом правления Союза было обращение к вр. исп. должность Войскового атамана Е. Волошинову о передаче Союзу, как единственной казачьей общественно-политической организации газеты «Вольный Дон», бывшей в то время официальным донским органом, но находившейся в ведении Донского Исполнительного Комитета, что и было сделано.

Донской Исполнительный Комитет, при помощи есаула Голубова, пытался подчинить Союз себе «как единственной законной революционной власти», но ничего из этого не вышло. Голубов пытался также на эту тему говорить с П.Х. «о важных казачьих делах», но генерал Попов его не принял с предупреждением, что если он к нему явится вторично, то он предаст его суду юнкеров.

Союз Донских Казаков был первым островком среди надвигающегося потопа большевизма, и его организация была оправдана последующими событиями как на Дону, так и вообще в России. Это большая заслуга генерала Попова перед войском в дни смутного времени на Руси.

Для того чтобы легализировать существование Союза, была послана телеграмма военному министру Временного правительства Гучкову с просьбой утвердить Союз с кратким сообщением о его целях и задачах. После ответной телеграммы Гучкова от 24 марта, утверждавшей Союз и одобрявшей его цели и задачи, Союз стал именоваться «Войсковым Союзом Донских Казаков» и 7 апреля выпустил свое первое «Воззвание к донским казакам», которое почти полностью было написано П.Х.

Параграф 1 гласил: «С.Д.К. в лице Временного Правительства и Государственной Думы признает единственную государственную власть и заверяет в готовности защищать эту власть от посягательств, с какой бы стороны они ни исходили. Союз заранее приветствует тот новый порядок устройства России, который будет установлен Учредительным Собранием».

Параграф 2: «С.Д.К. приветствует героическую русскую армию и присоединяется к ее мощному голосу – довести войну до победного конца».

Параграф 3: «С.Д.К. шлет глубокий поклон на войну в окопы и на Дон родным станичникам и призывает их к единодушной работе по устройству своего быта и своей службы на исторических казачьих основаниях широкого самоуправления».

В этом воззвании П.Х., определяя свое отношение к войне и к устройству новой России, проявил максимум лояльности к Временному правительству. Однако 15 апреля тот же министр Гучков сообщил вр. исп. должность Войскового атамана (назначенному на эту должность Областным Исполнительным Комитетом), председателю Обл. Исп. Комитета (создавшемуся самочинно революционным порядком, фактически без участия организованного казачества) и председателю С.Д.К., что «устроение краевой жизни остается в ведении Обл. Исп. Комитета, а Атаману, как представителю Российского правительства, надлежит согласовать свою деятельность с работой этого Комитета». Этим сообщением Гучкова «хозяином» на Дону делался Облисполком, а вр. исп. должность атамана – агентом Временного правительства.

Генерал Попов на это послал Гучкову письмо, указывая на несуразность его сообщения и что оно может повести не только к разного рода недоразумениям, но и вызвать на Дону междоусобицу в борьбе за власть. Ответа от Гучкова не последовало, а С.Д.К. продолжал намеченную работу по организации войскового казачьего съезда в Новочеркасске. Одновременно им было отправлено воззвание к казакам на фронт с призывом к объединению «в целях выхода казачества на его исторический путь существования – по казачьему «присуду», положившее начало созданию в действующей армии особых казачьих комитетов, начиная от дивизий и кончая штабами фронтов, под разными названиями, и удержавшее казаков от вхождения в комитеты солдатских депутатов.

На казачьем съезде в Новочеркасске П.Х. был делегатом от станиц Новочеркасской и Мигулинской и от Новочеркасского военного училища.

В Военном отделе Облисполкома в то же время состоялось бурное заседание, на котором прапорщик Арнаутов и есаул Голубов требовали разгона С.Д.К., ареста и предания революционному суду генерала Попова как инициатора, организатора и вдохновителя этого Союза. Но представители училища есаулы Захаров и Сутулов припугнули Комитет юнкерами и казачьим гарнизоном, и все успокоились.

Одновременно П.Х. не терял связей с Петроградом и неоднократно писал членам Государственной думы Саватееву и Акраканцеву, членам «Донского Куреня» Харламову, Лагунову и др. о необходимости созыва в Петрограде или Москве общеказачьего съезда для «выявления казачьего лица, его отношения к революции и обмена мнениями о будущем казачества». «Петроградские» казаки приняли соответствующие меры, и в результате 17 марта Волошиновым и генералом Поповым была получена от Саватеева телеграмма о том, что премьер-министр Временного правительства князь Львов разрешил казачий съезд в Петрограде для выяснения «казачьих нужд» и просил атамана сделать распоряжение о высылке представителей от каждой станицы, что официальное распоряжение по этому поводу делается военным министром Гучковым не только во все казачьи войска, но и казачьи части действующей армии и что съезд созывается на 23 марта. Действительно такое распоряжение было получено в Новочеркасске и в окружных станицах 18 марта. Новочеркасская станица в числе других делегатов выбрала генерала Попова, но он по состоянию здоровья не мог поехать.

Я не буду останавливаться на работах этого съезда, но не могу не отметить, что П.Х. тихо и скромно, без рекламы и шума, но и здесь приложил свою руку, а какова была польза от совета Союза казачьих войск – общеизвестно. А на открытии съезда член Государственной думы Саватеев в своей речи отметил, что инициатива созыва съезда принадлежит генералу Попову.

На апрельском казачьем съезде в Новочеркасске П.Х. – член его президиума и делегат от нескольких станиц и от Новочеркасского военного училища. На первом, майском Войсковом круге он делегат от станиц Новочеркасской и Казанской.

Когда поднялся вопрос о кандидатах в атаманы, имя П.Х. было названо одним из первых. Но он отвечал: «Подождем приезда генерала Каледина. Его знает не только Дон и вся Россия, но и заграница. Ему и быть Атаманом, а я пригожусь и на меньших ролях». При приезде генерала Каледина в Новочеркасск П.Х. одним из первых ему делает визит и после говорит М.П. Богаевскому: «Вы наш Златоуст. Сумейте уговорить А.М. Каледина баллотироваться в Атаманы». 18 июня А.М. Каледин был выбран Войсковым атаманом. При выборах Кругом начальника войскового штаба первым кандидатом был выставлен генерал Попов, но и тут он отказался, говоря, что революция может так обернуться, что у атамана и Войскового штаба может не оказаться никакой воинской части, кроме училища, поэтому он предпочитает оставаться во главе его, дабы сохранить надежную воинскую силу.

После выборов Войскового атамана и правительства П.Х. как будто отходит от общественно-политической деятельности, проводя все время в училище, но это только кажется. Вечерами он или у атамана Каледина, или у его помощника М.П. Богаевского, помогая им советом и делом. Особенно ярко это выразилось в дни «мятежа» генерала Корнилова, когда Временное правительство объявило атамана Каледина мятежником, мобилизовав против Дона Московский и Казанский военные округа и приказав начальнику Ростовского гарнизона генералу Черноярову арестовать атамана, бывшего в то время в поездке по северным округам области. М.П. Богаевский объявил «сполох» и обратился за помощью и советом к генералу Попову, чтобы предупредить атамана об опасности и не допустить его ареста. В хутора и станицы были посланы «летучки», и, кроме того, П.Х., сговорившись с М.П., посылает шесть юнкерских вооруженных отрядов с задачей разыскать атамана и доставить его в Новочеркасск. Одна из этих групп, на двух автомобилях, была захвачена Красной гвардией на станции Морозовская.

На Войсковом круге, обсуждавшем «мятеж» Каледина, П.Х. был одним из первых, считавших необходимым послать Временному правительству телеграмму «С Дона выдачи нет», а атаману Каледину приказать никуда не ездить и по-прежнему выполнять обязанности Войскового атамана, а на случай, если А.М. Каледин решил бы ехать в Могилев, П.Х. для его сопровождения и охраны в пути организовал особый юнкерский отряд с пулеметами и ручными гранатами под командой есаула Н.П. Слюсарева⁷⁵.

После захвата власти в Петрограде большевиками атаман Каледин вместе с генералом Поповым изучает вопрос – как избежать распространения советской власти и на казачьи земли. П.Х. предлагает создать казаче-украинский барьер от Оренбурга до Курска, чтобы отрезать большевиков от богатых Юга и Сибири и тем «уморить» их, а генералу Алексееву с его Добровольческой организацией предоставить в этом «барьере» район Саратов – Камышин. Для установления связи по этому вопросу он послал к Оренбургскому атаману Дутову⁷⁶ письмо от генерала Каледина со своим бывшим юнкером сотником Димитриевым.

Атаман консультировался с генералом Поповым и по многим другим вопросам: когда приезжали к нему представители союзных военных миссий и посольств из Петрограда на предмет обсуждения борьбы с большевиками в целях продолжения борьбы с немцами; когда французское военное представительство в Румынии считало нужным отвести находившуюся на границе катастрофы румынскую армию к границам Дона для реорганизации и вело по этому поводу переговоры с генералом Калединым, поручившим генералу Попову разработать план расположения румынских войск на границах Дона. Румынский король Фердинанд принял предложение французов, но этому воспротивился председатель совета министров Братианов.

Совместно с генералом Алексеевым генерал Каледин вел переговоры с командованием чехословацких и польских легионов о переброске их к границам Дона. Разработка плана расположения этих войск была тоже поручена П.Х. Однако президент Масарик воспротивился тому, чтобы чешские части вмешивались в «русские внутренние дела». Его примеру последовали и поляки. Отмечаю все это как факты особого доверия атамана Каледина и как доказательство того, что он высоко ценил способности П.Х.

Атаман Каледин во все ответственные моменты давал начальнику училища важные поручения. В дни обезоружения запасных полков на Хутунке П.Х. был назначен «как бы» командующим войсками Новочеркасска. И задача эта была блестяще выполнена. В дни «Ростовского похода» атаман Каледин назначил П.Х. «как бы» своим помощником по военной части для организации похода, и с этой задачей П.Х. справился блестяще, собрав в распоряжение атамана необходимые воинские силы. П.Х. пользовался безграничным доверием атамана, который одно время предлагал ему пост Походного атамана, но П.Х. от этой чести отказался в пользу генерала Назарова, обещая свою помощь советом и делом. И он это выполнил, прежде всего, в организации партизанских отрядов, главной базой организации которых было училище.

Выполняя все эти важные и много других мелких дел и поручений, генерал Попов не забывал и своего училища, создав ему авторитет грозной несокрушимой силы в распоряжении атамана. Училище являлось хранителем порядка в столице Дона, здесь была сосредоточена решимость борьбы с Советами за свободу Дона, здесь была идеологическая и материальная база сказочного донского партизанства, здесь, начиная с Чернецовского отряда, формировались и обучались почти все партизанские отряды, здесь было зарождение Добровольческой армии, и первых своих добровольцев генерал Алексеев принимал от начальника Новочеркасского военного училища генерала Попова, искренно благодаря его за прием и ласку, оказанные его добровольцам, которым в училище вначале предоставлялись не только крыша и питание, но и обмундирование за счет училища. А когда не оказалось больше свободных помещений для общежитий, П.Х. отдал для этого свою личную квартиру.

Своих юнкеров он посылал во все концы Дона для перевозки денежных сумм. В Новочеркасске юнкера несли караулы, а когда нужно было «заткнуть дырку» на фронте, они, как отряды «скорой помощи», появлялись где нужно и лихо били большевиков. Когда выяснилось, что «Алексеевская организация», имея юнкеров-артиллеристов, не может получить орудий, он, чтобы не раздражать команды донских батарей отобранием у них пушек, посылает своих юнкеров вместе с юнкерами-добровольцами под командой генерала Герасимова⁷⁷ (помощника начальника училища) в село Лежанка, чтобы там «украсть» орудия в 39-й пехотной дивизии. Задача выполнена блестяще, и добровольцы получили нужные им орудия. Когда в Новочеркасске в январе 1918 года образовался подпольный военно-революционный комитет, деятельным членом которого был войскового штаба есаул Щепкин, генерал Попов, при помощи есаула Чернецова, своими юнкерами разгромил эту организацию, захватив с поличным урядника Фомина и члена Круга сотника Запорожцева.

По настоянию генерала Попова для поддержания в городе порядка все донские офицеры, проживавшие в Новочеркасске, были взяты на учет и сведены в сотни Донского офицерского резерва, начальником которого по предложению П.Х. намечался генерал И.Д. Попов⁷⁸, но по настоянию войскового штаба им был назначен генерал Груднев⁷⁹, который не оправдал возлагавшихся на него надежд, тогда как генерал И.Д. Попов показал себя в Степном походе и позднее блестящим организатором и храбрым начальником.

П.Х. председательствовал на собрании офицеров, когда есаул Чернецов призывал их стать на защиту Дона, но, когда выяснилось, что записалось для этого всего 27 человек, генерал Попов сказал: «Какой позор! Я бы всех вас согнул в бараний рог и прежде всего лишил бы содержания». А Чернецов заявил собранию, что «при таком положении большевики скоро займут Новочеркасск и в первую очередь будут вешать офицеров»; он будет знать – за что его вешают, «а вы и этого знать не будете». В результате записалось 115 человек, но для отправки на фронт явилось 38.

Атаман Каледин не только не имел достаточно военных сил для борьбы с большевиками, но не имел для этого и достаточных денежных средств. И в этом отношении генерал Попов пришел ему на помощь: в начале января 1918 года, пользуясь не только своими личными связями, но и связями своего отца, он собирал в училище поочередно директоров местных банков, хозяев донских коневодств, директоров горно-заводской промышленности, совета Союза донских дворян и торговых казаков, которым предлагал «тряхнуть мошной» и собрать средства. В результате было собрано около 15 миллионов рублей, но… было поздно – атаман Каледин застрелился. Собранные деньги поступили в распоряжение нового атамана генерала Назарова, который по совету П.Х. сразу же передал из них 6 миллионов генералу Алексееву для Добровольческой армии.

Когда, по свидетельству генерала Деникина, в высших кругах Добровольческой армии зародилось неудовольствие атаманом Калединым за отсутствие у него «дерзания» в борьбе с большевиками, председатель Союза донских дворян Леонов, по полномочию, как он говорил, старейших дворян Донского войска из военной среды, пришел к П.Х. с предложением «взять в свои руки атаманский пернач, если нужно, насильственным путем при помощи юнкеров и поддержке донских дворян», которых якобы поддержит «все донское офицерство», П.Х. просто выгнал Леонова, предупредив, что если он сделает такое предложение кому-нибудь другому, то будут арестованы и повешены юнкерами все причастные к этой попытке переворота.

Когда до атамана Каледина стали доходить слухи, что Добровольческая армия собирается покинуть пределы Дона, то он командировал в Ростов генерала Попова, чтобы он в «личной дружеской беседе выяснил бы планы ген. Корнилова». В Ростове он не застал генерала Корнилова, а в штабе Добровольческой армии его заверили, что «слухи неверны». Факт командирования П.Х. к генералу Корнилову для «дружеской беседы» с ним свидетельствует об их взаимной симпатии, и недаром генерал Попов о генерале Корнилове говорил, что «он был не из породы недотеп», а генерал Корнилов при «Ольгинском споре» поддерживал план Походного атамана Попова.

Когда 29 января 1918 года в Атаманском дворце происходило трагическое совещание атамана с Войсковым правительством о дальнейшей борьбе с большевиками, П.Х., предчувствуя «недобрые решения», с раннего утра находился в штабе Походного атамана, где совещался с начальником штаба полковником Сидориным «о надвигающейся беде». Когда из дворца сообщили, что атаман и правительство сложили свои полномочия и атаман приказал Походному атаману генералу Назарову «прекратить огонь – больше ни одного выстрела», П.Х. первым звонит генералу Каледину, который решительно ответил: «Вопрос решен – другого выхода нет» и сообщил, что в районе хутора Малый Нецветай появился сильный отряд красных с артиллерией и что нечем прикрыть это направление. П.Х. немедленно послал туда для разведки взвод юнкеров.

Когда появившийся в штабе Походного атамана войсковой есаул Янов сообщил подробности трагического заседания и высказал мысль о возможности самоубийства атамана Каледина и что нужно подумать о спасении атамана, П.Х. советовал полковнику Сидорину вызвать начальника атаманского отряда полковника Каргальского, отряду которого предлагалось, быть может, даже силой «спасти» атамана. Узнав, что во дворце бесповоротно решен вопрос о передаче власти городской думе, станичному правлению Новочеркасской станицы и военно-революционному комитету, П.Х. на это твердо заявил, что «допустить передачи власти нельзя, что борьба не может быть прекращена, нужно выиграть время, что с уходом Добровольческой армии из Ростова необходимо отойти от железной дороги, может быть, уйти в степи, но борьбу так или иначе продолжать». Его поддержал полковник Сидорин. Генерал Назаров по телефону сообщил атаману Каледину мнения П.Х., Сидорина и свое. Атаман Каледин, не выслушав до конца, раздражительно ответил: «Поступайте как хотите, я уже не атаман». Не прошло и полчаса, как из дворца сообщили, что атаман Каледин застрелился.

Акт о передаче власти подписан не был. П.Х. считал до самой своей смерти, что «покойный Каледин не исчерпал всех средств и сдался преждевременно». На вопросы «что ж теперь будет?» П.Х. отвечал: «Никому власть не может быть передана. Будет избран новый атаман, и борьба будет продолжаться». И пользуясь положением почетного члена правления Новочеркасской станицы, он поднял в ее правлении «сполох». Когда соборный колокол извещал горожан о смерти атамана, «сидельцы» станичного правления и юнкера созывали народ для решения вопроса об атаманской власти и о судьбе Дона. По «сполоху», поднятому генералом Поповым, громадное здание станичного правления к вечеру было набито битком. Люди сидели на открытых окнах, на деревьях, заполнили тротуары. Неутомимый М.И. Бояринов⁸⁰ размещает, уплотняет и на вопрос, кто будет атаманом, отвечал: «Атаманом быть П.Х. Попову». Когда последний появился в зале – со всех сторон крики: «Просим быть Войсковым атаманом». Полковник Сидорин сделал краткий доклад о положении, из которого следовало, что оно не так уж плохо, что борьба может продолжаться. После него говорил генерал П.Х. Попов: «Выборы атамана – прерогатива Круга. Круг собирается только 4 февраля. Войско не может оставаться ни одной минуты без атамана. Существует принцип преемственности власти, в силу которого власть Войскового атамана должен взять на себя Походный атаман генерал Назаров. Вот наш новый атаман», – закончил П.Х., указывая на входящего генерала Назарова и, чтобы не смущать собравшихся своим присутствием, передает председательствование полковнику Бояринову, а сам уходит на обмывание тела погибшего атамана.

Генерал Назаров сообщил, что получена телеграмма от генерала Корнилова, что Добровольческая армия задерживается в Ростове, что это дает возможность продолжать борьбу, но и казаки должны помочь партизанам. Собравшиеся предлагают сейчас же начать запись в «боевую дружину», обещают атаману всестороннюю помощь и поддержку в создании армии для борьбы с большевиками и просят генерала Назарова принять пост Войскового атамана до Войскового круга. Войсковой старшина Н.И. Тарарин⁸¹ объявляет, что предварительная запись в «боевую дружину» уже дала около 200 человек. А.М. Назаров соглашается принять «тяжелый крест» до собрания Войскового круга и всем записавшимся в дружину предлагает немедленно отправиться в Кадетский корпус. Затем отправляет офицеров-добровольцев в ближайшие станицы поднимать «сполох» для защиты Дона путем организации станичных дружин, направляя их в Новочеркасск. Сам он отправляется в Кадетский корпус, где вместо записавшихся 200 человек находит… всего около 30.

В 6 часов утра генерал Назаров вызывает к себе в штаб Походного атамана генерала П.Х. Попова, которому сообщает: «Собрание казаков просило меня взять на себя обязанности Войскового атамана. Я согласился. Вы здесь свой человек. Дон в опасности. Прошу мне помочь и принять пост Походного атамана». Так же кратко П.Х. ему ответил: «Знаю, дорогой Анатолий Михайлович, что Дон в опасности. Не смею отказываться».

Сразу приступили к делу. Первым актом было обращение к войску, в котором говорилось: «Помогите партизанам! Спасайте честь Родины и старого Дона! Пушки гремят уже под Сулином…»

Как в первые дни революции, в атмосфере развала, анархии, распада и разнузданности, так и в дни казачьих трагедий, самоубийства Каледина, в момент растерянности, когда казалось, что все потеряно, все рухнуло, борьба проиграна, П.Х. был в творческой роли организатора, советника, духовного руководителя, вдохновителя и борца за интересы и идеалы казачества. И сам он в эту столь критическую, тяжелую и почти безнадежную минуту при отсутствии воинской силы, при всеобщем упадке духа, когда другие не хотели брать никакой ответственности, он ее не убоялся, смело стал во главе горсти партизан, с глубокой верой, что казаки опомнятся и рано или поздно придут на помощь партизанам.

31 января атаман Назаров поехал в Ростов к генералу Корнилову. Генерал Корнилов просил помощи в 2000 бойцов в течение 10 дней. 1 февраля в его распоряжение с Новочеркасского фронта направлены отряд полковника Краснянского, Чернецовский отряд под командой есаула Лазарева, отряд сотника Хоперского, добровольно формируется дружина казаков Гниловской станицы, которая выступает на помощь корниловцам под ст. Хопры. В район армянских поселений в Ростовском направлении направлены отряд есаула Назарова и дружина Александровской станицы. Ольгинская станица выставляет свою дружину в сторону Батайска, станицы Аксайская и Грушевская выставляют свои дружины из «фронтовиков» для защиты юртов своих станиц. Эти же станицы посылают дружины стариков в Новочеркасск, куда идут и дружины из других станиц. Походный атаман генерал П.Х. Попов лично посещает 7-й Донской казачий полк и остатки 16-го и 17-го полков. Так как в 7-м полку было много казаков Новочеркасской станицы, он обещает выступить. В 16-м и 17-м полках людей почти нет, но офицеры этих полков есаул Боков, есаул Власов, войсковой старшина Мартынов, есаул Бобров и подъесаул Аврамов формируют свои отряды. Формируются также и новые партизанские батареи.

В ожидании прибытия в Новочеркасск станичных дружин П.Х. обратился к начальнику Донского офицерского резерва генералу Грудневу с просьбой выделить для формирования этих дружин нужное количество офицеров. Генерал Груднев отказался, указывая, что это не его дело, а дело войскового штаба. А войсковой штаб, в свою очередь, утверждал, что если дружины составлены из добровольцев, то и командный состав также должен был быть из них. По просьбе П.Х. было созвано собрание офицеров резерва, на котором П.Х. произнес большую речь, призывая офицеров организовать офицерские дружины и идти в организуемые станичные дружины. Поговорили и разошлись… Почему? По свидетельству полковника Добрынина, «одни из чувства простого самосохранения, другие не могли и не хотели этого делать из-за самолюбия, оскорбленного незаслуженным недоверием широких казачьих масс…», а генерал Деникин пишет: «Донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонялось вовсе от борьбы: в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую Армию – единицы, а все остальные, связанные кровью, имущественно, земельно с Войском, не решались пойти против ярко выраженного настроения и желания казаков-фронтовиков». И в результате офицеров для станичных дружин не нашлось. Офицеров на местах в станицах было мало, и больше молодых, которые не хотели идти в командиры к старикам, да и старики рассчитывали, что командиров им дадут в Черкасске.

Когда в Новочеркасск стали прибывать станичные дружины, кстати сказать значительно поредевшие по пути, часть их была помещена в Кадетском корпусе, в Военном училище и других учебных заведениях, но главная масса была помещена по частным квартирам. Те, кто попали в корпус или училище, жили как кадеты и юнкера и так же питались, то есть так, как не всегда питались дома. Большевистские агитаторы использовали это для пропаганды, говоря, что не напрасно за ними так ухаживают, дружинники им поверили, что «тут не все чисто», и постепенно стали «возворачиваться» домой. Те, что попали в другие учебные заведения, довольствие должны были получать через начальника снабжения, где всякие мелкие чиновники, не сочувствовавшие борьбе с большевиками, всячески тормозили дело питания. В обстановке того времени бороться с этим было трудно, и эти дружинники также под влиянием большевистской пропаганды стали возвращаться в свои станицы. Те же, кто оказались размещенными по частным квартирам, оказались не в лучшем положении. Если призывы атаманов Назарова и Попова всколыхнули станичных казаков старших возрастов, то они не коснулись многих городских обывателей, которые думали лишь о своем личном благополучии, предоставляя другим подставлять свою грудь под пули большевикам, так же как кормиться и одеваться за свой счет. Зажиточный городской элемент мог и был обязан поддержать подъем «серой» казачьей массы, но эта масса не только не встретила сочувствия, но подчас чувствовала и вражду за принудительный постой на квартирах и особенно за пользование кухнями. Предоставленные сами себе дружинники эти подверглись усиленной большевистской пропаганде, стали постепенно «остывать» и распыляться.

Кроме всего этого, при всем желании, особенно в условиях того времени, за два-три дня из необученной массы нельзя было «сколотить» хотя бы относительно боеспособную часть, а посылать людей просто на «убой» атаман Назаров и генерал Попов не могли себе позволить. В результате атаман Назаров не смог выполнить требований Добровольческой армии оказать ей помощь людьми. Об этом хорошо знали и в штабе Добровольческой армии, так как уже 5 февраля там снова был решен вопрос об оставлении Ростова. Атаман Назаров, узнав об этом случайно, поехал в Ростов 7 февраля и сообщил, что всенародного ополчения не получилось, что он больше того, что уже дал, ничего дать не может и поэтому благодарит Добровольческую армию за все ею сделанное и больше задерживать ее не может.

В ночь на 9 февраля Добровольческая армия покинула Ростов, а 10-го закончила переправу через Дон, уводя с собой и донские партизанские отряды, бывшие на Ростовском фронте. Новочеркасск со стороны Ростова оказался неприкрытым. Походный атаман генерал Попов перебросил в станицу Аксайскую 2-ю сотню Новочеркасской дружины, вторую часть Чернецовского отряда под командой ротмистра Курочкина и просил генерала Корнилова задержать в Аксайской отряд полковника Краснянского.

Возвращаюсь немного назад. 31 января генерал Назаров сдавал штаб Походного атамана генералу Попову. Офицеры штаба, так же как и офицеры войскового штаба, были собраны в одной из комнат штаба Походного атамана. Атаман Назаров довольно пространно обрисовал картину общего положения, затем закончил словами: «Все вы знаете П.Х., прошу выслушать и его».

Генерал Попов сказал почти дословно: «Вы меня знаете, знаю и я вас всех за отдельными исключениями. Но не все офицеры как Войскового, так и штаба Походного атамана присутствуют здесь. Это плохая примета. Значит – не все сочувствуют делу борьбы с большевиками и, вероятно, собираются от нее уклониться. Предупреждаю, что борьба будет продолжаться до полной победы над большевиками и никаких компромиссов. Сил у нас немного, но тот, кто сражается на фронте, имеет сильный дух и непреклонную волю к борьбе до победы. Этим мы и победим. Красная гвардия сильна числом своих людей и вооружением, но слаба духом. Красное командование старается привлечь на свою сторону казаков. Если ему удастся это сделать, хотя бы временно – это будет казачьей трагедией. Чтобы не устраивать бойни между казаками, быть может, нам придется на какое-то время покинуть Новочеркасск. Но этим борьба не будет закончена. Мы уйдем в степи и там переждем исцеления казаков от нейтралитета. Придет весна, казак поймет, где правда и право, и встанет на их защиту». Дальше призывал не терять веру в то, что казаки не потерпят советского рабства, и «мы, офицеры, должны помочь им скорее разобраться в сущности большевизма».

П.Х. уже тогда допускал возможности оставления Новочеркасска, все свои планы строил на выздоровлении казаков от «нейтралитета» и уже тогда думал о Задонских степях как о временном пристанище для тех, кто не желал признавать советской власти и готов был бороться до конца.

По оставлении Ростова, естественно, вставал вопрос об оставлении Новочеркасска. Поэтому еще 5 февраля атаман Назаров, когда Круг постановил вести борьбу до победы, «на всякий случай» командировал в станицу Константиновскую генерала П.Н. Краснова с задачей приготовить на месте прием войсковых учреждений, партизанских отрядов и Войскового круга. Круг, со своей стороны, командировал туда же особую комиссию во главе с полковником С.К. Бородиным⁸². А Походному атаману было приказано подготовить план эвакуации Новочеркасска.

Войска северной группы генерала Ф.Ф. Абрамова⁸³ и войска северо-западного направления генерала А. В. Черячукина в неравных боях, цепляясь за каждую пядь земли, постепенно отходили к Новочеркасску. К 9 февраля генерал Абрамов подошел к Персиановке, всего в 12 верстах от Новочеркасска, а генерал Черячукин с незначительными силами подошел к ст. Грушевской в 15 верстах от столицы Дона.

По данным разведки штаба Походного атамана, красные Антонова-Овсеенко, окружавшие Новочеркасск, не считая Ставропольской группы, принявшей участие во взятии Ростова, имели свыше 30 тысяч бойцов, свыше 200 пулеметов, больше 30 легких орудий и 4 тяжелых, несколько бронеавтомобилей и 2–3 бронепоезда. Больше половины красных войск было с северной и северо-западной стороны Новочеркасска.

Казачьи революционные полки Голубова, не вступившие еще в бой и находившиеся в районе Александре-Грушевской, в любой момент могли занять станицу Разд орскую, Мелиховскую и Бесергеневскую и тем отрезать путь партизан на Константиновскую.

Против всей этой массы красных в распоряжении Походного атамана официально числилось около 3000 человек, находившихся как на боевых участках, так и в Новочеркасске. В это число входили малонадежные: Новочеркасская и Константиновская дружины, 7-й Донской казачий полк, две сотни студенческой дружины, фельдшерские и общеобразовательные курсы; малочисленные и совершенно небоеспособные остатки дружин из стариков Аксайской, Гниловской и других станиц. Все это составляло около 1500 человек. На формировании в Новочеркасске находилось несколько партизанских отрядов, главным образом из учащейся молодежи – около 500 человек. И только около 1000 вполне боеспособных и надежных партизан было на фронте. На вооружении всей этой «армии» было около 10 орудий (трехдюймовых), около 50 пулеметов и один примитивный бронепоезд.

Положение Новочеркасска стало критическим. В то время в городе возник слух, что Голубов передал кому-то записку с предложением впустить его казаков в город, чем якобы гарантировалась полная безопасность населения от произвола, самосудов, насилий и грабежей. Эти его обещания смутили горожан и немалую часть офицеров, проживающих в Новочеркасске, и весь день 9 февраля атаман Назаров и штаб Походного атамана были засыпаны недоуменными вопросами отцов города и офицеров – неужели город может стать ареной кровопролитий, когда Голубов предлагает такие заманчивые условия? Слухи об этом проникли и в Войсковой круг и нашли здесь сторонников, которые начали сначала осторожно, а потом все смелее говорить о необходимости послать делегации к красным главковерхам Голубову, Сирвесу и Саблину.

Войсковой и Походный атаманы, насколько могли, удерживали Круг от этого, но Круг не внял их голосу и уже 9 февраля послал свои делегации в Ростов в штаб Сиверса и в Александре-Грушевскую к Голубову.

В такой обстановке генерал Назаров и генерал Попов должны были подумать как о дальнейшей борьбе, так и о судьбе партизан. Вечером 9 февраля ими были собраны все начальники отрядов, дабы посвятить их в подробности создавшейся обстановки и выработать дальнейший план действий.

Собрание, на которое были приглашены и президиум Круга, и некоторые общественно-политические деятели, началось с доклада Войскового атамана. Генерал Назаров обрисовал обстановку, указав, что Круг еще 5 февраля постановил перенести свою работу в Константиновскую. Туда же, по мнению генерала Назарова, нужно эвакуировать и золотой запас, интендантские склады, войсковые учреждения, госпиталя и т. д. Главная же задача вооруженных сил – воссоздание Большого Войскового круга и через него возрождение войска и его освобождение от советской власти. Ближайшая же задача, сосредоточив в одном кулаке все силы, – разбить красных на северном Персиановском направлении, потом повернуть на Константиновскую для осуществления поставленных задач. Сам генерал Назаров предлагал лично руководить всеми боевыми операциями и даже лично водить войска в атаку. План этот отличался необыкновенной простотой и был полон рыцарского порыва.

Он не встретил почти никаких возражений со стороны начальников отрядов, хотя было очевидно, что он не отвечал создавшейся обстановке. Времени для столь громоздкой эвакуации было мало, да и путь на Константиновскую мог быть отрезан в любой момент (что и случилось уже 11 февраля). Маленькая армия детей-партизан понесла бы такие потери, восстановить которые было бы невозможно. Но молчаливое согласие начальников отрядов, идейных людей, решивших скорее умереть в открытом бою за честь Родного Края, чем искать пощады у врага, было также понятно. Это был все же какой-то выход.

Генерал Попов предложил несколько иной план. Он указал, что решение вопроса должно строго логически вытекать из задания, поставленного войскам, – воссоздание Большого Войскового круга и возрождение Дона. Но большевистская зараза в создавшейся обстановке захватывает уже и станицы, и, следовательно, выполнение основного задания – задача будущего, а в данное время нужно больше всего думать о выигрыше времени, необходимого станицам и еще уцелевшим полкам для выздоровления от большевистского угара. Параллельная задача – сохранение хоть маленькой, но реальной силы, на которую станицы могли бы опереться в момент пробуждения Дона для дальнейшего создания мощной Донской армии, для окончательного очищения Дона от красных. Пробуждение же Дона наступит через полтора-два месяца, с наступлением весны и началом полевых работ.

При выполнении же плана генерала Назарова большевики, несомненно, попытаются втянуть Голубовских казаков в боевые действия, и партизанам придется драться со своими же казаками, которые в скором времени могут превратиться из Савлов в Павлов и тоже выступить против красных.

Отсюда вытекает дальнейший план действий: не подвергая несомненному риску уничтожения в неравном бою крошечной армии партизан, необходимой для будущей борьбы, вывести ее в такое место, где она бы оставалась вне всякой зависимости от станиц, могла бы выждать полтора-два месяца, а когда обозначится отрезвление станиц, прийти к ним на помощь и приступить к осуществлению основной задачи. Для этого нужно вести партизан не на Персиановку, где они, вероятно, сложат свои головы, а в Задонские степи, в район зимовников, где найдется все необходимое для их существования. А Кругу переехать в Константиновскую, там продолжать свою работу, захватив все ценное и безусловно необходимое, так же как и раненых, и поддерживать связь с партизанами. К осуществлению такого плана нужно торопиться, так как окружение красными Новочеркасска заканчивается, абсолютно открытым остается лишь направление на Старочеркасскую станицу, которое временно обеспечивается остановкой в Ольгинской Добровольческой армии. Из Старочеркасской перейти за Дон, откуда можно перейти и в Константиновскую.

Предложение генерала Попова было горячо поддержано всеми начальниками отрядов и генералом Назаровым, сказавшим: «П.Х. прав. Не нужно подвергать армию риску».

Но командующими фронтами генералом Абрамовым и генералом Черячукиным высказалось иное мнение: всякая борьба, если она не поддержана казаками, должна быть прекращена, а партизаны распущены, так как надежды на «выздоровление казаков» проблематичны, в степях партизаны могут быть уничтожены. Им может быть предложено или остаться в городе, или в одиночном порядке, кто как пожелает, присоединиться к Добровольческой армии.

На другой день после совещания Походный атаман, с разрешения Войскового атамана, заменил генерала Абрамова на посту командующего Северным фронтом полковником Мамонтовым. При оставлении Новочеркасска генерал Абрамов уехал в свою станицу, а генерал Черячукин остался в городе.

Всю подготовку по оставлению Новочеркасска атаман Назаров возложил на Походного атамана, так как сам должен был все время проводить на беспрерывных мучительных заседаниях Круга, который все не мог решить – уходить ли ему из города или оставаться? Но между генералом Назаровым и генералом Поповым было решено оставить город 11-го вечером. Поэтому генерал Попов уже в ночь на 10 февраля принимал все необходимые меры. И в ночь на 11 февраля приказал с раннего утра начать погрузку золотого запаса, интендантского имущества, продовольствия, огнеприпасов, раненых и т. д.

Всю ночь 11 февраля на Круге шла борьба между сторонниками ухода Круга с партизанами и сторонниками того, чтобы остаться в городе «для защиты населения от кровавой расправы, грабежей и насилия». Главным застрельщиком последнего решения был член Круга Маркин. К наступлению дня Круг решил остаться в Новочеркасске, и в тот же день от него посылается делегация к красному главковерху Ю. Саблину.

Когда шла агония Новочеркасска, в Александре-Грушевской казаки Голубова митинговали. 10 февраля вечером на собрании делегатов от частей ими было принято решение: оказать самую энергичную поддержку советским войскам в борьбе за взятие Новочеркасска. В параграфе 3 по настоянию Голубова было: «Для противодействия агитации Донского Войскового Правительства и занятия более удобного места для военных действий перейти ближе к Новочеркасску и Дону».

Комиссар Голубовского отряда Пугачевский в своих воспоминаниях пишет, что параграф 3 рассматривался в штабе Саблина как попытка казаков «уйти из-под нашего влияния» и что это вызвало там тревогу, так как там «боялись измены казаков». И этим он объясняет свое назначение в отряд Голубова с заданием «следить за поведением и настроением казаков, предотвратить возможную измену и их выступление против советской власти». В последнюю минуту 10 февраля Антонов-Овсеенко дал ему задачу: «Вести казаков в охват Новочеркасска по маршруту Шахты – хутор Ягодин – станица Раздорская». Пугачевский договорился с Голубовым выступить из Шахт в 2 часа дня 11 февраля, но в 12 часов узнал, что Голубов с казаками рано утром ушел из Шахт к Дону. Он бросился вдогонку. В Ягодине он встретил красную артиллерию отряда Петрова, от которой узнал, что Голубов в Ягодин не заходил. По дороге в Разд орскую догнал обоз Голубова и от обозников узнал, что Голубов пошел прямо на Мелиховскую, не заходя в Раздорскую. Пугачевский помчался туда и через некоторое время увидел: «…прекрасное, никогда не виданное, незабываемое зрелище – во всю ширь степи, теряясь в предвечерней мгле и снегах, шла донская кавалерия. Сзади пулеметы и артиллерия… которая неудержимым потоком стремилась к Новочеркасску…» Голубов объяснил комиссару, что он получил из Новочеркасска «добавочные сведения, по которым пришлось ускорить марш». Видимо, эти сведения доставила делегация Круга к Голубову, посланная в ночь на 10 февраля. Но об этом он умолчал. Когда Голубов шел в Мелиховскую, чтоб там переночевать, к Ю. Саблину спешила новая делегация Круга.

Прибытие отряда Голубова в Мелиховскую, о чем стало известно в штабе Походного атамана, в ту же ночь изменило положение Новочеркасска, и единственным путем отхода партизан осталось направление на Старочеркасскую.

Когда Круг 11 февраля послал свою делегацию к Саблину, атаман Назаров приказал Походному атаману остановить эвакуацию города до его особого распоряжения. И вместе с генералом Поповым продолжал уговаривать Круг уйти из города вместе с партизанами.

Одновременно принимались меры, чтобы из города ушло возможно больше казаков и тем более офицеров. Для этого еще 10 февраля Походный атаман вызвал генерала Груднева, начальника Донского офицерского резерва, и предложил ему подготовить резерв для оставления города. Генерал Груднев на это ответил, что он ничего «готовить» не будет, но с офицерами «поговорит» и предложит желающим уйти с партизанами. Небольшую группу он действительно собрал 11-го вечером, сообщил им предложение Походного атамана, но добавил, что лично он остается, а другие пусть поступают как хотят.

В тот же день, 10 февраля, генерал Попов побывал в правлении Новочеркасской станицы и просил его предложить казакам станицы создать особую дружину для ухода из города; по его же распоряжению в тот же день было создано офицерское собрание в Епархиальном училище, на котором он призывал офицеров не оставаться на милость победителей, а уходить, записываясь в партизанские отряды. Офицеры поговорили и разошлись, только единицы записались в отряд Гнилорыбова⁸⁴, который нес охрану атамана, Войскового круга, Областного правления и казначейства. Побывал он и на собрании общественных деятелей, представителей разных организаций, учреждений города и т. д. И там говорил о том же. Им было сообщено и в казачьи воинские части, расположенные в городе, о предстоящем уходе, а начальникам частей было предложено поговорить с казаками о желательности их ухода с партизанами.

11 февраля утром по приказанию Походного атамана было собрано еще одно собрание всех офицеров Новочеркасска. Собралось свыше 3000 человек. Начальник штаба Походного атамана полковник Сидорин призывал всех покинуть город. Наиболее решительные высказывались за отход всем офицерам сильной вооруженной группой под начальством Походного атамана, но раздавались и иные голоса – о необходимости вступления в переговоры с Голубовым. Поговорили и разошлись. «Решительных» оказалось мало. Одни из них вошли в состав Штаб-офицерской дружины, а другие, покинув город в одиночку, вошли в состав Конно-офицерского отряда в хуторе Арпачине.

В тот же день, когда Круг выбирал делегацию к Саблину, П.Х. уговаривал Круг этого не делать и уходить с партизанами, обещая Кругу «продержаться» в Новочеркасске до вечера 13-го или даже до утра 14-го. Но и это никого не соблазнило.

11-го же по просьбе Походного атамана было созвано еще одно совещание в Областном правлении из начальников отрядов, президиума Круга, представителей городской управы и Новочеркасской станицы, разных общественных и гуманитарных организаций и казачьих воинских частей. Генерал Попов обрисовал положение: хутор Протопоповский Аксайской станицы и станица Александровская заняты большевиками; хутор Каменный Брод Грушевской станицы занят матросами Мокроусова. Красные в непосредственной близости к Новочеркасску, ими заняты Несветайские хутора, и они на подступах к Персиановке. Голубов вошел в станицу Мелиховскую. Войсковой круг, вероятно, останется в городе – Бог ему судья. Но пусть не задерживает Войскового атамана. Эвакуация города задержана. Средств для эвакуации раненых нет. Кто о них позаботится здесь? Партизанские отряды уйдут за Дон. Если они задержатся в городе, то нет гарантий, что он не подвергнется бомбардировке. Если на какое-то время город останется без власти, могут быть выступления черни, грабежи и насилия. Кто это предотвратит? Студенческая дружина самораспустилась. Если Круг останется, он должен совместно с разными общественными организациями взять на себя заботу о раненых. Сотни Новочеркасской дружины, которые не собираются покидать города, должны привлечь в свой состав других горожан и совместно с остающимися воинскими частями составить отряды самообороны и принять на себя охрану войсковых складов, учреждений и т. д. Придут большевики – будет расправа. Казаки Голубова от нее не спасут. Все те, кто не хотят быть ее жертвами и кто верит в Дон и его светлое будущее, должны уйти с партизанами.

Говорил генерал Попов более часа при абсолютной тишине. Президиум Круга заявил, что заботу о раненых партизанах он берет на себя, а представители станицы, дружины и казачьих частей обещали взять на себя караулы и поддержание порядка в городе. В тот же день генерал Попов приказал своему начальнику штаба послать в госпиталя, где находятся раненые и больные партизаны, полковника Грузинова для снабжения их на всякий случай деньгами из средств штаба. Распоряжение это было выполнено рано утром 12 февраля. В ночь на 12 февраля П.Х. снова выступает на Круге все по тому же вопросу – оставаться ли Кругу в городе или нет?

Ранним утром 12 февраля Походный атаман дает распоряжения об охране города со стороны Кривянки отряду есаула Боброва с приданными ему остатками станичных дружин Аксайской, Гниловской и др. «Бронепоезд» есаула Упорникова⁸⁵ послать в Персиановку. Сотням 7-го Донского казачьего полка, находившимся у Несветаевских хуторов, к 12 часам дня отойти к Новочеркасску, к Татарской слободке, где и охранять подступы к городу. Отрядам войскового старшины Яковлева и есаула Бокова к этому времени выдвинуться к Краснокутской роще и кладбищу с одним орудием батареи есаула Неживова⁸⁶. Для охраны города со стороны ст. Грушевской и хутора Мишкина отряду сотника Хоперского занять позицию у Новой Тюрьмы. Инженерной сотне полковника Макеева⁸⁷ у полустанка Александровский взорвать железнодорожное полотно и завалить его вагонами. Атаманскому отряду полковника Каргальского⁸⁸ со 2-м орудием батареи есаула Неживова перейти за реку Аксай у мельницы Цикунова и наблюдать за дорогой из Кривянской в Старочеркасскую, а так как по городу «поползли слухи», что местные большевики готовят выступление, чтобы помешать уходу партизан, то отряды – юнкерский есаула Слюсарева и партизанские есаула Назарова⁸⁹ – назначены для патрулирования по городу, особенно со стороны Хутунка.

Атаман Назаров, видя, что решения Круга все затягиваются, а обстановка с каждой минутой ухудшается для партизан (разъезды голубовцев уже появились у Кривянской) и что при дальнейшем промедлении не удастся вывести части с Персиановского направления в 8 часов утра, разрешил сделать предварительные распоряжения и подготовления к уходу. По прямому проводу было приказано полковнику Мамонтову в Персиановке: его отряду и отряду войскового старшины Мартынова⁹⁰ отойти в Новочеркасск и занять позицию в сторону Кривянки у железнодорожного вокзала и у мельницы Цикунова, а другие части в Персиановке подготовить к отходу. Генералу Черячукину в ст. Грушевской было приказано: отряду полковника Упорникова⁹¹ и Баклановскому отряду есаула Власова отойти к Новочеркасску, поручив охрану ст. Грушевской местной дружине.

Кроме того, с подробными инструкциями отхода из Новочеркасска были посланы в штаб полковнику Мамонтова Генерального штаба капитан Говоров, а в штаб генерала Черячукина – есаул Губарев.

12 февраля с раннего утра, в холодном тумане, беспрерывной рекой тек поток беженцев из Новочеркасска в Кривянскую и Старочеркасскую. А у Мелиховской отряд Голубова, развернувшись в боевой порядок, двинулся к Новочеркасску. Скоро его движение стало видно с церковной колокольни и со сторожевого кургана в Александровском саду. К 12 часам дня голубовцы расположились в Кривянской.

Узнав о движении отряда Голубова, Войсковой круг послал ему навстречу напросившегося есаула Сиволобова, который должен был договориться с Голубовым о занятии его отрядом Новочеркасска не ранее 5 часов вечера.

После его посылки, в 12 часов дня, Походный атаман получил записку от атамана Назарова об оставлении города партизанами: «Войсковой круг выслал делегацию в Бесергеневскую станицу для переговоров с 10-м и 27-м Донскими полками, чтобы возложить на них охрану города. Приказываю сосредоточить войска для отвода их в избранном направлении. Отвод войск должен быть законен не раньше 5 часов, т. е. так, чтобы до подхода 10-го и 27-го полков город не был бы без прикрытия. 12.2.1918». Только после этого генерал Попов отдал распоряжение отходить на Старочеркасскую по мосту через Аксай у лесного склада Цикунова. Первыми двинулись отряды есаула Боброва, полковника Хорошилова и есаула Назарова. Последнему было приказано прикрывать Старочеркасскую со стороны Богаевской и Семикаракорской.

Во избежание образования «пробок» в городе и на переправе отрядам были указаны часы отхода и указаны направления. Одни должны были отходить по Троицкому спуску – Московской улице – Платовскому проспекту и дальше мимо областной больницы к переправе, другие – по Железнодорожной улице и по Крещенскому спуску мимо вокзала, чтобы в случае надобности при давлении со стороны Кривянки прикрыть переправу. Обозам было приказано закончить переправу не позже 2 часов, пехоте и артиллерии – к 3 часам. Отряды Мамантова и Мартынова должны были оставаться на позиции у вокзала и мельницы Цикунова фронтом на Кривянскую до нового распоряжения. Отряды Бокова, Власова и Яковлева должны были оставаться на своих местах до 4-х, а потом идти к переправе. Конные Семилетовские сотни должны были задержаться до 4 часов на окраине города в сторону Персиановки, а потом идти к реке Аксаю. Сотням 7-го полка оставаться на их участке до 4 часов, а дальше поступать по своему усмотрению. Юнкерский отряд есаула Слюсарева получил приказание нести патрульную службу в городе до 4 часов, а после поступить в личное распоряжение Походного атамана на переправе через Аксай. Отряд войскового старшины Гнилорыбова должен был охранять заседания Войскового круга и Войскового атамана, находясь в распоряжении последнего, и покинуть город по его распоряжению, то есть в последнюю минуту (поэтому он именовался «Сотней смерти»). Атаманский отряд полковника Каргальского должен был оставаться на прежнем месте, до его замены юнкерами Слюсарева, а затем идти в Старочеркасскую. Создавшаяся штаб-офицерская дружина генерала Базовова должна была немедленно идти в Старочеркасскую. Бронепоезду есаула Упорникова было приказано выдвинуться к Персиановке и беспокоить красных артиллерийским огнем до 4 часов дня, а затем отойти к переправе, где испортить орудия и, погрузив пулеметы на подводы, которые будут ждать у переправы, идти туда же. Все отряды, бывшие в стадии формирования, и Константиновская дружина должны оставить город одновременно с артиллерией. Однако бронепоезд оставил свою позицию раньше и прибыл в Новочеркасск между 3 и 4 часами, и команда его разошлась. Часть офицеров с есаулом Измайловым присоединилась к партизанам, уходящим в Старочеркасскую, а пулеметная команда с есаулом С.Н. Красновым⁹² с одним пулеметом через ст. Аксайскую пошла в ст. Ольгинскую, остальные разошлись по домам в Новочеркасске.

В этот же день генерал Попов посетил самораспускающиеся сотни Студенческой дружины и призывал студентов временно пополнить сотни Новочеркасской дружины, чтобы составить охрану города до вступления казаков Голубова. А затем советовал студентам разъехаться по станицам для подготовки восстаний против советской власти.

С этой же целью он посетил Военно-фельдшерские курсы и общеобразовательные курсы урядников и остающиеся в городе сотни Новочеркасской дружины. Последних благодарил за «службу» и просил сменить, то есть заменить партизан на караулах, на складах, учреждениях и т. д. до прихода голубовцев. Просьбу эту дружинники выполнили.

А в это же время полковник Сидорин с начальником особого отделения (политического) Д.М. Афанасьевым в штабе Походного атамана инструктировали лиц, оставляемых для секретной работы в Новочеркасске, Ростове и других местах области, снабжая их деньгами и соответствующими документами. Таких лиц было оставлено в Новочеркасске около двадцати человек, главным образом студентов и молодых офицеров. Одни из них погибли, другие блестяще выполнили возложенные на них задания.

К 3 часам дня генерал Попов был вызван атаманом Назаровым, передавшим ему «на всякий случай» наспех набросанную им точную и определенную задачу, которая в главных чертах сводилась к следующему: увести партизан в Задонские степи, где и сохранить их для будущей борьбы; поднять на Дону восстания против советской власти, объединить их и руководить ими; при первой возможности созвать Войсковой круг для решения вопросов власти на Дону и выборов Войскового атамана; придя в Старочеркасскую, посетить в Ольгинской генерала Корнилова и договориться с ним о подробностях совместных действий на основе уже рассмотренного им и генералом Корниловым плана дальнейшей борьбы.

Когда шла переправа партизан через Аксай и пока они шли к этой переправе под злобное шипение, улюлюканье большевизанствующих, под молчаливую неприязнь умеренных, под насмешки знакомых, называвших уходящих Дон Кихотами и под слезы матерей – Войсковой круг во главе с Войсковым атаманом и председателем Круга в 3 часа дня отправились в Войсковой собор отслужить молебен о спасении города и жителей его от грабежей и насилий. Генерал Попов, как бы охраняя Круг и атамана, скромно шел сзади во главе своего штаба. После молебна владыка Митрофаний благословил Походного атамана и в его лице и всех партизан на ратный подвиг копией иконы Покрова Пресвятой Богородицы, которая была у казаков во время Азовского сидения. Служба затянулась почти до 4 часов.

После атаман Назаров с Кругом пошли на последнее в этот период и в его жизни столь печальное и трагически закончившееся заседание Круга. Походный атаман и полковник Сидорин пошли в свой штаб, чтобы по телефону проверить, сняты ли все отряды охранения, приказать отряду полковника Мамонтова уходить сейчас в Старочеркасскую, а отряду Мартынова в 5 часов снять офицеров-наблюдателей на колокольнях Войскового собора, Троицкой церкви и пожарной каланчи, так же как и дежурного офицера на почтовом телеграфе, сотника Н.А. Аомакина, который, кстати, доложил полковнику Сидорину, что красные заняли Персиановку и что их комендант говорил с ним по аппарату, предлагая скорее «убираться» из города, и предупредил, чтобы не чинили сопротивления при входе красных войск в Новочеркасск.

Сейчас же после 4 часов со стороны вокзала послышалась ружейная и пулеметная стрельба – то партизанская сотня войскового старшины Мартынова встречала огнем наступавших голубовцев. Стрельба была услышана на заседании Круга, и атаман Назаров приказал войсковому старшине Гнилорыбову снять охрану Круга и уходить в Старочеркасскую, а в отряд Мартынова прискакал член Круга и на словах передал приказание атамана «прекратить огонь» и тоже уходить туда же. Так как Мартынов имел приказ Походного атамана «сняться с позиции» в 5 часов, а до того охранять город от голубовцев со стороны Кривянской, то он послал своего адъютанта с тем же членом Круга к Походному атаману, который приказал Мартынову прекратить огонь и отходить к переправе.

К 4 ч. 30 в городе не осталось «брошенных» или «забытых» партизан. Ушли все, кто хотел, остались по своей вине одиночки, задержавшиеся дома, куда они «зашли», чтобы проститься с родными. В последнюю минуту из Новочеркасска в Добровольческую армию выехал ее представитель генерал Складовский⁹³ и редактор «Нового Времени» Н. Суворин⁹⁴, а в Старочеркасскую члены Государственной думы А.Ф. Аладин и Араканцев, а за ними через Аксайскую в Ольгинскую с группой партизан быховец, автор книги «Жертвы вечерние» – есаул Родионов⁹⁵.

Член Круга есаул Сиволобов, вернувшись от Голубова, доложил Кругу, что Голубов вступит в город в 6 часов вечера и гарантирует неприкосновенность атамана и Круга. По мнению другого члена Круга, Н.Д. Дувакина, «или Голубов обманул Сиволобова, или Сиволобов обманул Круг и атамана». А комиссар Голубовского отряда Пугачевский свидетельствует, что Голубов из Мелиховской «двигался шагом, не спеша», в Кривянской отряд «расположился по квартирам, как будто на ночевку». И что Голубов все время твердил, что «город еще сильно занят противником и что он со своими силами, понеся большие потери, может его не взять». И все время советовал Пугачевскому «не спешить», и что, наконец, в 4 часа он, сам Пугачевский, без ведома Голубова «поднял» отряд и «повел его сам на Новочеркасск». Догнавший его Голубов вновь советовал «в город не входить в конном строю, т. к. город сильно занят противником». Тут Голубов или обманывает Пугачевского, чтобы сдержать данное Сиволобову обещание, или, не зная сил генерала Попова и даже имея донесение своих дозоров, ведших наблюдение за дорогой на Старочеркасскую и видевших движение туда партизан из Новочеркасска, видимо, все же боялся «засады». Возможно, Голубов не знал, что Походный атаман оставляет город без боя потому, что считал этот бой бесполезным для данного момента и вредным для будущего.

Как известно, Голубов, заняв город, ворвался с Пугачевским на заседание Круга, который на его окрик «сволочь, встать!» встал как один человек, кроме атамана Назарова, хотя среди членов Круга, кажется, было большинство офицеров и в почтенных чинах, хорошо знавших Голубова, как и он знал многих. Все члены Круга не только встали, но никто, кроме нескольких рядовых казаков-стариков, не протестовал на грубое обращение и арест атамана и председателя Круга, а подобострастно спрашивали, что он прикажет делать, и, получив ответ: «Мне некогда возиться с вами, убирайтесь все к черту!» – поспешили «убраться».

Новочеркасск оставлен. Партизаны начали свой легендарный поход.

Л.Падалкин

Степной поход и начало казачьих восстаний на Дону

Между 2 и 4.30 12 февраля 1918 года донские партизанские отряды под водительством Походного атамана генерала П.Х. Попова ушли из Новочеркасска в Степной поход.

Подробной его истории до сих пор по разным причинам, а главным образом материальным, не написано. За недостатком места и из-за отсутствия подробной и точной документации и я не берусь этого сделать. Но тем не менее, нам необходимо напомнить об этой славной странице истории Дона и всей Гражданской войны на Юге России.

Цели Степного похода изложены на предыдущих страницах. 13 февраля генерал Попов в станице Ольгинской безуспешно пытался задержать Добровольческую армию на Дону.

Если бы не было Степного похода, то, возможно, не было бы так скоро и казачьих восстаний на Дону, что отметила не только казачья эмигрантская литература, но и советская. Так это понимали и руководители этих восстаний, считая, что партизаны – это «допинг» для казачьего повстанческого движения и что существование партизанских отрядов было лучшим моральным стимулом для колеблющихся. Так это понимал и Круг спасения Дона, и Большой войсковой круг февральской сессии 1919 года, отмечая заслуги степняков и их вождя. Но если бы не было казачьих восстаний, то и судьба партизан могла бы быть печальной. Это отлично понимали руководители Степного похода, и особенно генерал Попов, который при помощи особого отделения своего штаба руководил всей работой по подготовке казачьих восстаний, не жалея никаких средств и не упуская ни одной возможности. Первые результаты сказались уже 4 марта, то есть через 20 дней после оставления Новочеркасска, и скоро началось стихийное народное движение сопротивления советской власти по всей Области. Но чувствовалась невидимая руководящая «рука» Походного атамана и его штаба, что известно мне лично и что отмечает советская мемуарная и историческая литература, для которой, несомненно, в советских архивах имеется соответствующая документация. В то время я был скромным чиновником для особых поручений особого отдела штаба Походного атамана. Фигурально выражаясь – маленьким винтиком сложного механизма, его большого ведущего колеса, но был у самого его центра, поэтому мог видеть его работу лучше других, оставшихся в живых. В походе вел дневник, а после ознакомился с архивом Союза партизан-степняков, с литературой, относящейся к походу и казачьим восстаниям, и собрал богатый материал не только о событиях и военных операциях, но и о настроениях, мыслях, переживаниях, надеждах партизан и восстающих казаков. К сожалению, размер журнала не позволяет останавливаться на этом подробно.

Партизаны, двигавшиеся из Новочеркасска в Старочеркасскую, видели «маячившие» дозоры голубовцев, наблюдавших за их движением и подходивших так близко, что они могли перекликаться с партизанами. Но они друг друга не трогали, каждый шел своей дорогой, быть может размышляя, что деление на «кадет» и «трудовых казаков» – явление временное и поэтому не стоит «обострять отношений».

Ночь на 13 февраля партизаны провели в хорошо их принявшей Старочеркасской станице, а рано утром начали переправу по льду через Дон в Задонье. Из станицы некоторая часть партизан под влиянием пропаганды председателя Союза донских дворян Леонова ушла в Ольгинскую, в Добровольческую армию: отряды есаула Бокова, Баклановский отряд есаула Власова, группа «новоиспеченных» партизан полковника Краснянского под командой войскового старшины Дударева⁹⁶, группа офицеров-казаков и не-казаков, покинувших Новочеркасск в одиночном порядке. Частично «самораспустилась» 2-я сотня Новочеркасской дружины, бывшая на «фронте» в Аксайской и пришедшая прямо в Старочеркасскую после последней перестрелки с рабочими Аксайского стеклянного завода Добровольского у Плавного моста через Аксай.

В станице Старочеркасской председателем Союза донских дворян А.П. Леоновым, очевидно, под влиянием сторонников Екатеринодарского направления среди высших чинов Добровольческой армии, чтобы увести донских партизан в станицу Ольгинскую в распоряжение генерала Корнилова, был задуман «переворот», имевший целью армию Походного атамана генерала Попова присоединить к добровольцам и передачу его власти новому лицу. Таким лицом намечался полковник Мамонтов, которому в хуторе Арпачине и было сделано соответствующее предложение. Полковник Мамонтов отклонил предложение и доложил о нем Походному атаману. Леонов, зная крутой нрав генерала Попова, уехал в станицу Ольгинскую под крылышко генерала Алексеева.

В хуторе Арпачине была объявлена дневка для подсчета сил партизан, производства реорганизации отрядов, установления количества имеющихся запасов и количества совершенно небоеспособного элемента – частных лиц, последовавших за партизанами. Из 16 отрядов, из которых некоторые имели по 30–40 человек, были организованы более крупные соединения (6 отрядов были лишены самостоятельности), способные на выполнение самостоятельных боевых задач. Все отряды были сведены в «Отряд Вольных Донских Казаков», то есть независимых от советской власти.

В Арпачине тоже был «отлив» и «прилив». Ушла в свою станицу Константиновская дружина, а из одиночных офицеров, ушедших из Новочеркасска с партизанами, была организована Конно-Офицерская сотня полковника Чернушенко. По данным, хранившимся в Союзе партизан-степняков, в «Отряд Вольных Донских Казаков» вошли:

1. Отряд полковника Э.Ф. Семилетова состоял из двух конных и трех пеших сотен, подрывной и пулеметной команд, двухорудийной батареи, медицинского околодка и обоза. В основной его отряд вошли отряды: войскового старшины Мартынова, сотника Хоперского и остатки Новочеркасской дружины. Помощниками-заместителями полковника Семилетова были: 1-м полковник Лысенков, командовавший пешими сотнями, 2-м войсковой старшина Ленивов⁹⁷, командовавший конными сотнями. Командирами сотен были: конных – 1-й подъесаул Галдин, 2-й – подъесаул Зеленков⁹⁸; пешими последовательно командовали: 1-й есаул Пашков (убит у Казенного моста), капитан Балихин (убит у Ал. Грушевска) и войсковой старшина Ретивов; 2-й есаул Тацин, 3-й – войсковой старшина Мартынов; начальником пулеметной команды был подъесаул Кундрюков, батареи – капитан Щукин, обоза – капитан Виноградов, комендантом и начальником комендантской команды – есаул А.В. Губарев. Из хутора Веселого отряд вышел в составе 701 человека при 13 пулеметах.

2. Отряд сотника Ф.Д. Назарова состоял из двух конных сотен, подрывной команды при пяти пулеметах и околодка. 252 человека.

3. Отряд полковника Мамонтова – из двух пеших сотен, при четырех пулеметах в 205 человек. В основной его отряд входили отряды: полковника Яковлева (смешанный) и полковника Хорошилова (детский). Помощником Мамонтова был полковник Шабанов, который командовал группой отрядов.

4. Юнкерский конный отряд есаула Н.П. Слюсарева – в 96 человек при трех пулеметах. Помощником Слюсарева был есаул В.С. Крюков.

5. Атаманский конный отряд полковника Г.Д. Каргальского с заместителем войсковым старшиной Хрипуновым – 92 человека при трех пулеметах.

6. Конно-Офицерский отряд полковника Чернушенко с заместителем есаулом Дубовсковым – 85 человек при трех пулеметах.

7. Штаб-Офицерская пешая дружина генерала Базавова («песочники» и дети) с заместителем его полковником Ляховым. Сюда входил пеший ученический отряд есаула Боброва (48 человек), в Великокняжеской переведенный в отряд полковника Семилетова. Всего в отряде было 116 человек при двух пулеметах.

8. Офицерская боевая конная дружина войскового старшины Гнилорыбова – 106 человек при трех пулеметах.

9. Инженерная сотня генерала Моллера" – 36 человек при одном пулемете и одной полевой радиостанции.

10. 1-я Отдельная батарея есаула Неживова – два трехдюймовых орудия и два пулемета Льюиса: 38 человек.

11. 2-я Отдельная батарея есаула Кузнецова – одно орудие и 1 «льюис»: 22 человека.

В хуторе Веселом все отряды были сведены в «Отряд Вольных Донских Казаков» в 1727 человек боевого состава, из которых 1110 человек было пехоты, 617 – конницы при 5 орудиях и 39 пулеметах, под общим командованием Походного атамана генерала Попова.

В Великокняжеской присоединилось около 200 человек учащейся молодежи, а позднее, в Восточных коневодствах, отряд пополнился четырьмя калмыцкими сотнями, в 620 конницы при четырех пулеметах, под общим командованием генерала И.Д. Попова (командиром 1-й сотни был полковник Абраменков, 2-й – войсковой старшина Кострюков, 3-й – подъесаул П.М. Аврамов¹⁰⁰, 4-й – калмык сотник Яманов), что увеличило общую численность отряда до 2850 человек.

В нестроевой части отряда было 251 человек, распределяющихся следующим образом.

Штаб отряда – адъютантом Походного атамана был полковник Кучеров¹⁰¹, офицерами-ординарцами войсковой старшина Н.И. Тарарин и войсковой старшина Розов.

Начальником штаба был полковник В.И. Сидорин, его помощником и начальником оперативного отделения – есаул Сутулов, казначеем отряда – есаул М.И. Тарарин, начальник хозяйственной части – есаул Платонов, начальник службы связи – полковник Кудинов, обязанности начальника разведывательного и контрразведывательного отделений выполнял начальник военно-следственной комиссии генерал Жерве, обязанности коменданта отряда – полковник Мамонтов. Всего обслуживающего персонала штаба было 31 человек при одном пулемете.

Особое место при штабе занимало особое отделение штаба Ростовского военного округа под начальством инженера Д.М. Афанасьева, с помощником на должности чиновника для особых поручений А.П. Падалкиным и 16 секретных сотрудников.

Артиллерийское управление и его обоз, возглавляемое начальником донской артиллерии генералом Астаховым¹⁰², с адъютантом управления есаулом Е.А. Федоровым¹⁰³, в 36 человек при одном пулемете. В обозе находилось 200 артснарядов, 300 тысяч ружейных патронов, около тысячи ручных гранат, 5 пулеметов, около 500 винтовок и некоторое количество военного снаряжения.

Походный госпиталь – 21 человек обслуживающего персонала, кроме сестер милосердия.

Калмыцкая группа членов Донского Войскового круга и духовенства – 22 человека, очень способствовавших привлечению в отряд казаков-калмыков.

Группа общественных деятелей во главе с членами Государственной думы казаком Араканцевым и не-казаком Аладьиным – 18 человек.

В отряде было рядовыми партизанами, сестрами милосердия и отрядными поварихами 78 женщин и девушек.

Наибольший численный состав отряда к 28 марта доходил до 3000 человек.

С 20 марта по 5 апреля в порядке распыления из отряда ушло около 150 человек и было уволено около 50 (китайцы сотника Хоперского).

С 5 апреля по 4 мая в отряд вступило 500 новых добровольцев, в Константиновской присоединился партизанский отряд есаула Димитриева, из учащихся этой станицы – около 100 человек.

Общие кровавые потери с 12 февраля по 25 марта были убитыми и умершими от ран – 81 человек, ранеными – 211.

Каждый отряд имел свой значок: штаб Походного атамана – русский национальный трехцветный флаг; отряд Семилетова – синее поле с золотой оторочкой, с одной стороны серебряный Георгиевский крест, с другой – золотая буква «С»; отряд войскового старшины Мартынова, вошедший в Семилетовский, – черное поле с серебряной оторочкой, с одной стороны четырехконечный степной крест, с другой – серебряная буква «М»; Мамонтовский отряд – белое поле с золотой оторочкой, с одной стороны шестиконечный золотой крест, с другой – золотые буквы «О.М.»; юнкерский отряд – голубое поле с серебряной оторочкой и серебряные буквы с двух сторон «ЮН.ОТ.»; Назаровский отряд – синее поле с золотой оторочкой, с одной стороны золотые лучи восходящего солнца, с другой – золотые буквы «О.Н.»; Атаманский отряд – значок А.-Гв. Атаманского полка; Офицерская боевая дружина Гнилорыбова – белое поле с золотой оторочкой, с обеих сторон золотые буквы «О.Б.Д.»; Конно-офицерская сотня Чернушенко – синее поле с серебряной оторочкой, с обеих сторон серебряные буквы «К.О.С.»; инженерная сотня – белое поле с красной оторочкой и серебряные буквы, с одной стороны «ИН.», с другой – «СОТ.»; Штаб-офицерская дружина генерала Базавова – черное поле с серебряной оторочкой и с одной стороны буквы «Ш.О.Д.»; управление начальника артиллерии – синее поле с красной оторочкой и с одной стороны красные буквы «У.Н.Д.А.»; батарея Неживова – белое поле с красной оторочкой и с двух сторон красные буквы «Б.Н.»; батарея есаула Кузнецова – синее поле с красной оторочкой и с двух сторон красные буквы «Б.К.»; калмыцкие сотни – желтое поле с красной оторочкой и с двух сторон литеры «1 К.С., 2 К.С.» и т. д. – всего четыре сотни.

14 февраля в хуторе Арпачине был произведен смотр маленькой партизанской армии. На «смотр» партизаны пришли с песнями, веселые и улыбающиеся. Собравшиеся жители хутора говорили, одни полные сочувствия: «И как они, бедные дети, будут воевать?», другие, злобные духом: «Ироды окаянные, кадеты проклятые, передушить бы вас всех!», третьи, наиболее многочисленные, относясь совершенно безразлично: «Подумаешь, вояки тоже!» В своем слове генерал Попов, спокойный и уверенный, что показывало его уверенность в партизанах, напомнил об их доблести в предыдущих боях и указал задание, возложенное на них Войсковым атаманом. «В настоящее время трудно сказать – каким путем это удастся осуществить, путь – укажет обстановка». Далее он отметил, что Добровольческая армия генерала Корнилова для совместных действий с партизанами идет другой дорогой. В заключение генерал Попов потребовал соблюдать в отрядах полный порядок, дисциплину, без всяких комитетов и митингов; пьянство, игра в карты, грабежи, обиды местного населения будут строго караться «вплоть до изгнания из отряда». Требовал также бережливости казенного имущества и указал, что в целях сбережения денежных средств «жалованье до поры до времени» выдаваться не будет. Все это вызвало одобрительное выражение на лицах партизан и реплики среди жителей: «Вот это хорошо, правильно сказал атаман…» Сам генерал Попов показывал пример экономии и нетребовательности, приказав войсковому старшине Тарарину купить за его личный счет «лантух», который был бы покрышкой на сено во время ночевок вповалку с чинами его штаба.

Первое боевое столкновение после переправы через Дон произошло поздно вечером 13 февраля: инженерная сотня, шедшая в хутор Арпачин после того, как повзрывала лед на Дону, на месте переправы была обстреляна казаками-фронтовиками Маныческой станицы, обстрелявшими уже юнкерские разъезды в ночь на 13 февраля.

При движении на Арпачин и далее на хутор Веселый боковым охранением главных сил со стороны Дона был конный отряд Назарова, а со стороны степи – юнкерский отряд. Когда главные силы ночевали в Арпачине, отряд Назарова ночевал в Маныческой, где казаки станицы держали себя вызывающе, а посланный Назаровым наутро 14 февраля разъезд на станицу Богаевскую был там обстрелян ружейным и пулеметным огнем. Потом это объясняли тем, что «кадеты вырезали» станицу Маныческую и ее два хутора. Назаров объявил, что это неверно, что партизаны – казаки и с казаками не воюют, и предложил «богаевцам» послать делегатов в Маныческую проверить слухи, что и было сделано. После станица партизан не трогала, и их разъезды свободно разъезжали по юрту Богаевской станицы 14 и 15 февраля. Слухи о том, что партизаны «вырезают» целые поселения, сопровождали их во время всего похода, и командование для их опровержения неоднократно направляло в «вырезанные» места делегатов из запуганных поселений.

15 февраля главные силы перешли на хохлацкий хутор Веселый в 60 верстах от Арпачина. Партизаны, еще не втянувшиеся в переходы, едва тянулись, уже на первой половине пути и в Веселом было много больных, главным образом с кровавыми натертыми мозолями. Походный атаман проявил особенную заботливость о «пострадавших».

В хуторе Веселом Походный атаман был принужден учредить при отряде судебно-следственную комиссию и отрядный суд. Вызвано это было тем, что из группы полковника Биркина¹⁰⁴ из офицеров, кадет и казаков Донского кадетского корпуса, остававшихся в Новочеркасске после оставления его партизанами и приехавших в Арпачин уже после того, как партизаны выступили на Веселый, в желании скорее их догнать, при требовании от хуторского атамана обывательских подвод войсковой старшина Тихонов случайно убил из винтовки хуторского казака. Отец убитого приехал в Веселый с жалобой к Походному атаману. Генерал Попов знал лично Тихонова, допускал возможность несчастного случая, но, чтобы эти «случаи» не повторялись и не клали бы пятна на партизан, приказал произвести расследование и виновника предать суду. Отец-старик был удовлетворен, но в ту же ночь группа полковника Биркина, а с ней и войсковой старшина Тихонов, ушла в Добровольческую армию, что вызвало впечатление, что она бежала от ответственности. Это вызвало негодование партизан.

Генерал Попов всегда придавал большое значение, как одному из видов борьбы с красными, пропаганде и политической разведке в их стане. Пользуясь трехдневной стоянкой в Веселом, приказал начальнику особого отделения Д.М. Афанасьеву собрать всех сотрудников и провести с ними двухчасовую «беседу» об их работе среди местного населения, где будут проходить партизаны, в среде Красной гвардии, о казачьих настроениях, о мероприятиях советской власти на Дону и т. д. и просил Афанасьева два раза в неделю представлять ему сводки «казачьей температуры». В этом отношении он оказался очень требовательным и никогда не довольствовался сухими докладами, но требовал материалы, на основании которых эти доклады основывались, и глубоко вникал во все слышанное. Основываясь на полученных сведениях, он сам вел особые таблицы по округам, отмечая изменение казачьих настроений и мероприятий советской власти, и, принимая то или иное решение, всегда пользовался собранным у него материалом.

Во время стоянки главных сил в Веселом почти что все конные отряды были расположены на хуторах в 10–15 верстах от Веселого. Один из этих отрядов имел перестрелку у хутора станицы Богаевской, где укрылись мужики хутора Веселого во главе с Думенко. Оставшиеся же жители хутора говорили партизанам: «Уходите от нас… Большевики люди хорошие, зла нам не сделают».

В том же хуторе один партизан не-казак, называвший себя офицером, за игру в карты, а главное, за кражу револьвера у другого партизана отрядным судом был приговорен к смертной казни. Но генерал Попов приговора не утвердил, сказав: «Зачем убивать дурака? Выгнать его из отряда. Пусть идет на все четыре стороны. Удастся ему «там» спастись – его счастье, нам его крови не нужно», и этот партизан был изгнан.

При подготовке операции против Великокняжеской начальник штаба отряда полковник Сидорин по приказанию Походного атамана послал не только конные разъезды для производства глубокой разведки, но посылал в станицу и агентов особого отделения. Так, 18 февраля хорунжий Калмыков сообщил, что Великокняжеская занята красным отрядом Кулакова.

19 февраля из Веселого партизаны широким фронтом двинулись через хутор Хомутец, зимовники Демина, Пишванова и т. д. Отряд Чернушенко выбил Красную гвардию Думенко с зимовника Орлов-Подвал.

20 февраля весь отряд сосредоточился на зимовниках Пишванова, Королькова, Жеребкова, Орлов-Подвал и др. Штаб Походного атамана был в районе зимовника Королькова, и отсюда в ночь на 21-е был послан в глубокую разведку в Великокняжескую юнкерский взвод с есаулом В. Крюковым. Задача была им выполнена блестяще, но два юнкера было ранено. Это были первые раненые у партизан после оставления Новочеркасска.

20 февраля на зимовник Королькова казаком из отряда Голубова было доставлено письмо от него самого к «братьям-партизанам», в котором он предлагал вернуться в Новочеркасск, гарантируя всем жизнь, чтобы «отстоять Дон от красных». По распоряжению генерала Попова письмо это, чтобы «не смущать людей», не было передано брату Голубова Алексею, партизану Гнилорыбовского отряда. Казак этот рассказал о расстрелах в Новочеркасске, после того как Красная гвардия Ю. Саблина 13 февраля вошла в Новочеркасск, как командующий революционными казачьими войсками сотник Смирнов с казаками 10-го и 27-го Донских казачьих полков спасали раненых партизан. Но спасти всех не удалось, много было расстреляно или выброшено из окон госпиталей. Рассказывал о том, что в Кривянской Красной гвардией Петрова были расстреляны студенты В. Стефанов и С. Ершов, оставленные в Новочеркасске для подпольной работы. Это были первые жертвы подпольщиков-партизан.

В тот же день по просьбе калмыков Платовской станицы помочь им в борьбе с Красной гвардией из местных крестьян генерал Попов выделил особый сводный отряд полковника Мамонтова. 21 февраля этот отряд с успехом выполнил поставленную ему задачу: разбить красные отряды Никифорова и Думенко у хуторов Соленый и Шара-Булук. Отряд Чернушенко побывал в хуторе Казюрине и, «проскочив» до Орловки, имел там бой, а отряд Назарова добирался до Мартыновым, где тоже имел бой. Другие отряды почти без боя заняли станицу Платовскую, где генерал И.Д. Попов приступил к формированию калмыцких сотен.

С зимовника Орлов-Подвал Походный атаман командировал в северные калмыцкие станицы есаула Холмского и прапорщика Куркусова с задачей организовать в этих станицах калмыцкие партизанские отряды.

Выполняя эту задачу, есаул Холмский с дороги послал вперед прапорщика Куркусова в район станиц Батлаевской и Ново-Алексеевской, чтобы подготовить сбор партизан. Позднее выяснилось, что Куркусов, прибыв в станицу Ново-Алексеевскую, просил своих верных друзей собрать тайно людей, которые готовы были бы пойти в отряд, обещая через несколько дней вернуться с новыми определенными инструкциями и указаниями «начальника», то есть есаула Холмского. Тайная запись в «партизанский отряд» в станице Ново-Алексеевской быстро дала сотню людей на прекрасных конях, готовых в любой момент присоединиться к партизанам генерала Попова, но… плохо вооруженных. Прошло два-три дня, в станицу Ново-Алексеевскую не явились ни Холмский, ни Куркусов, то есть они были пойманы большевиками, рыскавшими по калмыцким станицам, и расстреляны.

Почти одновременно с этим в районе северных калмыцких станиц, пользуясь еще поручением атамана Назарова организовать калмыков для борьбы с большевиками, прибыл полковник Мангатов¹⁰⁵в сопровождении войскового старшины Болдырева, есаула Макарова и сотника Абушинова, большевики, напав на их след, безуспешно охотились за ними, так как калмыки их тщательно укрывали. К концу февраля полковник Мангатов со своими помощниками приехал в станицу Ново-Алексеевскую в санях, запряженных четверкой хороших коней. Остановились они в доме Уланова, где устроили летучее совещание с местными активными антибольшевиками. Это была их последняя «организационная» деятельность. Отсюда они все четверо направились с докладом к Походному атаману.

В Ново-Алексеевской к ним присоединились десятка два вооруженных калмыков. Отсюда Мангатов с группой до 25 человек направился в станицу Великокняжескую, рассчитывая там «поймать» партизан атамана Попова, но… опоздал. Партизаны оставили Великокняжескую и двинулись в восточные коневодства. У станицы Великокняжеской группа Мангатова нарвалась на сильный красногвардейский отряд. Полковник Мангатов был убит. Группа его рассеялась, и часть ее во главе с сотником Абушиновым по одному-два человека присоединилась к отряду генерала Попова, который через некоторое время командировал Абушинова в северные калмыцкие станицы с группой калмыков для организации в этих станицах калмыцких восстаний, что через некоторое время и увенчалось успехом.

21, 22 и 23 февраля главные силы партизан занимают зимовники Янова, Жеребкова и др. Семилетовский отряд занимает Михайловку, откуда высылаются разъезды к Казенному мосту, где они имели столкновения с разъездами красных.

24 февраля партизаны вели наступление на Казенный мост. Об этом мною написано в № 50 «Родимого Края». Было взято много пленных, среди них комиссар Чесноков, два орудия и три пулемета. У партизан было убито 9 человек и 40 раненых. Был убит и командир 2-й пешей Семилетовской сотни, офицер редкой храбрости и хладнокровия есаул Пашков. Это была большая потеря. После занятия Казенного моста отряд Семилетова ночевал на зимовнике Меснякина, куда из Великокняжеской прибыла делегация из трех казаков, сообщивших, что ночью красные оставили станицу.

25 февраля была занята без боя Великокняжеская, в которой было захвачено шесть орудий, значительное количество патронов и снарядов, много военного имущества (в том числе и полевая радиостанция), но очень мало винтовок, которые все были отправлены генералу И.Д. Попову для вооружения калмыков. Первыми вошли в станицу юнкера есаула Слюсарева и отряд войскового старшины Гнилорыбова. 26 февраля отряд Мамантова оставил Платовскую под защиту калмыцких сотен генерала И.Д. Попова и также пришел в Великокняжескую. Здесь были получены сведения о расстреле Войскового атамана Назарова и семи генералов и офицеров. С этого момента Походный атаман генерал Попов является и временно исполняющим должность Войскового атамана, то есть носителем верховной власти на Дону.

На станичном сборе Великокняжеской, на котором присутствовало много казаков из ближайших хуторов и станиц, генерал Попов рассказал о последних днях атамана Каледина и призывал к борьбе с большевиками, указав на то, что несет казакам советская власть. Многое обещали, но ничего не решили. На другой день на сборе казаки выразили готовность присоединиться к партизанам, но при условии, что станица не будет ими оставлена. Генерал Попов разъяснил, что остановка партизан в Великокняжеской может быть только временной, так как «усидеть» на железной дороге под угрозой красных и с севера, и с юга, не имея тыла и пополнений, трудно, и что партизаны в случае нажима большевиков от Царицына и Торговой, чтобы не делать станицу ареной боев, перейдут в восточные коневодства, где будут не только ожидать всеобщего пробуждения казаков, но и будут беспокоить большевиков своими набегами, напоминая казакам о своем существовании. Все это казаков не удовлетворило, и из ополчения станицы ничего не вышло. А когда подписывался станичный приговор о необходимости поддержать партизан, то из 500–600 человек, бывших на сборе, подписалось лишь 28 человек, да и то в большинстве представители хуторов.

Из захваченных в Великокняжеской советских газет, воззваний, декретов и пр. видно было, что советская власть чувствует себя на Дону не твердо, что казаки на местах воздерживаются от применения советских декретов, а больше тяготеют к казачьим «обыкновениям». Во многих станицах на требование центральной власти заменить атаманов выборными Советами станичные правления переименовывались в Советы, а атаманы в их председателей. Во многих местах области, начиная с Новочеркасска, появились подпольные казачьи организации.

О работе этих организаций впоследствии писал г-н Олин в «Донской Волне» («Тайные работники»), в то время Походный атаман приказал начальнику особого отделения увеличить кадр чинов его отделения для их посылки во все округа для установления связи с подпольными организациями и другой работы того же характера. Кадр был увеличен на шесть человек из числа партизан, имевших склонность к «сильным ощущениям» (два было из Юнкерского отряда, по одному – из Назаровского и Гнилорыбовского и два из Семилетовского).

Из советских газет стало известно, что основные силы красных, занявших Новочеркасск, – отряды Сиверса, Саблина и Петрова под общей командой Антонова-Овсеенко – переброшены на Украину, чтобы задержать движение туда немецких войск. На их место организуются отряды Красной гвардии из местных рабочих и крестьян, причем последние, в большинстве, не идут в эти отряды.

26 февраля на казачьих собраниях выступали войсковой старшина Гнилорыбов, полковник Мамантов и есаул Ф.Д. Назаров. На их призыв отозвалось примерно около 200 человек учащейся молодежи во главе с учителем реального училища И. Дудкой.

27 февраля Конно-Офицерский отряд Чернушенко после коротких боев занял хутора, лежащие на север от железнодорожной линии Великокняжеская – Двойная. В этот же день на станцию Эльмут (в 18 верстах на север от Великокняжеской) прибыл из Царицына красный бронепоезд и несколько эшелонов Красной гвардии. Несколько эшелонов было обнаружено и на ст. Двойная. В первом завязавшемся бою у ст. Эльмут участвуют отряд Назарова и часть Семилетовского отряда.

28 февраля красные подвезли новые части. На усиление Назарова посланы остатки семилетовцев и отряд Гнилорыбова. Временами бой доходил до рукопашного. Красные отходили, потом вновь шли в атаку. На ст. Великокняжеская была захвачена телеграмма, что от Торговой движется бронепоезд и несколько эшелонов пехоты. Так как в план Походного атамана не входило долго задерживаться в Великокняжеской, то он приказал начать отход в глубь восточных коневодств, а для взрыва железнодорожного полотна на Торговую был послан сотник Е. Ковалев. При оставлении Великокняжеской 1-й Семилетовской конной сотне пришлось вести упорный бой у хутора Н. Кундрюческого.

За время пребывания в Великокняжеской отряд Чернушенко сделал набег на хутор Каменский, а Юнкерский и Атаманский отряды – на хутора Кундрюческий и Тавричанский.

Поздно ночью на 1 марта все отряды собрались на зимовниках Михайлюкова, № 1 и № 2 и Егора Пишванова, у которого были уничтожены красные разъезды, где и простояли весь день. Наблюдение за Великокняжеской, которую заняли красные, вели юнкера Слюсарева. В этот же день калмыцкие сотни Платовской станицы под напором больших красных сил во главе с генералом И.Д. Поповым отошли на зимовник Орлов-Подвал.

2 и 3 марта партизаны ведут усиленную разведку в глубь восточных коневодств и вокруг своего расположения. Отряд Чернушенко имел значительный бой с большевиками у хутора Эльмутинского, когда он совершал новый набег на хутор Каменский.

Bepul matn qismi tugad.