Kitobni o'qish: «Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII»

Name: Кардинал Ришелье. Самый дальновидный и удачливый политик у трона Людовика ХIII
Author: С.В. Веджвуд
ISBN: 978-5-9524-6581-7

С.В. Веджвуд

Shrift:

C.V. Wedgwood

RICHELIEU

AND

THE FRENCH MONARCHY

Кардинал Ришелье

Глава 1
Ришелье и французская монархия

Эта книга – рассказ о жизни человека. Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришелье, был первым министром Франции на протяжении восемнадцати решающих лет XVII века (1624–1642). В тот период во Франции произошло два крупных изменения. Во-первых, монархия укрепилась настолько, что ее устои оставались незыблемыми даже в тот долгий период, когда Людовик XIV был несовершеннолетним и произошел ряд антиправительственных мятежей, известных под общим названием «Фронда». Во-вторых, Франция стала главенствующей державой на Европейском континенте как в политике, так и в области культуры и искусства.

Принимая во внимание все объективные силы, которые способствовали двум указанным изменениям, в обоих случаях невозможно не отдать должное достижениям кардинала Ришелье. Роль личности в истории обычно переоценивают. Вместе с тем не менее ошибочным кажется современный модный подход, согласно которому роль личности в истории вовсе отрицают и приписывают все исторические достижения социальным или экономическим силам. Если силы, которые находятся за пределами влияния отдельной личности – духовная сила великого религиозного возрождения, экономическая и социальная силы, вызвавшие повышение национального сознания французов, – и играли важную роль при укреплении французской монархии, едва ли они привели бы к должным результатам, если бы во главе государства не стоял такой человек, как кардинал Ришелье. Трудно себе представить меру его величия, благодаря которому стали возможными укрепление французской монархии или развитие Европы в XVII веке.

Кардинал был личностью настолько яркой и производил настолько сильное впечатление, что при его жизни почти каждое событие в Европе, каким бы незначительным оно ни казалось, зачастую объясняли его тайным или явным вмешательством. Англичане ошибочно полагали, что он развязал войны за независимость Шотландии 1638 и 1640 годов. Испанцы вполне обоснованно считали, что он стоит за восстаниями в Португалии и Каталонии. По численности его шпионы или агенты в Европе не уступали конно-полицейским стражам в самой Франции. Многие современники представляли Ришелье этаким коварным всевластным пауком, сидевшим посреди громадной паутины интриг.

Сейчас преобладает иная точка зрения, согласно которой столь сильные, яркие личности не обязательно служат ведущими силами истории. Под яркими, но поверхностными достижениями искусного дипломата и проницательного политика скрыты сложные, многоцветные узоры, сплетенные миллионами других людей. Ришелье в самом деле не мог бы достичь столь внушительных результатов, если бы не удачное стечение обстоятельств, не благоприятные возможности, включенные в более обширный и сложный замысел. Франция не стала бы ведущей европейской державой, если бы не ее закаленные, трудолюбивые крестьяне, неустанно трудившиеся на виноградниках и в оливковых рощах, и не ее изобретательные ремесленники, ткачи, сидевшие за станками в Лионе и Туре, рабочие стеклодувных заводов в Мо. Большую роль сыграла и французская практичная и экономная буржуазия, серьезные и расчетливые лавочники в сотнях провинциальных городов. Французская монархия не окрепла бы без общего желания стабильного правительства, которое стало следствием растущего процветания и необходимости экспансии.

Ришелье достиг лишь необходимых результатов. Более того, его нельзя назвать творческим государственным деятелем, так как он не изобрел ничего нового. Зато он обладал талантом выбирать, если того требовал случай, уже существующие во французском государстве силы и укреплять их за счет других.

Его величие проявлялось и в дальновидном противодействии враждебным элементам, которые препятствовали возникновению французского национального государства. Если бы в тот решающий период национального развития во Франции не нашлось государственного деятеля, обладавшего проницательностью и сильной волей, вся история Европы, безусловно, была бы другой. Возможно, все окончилось бы центральноевропейской консолидацией под властью Габсбургов или даже Швеции. Франция могла распасться на части, как Германия, из-за пагубного разобщения классов и провинций. Франция как монархия могла загнивать изнутри, как загнивала Испания, из-за негибкости и разложения монархического правительства.

Целью жизни Ришелье было предотвращение подобных бедствий. Благодаря тому, чего он достиг, его следует причислить к важнейшим личностям в европейской истории.

В XVII веке к политическим проблемам подходили еще с некоторой простотой, свойственной временам Гомера. Почти никому тогда не приходило в голову, что, например, изучение статей расходов французского путешественника важнее для государственного деятеля, чем любовные похождения брата французского короля. Если современному читателю кажется, что наша книга перенасыщена ссорами и интригами членов королевской семьи, необходимо помнить, что подобные события играли непропорционально важную роль в структуре тогдашней политики. Многочисленные мемуары того времени, личные письма самого Ришелье, доклады его агентов, депеши послов – все сосредоточено на личностях. Историк испытывает большое искушение пойти по их стопам; возможно, противиться такому искушению ошибочно, так как внимание к личности весьма ярко характеризует тот период.

Власть в то время по-прежнему была сосредоточена в руках нескольких человек. Если внимание к влиятельным людям той эпохи и не позволяет нарисовать всеобъемлющую картину, оно позволяет вполне четко разглядеть политический фон. История Франции при жизни Ришелье и даже при правлении Ришелье – предмет бесконечной глубины и сложности; однако это лишь малая часть содержания жизни и поступков Ришелье – микрокосм целого, настолько существенным был он для Франции и для своего времени.

Глава 2
«Арман за короля»

Летом 1585 года, во время мирной передышки в религиозных войнах, Генрих III, последний король Франции из династии Валуа, держал в Париже вырождающийся и блестящий двор. Немного в стороне от ярких фаворитов короля, ближе к внешнему краю высшего общества, находился главный прево Франции Франсуа дю Плесси де Ришелье, в чью задачу входило следить за дисциплиной при дворе и в городе и заботиться о том, чтобы королевские указы исполнялись. Он был верным приближенным короля. Его предки принадлежали к одной из знатных семей Пуату. Хотя отец Ришелье не обладал крупным состоянием, он отличался большой порядочностью. Он женился на Сюзанне де ла Порт, дочери видного парижского адвоката. У этой почтенной супружеской пары не было ни особого желания, ни средств для того, чтобы блистать при дворе или даже бывать там чаще, чем того требовал долг. По большей части они проживали в небольшом замке на правом берегу Сены, в приходе Сент-Эсташ (Святого Евстахия), где 9 сентября Сюзанна родила своего четвертого ребенка и третьего сына, тщедушного, болезненного мальчика.

Поначалу казалось, что младенец не жилец; он отказывался от молока кормилицы-парижанки и, наверное, рано умер бы, если бы родители не выписали для него молодую кормилицу-крестьянку из Пуату. После того как стало ясно, что мальчик выживет, родители решили исполнить свой долг перед обществом, устроив пышную церемонию крещения. Улицу, ведущую от их дома к церкви Святого Евстахия, украсили триумфальными арками, а старшие дети Ришелье, малыши в бархатных платьицах, расшитых золотом, бросали свежие розы под ноги приглашенным. На банкете по случаю крещения король и другие высокопоставленные гости лицезрели вымпел над парчовой колыбелью новорожденного со словами «Regi Armandus» («Арман за короля»). Таким образом, Арман Жан дю Плесси де Ришелье еще в колыбели был официально отдан на королевскую службу.

Франсуа дю Плесси было 37 лет, когда родился его третий сын. Пять лет спустя он умер, подорвав здоровье во время суровой службы во время гражданской войны. Его вдова, оставшись с пятью маленькими детьми и в больших долгах, уехала в фамильный замок, чтобы растить там детей под придирчивым взглядом свекрови. Старшая мадам де Ришелье оценивала людей по гербам на их щитах. И поступки ее были соответствующими: так, она вынудила сына, когда тот был еще совсем молодым человеком, подвергнуть риску карьеру, убив на дуэли человека, с которым его благородные предки состояли в ссоре. Неизвестно, почему она согласилась на брак сына с Сюзанной де ла Порт, чей отец принадлежал к так называемому «дворянству мантии», то есть дворянство было ему пожаловано за заслуги в юридической деятельности. Возможно, надеялись на крупное наследство; однако надежды так и не осуществились. Молодая вдова, не имевшая собственного состояния, вынуждена была уживаться с грозной свекровью. Очевидно, переносить высокомерие свекрови Сюзанне помогала глубокая вера. Молодая вдова утешалась заботами о детях и покорно подчинялась мадам де Ришелье-старшей. Хотя об этой сдержанной, выносливой женщине известно мало, ее черты проявились в характере сына; именно от нее мальчик унаследовал то суровое самообладание, какого недоставало более буйным представителям семьи Ришелье.

Таким образом, ранние годы Арман Жан дю Плесси провел в замке Пуату, где мать и бабушка еле сводили концы с концами, дабы обеспечить его старшего брата, получившего место пажа при дворе. Латыни мальчик учился у священника, а верховой езде – у конюхов. Он был хрупким ребенком, отличался повышенной возбудимостью и способностью быстро все схватывать. Его карьера была определена еще до того, как ему исполнилось девять лет. Старший брат должен был стать придворным; второй брат был предназначен церкви; Арману Жану оставалась армия. Вначале его отправили в Наваррский коллеж, своего рода французский Итон, где он должен был овладеть латинской грамматикой, искусством сочинения и философией. После окончания коллежа он поступил в академию кавалерии, где обучался фехтованию, верховой езде, танцам и хорошим манерам. Мать и бабушка были им довольны. Помимо больших природных способностей, он отличался редким, почти страстным рвением к усердной работе, феноменальной памятью и сосредоточенностью. В число его талантов входили также способность без труда и красиво говорить, хорошее сложение, внимательность и изящество движений. К семнадцати годам он считался признанным кавалером, и все преподаватели прочили ему блестящее будущее при дворе или на поле боя.

Именно тогда его старший брат Альфонс, который готовился стать епископом в Люсоне, потряс родню, объявив о своем желании вступить в монашеский орден картезианцев. Его решение стало ударом для родственников. Люсон, дар Генриха III, оставался одним из немногих фамильных владений, и благосостояние семьи во многом зависело от доходов люсонского диоцеза. Довольно долго Люсоном управляли доверенные лица, назначавшиеся семьей Ришелье до тех пор, пока не достигнет нужного возраста кто-нибудь из семьи. Альфонс не мог принять судьбоносное решение в более неудобное для его родственников время. Ничего не оставалось делать, как просить семнадцатилетнего Армана Жана – точнее, приказать ему – выбрать церковную стезю вместо брата. Ему пришлось сменить короткие штаны и бархатный мундир на тусклую сутану, а развязную походку военного – на сдержанный шаг ставленника, ожидающего рукоположения. Большая жертва для молодого кавалера на пороге блестящей военной карьеры!

«Да будет исполнена Божья воля, – послушно писал он матери. – Я приму все ради блага церкви и славы нашего дома». Его путь изменился, но не изменилась его цель. Он был честолюбив и прежде, несомненно, видел в военной карьере дорогу к высокому посту; после смены курса он перешел к церковной карьере, имея в виду ту же цель. Собранность и решительность, с какими он совершил переход от одного вида деятельности к другой, демонстрировали и силу его характера, и неизменность его цели.

Арман несколько самодовольно рассуждал о «благе церкви и славе нашего дома», но, вероятно, даже на таком раннем этапе им владело стремление к власти и могуществу. Для своего выпускного сочинения он выбрал эпиграф «Quis erit similus mihi?» («Кто будет равен мне?»). Однако он отличался от большинства тщеславных молодых людей крайней серьезностью подхода. Последнее стало очевидным с того мига, как он начал новую карьеру. В те времена общество снисходительно смотрело на шалости молодых людей даже в монашеских орденах; от Армана не ожидали, что он будет вести жизнь, полную лишений, станет ученым-богословом или образцовым пастырем. Он мог, если хотел, пусть и украдкой, по-прежнему предаваться многим мирским радостям и удовольствиям. До тех пор, пока молодой епископ избегал откровенного скандала, он по-прежнему мог оставаться на хорошем счету.

Ришелье сделал гораздо более, чем от него ожидалось. Он сразу же отказался от всех мирских радостей и на протяжении нескольких лет прилежно изучал богословие. Он оттачивал ум об оселок диспутов с самым знаменитым диалектиком своего времени, английским иезуитом Ричардом Смитом. В возрасте 21 года он поехал в Рим, где его ученость и хорошие манеры произвели превосходное впечатление на Ватикан. В Риме, хотя ему недоставало нескольких лет до канонизации, его рукоположили в сан епископа Люсонского.

Арману предстояло принять трудное решение. Благодаря тому, что его любимый старший брат уже стал придворным, а сам он завоевал репутацию хорошего проповедника, он мог бездельничать в залах Лувра, ища королевских милостей, и надеяться на какое-нибудь выгодное назначение. Он добровольно выбрал другой путь, всерьез отнесясь к сану епископа Люсонского, и на несколько лет похоронил себя в жалком городишке среди нездоровых западных болот. Одной из причин стала его собственная бедность и бедность его семьи. Однако его образцовое поведение на месте главы епархии доказывает, что у него имелся и другой замысел. Он не знал лучшего способа изучить науку управления, чем на опыте, полученном из первых рук.

Ришелье приехал в Люсон зимой, за несколько дней до Рождества 1608 года. Капитул, отрицавший привилегии его семьи, встретил его холодно, а «отцы города», многие из которых были гугенотами, отнеслись к молодому епископу со смесью любопытства и презрения. В ответ на официальное приветствие молодой епископ высказался дружелюбно, но осторожно. «Я знаю, что некоторые из вас не едины с нами в вере, – сказал он, – но надеюсь, что все мы будем едины в любви, и я сделаю все, что в моих силах, дабы это осуществилось, ибо так будет лучше всего для нас и радостнее всего для короля, которому мы должны стремиться всемерно служить». Таким образом, с самого начала своей официальной карьеры он подчеркивал важность исполнения подданными долга перед королем. Эта мысль постоянно повторяется в его произведениях.

В Люсоне было мрачно и сыро; все трубы во дворце епископа так немилосердно дымили, что невозможно было разжечь огонь. Сам дворец оказался грязным и полуразрушенным. Когда молодой епископ распаковал свои немногочисленные пожитки, оказалось, что некоторые его одеяния пропали в дороге. Кафедральный собор был полуразрушен, в Люсоне и его окрестностях свирепствовала малярия, и нигде не было ни нормального сада, ни проспекта, где он мог бы спокойно прогуливаться. «Мой дом – моя тюрьма», – написал Ришелье другу и сразу занялся исправлением недостатков. Он послал за новыми облачениями, заказал в Париже две дюжины серебряных тарелок и меховую муфту, чтобы держать руки в тепле. Он нанял опытного мажордома – настолько опытного, что тот оставался у него на службе всю жизнь, – и направил властям просьбу снизить жителям Люсона непомерно высокие налоги.

Полученный опыт закалил Ришелье, полученное им образование расширило его кругозор. И все же любопытно, что уже в довольно раннем возрасте он уяснил свои жизненные цели. Так, он считал, что престиж епископа повысится, если тот приведет свой дом в порядок и будет обедать на серебре. На протяжении всей жизни он настаивал – разумеется, опираясь на идеалы своей эпохи, – что для власть имущих важны манеры, формальности и не бросающиеся в глаза признаки благосостояния. Кроме того, облегчив налоговое бремя своей паствы, он продемонстрировал практичный и ответственный подход к насущным задачам, который всегда был свойствен его политике. В последнюю очередь, заказав муфту для своих мерзнущих рук, он позаботился о сохранении максимальной работоспособности своего не слишком здорового тела, которое всю жизнь создавало препятствия для его острого ума. Несмотря на полученную военную подготовку и мышечную гибкость, Ришелье так и не приобрел крепкого здоровья. С юных лет он страдал от плохой циркуляции крови, проблем с пищеварением и регулярных, лишающих его сил приступов мигрени. Поэтому, уделяя повышенное внимание здоровью, он проявлял благоразумие, которое позже не раз спасало его.

Нездоровье для Ришелье никогда не было предлогом для бездействия. Немногие письма, сохранившиеся от того периода его жизни, свидетельствуют о многочисленных задачах, которыми он тогда занимался. Его заботили благосостояние паствы и поддержание собственного престижа, порядок в диоцезе, вопросы религиозного образования и спасения душ. В любую погоду он посещал отдаленные приходы; он написал ряд интересных теологических работ, многие из которых составлены в доступной для необразованных прихожан форме. Он переписывался с такими видными деятелями французского религиозного возрождения, как п. де Берюль из Парижа и благородная Антуанетта Орлеанская, которая стала образцовой монахиней в близлежащем монастыре Фонтевро, а позже основала собственный орден – Дочери Голгофы.

После религиозных конфликтов и катастроф предыдущего столетия Франция в XVII веке находилась в процессе религиозного возрождения, в котором немалую роль сыграли святой Франциск Сальский и святой Викентий де Поль, много сделавшие для развития мистического и практического христианства. Над французскими монастырями повеяло свежим ветром Реформации и новой святости. Примерно в то же время, когда Ришелье, по семейным причинам, перешел из армии в церковь, Жаклин Арно, получившая известность в религиозных кругах под именем матушки Анжелики, стала аббатисой крупного монастыря Пор-Рояль – ее родственники рассчитывали закрепить за семьей доходы от монастыря. Для девушки то не было большим лишением, поскольку она по-прежнему могла принимать участие в светской жизни. Так она и поступала до девятнадцатилетнего возраста. Но в сентябре 1609 года ее отец и мать в сопровождении веселых друзей напрасно прискакали из Парижа в Пор-Рояль. Ворота монастыря остались закрытыми. Дочь разговаривала с ними только через решетку. Отныне, по ее словам, она будет повиноваться своим обетам. Ее мучила борьба между послушанием Отцу Небесному и отцу земному. После того как возмущенные родственники ускакали, она упала в обморок прямо на своем посту. Вот с чего началось крупное реформистское движение, связанное с монастырем Пор-Рояль.

Такие же пыл и рвение, хотя и в меньшей степени, распространились по всей Франции. Молодые крестьянки рассказывали о видениях; у них на теле проступали стигматы; молодые люди из высшего общества образовывали конгрегации, посвященные Богородице, и соперничали друг с другом в строгости обетов, молитвах и послушании. Возникали новые монастыри и новые монашеские ордена. В 1604 году из Испании пришел орден кармелиток Святой Терезы, а реформированные францисканцы, капуцины, привлекали в свои ряды новичков из самых благородных семей. Именно к ним пришел Альфонс, брат Ришелье. Вместе с вновь обретенным духом святости шла новая решимость переубедить еретиков. В то время как гугенотский пыл остывал, а от их прежнего рвения оставался лишь пепел, молодые католики возмечтали вернуть протестантов в лоно истинной веры.

Люсон, расположенный в сердце Пуату, находился в местности, сильно зараженной «гугенотской ересью», что подогревало усилия реформированной католической церкви. Капуцины неустанно молились и проповедовали. Самым видным французским капуцином считался Франсуа Леклер дю Трамбле, которого называли отцом Жозефом. Он был высокообразованным выходцем из хорошей семьи, всего на несколько лет старше Ришелье. Этого серьезного и умного француза, который основал в Париже ораторианскую церковь, где будущих проповедников учили искусству самоотречения, вдохновлял пример отца Берюля. Молодой епископ Люсонский знал и почитал обоих религиозных деятелей; они были хорошо знакомы. Берюль основал вторую конгрегацию ораторианцев для молодых священников в Люсоне в те годы, когда тамошним епископом был Ришелье. Но именно отец Жозеф, познакомившись с Ришелье благодаря Антуанетте Орлеанской, вскоре поделился с ним великим замыслом, который, по его мнению, должна была исполнить католическая церковь в борьбе с еретиками и неверными. Отец Жозеф мечтал о новом крестовом походе против турок.

Ни праведник Берюль, ни фанатичный отец Жозеф не представляли себе до конца всего своеобразия личности Ришелье. Более того, превыше всего они ценили его житейские качества. Ришелье добросовестно исполнял обязанности епископа и был добрым католиком, однако в делах веры куда полезнее могли оказаться его таланты и его честолюбие. Берюль и отец Жозеф были не одиноки среди благочестивых деятелей французского религиозного возрождения, которые выделяли епископа Люсонского в качестве одного из возможных орудий Божьих для достижения необходимых целей в земной жизни. Трудно оценить задачи, с которыми Ришелье столкнулся на позднейших этапах своей деятельности, не осознав, насколько глубоко его взглядами и его политикой управляло подлинно религиозное рвение и насколько благочестивая партия во Франции привыкла рассчитывать на него еще до того, как он вознесся на вершины власти.

Ришелье отличался осторожностью, расчетливостью и большим честолюбием, но к славе он стремился в первую очередь ради блага церкви и французской монархии. Позже он укреплял французскую монархию с тем, чтобы она могла служить церкви и спасти ее. Ришелье можно обвинять в роковых заблуждениях в сфере христианского вероучения или, более того, в полном самообмане. Но мы не поймем ни его, ни его время, если усомнимся в искренности религиозных убеждений, которые шли рука об руку с его личным честолюбием.

Расчеты молодого епископа по-прежнему были связаны с Парижем. В 1610 году, когда Генрих IV намеревался начать войну с Испанией, его убил купленный испанцами Равальяк. Ришелье сразу же написал письмо с соболезнованиями королеве-регенту Марии Медичи, составленное в самых лестных выражениях. Друзья отговаривали его от отправки письма; по их мнению, все было слишком очевидно. Епископ Люсонский нехотя выждал еще пять лет. К 1615 году он был уже достаточно известен для того, чтобы духовенство поручило ему составить речь к монарху от имени Генеральных штатов – высшего совещательного учреждения сословного представительства страны. Речь, верноподданническая и учтивая, включала в себя обзор текущих политических проблем и отличалась широтой охвата, подробностью и проницательностью. Однако для нас интереснее всего то место, в котором епископ Люсонский обращает внимание короля на особую пригодность представителей духовенства для важных государственных постов.

Призвание священнослужителей, писал Ришелье, делает их крайне полезными для подобных должностей, так как они обладают обширными познаниями, отличаются благородством, сдержанностью и осмотрительностью, то есть, по его мнению, главными качествами, необходимыми для государственных деятелей. Кроме того, представители духовенства не так прочно, как выходцы из других классов, связаны личными интересами, способными навредить общему благу: поскольку им нельзя жениться, им не нужно накапливать богатства земные. Поэтому, служа королю и стране, они не думают ни о чем, кроме вечной и славной награды на Небесах.

Тонкий намек был понят, и королева-мать начала использовать епископа Люсонского в сложных дипломатических играх, которые вела Франция. Так, его отправили умиротворять мятежного кузена молодого короля, принца Конде, а через несколько месяцев назначили послом в Испании. Правда, последняя миссия не имела последствий: в ноябре 1616 года, накануне его отъезда в Мадрид, его назначили в Государственный совет на должность секретаря по военным и иностранным делам.

До поры до времени лишь близкие знакомые епископа Люсонского считали его не просто ловким карьеристом, обладавшим хорошими организаторскими способностями и талантом к ораторскому искусству, а также необычно возвышенным сознанием своих обязанностей перед обществом и перед Всевышним. Его первое краткое пребывание в должности выявило также силу и независимость его суждений.

Ришелье стал назначенцем и фаворитом королевы-матери, чью милость он сохранял благодаря редким комплиментам с эротическим подтекстом, на которые была падка не слишком умная увядающая женщина. После гибели мужа Мария Медичи придерживалась происпанского курса. В 1615 году ее планы увенчались церемониальным обменом королевскими невестами на границе Пиренеев. Мадам Елизавета (Изабелла Французская), старшая дочь Генриха IV и Марии Медичи, должна была выйти за инфанта Филиппа (будущего Филиппа IV), а инфанта Анна Австрийская, старшая дочь короля Испании, в свою очередь, становилась женой малолетнего короля Франции Людовика XIII.

Такой двойной брак, по сути, являлся признанием французской монархией главенства короля Испании в Европе. Роль Франции, которая в бурные годы правления Генриха IV считалась защитницей более малых стран от испанской агрессии, во многом свелась к роли страны-сателлита. В последнем не стоит винить одну Марию Медичи. В условиях, когда сторонников короля в стране, еще раздираемой религиозными противоречиями и местничеством аристократии, было меньшинство, бросать вызов могущественному соседу было неразумно и почти невозможно. Все сознавали необходимость мира, и королева-мать купила его по той цене, по какой его продавала Испания. Кроме того, за регентшей стояли политические руководители французского католического возрождения, крупная религиозная партия, известная под названием партия «святош». Испанская монархия отличалась завоевательными устремлениями; Испания пыталась в очередной раз перекроить Европу под руководством католиков. Где следовало находиться католической Франции в новом крестовом походе, если не на стороне Испании? По крайней мере, такие аргументы в то время выдвигала партия «святош». Королева-мать плыла по течению.

Ришелье не назначили бы министром иностранных дел, не выкажи он сочувствия такой точке зрения. Более того, будучи представителем духовенства и личным другом таких людей, как отец Жозеф, отец Берюль и личный духовник короля, иезуит отец Арно, он наверняка находил немало преимуществ в желании сблизить две великие католические державы, пусть даже за счет престижа Франции. Он не мог противиться такой политике, поскольку был и добрым католиком, и практичным государственным деятелем. Из-за постоянных угроз мятежей со стороны недовольной аристократии французское правительство превыше всего желало безопасности и стабильности. Время же для того, чтобы обратить вспять международную политику, которая, по крайней мере, закрепляла мир на границах, еще не пришло. Поэтому Ришелье осторожно заискивал перед испанским двором.

Впрочем, он с самого начала не особенно верил в успех политики умиротворения. Со свойственной ему циничной проницательностью он подозревал, что испанский крестовый поход за воссоединение христианского мира вовсе не бескорыстен и направлен на возвеличивание скорее испанской монархии, чем католической церкви. Ришелье прекрасно понимал, что французское правительство зашло по дороге примирения слишком далеко. Он считал, что необходимо бросить Испании вызов до того, как она возвысится настолько, что тягаться с ней будет невозможно. По его мнению, единственная конструктивная долгосрочная политика для Франции заключалась в создании союзов со всеми малыми европейскими странами, которые боялись испанской агрессии. Первый шаг в этом направлении он сделал, разослав европейским правителям-протестантам сообщения с утешительными заверениями в том, что франко-испанский союз ни в коей мере не следует считать угрозой другим союзам Франции.

Осторожный пробный шаг, направленный против испанского владычества, стал характерным для точки зрения Ришелье, но ему не дали двигаться дальше в этом направлении, так как правительство внезапно пало. Его первый срок пребывания в должности был коротким, а его последствия – горькими.

Людовику ХШ исполнилось 16 лет. Хотя в 1614 году его объявили совершеннолетним, Францией по-прежнему управляли его мать и ее фавориты, ее сводная сестра, итальянская авантюристка Леонора Галигаи, и ее муж Кончини. Эта парочка беззастенчивых спекулянтов с согласия королевы-матери управляла двором и государством. Кончини кичился своими наградами, задирал нос перед аристократами и часто оскорблял короля. Людовик, угрюмый, худосочный подросток, изливал душу и раскрывал свои мстительные планы единственному другу, главному конюшему Люину, льстивому уроженцу Прованса. Кончини не ждал неприятностей от этой парочки – мрачного ребенка и пустоголового спортсмена. Он не задумывался о том, какую ненависть питали к нему французские аристократы и простые парижане. Человек без единого друга – легкая добыча. Его жена, более сообразительная, уже подозревала, что им пора убираться во Флоренцию с награбленным добром. Никто не предупредил Кончини о зревшем против него заговоре. 24 апреля 1617 года барон де Витри, капитан королевской гвардии, по приказу Люина застрелил Кончини у входа в Лувр. Среди 50 лейб-гвардейцев, составлявших его свиту, лишь один обнажил шпагу в его защиту. Через час арестовали жену Кончини, как обычно, носившую на себе множество ценных украшений. Во дворце кричали: «Да здравствует король!» Молодой Людовик вскарабкался на бильярдный стол и с этого необычного возвышения радостно принимал приветствия придворных.

– Теперь я король, – повторял он, – я ваш король!

Королеву-мать поместили под домашний арест в ее апартаментах; ее правительство было распущено, и по крайней мере одного из прежних коллег Ришелье посадили в Бастилию. Сам он застраховался от полной катастрофы, обхаживая Люина, поэтому, когда он показался в ликующей толпе вокруг бильярдного стола, к нему отнеслись если и не с радостью, то, по крайней мере, терпимо.

Опасность еще не миновала. На следующий день, когда Ришелье проезжал по мосту Пон-Нёф, его карета оказалась в толпе разъяренных парижан; поворачивать назад было уже поздно. Епископ Люсонский со страхом наблюдал за тем, как толпа выволокла тело Кончини из ближайшей церкви и разрывала его на куски. В тот миг одна из его лошадей едва не задавила человека в толпе. Карету обступили. Ришелье понимал: если в нем признают одного из министров правительства Кончини, ему конец. Однако, решив, что парижане, скорее всего, не знают его в лицо, он храбро высунулся из кареты и спросил, что они делают. Ему ответили; он кивнул в знак одобрения.

«Какая верность королю!» – воскликнул он и предложил всем крикнуть: «Да здравствует король!» Толпа хором приветствовала короля, и карета Ришелье благополучно двинулась дальше, мимо растерзанных останков его бывшего патрона.

И при встрече с королем, и при встрече с толпой Ришелье выказал большое присутствие духа и большое бессердечие. Оба качества типичны для его личности: его жизнь и его карьера были для него священными, потому что он полагал, что и то и другое важно для Франции. Кончини всегда оставался для него лишь средством для достижения цели. Ни о какой благодарности к мертвецу в такой миг не могло быть и речи. Для Ришелье важнее всего было будущее. Однако он не совсем забыл человека, который первым возвысил его. Он сохранил в своих мемуарах портрет Кончини, лестный как для его личности, так и для его таланта. Более того, придя к власти, он назначил капитаном своей гвардии Сен-Жоржа, того самого лейб-гвардейца, который пытался помочь своему хозяину.

В то время Ришелье по-прежнему состоял на службе у королевы-матери; он договорился о ее отъезде в Блуа, откуда подробно сообщал королю и Люину обо всех ее передвижениях. Этот маневр не смягчил их сердец. Еще несколько лет король по-прежнему считал Ришелье тщеславным приспособленцем, которого подозревали в том, что он был протеже Кончини. Оставалось радоваться, что он не понес никакого наказания. Как только Ришелье понял, что роль самоназначенного шпиона ничего ему не даст, он счел лучшим для своей карьеры совершенно отдалиться от ссыльной Марии Медичи и постараться вернуть расположение короля благодаря личным заслугам. На какое-то время он вернулся в Люсон.

Пока он снова посвящал свое время исполнению обязанностей епископа, Франция существовала при новом режиме так же слабо, как и при прежнем. Люину хватало хитрости пользоваться юношеской привязанностью короля, однако не хватило ума понять, что нужно вовремя остановиться. К 1621 году, когда он умер, кредит доверия Люину был давно исчерпан. Тем временем делами Франции кое-как управляли старые министры Генриха IV, вызванные из отставки молодым неопытным королем. Нерешительные, но хитрые старики, развращенные завистью и интригами, наделали много ошибок как во внешней, так и во внутренней политике страны. Пюизьё де Силлери, Ла-вьёвиль – их имена ничего не значат ни для Франции, ни для истории. При них государственные финансы все больше запутывались. Тем временем Испания укрепляла свое ведущее положение в Европе, а более мелкие державы, которые когда-то действовали с оглядкой на французского короля, перестали верить в возможность возрождения Франции. Курфюрст Саксонский привел в замешательство французского посланника, спросив, есть ли такая личность, как король Франции.

На протяжении семи лет, с 1617 по 1624 год, удрученный Ришелье оставался в глуши. Однажды, из-за ревности Люина, его на год сослали в Авиньон. Ришелье придерживался весьма невысокого мнения о фаворите, который пользовался властью для обогащения своей алчной семьи, начиная с двух братьев и заканчивая дальними родственниками. «Если бы вся Франция была выставлена на продажу, – писал Ришелье, – они купили бы Францию у самой Франции». Тем временем королева-мать собирала вокруг себя недовольных аристократов. Чтобы предотвратить мятеж или смягчить его последствия, самому Люину пришлось обратиться к Ришелье с просьбой о помощи. Дважды епископ Люсонский, сумевший завоевать расположение Марии Медичи, убеждал ее помириться с сыном. Тем самым он лишал потенциальных мятежников их главы.

В августе 1620 года, после того, как в Ангулеме подписали последнее из нескольких мировых соглашений, Ришелье надеялся, что в награду его назначат хотя бы в Королевский совет. Король предпочел вознаградить его по-другому. Он обратился к папе с просьбой сделать Ришелье кардиналом, однако назначения пришлось ждать почти два года.

Разочарование было невыносимым, тем более потому, что к тому времени и его честолюбие, и его способности стали хорошо известными. Папский нунций откровенно заявлял, что епископ Люсонский – достаточно большой человек для того, чтобы управлять и королем, и его матерью. Более того, другие королевские министры воспылали к нему враждебностью, что в некотором смысле можно считать данью уважения к его огромным талантам. Они боялись, что, если он когда-нибудь станет одним из них, он совершенно их затмит. Все это время Ришелье с ужасом наблюдал за тем, как плохо управляемая Франция все больше подчиняется испанским интересам. Он пользовался всеми косвенными средствами, которые находились в его власти, чтобы изменить ход событий. Ему удалось примирить короля с матерью и склонить Марию Медичи к своей точке зрения, сделав так, чтобы она представила его мнение королю как свое собственное. Он вдохновил популярного памфлетиста Фанкана на брошюру под названием «Умирающая Франция», распространив свою точку зрения в народе.

Тем временем перемены происходили и в рядах французских «святош». Отец Жозеф уже несколько лет всерьез вынашивал замысел крестового похода против турок, в котором должна была участвовать вся Европа. Возглавить поход должен был романтически настроенный герцог Невера; с этой целью он основал новый военный Орден христианских рыцарей. Он уже получил призывы о помощи от греков, албанцев и поляков. Герцог обращался со своими замыслами к папе, великому герцогу Тосканскому и немецким принцам. В 1618 году он всерьез собирал войска и заказал корабли для участия в походе, а отец Жозеф проповедовал по всей стране священную войну, словно новый Петр Амьенский, организатор Первого крестового похода. Неожиданно король Испании запретил набирать участников Ордена христианских рыцарей в своих владениях. Отступничество Испании, величайшей католической державы в Европе, стало смертельным ударом для крестового похода.

Это событие оказало большое влияние на взгляды отца Жозефа. Он понимал, что воссоединение Европы – необходимый первый шаг в направлении священной войны. Претензии же Испании служить объединяющей силой во имя католической церкви ложны. Испания предала его крестовый поход; такое преступление он не мог простить. Отныне все его помыслы сосредоточились на возрождении его родной Франции и на желании, чтобы Франция встала во главе христианского мира. Самым подходящим орудием для великого дела отцу Жозефу казался Ришелье.

Власть этого фанатика, чье бледное, как у мертвеца, лицо, рыжая борода, стоптанные сандалии и рваная одежда были известны при большинстве европейских дворов, была огромна. Его посылали с дипломатическими миссиями, он был хранителем государственных тайн и доверенным советником королей и их министров. Он прикладывал все силы к тому, чтобы Ришелье назначили в Королевский совет.

Наконец, весной 1624 года, король уступил просьбе матери и увещеваниям отца Жозефа. Первый министр, де Лавьёвиль, ожесточенно противился назначению. Он предложил сформировать внешний кабинет, в котором может заседать Ришелье, не входя в непосредственный контакт с королем. Ришелье не попался в эту ловушку, понимая, что враги хотят помешать его доступу к монарху. Де Лавьёвиль попытался отправить его с посольством; Ришелье отказался от такой чести. Он понимал, что его способности и помощь друзей должны рано или поздно преодолеть шаткую оппозицию. В конце апреля король вызвал Ришелье к себе и предложил ему место в Королевском совете. Ришелье сразу же написал отцу Жозефу: «Поскольку вы – главное орудие, которое Господь использовал, чтобы вести меня к тем почестям, до которых я теперь возвысился, считаю своим долгом сообщить вам прежде всех остальных, что король удостоил меня поста первого министра».

Впрочем, Ришелье рано радовался, ибо официально во главе правительства по-прежнему стоял дряхлый де Лавьёвиль. С апреля по август между ними продолжался вялотекущий конфликт. Вначале Ришелье добился признания своего главенства среди всех остальных министров короля на основании своего ранга кардинала. Одержав победу, к неудовольствию де Лавьёвиля, он поручил журналисту Фанкану напасть на первого министра. В памфлете под названием «Обращение общественности к королю» де Лавьёвиля обвиняли в жадности и коррупции, которые превосходили жадность и коррупцию Кончини и Люина. В памфлете слегка преувеличили факты, однако в нем содержалась и изрядная доля истины. Более того, де Лавьёвиль не скрывал своего презрения к королю, которое несчастному Людовику XIII как будто суждено было возбуждать; так, де Лавьёвиль менял поручения послам после того, как они получали одобрение Королевского совета. Ришелье поспешил довести последнее до сведения короля.

Де Лавьёвиля арестовали 13 августа 1624 года, а 24 августа, за несколько дней до его 39-летия, главой Королевского совета назначили Ришелье. Две трети его жизни Францию раздирали религиозные войны. Страну объединил великий и популярный Генрих IV, однако в первые четырнадцать лет правления его сына страна снова пришла в упадок. Ришелье предстояло использовать треть еще остававшейся ему жизни для того, чтобы восстановить находившуюся под угрозой монархию, сплотить народ и построить прочный фундамент французской гегемонии в Европе, как в мирных занятиях, так и с точки зрения военной мощи.

Глава 3
Обстановка в 1624 году

Союз кардинала Ришелье с Людовиком XIII во многом определил будущее не только Франции, но и всей Западной Европы. Поэтому можно сделать паузу в развитии сюжета и вкратце рассказать о положении дел в Европе в то время, обстановке во Франции и о характерах двух людей, чье взаимодействие в следующие восемнадцать лет имело столь далекоидущие последствия.

В 1624 году в европейской политике важнейшую роль по-прежнему играл вопрос веры. Католицизм боролся с протестантизмом, Реформация – с Контрреформацией. Хотя прошло уже больше ста лет с тех пор, как суровый Лютер в Германии обнародовал свои 95 тезисов, война конфликтующих доктрин по-прежнему не утихала. Дело осложнялось распространением в среде протестантов кальвинизма. Последователи Кальвина оказались еще более воинствующими и нетерпимыми, чем сторонники Лютера; возможно, именно поэтому кальвинизм постепенно распространялся из Женевы, изначальной своей цитадели, на весь север Европы. С другой стороны, в католичестве возникли новые монашеские ордена иезуитов и капуцинов, представители которых активно занимались миссионерской деятельностью. Политическая карта раскола резко менялась в течение XVI века, когда господствующее положение в Европе заняла воинствующая католическая испанская монархия.

В конце Средних веков испанские королевства объединились и стали представлять собой мощную завоевательную силу. Крестовый поход против завоевателей-сарацин на самом Пиренейском полуострове завершился падением Гранады в 1492 году; однако воинственный дух не остыл и лишь поколение спустя нашел выход в борьбе с ересями внутри самого христианства. Таким образом, к 1624 году границы религиозного конфликта в Европе стали довольно расплывчатыми. В Германии шла общая гражданская война. Протестанты – жители Богемии, восставшие против своего короля-католика Фердинанда II, – призвали на помощь курфюрста-кальвиниста из Рейнской области, Фридриха V Пфальцского. После поражения Фридриха Богемию безжалостно вернули в лоно католической церкви. Однако дело Фридриха продолжили голландцы-кальвинисты, боровшиеся с католической Испанией. За шестьдесят лет до того они восстали против испанского сюзеренитета и с тех пор почти непрерывно сражались с испанцами. В своих боевых действиях против голландцев Испания опиралась на католические южные провинции Нидерландов (которые сегодня называются Бельгией), а также на рейнские крепости, отвоеванные у побежденного Фридриха V. Поэтому голландцы, естественно, оказали гостеприимство бежавшему Фридриху и его семье; изгнание испанцев из владений Фридриха V отвечало и их собственным интересам. Однако это еще не все. Законного и победоносного короля Богемии, Фердинанда фон Габсбурга, избрали императором Священной Римской империи, как называлось государство – сюзерен Германии. Вдохновленный успехом в Богемии, Фердинанд решил покончить с протестантизмом в Германии и вернуть в лоно католицизма все земли, утраченные в предыдущем столетии. Следует добавить, что тестем низложенного Фридриха V был король Англии, а король Дании приходился ему дядей. Оба родственника были протестантами. Хотя они не объявляли войну императору Священной Римской империи, ожидалось, что оба они могут так поступить в любой миг.

Впрочем, религия не была единственной движущей силой этого запутанного конфликта. Вероятнее всего, религия уже не была и сильнейшим мотивом. Как бы ни кипели страсти, они были всего лишь испарениями, которые скрывали подлинные очертания европейской политики. Главный европейский раскол был связан не с религией, а с политикой. В конечном счете борьбу вели не одна церковь против другой, а одна нация против другой.

Это слово, «нация», соответствует тому, что для нас выражает знакомую идею государства; но триста лет назад национальные государства находились лишь в зачаточном состоянии. Людей, говоривших на одном языке под властью того или иного правителя, уже отличала некоторая солидарность. Умные политические руководители, например Елизавета в Англии или Генрих IV во Франции, использовали и укрепляли такую новую общность. Но в то время национальная солидарность редко была развита до такой степени, чтобы противостоять, в отсутствие умелого руководства, стремлению к раздробленности, которое вдохновлялось иными силами. До восшествия на престол Генриха IV французов разделяли не только вера и местные интересы. Они не считали зазорным призывать себе на помощь иностранцев. Так, французские католики призывали испанцев, которые сражались на их стороне, а гугеноты пользовались помощью германских княжеств. В Германии, несмотря на сентиментальные изъявления преданности германским свободам и германской идее, ничто не удерживало вместе многочисленные княжества, входившие в состав так называемой Священной Римской империи, кроме общего языка. Такая объединяющая сила была несравнима с местническими интересами отдельных групп и региональных правителей, и Германия являла собой прискорбную картину воюющих между собой эгоистических государств.

Итак, хотя термин «нация» существовал и некоторые национальные государства – Англия, Дания, Швеция, Испания – уже ощущались как нечто единое, понятие «нация» в ее современном смысле, со всеми сентиментальными и политическими подтекстами, было еще чем-то трудноосязаемым. Прочие виды изъявления преданности постоянно вступали в противоречие с новым понятием верности нации: верность званию, религии, даже рыцарским орденам. Например, представители высшей европейской знати заключали брачные союзы без оглядки на политику своих правителей. Французские герцоги женились на итальянских принцессах, германские курфюрсты брали в жены наследниц французских благородных домов, часто без одобрения соответствующих монархов. Владения некоторых аристократов находились в подчинении нескольких разных правителей. Владения герцога Лотарингского, принца Священной Римской империи, формально подчинялись императору Священной Римской империи, хотя часть приграничных земель находилась под властью короля Франции. Еще одно пограничное герцогство, Бульонское, со столицей в Седане, стратегической крепостью на французской границе, официально входило в состав Священной Римской империи, хотя герцог Бульонский владел землями, которые также находились во власти французской короны, и считался одним из высших аристократов Франции. Набожный герцог Неверский, влиятельный французский аристократ, чьим религиозным пылом воспользовались греки и албанцы, призвав его к себе на помощь против турок, происходил из итальянской семьи и был наследником итальянского Мантуанского герцогства.

Приказы, отдаваемые правителями, и полученные от них награды не были, как в наши дни, любезными признаками официальной благодарности. В то время они по-прежнему подразумевали или должны были указывать на некоторые феодальные обязательства старинных рыцарских орденов. Когда сэр Томас Арундел из Уордура, путешествуя за границей, принял от императора титул графа Священной Римской империи, королева Елизавета посадила его в Тауэр с язвительной отповедью: она не допустит, чтобы ее псы носили чужие ошейники. Ее слова – не просто типичный пример остроумия королевы; они отражают тогдашнее положение дел. Елизавета понимала потенциальную опасность того, что ее подданные принимают на себя обязательства перед иностранным правителем. Одно из самых частых затруднений, с которыми сталкивался Ришелье, было связано с тем, что многие французские аристократы часто были «псами, носившими чужие ошейники» и охотно бежали на свист других хозяев. Они вступали в сговоры с императором Священной Римской империи или испанским королем, полагая, что имеют на это полное право. Им и в голову не приходило считать подобное поведение изменой по отношению к своей стране.

Когда Ришелье пришел к власти, именно такие вельможи по-прежнему занимали большинство важных должностей во Франции. Губернаторы крупных провинций, высшие чины в армии, адмиралы французского флота – вот какие жизненно важные посты занимали люди, чьи кодекс чести и чувство долга по-прежнему принадлежали к донациональной эпохе. В первой половине XVII века французские политики славились своим вероломством, хотя, наверное, несправедливо называть «вероломством» поступки, которые скорее можно считать анахронизмом, чем государственной изменой.

Однако, несмотря на такие пережитки эпохи феодализма, общественное мнение в расцветавшем среднем классе, все больше набиравшем силу, уже далеко ушло вперед. Возникла идея о почете и благородстве служения своей родине и своей нации. Возникал патриотизм в его худшем и лучшем проявлениях. Ришелье прекрасно знал, как подхлестнуть зародившийся во Франции патриотизм, и, хотя для него это чувство больше было связано с королем, а не с нацией, он тоже разделял настроения, бытовавшие в народе.

Если понятие нации было еще несформированным в политическом смысле, над ним или наряду с ним существовал освященный временем институт большей значимости – династическая монархия. И именно благодаря модернизации этого института Ришелье суждено было придать четкие очертания французской нации. Монархия, которая существовала в Западной Европе в то время и за несколько столетий до того, означала господство одной значимой семьи в каждой стране. Там, где такая семья была сильной, а права наследования беспрепятственно переходили от предков к потомкам, национальная солидарность, как правило, формировалась без помех. Но в странах, где фактическая власть короны была ослаблена сомнительной линией наследования или недостаточно сильной династией, не способной отстоять свои права, национальное развитие шло не так гладко.

Среди правящих европейских семей в то время выделялись две: династия Габсбургов, правившая в Испании, Австрии, частях Италии и части Нидерландов, и династия Бурбонов во Франции. Подлинный политический раскол в тогдашней Европе сводится к династической распре между правящими семьями Франции и Испании.

Судя по всему, после падения Римской империи в Западной Европе возникла тенденция, в соответствии с которой одна держава всегда стремится к доминированию над остальными. В начале Средних веков такой державой была так называемая Священная Римская империя германской нации, основанная в Рейнской области и Южной Германии; ее главной противницей выступала французская монархия. После разделения империи на ряд воюющих между собой государств центр ссоры сместился и с конца XV века превратился в борьбу между правящими династиями Франции и Испании.

В эпоху Реформации династическая ссора временно отступила на второй план. Христианнейший король Франции и католический король Испании – такими были их официальные титулы – почувствовали необходимость предпринять совместные действия против ереси. Но объединенный фронт католических держав был обманчивым, и дальновидные государственные деятели никогда не забывали о старинном соперничестве, которое могло возобновиться в любой миг.

Так, например, Екатерина Медичи встала на сторону голландских мятежников, а французская монархия при Генрихе IV с блеском защищала европейские свободы от испанской агрессии. После убийства Генриха IV в 1610 году сопротивление снова сменилось осторожным умиротворением.

Такую политику трудно назвать благоразумной. Французская территория на суше со всех сторон граничила со странами, находившимися под властью Габсбургов. Король Испании, который правил также Неаполитанским королевством, герцогством Миланским и бельгийскими провинциями, был главой мощной и сплоченной династии правителей. Его дядя (который одновременно приходился ему кузеном) был тем самым королем Фердинандом Богемским, эрцгерцогом Штирийским и императором Священной Римской империи, чья религиозная политика вызвала мятеж в Богемии и способствовала продолжению войны в Германии. Кузены испанского короля правили в Тироле и Тоскане; правитель Савойи был женат на его тетке. Генуя считалась второстепенным государством, с ней почти не считались.

Главные политические стремления правителей-Габсбургов отличались редким единством. Королевство Испания последние шестьдесят лет было занято борьбой за возвращение мятежных северных провинций Нидерландов. Власть над этими провинциями, которые за последнее столетие объединились в независимое протестантское государство под руководством принца Оранского, Вильгельма Молчаливого, была очень важна для благополучия испанской короны. Они служили важным источником доходов; кроме того, они владели проливами, важным средством сдерживания растущей морской державы – Англии. Военные действия против голландцев велись с территории верных Испании южных провинций Нидерландов; войска, необходимые для таких действий, по большей части набирались в управляемых испанцами провинциях Северной Италии; их переправляли в Нидерланды через альпийские перевалы и по Рейну. Верховным главнокомандующим был полководец из генуэзского рода Спинола. Линия коммуникации, шедшая с севера Италии по долине Вальтеллина, через Альпы и по Рейну в Нидерланды, считалась настоящим хребтом Австро-Испанской империи. Благодаря тому, что Германией, и особенно провинциями Рейнской области, управлял император Фердинанд, король Испании увидел возможность нанести поражение голландцам.

Растущее давление на голландцев угрожало и французам. Имея на востоке сильную империю Габсбургов, а на юге – мощную Габсбургскую Испанию, Франция понимала, что ей грозит окружение. Такие грозные соседи рано или поздно захотят вмешаться в дела самой Франции, что не может закончиться до тех пор, пока они полностью не поглотят династию Бурбонов, а вместе с ней – и Французское королевство.

Таким было положение дел, когда к власти пришел Ришелье. Предыдущие семь лет он с растущей тревогой следил за развитием ситуации. По его мнению, спасти Францию могло лишь одно – полная смена политики. Европейское равновесие необходимо восстановить и снова склонить в пользу Франции, подчинив разрозненных побежденных противников Испании.

Но способна ли Франция восстановить положение? Это казалось маловероятным. С географической точки зрения границы страны были уязвимыми. Дело усугубляли длинная береговая линия и отсутствие военно-морского флота, способного ее защищать. И с политической точки зрения положение страны было плачевным. Из-за независимости высшей знати королю было трудно, почти невозможно проводить любую политику, которую не одобряли аристократы. По Нантскому эдикту гугенотское меньшинство получило контроль над несколькими важными крепостями; гугеноты имели право не только исповедовать свою веру, но и учреждать собственные суды, изгонять католиков из своих городов и, более того, организовываться в качестве небольшого автономного «государства в государстве». Более того, возглавлявший гугенотов герцог Анри де Роган был одним из высших аристократов Франции. Он сочетал в себе два опаснейших качества: был еретиком-кальвинистом и, в силу происхождения, уступал по знатности лишь Бурбонам. Таким образом, существовала опасность того, что «гугенотский анклав» могут втянуть в мятеж аристократов, или, наоборот, высшая аристократия может соединиться с кем-то из них, если гугеноты решат поднять восстание. Сближение интересов гугенотов с интересами высшей аристократии было опасной особенностью гражданских войн предыдущего века.

Королевская власть на территории всей страны была довольно шаткой. Во Франции, как и в большинстве стран Западной Европы, после разрушения феодальной структуры общества король все больше и больше оказывался мишенью для нападок и требований со стороны растущего среднего класса: мелкопоместного дворянства, городских купцов или представителей свободных профессий, занимающих административные должности. В конце Средних веков короли пытались с помощью союза с этими новыми классами укрепить свою власть против высшей знати. Их дружбу покупали с помощью передачи небольшой власти или местных привилегий, помогая выходцам из средних классов повышать свой престиж. Впоследствии они начинали внезапно нападать на монархию. Во Франции ситуация оказалась вдвойне серьезной из-за того, что прежние разногласия с высшей аристократией так и не разрешились. Таким образом, наряду с первой группой, сохранявшей свою активность, возникла вторая группа враждебных сил.

Как в Англии, где палата общин все более бесцеремонно критиковала королевскую власть, так и во Франции шесть региональных ассамблей, или парламентов, во главе с парламентом Парижа, также все более бесцеремонно критиковали короля. Французские парламенты несколькими чертами отличались от английского парламента. Они не были выборными, они были региональными, а не общенациональными, и они не имели контроля над налогообложением. В них входили опытные, известные юристы, их задачей было регистрировать и вводить в действие законы, предложенные королем и Королевским советом, а затем следить за их соблюдением. По сути, они являлись апелляционным судом с особыми законодательными функциями. Их критика, поправки и даже отклонения королевских указов стали заметнее с конца XVI века, и в задачу правительства входило принимать эти нападки по мере возможности благосклонно. Королю нужно было привлечь на свою сторону «дворянство мантии», то есть местных юристов и чиновников, из которых набирали парламенты, ибо от них зависело поддержание в провинциях престижа даже такой непрочной королевской власти, какой она была в то время.

Находясь под угрозой со стороны высшей знати и постоянно вынужденная умиротворять придирчивых чиновников, французская монархия, кроме того, не обладала сколько-нибудь прочной финансовой поддержкой. Ее доходы обеспечивались главным образом двумя крупными налогами, taille, или подоходным налогом, и gabelle, налогом на соль. Но налоги можно было сдавать в аренду, и те, кто ими управляли – откупщики, – широко ими пользовались. Более того, откупщики облагали налогами своих друзей или тех, кто давал им взятки, по более низким ставкам, поэтому богатые платили меньше, а бедные – больше того, чем им полагалось. Когда средства в конце концов доходили до казны, они в очередной раз разворовывались. Не было никакой организации, не было эффективной системы расчетов. Люин, Силлери, Лавьёвиль – все они запускали руки в государственную казну. Тем временем король находился глубоко в долгах, и все гобелены в Лувре были в лохмотьях.

Однако у медали имелась и другая сторона. Враждебность знати к буржуазии и буржуазии к знати делала маловероятным создание объединенной оппозиции к королю. Генеральные штаты, выборное собрание королевства, которое должно было голосовать за исключительные ассигнования, возможно, и было настроено критично, но три сословия (аристократия, духовенство, мелкопоместное дворянство) с не меньшей силой конфликтовали друг с другом. В 1615 году имели место громкие разногласия между знатью и мелкопоместным дворянством после того, как один аристократ дерзко убил на дуэли мелкого дворянина, а представители третьего сословия решительно приговорили виновного аристократа к смерти. Первое сословие высокомерно сочло такой поступок нарушением привилегий.

Таким образом, в то время человеку проницательному нетрудно было разделять критиков французской монархии и властвовать над ними, а человеку сильному – воспользоваться недостатками тогдашней административной и финансовой системы, чтобы возглавить и изменить ее. Нечто подобное происходило при сильном и популярном Генрихе IV. Но за четырнадцать лет, прошедших после его гибели, многие его завоевания оказались утраченными. Все приходилось начинать сначала.

Таким образом, когда Ришелье стал правой рукой Людовика XIII, перед ним стояла двойная задача. Он должен был бросить вызов власти Испании и создать во Франции условия, необходимые для того, чтобы такой вызов был действенным. Столь трудная задача способна была устрашить даже самых дальновидных государственных деятелей. Ришелье не испугался. Он понимал, что обладает нужными способностями, и боялся лишь одного: что ему может не хватить физической выносливости. Однако для того, чтобы добиться успеха, мало было огромных способностей и физической выносливости. Требовалось сознательное сотрудничество со стороны короля; без короля Ришелье ничего бы не добился.

Иногда Людовика XIII изображают беспомощной, загипнотизированной марионеткой, управляемой его всесильным первым министром. Сдержанность короля, его слабое здоровье и многочисленные странности давали некоторую почву для распространения подобных небылиц. И все же они не имеют ничего общего с действительностью. Болезненный, но обладавший сильной волей и богатой фантазией, Людовик не поддавался дурному влиянию. Его отец не сомневался в действенности розог; мать давала ему пощечины, когда выходила из себя, но чаще полагалась на эмоциональный шантаж (он оставался ее сильнейшим политическим оружием в течение многих лет). Подрастая в бурной атмосфере королевской детской, где законных и незаконных отпрысков короля держали вместе, Людовик вырос крайне неуравновешенным. Он взошел на престол в девятилетием возрасте. Тогда начались дополнительные осложнения. Теоретически он занимал самое возвышенное положение, а на деле оставался нелюбимой и непривлекательной игрушкой в руках матери и предметом насмешек ее фаворитов. Несчастный ребенок вырос презираемым невротиком. Даже глубокая религиозность не помогала сдерживать его вспышки ярости и приступы мелочной жестокости. Так, он обожал погони и часто до смерти загонял лошадей. По его комнатам в Лувре летали птички, он приручал их и кормил из рук, а потом выпускал на них сокола и наблюдал, как бедные жертвы мечутся среди зеркал и люстр.

Он стал бы любящим, если бы ему позволяли проявлять любовь и преданность; он был умен, однако ему не хватало сил, чтобы выразить свой ум. В силу полученного воспитания он преисполнялся злорадной одержимости против тех, кто, как он считал, обижали или унижали его. Подозрительный даже по отношению к самым преданным друзьям, гордый, скрытный, довольно злопамятный и обычно грубый, он мечтал о простой человеческой привязанности, которую, в силу своего темперамента, не был способен возбудить. Его брак в конце концов оказался неудачным. Возможно, его утешила бы простая и спокойная женщина; любящая жена сумела бы высвободить его подавленную нежность. Анна Австрийская была красива, своевольна и требовательна. Ее откровенная соблазнительность бросала слишком большой вызов ее нервному, незрелому молодому мужу. Очаровательная супруга, которой он пренебрегал, вызывала у него замешательство. Единственная ее беременность окончилась выкидышем после шумных игр с фрейлинами. Людовик разогнал фрейлин, но королева долго оставалась бездетной.

И все же, наряду с многочисленными недостатками, Людовик обладал тремя выдающимися достоинствами. Он был очень храбр; ему хватило проницательности для того, чтобы признать в Ришелье выдающийся ум и оказать ему искреннюю поддержку; кроме того, он сознавал свой долг монарха, что позволяло ему во времена кризиса возвышаться над собой, забывая как о личных обидах, так и о недолжных привязанностях.

Подобными добродетелями нельзя пренебрегать. Король Англии Яков I был гораздо более способным человеком, чем Людовик XIII, но Яков не мог бы ради блага королевства пожертвовать фаворитом, как Людовик пожертвовал своим фаворитом маркизом Сен-Маром. Король Англии Карл I был равен Людовику по уму и превосходил его во всем остальном, однако он не давал хода способным министрам, потому что, в отличие от Людовика, он терпеть не мог, когда кто-то хоть в чем-то его превосходил. Ни указанные короли, ни другие европейские правители того времени не подчинились бы так охотно отеческим советам и мягким выговорам, каким Ришелье, в одном обширном и ценном меморандуме за другим, осыпал короля Франции в его молодые годы. Самоуничижение Людовика XIII следует считать не последней из причин, внесших свой вклад в укрепление Французского государства, так как достижения кардинала стали возможными лишь с согласия короля. Можно усмотреть определенную возвышенную благодарность в одной фразе «Политического завещания» Ришелье: «Способность позволить своим министрам служить ему – не самое малое достоинство великого короля». Более того, можно усмотреть признаки подлинной привязанности в примечаниях, которые король иногда оставлял на письмах кардинала. Например, Людовик не единожды выражал облегчение и радость, узнав, что его первый министр пребывает в добром здравии, а один раз он даже завершил послание милой подписью: «Louis de tres bon coeur» («Людовик, от всего сердца»).

Людовик уже достаточно хорошо знал характер Ришелье и не питал иллюзий, когда привел его к власти. Кардинал не терпел соперничества в Королевском совете. Большие способности сочетались у него с прекрасным осознанием собственных талантов. Он понимал, что ему нет равных в скорости мысли, в точности памяти, в верности суждений… Возможно, ему не было равных во всей тогдашней Европе. Его депеши, яркие и замысловатые, как разноцветная мозаика, его точные и выверенные распоряжения послам и его внушительные послания королю свидетельствуют о внимании к мелочам и потрясающем по широте и подробности осмыслении политической ситуации. Более того, поражают подобная политическая проницательность, рост общего широкого кругозора и знание многих предметов, находящихся за пределами политики. Ничто, считал Ришелье, не делает политика глупее, чем однобокая преданность одной лишь политике.

До 1624 года карьера Ришелье была карьерой честолюбца; он стремился к власти с жадностью, которая могла удовлетвориться лишь самым высшим постом в государстве. По его мнению, такая власть требовалась ему только ради блага Франции или, как он выражался, «ради славы Бога и чести Франции». Следующие восемнадцать лет показали, что его вера в себя была вполне обоснованной. Ришелье можно назвать трудным врагом и взыскательным другом, часто неразборчивым в средствах и безжалостным к любому, кто, вольно или невольно, пересекал дорогу, которую он начертил для Франции. Его окружала роскошь; по мере накопления званий и должностей он стал обладателем безграничного богатства. Однако даже такую роскошь он считал всего лишь необходимым фоном для своего положения первого министра Франции. Он не опускался до коррупции и до своего последнего дня не жалел на службе королю ни физических, ни умственных усилий. Он всегда оставался тем, кем хотел быть: не богатым и влиятельным человеком, а слугой государства или, повторяя слова лозунга над его колыбелью, «Арманом за короля».

Глава 4
Неопределенные полномочия, 1624–1630

Придя к власти, Ришелье сразу же приступил к решению самых разных задач. Во внешней политике пришлось учитывать потенциальные угрозы, какие представляли для Франции соседи: влиятельный король Испании и беспокойный герцог Савойский на юге, Священная Римская империя на Рейне и испанские армии вдоль границы с Нидерландами. Нужно было понять, какие европейские правители могут стать союзниками; как Франции взаимодействовать с лютеранскими главами Швеции и Дании, католическим правительством Польши, кальвинистами, находящимися во власти в Голландии, а также с епископальной властью в Англии. Каково положение Франции и каким оно должно быть? Кардинал не мог затягивать с решениями; необходимо было решать задачи сразу же и немедленно приступать к действиям. После четырнадцати лет колебаний и политики умиротворения французской монархии уже поздно было восстанавливать утраченное доверие Европы.

Помимо того, Ришелье пришлось считаться и с угрозами внутри страны. В одном из своих ранних длинных посланий он давал королю такой совет: «У врачей в ходу афоризм, согласно которому внутренней слабости, хотя бы и небольшой, следует бояться больше внешней травмы, какой бы болезненной и обширной она ни была. Из этого мы заключаем: лучше отложить необходимые мероприятия за границей, пока не окончены дела, которые необходимо завершить дома».

Внутренние угрозы подступали с трех сторон: полномочия высших аристократов, не несущих никакой ответственности, сепаратизм гугенотов и пошатнувшийся престиж королевской власти. Кардинал намеревался воссоздать Французское государство с помощью трех мер. Выражаясь его словами, он решил дать отпор аристократам, подавить гугенотов и возвысить короля. Первой из трех целей он считал подавление гугенотов. «До тех пор, пока они занимают во Франции устойчивое положение, – писал он, – король не будет хозяином в собственном доме и не сможет предпринять ни одно важное начинание за рубежом».

Цель была ясна, однако на пути к ее достижению имелись препятствия. Государственный деятель, в отличие от историка, не может разбить свои задачи на части и приступать к каждой в удобное время и в подходящем месте. Он отдан на милость обстоятельств; он должен действовать там, тогда и так, как он может. Таким образом, Ришелье пришлось, одновременно с отражением внутренних угроз, вести сложную внешнюю политику. Ни с одной угрозой и ни с одной задачей невозможно было справиться по отдельности; их необходимо было решать одновременно.

Вот непреодолимое препятствие для любых политических действий! В эпоху Ришелье имелось и еще одно осложнение, серьезность которого со временем угасла. Людовик XIII никогда не отличался крепким здоровьем; лишь через четырнадцать лет после того, как Ришелье стал его первым министром, у короля родился сын. С 1624 по 1638 год – то есть весь период внутренних конфликтов во Франции – наследником престола считался брат Людовика, официально носивший титулы месье и единственный брат короля. Гастон, герцог Орлеанский, был главным зачинщиком всех мятежей и злейшим врагом Ришелье. Кардинал прекрасно понимал: после смерти Людовика XIII он станет первой жертвой его никудышного и мстительного наследника. «Поскольку у его величества нет детей, – писал он, – я должен предвидеть те опасности, о которых он, в силу своего великодушия и стойкости, не сумеет меня предупредить». Более того, из-за постоянных ссор в королевской семье – между Гастоном и королем, между королевой-матерью и обоими ее сыновьями – при дворе постоянно поддерживалась напряженная атмосфера. В силу многочисленности и запутанности интриг придворные не понимали, на чьей стороне им безопаснее находиться. Ришелье, начинавший свой путь как протеже Марии Медичи, вскоре возбудил ее зависть и ревность. Кроме того, по крайней мере в первые годы службы, он не всегда был уверен даже в короле. «Теперь я у вас в немилости, – пишет он Марии Медичи. – Иногда я в дурных отношениях с королем и всегда – с месье, и все лишь по той причине, что стараюсь служить вам всем искренне, мужественно и честно».

Таким образом, проводимая им политика – решительные, конструктивные и непопулярные меры, призванные сломить феодальную основу общества и добиться абсолютной власти короля над народом Франции, – достигла своего успеха и привела к желаемым результатам вопреки постоянным сварам между представителями королевской семьи. Положение, а часто и сама жизнь кардинала зависели от преходящей милости короля и его здоровья. Для того чтобы неуклонно проводить свой курс в столь неблагоприятных обстоятельствах, требовался холодный политический расчет.

Первое дело Ришелье во внешней политике демонстрировало, насколько опасны внутренние противоречия. Он осторожно подбирал для Франции новых союзников, желая привлечь и собрать вместе потенциальных врагов Габсбургов. В первую очередь такими врагами считались более мелкие протестантские государства. Так, в 1625 году европейские государственные деятели не без опасений наблюдали за тем, как протестанты под руководством кардинала-католика противостоят крестовому походу Габсбургов за создание объединенной католической Европы. Конечно, Ришелье вовсе не стремился к победе протестантов; он желал поражения Габсбургов.

Обсуждался брачный союз между сестрой Людовика, Генриеттой Марией, и принцем Уэльским, который должен был вскоре стать королем Великобритании Карлом I. Голландцам в Нидерландах и королю Дании предлагались денежные ассигнования, чтобы они возглавили протестантов в Германии. Планировалась и прямая интервенция французских войск в Вальтеллине. Эта горная долина в Альпах, соединявшая, с одной стороны, венецианские владения и, с другой стороны, протестантский швейцарский кантон Гризон (Граубюнден), считалась самым уязвимым местом в сообщении между владениями Габсбургов в Италии и Германии. Через долину проходил самый удобный путь из Италии в Испанские Нидерланды; так называемая Испанская дорога позволяла Габсбургам свободно перебрасывать войска по суше.

Вначале замысел, по крайней мере отчасти, увенчался успехом, хотя король Дании потерпел поражение на севере Германии, а боевые действия в Нидерландах в то время велись вяло, можно сказать, еле-еле. Французские войска в союзе с герцогом Савойским и Венецианской республикой успешно заняли Вальтеллину. Подписали брачный договор с англичанами, и маленькую Генриетту Марию отправили к ее английскому мужу. Хорошо подготовленная армия герцога Савойского перешла границы Генуэзской республики, главного порта и, что важнее, главного банка Испании на территории Италии.

Казалось, дела идут неплохо, но тут дала о себе знать первая внутренняя слабость Франции. Гугеноты, руководимые личными интересами и опасениями, подняли восстание. Необходимо признать, что повод для беспокойства у них имелся. Кардинал во главе правительства, пусть даже он заключал союзы с протестантами за границей, их совсем не радовал. Католические миссионеры были повсюду; они действовали и в гугенотских городах; последние вполне справедливо решили, что возрождающийся в стране религиозный пыл представляет собой силу, с которой лучше не шутить. Все знали, что кардинал – протеже фанатичного отца Жозефа и святоши Берюля. Возможно, хотя Ришелье и не говорил публично о своих целях, гугеноты догадывались о его намерении избавиться от них, так как он изложил свои планы на бумаге; возможно, планы кардинала обсуждались на заседаниях Королевского совета. Тем не менее восстание 1625 года оказалось крайне несвоевременным как для самих французских гугенотов, так и для протестантизма во всей Европе. Каким был непосредственный результат? Для того чтобы восстановить порядок внутри страны, Ришелье пришлось отозвать войска из Вальтеллины. Испанцы снова получили возможность беспрепятственно передвигаться по Испанской дороге и доставлять подкрепления и боеприпасы на поля сражений в Голландии и Германии. Таким образом, введенные в заблуждение французские протестанты сыграли на руку Испании и, устроив отвлекающий маневр, способствовали крестовому походу Габсбургов против ереси. Заблуждались не только французские гугеноты. В отчаянной попытке быстро подавить мятеж во Франции и вернуть Ришелье как активного участника на европейский театр военных действий, принц Мориц Оранский, штатгальтер Голландии, отправил голландский флот к Ла-Рошели, чтобы помочь подавить гугенотское восстание. Голландские моряки, стойкие кальвинисты, взбунтовались: они не хотели сражаться на одной стороне с кардиналом-католиком против своих единоверцев. Их поступок казался вполне логичным и справедливым, но в результате большая часть Германии отошла от протестантизма.

Ришелье пришлось на время отложить новые союзы и спасать положение во Франции. Столь непростую партию он разыграл искусно и так мастерски, как будто у него на руках была лучшая карточная комбинация. Он сразу же начал переговоры с испанцами о Вальтеллине и с гугенотами – о прекращении боевых действий. Отчасти благодаря тому, что в те времена новости распространялись медленно, ему удалось убедить гугенотов в том, что он намеревается подавить их с помощью испанцев, обладавших значительным численным преимуществом; испанцев же он ввел в заблуждение, намекнув, что договаривается с гугенотами о переброске их войск, в подкрепление своим собственным, в Вальтеллину.

Результатом стали подписанные почти одновременно Ла-Рошельский и Монзонский договоры. По условиям первого, гугеноты сложили оружие; по условиям второго, испанцы согласились снести свои укрепления в Вальтеллине и признать суверенитет Граубюндена. После того как текст обоих договоров обнародовали, гугеноты и испанцы пришли в возмущение. Однако это уже не имело большого значения. Ришелье получил то, что хотел: передышку. Он понимал, что в конце концов ему придется разбираться и с гугенотами, и с испанцами. Но он надеялся, что в будущем ему не придется иметь дело с теми и другими одновременно.

Едва удалось, пусть и временно, решить двойную задачу, как дала о себе знать вторая внутренняя слабость Франции. Представители высшей знати и принцы крови подрывали власть правительства. Нескрываемое намерение Ришелье подчинить их королевской власти, естественно, настроило их против него, и эдикт, выпущенный летом 1626 года, по которому следовало снести все крепости, не расположенные на границах страны, послужил серьезным поводом для формирования первой опасной группы заговорщиков. Вполне очевидно, что эдикт был равно направлен против сепаратистов-гугенотов и тех представителей высшей аристократии, которые считали, что их города и замки могут послужить местами сбора для мятежников.

Непосредственный повод для мятежа оказался достаточно мелким. Гастон, герцог Орлеанский, не желал жениться на благородной наследнице Марии де Бурбон, герцогине де Монпансье, которую, по династическим причинам, считали подходящей невестой для него. Его сенешаля, поддерживавшего его во всем, арестовали и посадили в тюрьму; мера суровая, но далеко не самая необычная и неоправданная в законном процессе приведения королевского брака к необходимому завершению. Советники и придворные принцев крови обязаны сдерживать, а не поощрять капризы своих подопечных. Однако Гастон заупрямился; он отчасти убедил себя, а отчасти его убедили в том, что достаточно запугать Ришелье, например пригрозив его зарезать, чтобы поступить по-своему. Что значит «поступить по-своему», оставалось не вполне ясным даже самому Гастону. Однако он сохранял весьма дружеские отношения с Анной Австрийской; сам Людовик полагал, что его брат желает остаться холостяком, чтобы, в случае ранней смерти старшего брата, жениться на его вдове. Королева, в свою очередь, годом ранее подозрительно неохотно отвергала ухаживания английского посланника, герцога Бекингема. Она позволила ему выразить свою страсть к ней у нее в спальне в самых недвусмысленных выражениях. Король, что вполне естественно, выказал свое недовольство, и откровенное охлаждение в отношениях возбудило безобразные сплетни. Разумеется, в происходившем принимала участие красивая и безответственная наперсница королевы, мадам де Шеврёз; она втянула в заговор влюбленного в нее поклонника, легкомысленного молодого щеголя по фамилии Шале. Остается неясным, каковы были конечные намерения заговорщиков; вероятно, они и сами того не знали. Шале много болтал. Вскоре выяснилось, что он откровенничал не с тем человеком; в надежде спасти положение, по крайней мере для себя, он решил стать доносчиком. Как он сообщил властям, существовала идея запугать кардинала – или, может быть, убить его. В заговоре участвовали герцог Орлеанский и другие. Шале назвал имена. Двух самых высокопоставленных заговорщиков, незаконнорожденных сводных братьев короля, арестовали. Гастон собирался бежать, но оказался слишком ленив. Проще оказалось капитулировать. В конце концов его всего лишь попросили жениться на богатой наследнице – жребий, который никак нельзя назвать чрезмерно тяжким. 5 августа 1626 года он торжественно вступил в брак с дамой, которую прежде пылко отвергал; их обвенчал тот самый кардинал, которого герцог собирался убить. Любопытная церемония! Королеве приказали удалиться от двора, а гораздо более виновная мадам де Шеврёз, что называется, легко отделалась. Ходили слухи, вероятно обоснованные, что это очаровательное, коварное создание обладало властью над сердцем кардинала; конечно, из всех интриганов, которые злоумышляли против него, она была самой упорной, но всегда, так сказать, выходила сухой из воды.

Единственной жертвой в конце концов стал болтливый Шале. Ришелье потребовал его смерти по причинам логичным и даже, в каком-то смысле, человечным. Он считал: если Гастон увидит, как человек менее виновный, чем он сам, гибнет просто потому, что участвовал в его заговоре, он будет опозорен из-за того, что плел интриги, оплаченные кровью его друзей и подданных. Однако кардинал не был таким хладнокровным эгоистом, как Гастон: ни разу за всю свою бесславную жизнь герцог Орлеанский не проявлял ни малейшего раскаяния, когда казнили его друзей, в то время как он сам, будучи братом короля, оставался невредимым.

Описанный выше фантастический заговор весьма характерен для того времени и свидетельствует о безответственном отношении аристократии к государственной власти. Лекарство, по мнению Ришелье, заключалось в осторожном урезании привилегий знати и в систематическом, а в случае необходимости, энергичном противодействии их притязаниям на право стоять над законом. Именно по этой причине кардинал пошел дальше и запретил дуэли.

Долгое время дуэли были признанным способом, которым выходцы из знатных семей разрешали ссоры, но в начале XVII века они вошли в моду и получили такое распространение, что стали угрозой для мирного общества. Молодые люди благородного происхождения убивали друг друга, используя поводы в высшей степени легкомысленные – за оговорку, воображаемое оскорбление или потому, что их нечаянно толкнули в коридоре. Обычно каждый из дуэлянтов брал трех или четырех секундантов, которые тоже дрались. Таким образом, дуэли превратились в своего рода частные войны. Они становились причиной распрей между семьями; кровь лилась рекой. Из-за дуэлей страшно было ходить по переполненным и узким парижским улицам. Более того, по закону убийство каралось смертью, однако те, кто, пользуясь своими привилегиями, носили шпаги, могли безнаказанно убивать друг друга.

Ришелье посоветовал королю выпустить эдикт, запрещающий дуэли под угрозой смерти; в конце концов, эдикт лишь соответствовал закону. Молодые французские аристократы отнеслись к запрету как к шутке. Кто такой король, говорили они, чтобы запрещать им разрешать свои частные ссоры любым избранным ими способом? Печально известный Франсуа де Монморанси-Бутвиль, убивший на дуэли 22 человека, наглядно продемонстрировал, что он думает о короле, кардинале и эдикте, устроив поединок среди бела дня на Королевской площади, под окнами дворца Ришелье. К огромному удивлению Бутвиля, его арестовали и, в соответствии с новым законом, вынесли ему смертный приговор. Его родственники и почти весь двор тут же начали осаждать короля с просьбами о помиловании. Людовик колебался; он понимал, что Бутвиль, выступив против кардинала, повел себя как глупый мальчишка. Можно ли лишить человека жизни за глупость? После страха, испытанного преступником, помилование казалось разумным и логичным.

Ришелье благоразумно возражал.

«Можно откровенно сказать, – писал он королю, – что его величеству и Королевскому совету придется отвечать за все погубленные в будущем души, если они будут прощать приговоренных дуэлянтов». Допустил ли кардинал в виде исключения намек на личные чувства? Всего за несколько лет до описываемых событий на дуэли убили его старшего брата. Впрочем, у Ришелье имелся и более веский довод. «Кардинал решил, – пишет он в своих мемуарах, – что невозможно помиловать молодого человека, не открыв дверь для дуэлей и для всяческих нарушений закона. Он прекрасно понимал, что простить его – значит, по сути, одобрить то, что запрещалось королевским эдиктом. Было ясно, что такой поступок породит всяческую безнаказанность и, короче говоря, подвергнет риску власть короля… Вопрос в том, – подытоживал он в послании колеблющемуся Людовику, – желаете ли вы положить конец дуэлям или вашей собственной власти?» Простить Бутвиля значило бы показать, что сам король снисходительно относится к нарушению собственных законов. 22 июня 1627 года возмущенный и пораженный молодой человек взошел на эшафот… Начиная с того времени у кардинала появилась репутация безжалостного.

Хотя Ришелье одержал маленькую победу на внутреннем фронте, положение во внешней политике стремительно ухудшалось. Армии Габсбургов под руководством победоносного полководца Валленштейна неуклонно продвигались к Балтике, в то время как разрозненные протестантские страны ссорились друг с другом. Соперничающие скандинавские короли, которые вместе могли бы сдержать это наступление, не хотели сражаться бок о бок на той войне. Кристиан Датский отступал под натиском Валленштейна в Германии, Густав Шведский пожинал несуществующие лавры в Польше. Тем временем английское правительство, совершенно неверно истолковавшее ситуацию в Европе, вступало в тайные сношения с французскими гугенотами.

Брак короля Карла и принцессы Генриетты оказался неудачным. Фаворит Бекингем, одурманенный собственным величием и возмущенный тем, как с ним обошлись во Франции, ошибочно решил, что он – новый спаситель протестантов. В июле 1627 года английский флот под командованием самого Бекингема внезапно появился у Ла-Рошели и захватил остров Ре, находившийся напротив порта. В самой Ла-Рошели подняли знамя мятежников, уверенно ожидая, что вскоре начнется общее восстание гугенотов. Гугеноты южных провинций подняли мятеж под руководством герцога Рогана.

Однако на самом острове Ре продолжала сопротивляться крепость Сен-Мартен, заблокированная с моря английским флотом и осажденная с суши войсками под командованием Бекингема. В то время как король с его армией спешил осадить Ла-Рошель с материка, Ришелье прилагал все свои усилия, чтобы нанять достаточно кораблей в соседних портах Бруаж и Ле-Сабль-д'Олон. Целью было возобновить снабжение продовольствием гарнизон крепости Сен-Мартен. Тогда у французского короля еще не было своего флота, но все лето спешно вели набор людей, кораблей, снаряжения и припасов. В начале октября импровизированный французский флот успешно прорвал английскую блокаду и доставил в осажденную крепость еду и боеприпасы. Король, пребывавший в превосходном настроении, – казалось, он всегда счастливее всего среди своих войск – готовился к рискованной вылазке против англичан. Путь лежал через тонкую полосу земли, обнажавшуюся после отлива, которая связывала остров Ре с материком. Отобрали добровольцев (вначале участвовать вызвалась почти вся армия), и они уже двинулись к кромке воды… как вдруг Бекингем раздумал сражаться. Он отступил так бездарно с военной точки зрения, что во время арьергардных стычек с французским гарнизоном крепости потерял 1200 человек, добрую половину своих войск! Сам Бекингем вел себя безупречно; личная храбрость была единственным необходимым для командующего личным качеством, каким обладал несчастный.

После отступления англичан положение Ла-Рошели стало отчаянным. Осажденные держались из последних сил, надеясь, что английский флот снова придет к ним на помощь. Однако до весны это было невозможно, а на дворе стоял ноябрь. Восстание гугенотов на юге еще кое-как тлело, не отвлекая на себя королевские силы с севера. Предводители гугенотов в осажденном городе все еще рассчитывали на помощь англичан и верили, что продержатся до их прибытия. Ришелье тоже считал, что помощь придет, и она, возможно, будет огромной. Английский флот был гораздо мощнее французского, который в то время и флотом-то назвать нельзя было. Кроме того, у английского флота была превосходная репутация еще со времен королевы Елизаветы. Да и в самой Англии общественное мнение призывало оказать помощь их братьям-протестантам во Франции.

Поскольку у них не было достаточного количества кораблей ни для блокады Ла-Рошели, ни для того, чтобы бросать вызов англичанам на равных, Людовик XIII и кардинал Ришелье составили дерзкий план. Они задумали построить каменную дамбу и перекрыть доступ к морю между городом и гаванью. У них была рабочая сила, у них были материалы и у них были инженеры, которые верили в то, что такое возможно. Дамба стала замечательным морским сооружением, которое на протяжении нескольких поколений считалось одним из чудес инженерной мысли. Народная молва присваивала лавры кардиналу, но, скорее всего, замысел исходил от Людовика. Оба они, и король, и кардинал, получили некоторую военную подготовку, и оба, предположительно, изучали основы военной инженерии, оба активно интересовались военным делом. Но Людовика чаще, чем Ришелье, посещали приступы экстравагантного вдохновения; в чем-то он даже повторял своего гениального отца. Кто бы первым ни предложил такой план, король и кардинал пылко стремились к его воплощению в жизнь. Зима выдалась дождливой и штормовой, но Людовик и Ришелье ежедневно наблюдали за ходом работ: руководили, наблюдали, поощряли. Людовик даже пожелал лично орудовать киркомотыгой, но кардинал этого не одобрил, то ли не желая падения королевского престижа, то ли боясь, что ему, в почтительном подражании королю, придется поступать так же. Сам он ограничивался советами и приказами, разъезжая туда и сюда в кирасе, куртке из буйволовой кожи и сапогах, как будто родился в таком облачении.

Огромный вал соорудили еще до весны; вскоре подошел английский флот. Бекингем еще собирал снаряжение на родине, но эскадра под командованием графа Денби, которую он выслал вперед, осторожно обследовала вал, обменялась несколькими выстрелами с французскими кораблями и вернулась домой за подкреплениями. Это происходило в мае 1628 года; к тому времени осада Ла-Рошели продолжалась уже более восьми месяцев. Горожане осторожно смотрели на море в надежде на помощь из Англии; они не надеялись на милосердие короля в случае капитуляции.

Тем временем в августе в Портсмуте убили Бекингема. К Ла-Рошели подошел плохо оснащенный флот под командованием графа Линдси, безупречного и ничем не отличившегося командующего. Несколько дней англичане обследовали вал. Не найдя причин рисковать жизнью своих моряков, и без того не горевших желанием сражаться, Линдси отступил. Жители Ла-Рошели еще верили, что англичане вернутся. И лишь 28 октября они наконец оставили надежду и капитулировали. Осада Ла-Рошели продлилась 14 голодных месяцев.

Условия были уничтожающими: город терял все свои особые привилегии и все укрепления, он переставал быть исключительно гугенотским; все храмы должны были перейти к католикам. Сохранялась лишь минимальная терпимость к гугенотской вере. Таким образом, долгая осада и колоссальный труд по сооружению вала окупились завоеванием самой ценной и самой опасной гугенотской цитадели во Франции. Король официально вошел в город 1 ноября, и кардинал, снова в церковном облачении, собственноручно причастил коленопреклоненных маршалов Франции.

В тот трудный год падение Ла-Рошели знаменовало лишь краткий миг торжества. В Северной Италии герцог Савойский, союзник не более надежный, чем флюгер, решил, что ему выгоднее будет перейти под власть Габсбургов. Тем временем набожный французский герцог Неверский, очень желавший возглавить крестовый поход, из-за чего он так проникся уважением к отцу Жозефу, испытывал серьезные трудности в осуществлении своих законных наследственных прав на итальянское герцогство Мантуя. Король Испании очень не хотел, чтобы эта стратегически важная часть Северной Италии перешла под власть французского подданного; вместе с Мантуей шла крепость Казале-де-Монтферрат, важный укрепленный пункт на пути, по которому испанские войска и боеприпасы следовали из Неаполя и Генуи в Альпы. Поэтому император из династии Габсбургов, во всех отношениях верный союзник короля Испании, отказал французскому герцогу в праве наследования и, в ответ на увещевания папы, выслал армию, чтобы вытеснить его. Некогда великолепному городу и богатой провинции Мантуя предстояло пережить войну из-за несчастного династического повода; в результате через два года и город, и провинция лежали в руинах. Вытеснить молодого французского герцога не удалось; он же рассчитывал на своевременную помощь Франции.

Вот почему, как только Ла-Рошель пала, король и кардинал с победоносной армией быстро направились в Альпы. И Людовик, и Ришелье пребывали в хорошем настроении; они радовались прошлым завоеваниям и не сомневались в будущей победе. В начале марта 1629 года, еще до того, как полностью растаял снег, они перешли Монженевр и проследовали по узкой долине Сузы на земли вероломного герцога Савойского. Герцог обладал превосходным чутьем; выйдя, чтобы сдаться захватчикам, он спрыгнул с коня, хромая, устремился вперед, упал на колени в снегу и, как утверждают некоторые, поцеловал сапоги королю Франции. Почти все присутствующие сочли его поступок преувеличенной вежливостью.

Таким образом, достигнутое временное унижение Савойи нужно было закрепить окончательным подавлением гугенотов. На юге восстание захлебнулось под натиском не знающих пощады войск принца Конде. Герцог Роган, сдержанный и величественный вождь гугенотской партии во Франции, вынужден был просить мира, но мог ожидать лишь самых суровых условий. Но Ришелье обманул и страхи гугенотов, и надежды крайней католической партии. Он лишил гугенотское меньшинство всех гражданских, политических и военных привилегий, которые делали их самостоятельной общностью внутри государства; больше им нельзя было иметь города, где они могли исповедовать исключительно свою веру, нельзя было иметь свои магистраты и уголовные суды. У них осталось еще меньше крепостей и портов. И все же им позволяли исповедовать свою веру. Из-за столь уникального милосердия представители партии «святош» злобно жужжали над головой Ришелье. Гугеноты были отданы на милость короля, однако избежали наказания. Им позволили исповедовать свою веру; вот что было самым главным, говорили «святоши», в то время как христианнейший король должен был предпринять решительные и окончательные действия. Как же отстал король Людовик от императора Фердинанда в вопросе подавлении ереси!

Ришелье оставался невозмутимым и не давал королю поддаваться влиянию «святош». Его странную веротерпимость следует объяснить скорее высшей проницательностью, а не стремлением к внутреннему единству в стране. Он не питал почтения к вере тех, кого презрительно называл «так называемыми реформаторами». Но герцог Роган был справедливым и почтенным человеком, хорошим солдатом, а не прирожденным фрондером, в отличие от многих французских аристократов-католиков. Ришелье предвидел, что герцогу можно будет найти применение как военачальнику и государственному деятелю в борьбе против Испании, в борьбе, в которой он продолжит использовать протестантских союзников за границей. Осторожно следя за реакцией протестантских держав – голландцев, датчан, шведов, швейцарцев, – Ришелье щадил веру побежденных. Он видел применение также для послушного и благодарного гугенотского меньшинства; да, они стали послушными и благодарными под смягчающим влиянием Рогана и в результате совершенно неожиданного милосердия кардинала.

Ришелье гарантировал гугенотам свободу вероисповедания. Но он не гарантировал их от проникновения в их старые твердыни католических миссий, от основания в их среде религиозных общин, от упорного, неустанного давления со стороны католического большинства. Он готовил путь для отзыва Нантского эдикта и, хотя, вероятно, не одобрил бы времени и способа отзыва, когда это случилось пятьдесят лет спустя, сознательно трудился для искоренения веры, существование которой он временно поддерживал.

Таким образом, кардинал решил одну из трех важных задач: уничтожил гугенотов как силу. Оставались другие враги, как для самого Ришелье, так и для сильной королевской власти во Франции. Королева-мать все больше беспокоилась; ей казалось, что Людовик все больше и больше подпадает под непосредственное влияние кардинала, а ее власть на сына ослабевает. Для нее происходящее было тем обиднее, что изначально она сама двигала Ришелье вперед, веря, что он станет выразителем ее мыслей. Еще больше раздражали ее его равнодушие к ее желаниям и капризам, его растущая роскошь и властность после того, как он пришел к власти, ведь королева-мать считала Ришелье только своим порождением. Она упорно требовала какого-то важного государственного поста для своего любимого младшего сына. Гастон снова стал «хорошим мальчиком»; королева-мать хотела, чтобы его назначили губернатором Бургундии и Шампани. Ришелье не мог этого допустить и влиял на короля, чтобы тот помешал назначению. Поскольку Людовик был человеком умным, а провинции, которые мечтал получить его ненадежный и вероломный брат, представляли жизненно важную часть французской границы, кардинал не испытывал больших трудностей в отстаивании своей точки зрения.

Мария Медичи, по своему обыкновению, закатила сцену. Ришелье, либо совершенно уверенный в своем положении, либо подозревая, что его положение в самом деле непрочно и ненадежно, предложил подать в отставку. Результат был поразительным. Король показал, что в эмоциональности не уступает матери. Последовали слезы, обвинения, ярость, истерические возражения, что он не сможет жить без кардинала. Подобные вспышки тяжело действовали на королевского духовника, который заболел в попытке успокоить совесть короля; он метался между матерью и первым министром. В конце концов состоялось яркое примирение между королевой-матерью и кардиналом в присутствии короля, за чем последовало официальное заявление Людовика, что отныне Ришелье получает титул «главного государственного министра». Кардинал одержал полную победу над Марией Медичи; но Ришелье слишком хорошо знал ее, чтобы надеяться на то, что победа будет окончательной.

Тем временем герцог Савойский активно отрекался от того, что целовал сапоги весной. Зимой 1629/30 года Людовик в последний раз пошел на него походом. В марте он занял крепость Пинероло. Герцог бежал; он был уже стариком и правил в Савойе полвека, заслужив причудливое прозвище Великий благодаря своему всегдашнему порывистому двуличию. Но он переменил стороны в последний раз. Далеко в горах, в Риволи, он услышал вести с границ: звонили колокола в Шамбери, Аннеси, Салуццо; ключевые для его страны крепости пали под натиском французов. Через неделю после падения Салуццо герцог Савойский умер.

Одновременно с описанными событиями отец Жозеф, выполняя распоряжения Ришелье, прибыл в Регенсбург, город в верховьях Дуная. Там собрался съезд курфюрстов Священной Римской империи, дабы закрепить в Германии победу католицизма и династии Габсбургов. Посланный туда же отец Жозеф должен был позаботиться о том, чтобы обе эти цели не осуществились.

Конституция Священной Римской империи была необычной. Хотя на протяжении ста с лишним лет императором избирался выходец из семьи Габсбургов, немецкие курфюрсты (буквально «князья-выборщики») неуклонно придерживались своих прав на свободный выбор; поэтому в каждый следующий раз их нужно было подкупать и обхаживать заново. Чтобы предотвратить междуцарствие, правящий император обычно старался закрепить линию наследования, объявив, что человек, которого он хотел видеть своим наследником, еще при его жизни становится римским королем (титул избранного, но еще не коронованного папой римским главы Священной Римской империи). Избранный таким образом принц обладал правом наследовать императору без дальнейших вопросов.

Самым горячим желанием императора Фердинанда II было сделать римским королем своего старшего сына, и съезд курфюрстов 1630 года был созван главным образом с этой целью. После блестящих побед династии на поле боя выбор наследника официально подтверждал бы владычество Габсбургов в Центральной Европе, а положение Фердинанда II становилось не менее сильным, чем то, какое в свое время занимал Карл V.

Отец Жозеф должен был разубедить немецких курфюрстов соглашаться на такой выбор. Он получил распоряжения указать им на то, какую огромную власть они таким образом предоставят наполовину испанской династии и принцу, который, что бы он ни говорил, выступал, по сути, орудием своего племянника, короля Испании. «Его величество, – должен был сказать отец Жозеф, – считает, что подлинное благо Германии заключается в том, чтобы страной управляли немцы, а не испанцы». Естественно, такой призыв к германскому патриотизму не следовало ослаблять даже малейшим намеком на то, что после устранения испанского влияния его может сменить влияние французское.

Отец Жозеф не только активно поддерживал кардинала, но и, по умолчанию, папу римского. В Риме считали: победа крестового похода Габсбургов, которая дала бы династии огромную светскую власть, могла иметь катастрофические последствия для Римской курии. Еще и поэтому нельзя было допускать, чтобы немецкие курфюрсты поддержали предложение императора по выбору наследника. Кроме того, отец Жозеф должен был добиться признания Шарля де Невера (Карло I Гонзага) герцогом Мантуанским с добавлением Казале. Таким образом, испанцы получали два мощных удара.

Действовать в Регенсбурге надлежало деликатно. Миссия отца Жозефа требовала быстрого сообщения между кардиналом и его агентами; кроме того, съезд курфюрстов требовал всего внимания Ришелье. Он не мог уступить Габсбургам. Однако обстановка во Франции складывалась неблагоприятно для него и отвлекала его внимание и силы от внешней политики. Раздражительный король переживал один из трудных, ревнивых периодов; с наступлением лета Ришелье был все меньше уверен в поддержке своего монарха. И королева, и королева-мать неустанно требовали его отставки; не считая их личной ревности и зависти, они обе принадлежали к испанской партии и обе предпочли бы видеть победу Габсбургов.

Король вернулся с итальянского фронта тяжелобольным. Много дней казалось, что он не выживет, а когда наконец он начал поправляться, жена и мать, которые неутомимо ухаживали за ним, воспользовались его слабостью к ущербу кардинала. Не приходится удивляться, что Ришелье мог думать только о своей скорой гибели; после смерти короля он стал бы бессильной добычей мстительной королевской семьи и лично нового короля Гастона. Смерть Людовика XIII похоронила бы все его надежды и планы; пришлось бы отказаться от тех мер, по сравнению с которыми вряд ли что-то значила бы даже возможная потеря его собственной жизни. Выздоровление короля лишь изменило и продлило его поводы для беспокойства, так как Людовик, слабый, благодарный и внезапно окруженный женской заботой, казалось, особенно склонен прислушиваться к жене и матери. Ришелье поспешил примкнуть к выздоравливающему в Лионе. Людовик отнесся к нему раздражительно и холодно. Напрасно Ришелье пробовал помириться с королевой-матерью; Мария Медичи отказывалась мириться, слушала только его врагов и ежедневно обрабатывала короля.

Мучимый страхами, Ришелье вернулся в Париж вместе с королевским двором; он находился в Париже, когда получил новости от отца Жозефа из Регенсбурга. Мантуанское дело оказалось не по зубам французским посланникам. Император обманул их и заставил скорее подписать договор, по которому, в обмен за признание герцогом француза, крепости Казале и Пинероло отходили Испании. Ришелье пришел в ярость. Он грозил аннулировать договор. Отца Жозефа обманули. Ну а ему, возможно, пора уйти из политики и стать монахом. Венецианский посол стал свидетелем крайнего волнения кардинала, но трудно поверить, что такое волнение было вызвано только договором, который Ришелье мог и желал расторгнуть. Истина заключалась в том, что внешняя политика дополнила бурные внутренние дела; Ришелье боялся, что король отправит его в отставку.

Он не смел оставить короля наедине с королевой-матерью. В начале ноября он последовал за Людовиком в ее резиденцию, Люксембургский дворец, и проник в личные покои через неохраняемую дверь часовни. «Держу пари, – сказал он с вымученной улыбкой, появляясь перед изумленными королевой-матерью и ее сыном, – что вы говорите обо мне». Мария Медичи, пунцовая от возмущения, которое в виде исключения было почти оправданным, разразилась упреками. Ришелье, переутомленный и больше не владеющий собой, бросился на колени перед королем. Людовик, найдя сцену слишком сильной для своих натянутых нервов, приказал Ришелье удалиться, а сам сразу же покинул Люксембургский дворец и отправился отдохнуть в свой охотничий домик в Версале.

Кардинал не сомневался в том, на чьей стороне победа. Королева-мать тоже не сомневалась. Ришелье считал себя проигравшим, а Мария Медичи была так в том уверена, что сразу же начала созывать доверенных друзей и формировать теневой кабинет, готовясь к тому дню, когда Людовик выйдет из своего версальского уединения, публично опозорит кардинала и вернет ее на законное место как свою правую руку, любящую и любимую мать.

Вскоре король действительно изъявил свою волю. Уединение в Версале с ним разделяли молодой и искренний главный конюший Клод де Сен-Симон и один из способных и красноречивых молодых священников, кардинал де Лавалетт. Судя по всему, они оба были на стороне Ришелье. Впрочем, доказательств последнего почти нет. С матерью Людовика связывали раздраженная привязанность и чувство долга, однако он не питал иллюзий ни относительно ее ума, ни характера. Ришелье, под чьим руководством он правил с растущей уверенностью на протяжении шести с половиной лет, стоял неизмеримо выше в его системе ценностей. Людовик-сын наверняка страдал, но Людовик-король не колебался. Тогда король окончательно и бесповоротно победил в Людовике человека.

Ришелье призвали в Версаль. Несколько ужасных минут он не знал, что делать. Еще есть время бежать от своей судьбы, можно уехать в Гавр, губернатором которого он был, запереться там… Но он не хотел бежать в Гавр; в нем также слуга короля победил человека. Каковы бы ни были последствия, он должен подчиниться. В Версале он молча опустился на колени. Людовик поднял его. Обоих переполняли чувства. Повинуясь жесту короля, все свидетели удалились. Король и кардинал остались наедине. Настал их миг освобождения, одного – от влияния королевы-матери, второго – от долгого неуверенного положения. Его ждал период уверенности и абсолютного владычества.

Позже тем же вечером кардинал излил свою благодарность и облегчение в необычно порывистой записке королю. «Желаю вашей славы, – писал он, – более, чем любой слуга желал бы для своего господина… Не будет для меня величайшего счастья в этом мире, чем предоставить вашему величеству растущие доказательства того, что я самый преданный ваш подданный и самый ревностный слуга, какой был у короля или любого владыки нашего мира. Я буду жить и умру при таком условии, принадлежа в сотню раз больше вашему величеству, чем самому себе».

Тем временем теневой кабинет королевы-матери в Париже прекратил свое существование; ее друзья бежали, ее Люксембургский дворец, который в последнюю неделю переполняли посетители, опустел; в нем стало тихо, как в могиле. Но вскоре изумление в политических кругах сменилось насмешками; их всех одурачили, обманули, и королева-мать, и ее друзья, которые рассчитывали на победу, и кардинал, который боялся позора и опалы. День в ноябре 1630 года, когда произошла бурная сцена между королем, кардиналом и королевой-матерью, стал известен во французской истории как «день одураченных».

Глава 5
Тайная война, 1630–1635

Благодаря укреплению своей власти внутри страны Ришелье смог сосредоточить свое внимание на внешней политике. Кардинала почти не тревожили крушение надежд в Регенсбурге и договор с императором Священной Римской империи, подписанный отцом Жозефом, по которому крепости Казале и Монферрат отходили Испании. Отец Жозеф преуспел в гораздо более важной задаче – помешать выбору сына императора римским королем. Он так хорошо убедил курфюрстов, что император, оставив наконец борьбу за выбор своего сына, вынужден был нехотя признать, что «у этого капуцина в капюшоне все шесть курфюрстских шляп». Что же касается Мантуи, Ришелье сразу же заметил, что «договор ничего не значит», и в ответ на довод, что послы добились большего, чем им было приказано, он продолжал относиться к договору как к ничтожному.

Легко заблудиться в лабиринте европейской политики в период, ставший известным под названием Тридцатилетняя война. В переплетении противоположных интересов и всевозможных ухищрений Ришелье руководствовался как путеводной нитью последовательной французской политикой. Поэтому важно в общих чертах понять, что собой представляла эта путеводная нить. Сам Ришелье не раз откровенно выражался обо всем. «Необходимо, – писал он, – иметь постоянный план по сдерживанию Испании, и, хотя эта страна имеет целью усилить свое влияние и расширить свои границы, Франции следует думать только о том, как укрепить себя, и о строительстве плацдармов, ведущих в соседние страны, чтобы защитить их от испанского гнета, если таковой возникнет». Не стоит обвинять подобное заявление в безнравственности или защищать его, ведь у него имеется по крайней мере одно достоинство: оно не окрашено лицемерием.

Если рассматривать заявление Ришелье в качестве плана действий, можно сказать, что план состоял из трех частей. Во-первых, остановить наступление Испании; во-вторых, укрепить оборону Франции; в-третьих, построить плацдармы в соседние страны. Одна из этих трех составляющих в ответе за все действия в сложной международной политике кардинала. Все три составляющие были господствующими соображениями в многочисленных разнонаправленных войнах, в которых он находился как будто постоянно, будучи вовлеченным в них прямо или косвенно.

Под Испанией он имел в виду сочетание Испании и Австрии. Беспрецедентный успех императора Фердинанда 11 в распространении власти Габсбургов по всей Германии стал, как мы уже видели, огромным подспорьем для короля Испании в его борьбе с голландцами, потому что благодаря победе Фердинанда он получил проход по Рейну. Таким образом, главная задача Ришелье по сдерживанию Испании сводилась к Германии. Его постоянное вмешательство в ход Тридцатилетней войны было направлено только против династии Габсбургов. Особенно он стремился к контролю над Рейном. Его вторая задача, укрепление оборонительных сооружений Франции, в большой степени сочеталась с третьей задачей, в строительстве плацдармов, ведущих в соседние страны. Так, например, завоевание крепостей в Италии и особенно в Савойе, выполняло двойную задачу: создание аванпостов на границах Франции и распространение влияния короля Франции на север Италии, которое должно было уравновесить влияние короля Испании. То же самое, хотя не всегда в одинаковых пропорциях, верно и в стремлении Ришелье распространить французское влияние на границу с Германией, на города Эльзаса и на территории герцогов Лотарингского и Бульонского. Эти герцоги, подчинявшиеся императору, владели всем массивом Арденн и такими ключевыми для Франции крепостями, как Седан, Нанси, Шарлевиль и Бар-ле-Дюк. Естественно, для безопасности Франции важно было, чтобы эти крепости оказались в руках французов, а сами государства стали дружественными для Франции.

Крепить оборону против возможного вторжения надлежало только на границе с Испанией. Главной целью на этом направлении, недостижимой до последнего года пребывания Ришелье во власти, оставалась крепость Перпиньян, чисто оборонительное сооружение у основания Пиренеев с французской стороны. Проникнуть за пределы испанских границ было невозможно, хотя, никогда не упуская возможности нападения на империю Габсбургов, Ришелье держал сеть агентов и в Каталонии, и в Португалии; в обоих местах ему удалось стимулировать внутренние восстания.

Таким образом, естественными союзниками для Франции в борьбе против Испании были голландцы, протестантские немецкие принцы, Венецианская республика, Швейцарская конфедерация и короли Швеции и Дании. Дополнительными союзниками, которых он рассчитывал рассорить с Габсбургами, сыграв на их личных интересах и зависти, были в первую очередь католический король Польши и католический герцог Баварии. Оба правителя принимали более или менее активное участие в крестовом походе Габсбургов, но Ришелье не упускал ни единой возможности убедить их в том, что их интересы прямо противоположны; подобные действия удавались ему с переменным успехом. Протестантские правители Англии, которые вначале казались столь очевидными союзниками против Габсбургов, что их можно было купить ценой французской принцессы, в конце концов доказали свою бесполезность как в качестве друзей, так и в качестве врагов. Из-за ревности к голландцам в вопросах торговли и колоний англичан все труднее было вовлечь в союз, основой которого, как географической, так и политической, были голландцы, оказывавшие упорное сопротивление Испании. Кроме того, финансовые проблемы короля Карла I делали его бесполезным в качестве активного союзника.

Двумя постоянно опасными и сомнительными величинами оставались герцогства Савойское и Лотарингское; в конечном итоге Ришелье удалось свести их в положение сателлитов, хотя и не без предварительных беспорядков.

Наступательно-оборонительная программа, изложенная в плане Ришелье, основывалась на трех составляющих: дипломатической организации, армии и флота, а также безграничных материальных ресурсов. Первого Ришелье хватало с избытком. Французский народ отличается живым умом и сообразительностью, необходимыми качествами для любых переговоров – официальных, полуофициальных, дружеских, угрожающих или тайных, – на которых основывалась политика кардинала. Во главе небольшой группы верных и преданных слуг стоял отец Жозеф, но чрезвычайно важные роли в упрочении положения Франции играли также Шарнасе, который первым завоевал доверие короля Швеции, Фёкьер, который благодаря многолетним искусным переговорам сохранил этого трудного северного союзника, Сервьен и Аво, которые договаривались об окончательных условиях мира в Германии. Был среди них и один иностранец, сицилиец Джулио Мазарини, которого неоднократно привлекали к деликатным переговорам с итальянскими князьями. Именно он в конце концов привел Мантуанское дело к счастливому завершению, а с помощью тайного Туринского договора 1632 года приобрел для Франции крепость Пинероло. Постепенно введенный в ближний круг помощников Ришелье, кардинал Мазарен, как его называли на французский лад, впоследствии занял место Ришелье и завершил его труды.

Труднее было со второй и третьей составляющими. Люди и деньги имелись, но не в избытке. Французскую армию и французский флот только предстояло создать. В 1630 году о флоте едва ли приходилось говорить, а армия состояла лишь из ядра закаленных полков. Такая армия могла взять Ла-Рошель; могла выдержать пограничные стычки и осадную войну в Италии; однако она не подходила для полевых сражений против огромной, дисциплинированной армии, которая находилась в распоряжении короля Испании или даже императора Священной Римской империи.

Неразбериха и коррупция во французских королевских финансах, хотя и доставляла постоянное беспокойство Ришелье, была сравнительно менее опасна, чем отсутствие армии и флота. На первый взгляд, Франция располагала значительными ресурсами; всякий раз, как Ришелье требовались деньги, их удавалось добыть с помощью сравнительно обширных конфискаций и штрафов всякий раз, как появлялся подходящий предлог в виде мятежа, бунта аристократов или какого-нибудь города. Кроме того, он прибегал к сомнительной политике продажи государственных должностей. Бывало так, что он создавал должность для какого-нибудь французского региона, с выгодой продавал ее, а вскоре упразднял ее в ответ на жалобы местных жителей – за значительную сумму денег, полученную от жалобщиков.

Военная проблема была близка к решению еще до его смерти; экономическую проблему он так и не решил, главным образом потому, что никогда всерьез не пытался. В то время как свою дипломатию он вел с бесконечной проницательностью и усердно строил армию и флот, в финансовых вопросах он довольствовался малым, едва сводя концы с концами. В этом он следовал обычаям своего поколения; в наши дни не слишком легко понять, как, среди многих других насущных забот, он взвалил себе на плечи еще и трудную задачу переустройства королевского бюджета. Пока королю хватало власти требовать самого основного, беспорядок в финансах не был роковым для государства и, какими бы нестабильными ни были королевские доходы во Франции, вероятно, они были больше, чем доходы любого сравнимого с ним правителя тогдашней Европы.

Ришелье не мог надеяться на внедрение своей политики, пока не создаст армию, равную по силе армии Испании. Тем временем приходилось изыскивать другие способы укрепления положения Франции. Самым лучшим было продолжать политику, начатую им в 1624 году, когда он убеждал зарубежных правителей отдавать свои армии на его службу. Французских финансов почти хватало, чтобы щедро платить всем наемникам.

В 1626 году Ришелье предпринял первую попытку, заключив союз с королем Дании против императора Священной Римской империи, но оказалось, что датский король не годится для решения этой задачи. В 1628 году Ришелье начал думать о союзе с королем Швеции Густавом II Адольфом.

Шведский король был не только талантливым военным, но и умным и популярным национальным лидером. Он не желал вступать в войну с Германией одновременно со своим соперником Кристианом Датским, и его стремление начинать военные действия тогда, когда это было удобно ему, кардинал посчитал дурным предзнаменованием. Едва ли можно было считать Густава II Адольфа легким союзником; с другой стороны, после поражения Дании, бесполезности Англии и нежелания Голландии защищать что-либо помимо своих границ, он оказался незаменимым.

Как только Кристиан Датский потерпел поражение в Германии, умный и честолюбивый король Швеции начал войну с Польшей. Весь 1629 год в Швеции готовились к войне с Германией. В то же время Эркюль де Шарнасе, агент Ришелье, старался добиться соглашения с королем об условиях, на которых он получал бы ассигнования от Франции. Не было сомнений, что королю Швеции нужны французские деньги. Несмотря на то что он был крайне популярным правителем и подданные добровольно жертвовали деньги на армию, пожертвований хватило бы только на то, чтобы начать поход и благополучно переправить через Балтийское море огромные запасы оружия, которые Густав II Адольф накопил для войны с Германией. Для того чтобы продолжать войну, ему требовались постоянные французские ассигнования. Но, если королю Швеции требовались французские деньги, французскому правительству так же отчаянно требовалась помощь Швеции. Поэтому Густав мог себе позволить заставить агента кардинала ждать, пока он выдвинет условия.

В июне 1630 года он высадился в Германии с армией в 13 тысяч человек. Несмотря на малую численность, он взял с собой самых опытных, превосходных солдат. По мере того как шведы передвигались по стране, к армии добавлялись германские волонтеры-протестанты. Но лишь в январе 1631 года – через два месяца после того, как в «день одураченных» закрепилась власть кардинала во Франции, – король Швеции наконец согласился на условия французов. По договору, подписанному в Бервельде, когда он шел маршем к Франкфурту-на-Одере, Густав II Адольф обязался доставить в Германию армию, состоящую из 30 тысяч пехотинцев и 6 тысяч кавалеристов, за что французское правительство должно было в течение полугода выплачивать пособия. В обмен на то, что он таким образом становился отчасти казначеем короля, кардинал Ришелье получил на бумаге крайне мало. Договорились о гарантии свободы вероисповедания для католиков в Германии, поэтому договор хотя бы отчасти служил интересам церкви. Помимо этого Густав обязался не досаждать принцам, дружественным Франции, – в первую очередь, нерешительному правителю Баварии, на чье конечное отступничество от императора Ришелье возлагал большие надежды, – и не заканчивать войну без консультации с королем Франции.

Договор оказался не слишком удовлетворительным; с самого начала Ришелье относился к новому союзнику с подозрением. Кристиан Датский оказался слишком слаб, чтобы отразить наступление Габсбургов; Густав Шведский мог оказаться слишком сильным для того, чтобы быть сговорчивым даже со своими друзьями.

Весной и летом 1631 года, пока шведский король двигался по северу Германии, набирая по пути множество германских рекрутов и вынуждая робких германских принцев принимать его как друга и защитника, Ришелье гасил последние искры мятежа во Франции.

Марии Медичи в последний раз приказали покинуть страну. Гастон, ее любимый сын, воспользовался случаем и удалился в Лотарингию, где распространял подстрекательские письма и начал открыто готовиться к вторжению под тем предлогом, что подлинные интересы короля, его брата, заключаются в избавлении от кардинала и возвращении его матери и брата. «Тюрьмы, – объявлял Гастон в приступе благородного негодования, – полны истинными друзьями короля. Вся страна стонет под тиранией надменного церковника».

Благородные чувства Гастона возымели некоторое действие на народ. Политика кардинала обходилась дорого и была не особенно понятной средним классам, не говоря уже о простом народе. Более того, многих честных и простых горожан огорчило зрелище того, как король выгоняет родную мать и встает на сторону своего первого министра. Вот почему, когда король ответил своему мятежному брату, выпустив декларацию от 30 марта 1631 года, в которой осуждал мятеж, его причины и его руководителей, парижский парламент отказался ее ратифицировать.

То была первая серьезная стычка между Людовиком и организованными французскими юристами. Подобная стычка должна была рано или поздно произойти, и, наверное, то, что поводом послужил мятеж Гастона Орлеанского, оказалось к лучшему для короля. Какое бы сиюминутное сочувствие ни возбуждал вялый герцог Орлеанский, по здравом размышлении представители дворянства во французском парламенте едва ли стремились вмешиваться в судьбу мятежного принца крови и взбунтовавшейся аристократии. Более того, их традиции и их интересы диктовали противоположный курс. Удивительнее всего не то, что они отказались защищать Гастона, а то, что они вначале пошли на это. Людовику пришлось лишь проявить твердость перед лицом открытого неповиновения, что было для него так же естественно, как и для Ришелье. Вскоре парижский парламент подчинился королю. Он выступил с довольно суровой речью, заявив, что их дело – вершить правосудие и ратифицировать королевские эдикты, не выражая своего мнения в вопросах, в которых они ничего не смыслят. Сопротивление короне ни в коем случае не было традицией у «дворянства мантии». В отличие от своих английских коллег они вовсе не были убеждены в том, что пользуются мощной народной поддержкой. Не было у них и средств оказания давления на монарха. Они не были избранным органом, и, поскольку голосование по субсидиям проводилось не у них, а в Генеральных штатах, они не могли подкрепить свое мнение, отказавшись утверждать налоги. В том случае парижский парламент послушно ратифицировал декларацию короля. Произошла одна из первых неудачных стычек, после которых Ришелье и его монарх постепенно свели значение этих органов к нулю.

Bepul matn qismi tugad.