Kitobni o'qish: «Лавкрафт. Я – Провиденс. Книга 1»

S. T. Joshi I Am Providence:

The Life and Times of H. P. Lovecraft Volume 1

Copyright © 2013 by S. T. Joshi, as published by Hippocampus Press, New York, USA

Перевод Школы перевода В. Баканова

Составитель серии Григорий Батанов

Оформление Елены Куликовой

© М. Стрепетова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

ПОСВЯЩАЕТСЯ

КЕННЕТУ У. ФЕЙГУ-МЛАДШЕМУ,

ДОНАЛЬДУ Р. БЕРЛЕСОНУ

И ДЭВИДУ Э. ШУЛЬЦУ

Предисловие

Разве у кого-нибудь возникнет вопрос, зачем в наши дни публиковать настолько объемную биографию Г. Ф. Лавкрафта? Этот классик американской литературы не теряет популярности у любителей жанра ужасов, комиксов, фильмов и ролевых игр и еще долгие годы будет считаться фигурой крайне интригующей. Если что и требует пояснения, так это мое решение выпустить полную версию биографии, написанной в 1993–1995 гг. и опубликованной в сокращенной форме в 1996 г. За прошедшие с тех пор пятнадцать лет¹ появилось невероятное количество новой информации о жизни, окружении и трудах Лавкрафта, поэтому некоторые разделы книги пришлось переработать. В связи с чем прежде всего хочу отметить заслуги Кеннета У. Фейга-младшего, который вместе со своими коллегами-исследователями чрезвычайно глубоко изучил родословную Лавкрафта как по отцовской, так и по материнской линии. Изыскания Стивена Дж. Мариконды, Дэвида Э. Шульца, Т. Р. Ливси, Роберта Х. Во и других также повлекли за собой доработки разной степени серьезности. Смею предположить, что на пользу книге пошли и разумные замечания критиков сокращенного варианта биографии.

Если вы читали предыдущую версию, то вполне можете задаться вопросом: что же изменилось в этом издании помимо того, что к нему добавили 150 000 слов? Теперь я и сам не смог бы дать подробный ответ. Работая над книгой, написанной в 1993–1995 гг. (объемом более 500 000 слов), я сокращал отдельные слова и предложения, иногда убирал целые разделы. Масштаб опущений можно оценить, сравнив количество сносок в полной и урезанной версиях: например, в прежнем варианте в четырнадцатой главе было 75 сносок, теперь их 98. Таким образом, я сумел представить как можно больше документальных подтверждений своим догадкам.

За последние пятнадцать лет появились важные материалы о Лавкрафте и публикации за его авторством, значительно упростившие жизнь биографа – по крайней мере в плане цитирования. Несравненную помощь оказала подборка мемуаров Лавкрафта «Lovecraft Remembered» (1998 г.), составленная Питером Кэнноном, настолько образцовая и всеобъемлющая, что вряд ли кому-то придется браться за это дело снова. Правда, у меня все же есть несколько замечаний к Кэннону: на его месте я бы не включал в книгу сокращенную версию воспоминаний Сони Дэвис, супруги Лавкрафта (отредактированную сначала Уинфилдом Таунли Скоттом, а потом Августом Дерлетом), а вместо поздней версии мемуаров Мюриэл Эдди использовал бы более раннюю. По этой причине данные источники я цитирую по другим изданиям.

Наиболее радикальные изменения были внесены в биографию в связи с публикацией важнейших материалов из переписки Лавкрафта, в частности с Августом Дерлетом, Робертом И. Говардом и Дональдом Уондри. Однако большинство отрывков я все же цитирую по изданию «Избранных писем» от «Аркхэм-хаус» (1965–1976), так как оно является наиболее распространенным и популярным собранием писем Лавкрафта.

Конкретные издания для цитат из рассказов, эссе или стихотворений Лавкрафта я не указывал. В 2008 году издательство «Барнс энд ноубл» впервые выпустило полный сборник рассказов автора, однако впечатление от первого издания было испорчено множеством опечаток. Редактор пообещал мне, что ошибки исправят (правда, возможно, не все сразу) и последующие издания приобретут более авторитетный вид. В книге, увы, отсутствуют комментарии, поэтому читателям, желающим узнать больше о рассказах Лавкрафта, рекомендую ознакомиться с моими тремя изданиями от «Пенгуин» (1999–2004), а также похожими публикациями вроде «From the Pest Zone: Stories from New York» (2003).

Подборку эссе Лавкрафта можно найти в «Избранных эссе» (2004–2006; 5 томов), а стихотворения – в сборнике «The Ancient Track: Complete Poetical Works» (2001).

Я хотел бы снова поблагодарить всех друзей и коллег, которые за последние тридцать лет существенно помогли мне в изучении жизни и творчества Лавкрафта. Спасибо тем, кто лично знал Лавкрафта или переписывался с ним: Фрэнк Белнэп Лонг, Дж. Вернон Ши, Дональд Уондри, Роберт Блох, Этель Филлипс Морриш, Гарри К. Бробст. К сожалению, все они уже скончались. Что касается исследователей, то больше всего я узнал о Лавкрафте от трех человек, которым посвящена эта книга, – от Кеннета У. Фейга-младшего, Дональда Р. Берлесона и Дэвида Э. Шульца, хотя нельзя забывать и о других, кто тоже мне помогал, а именно Дирк В. Мосиг, Стивен Дж. Мариконда, Питер Кэннон, Дж. Вернон Ши, Джордж Т. Уэтцел, Р. Боэрэм, Скотт Коннорс, Ричард Л. Тирни, Мэтью Х. Ондердонк, Фриц Лейбер, М. Айлин Макнамара, Донован К. Лоукс, Стефан Дземьянович, Т. Э. Д. Клайн, Перри М. Грейсон, Скотт Д. Бриггс, Марк А. Мишоу, Сэм Московиц, Роберт М. Прайс, А. Лэнгли Сирлз и Ричард Д. Сквайрс. Я очень признателен Доновану К. Лоуксу за подбор фотографий для книги.

Библиотека Джона Хэя в кампусе Брауновского университета остается главным хранилищем рукописей Лавкрафта и его опубликованных работ; коллекцией автора в наши дни умело заведует Розмари Каллен. Спасибо Розмари и ее коллегам за то, что предоставили мне беспрецедентный доступ к невероятному обилию материалов.

Я искренне благодарен Дэвиду Э. Шульцу за работу над оформлением книги (и многих других моих работ), а также Деррику Хасси, который не побоялся ее опубликовать.

С. Т. Джоши

Сиэтл, Вашингтон

Июнь 2009 г.

Аббревиатуры

А. Д. – Август Дерлет

Э. Э. П. Г. – Энни Э. П. Гэмвелл

К. Э. С. – Кларк Эштон Смит

Д. У. – Дональд Уондри

Э. Х. П. – Э. Хоффман Прайс

Ф. Б. Л. – Фрэнк Белнэп Лонг

Д. Ф. М. – Джеймс Ф. Мортон

Д. В. Ш. – Дж. Вернон Ши

Л. Д. К. – Лиллиан Д. Кларк

М. У. М. – Морис У. Моу

Р. И. Г. – Роберт И. Говард

Р. Х. Б. – Р. Х. Барлоу

Р. К. – Рейнхард Кляйнер

СК – «Склеп Ктулху»

ИЛ – «Исследования Лавкрафта»

ИАХ – письма Лавкрафта в издании «Аркхэм-хаус»

БДХ – Библиотека Джона Хэя в кампусе Брауновского университета

1. Чисто английская аристократия

Говард Филлипс Лавкрафт нечасто копался в своей родословной, поэтому мало что узнал о предках с отцовской стороны, не считая информации, собранной его двоюродной бабушкой Сарой Олгуд². Во время дальнейшего изучения предков автора большая часть этих фактов не подтвердилась, особенно данные, касавшиеся жизни рода Лавкрафтов в начале девятнадцатого века, до переезда в Америку. Напротив, некоторые детали, имеющие отношение к предкам как по отцовской, так и по материнской линии, оказались ложными. Сейчас многие подробности уже не восстановить, а любому, кто желает проследить родословную Лавкрафта, предстоит серьезная работа.

Согласно записям Олгуд, фамилия Лавкрафт или Лавкрофт впервые встречается в письменных источниках в 1450 г. в гербовых списках, где упоминаются Лавкрофты из Девоншира, жившие близ реки Тейн. Боковые линии родства можно проследить до нормандского завоевания и даже дальше, однако прямая линия начинается лишь в 1560 г. – с Джона Лавкрафта. В его собственном изложении это звучит так: «Что ж, Джон породил Ричарда, который породил Уильяма, тот породил Джорджа, а тот – Джозефа, который породил Джона, который стал отцом Томаса, который породил Джозефа, тот породил Джорджа, а тот – Уинфилда, который и стал отцом вашего старого дедули»³.

К сожалению, как недавно высказался по поводу материалов Олгуд Кеннет У. Фейг-младший: «Все эти записи, мягко говоря, в основном являются плодом воображения их автора»⁴. Ни Фейгу, ни его соавторам А. Лэнгли Сирлзу и Крису Доэрти не удалось подтвердить данные о вышеуказанных предках до Джозефа Лавкрафта (1775–1850), прадеда писателя. Имеется некоторая информация, указывающая на происхождение Джозефа от Джона Лавкрафта (1742–1780), а Джона от Джозефа (а не Томаса) Лавкрафта (1703–1781), но это лишь предположение. В отношении многократных заявлений Лавкрафта по поводу происхождения от других боковых линий Фейг замечает: «Лавкрафт не имел никакой связи с “великими” родами, указанными в его семейном древе. Среди его предков, по всей вероятности, не было Фулфордов, Эджкомбов, Чичестеров, Карью, Масгрейвов и Ридов»⁵.

Жаль, но именно с одной из этих боковых линий, в родство с которой ошибочно верил Лавкрафт, связана по-настоящему странная легенда. Женой Джорджа Лавкрафта (деда писателя по отцу) была Хелен Олгуд, и по ее линии, как считал Лавкрафт, он являлся потомком Масгрейвов из Эденхолла в Камберленде. Ходили слухи, будто кто-то из Масгрейвов стащил у эльфов волшебный бокал, и после тщетных попыток вернуть его эльфы наложили на дом заклятье:

 
Будь на бокале один лишь скол,
Конец фортуне в Иден-холл.
 

Лавкрафт утверждал, что тот самый бокал хранится в Музее Южного Кенсингтона в Лондоне (так он назывался до 1899 г., пока его не переименовали в Музей Виктории и Альберта)⁶. Сейчас бокал (вероятно, привезенный в Англию из Сирии одним из участников Крестовых походов) высотой 16 сантиметров находится в отделе исламского искусства; семья Масгрейвов предоставила его в качестве экспоната в 1926 г., а в 1959 г. он был выкуплен музеем⁷. Легенда о бокале пересказана Лонгфелло в поэме «Удача Эденхолла»⁸.

Уже в более зрелом возрасте Лавкрафт, страстно интересовавшийся астрономией, с радостью обнаружил среди предков по материнской линии настоящего ученого. В 1556 г. Джон Филд или Фейлд (1520–1587), которого называли последователем Коперника в Англии, опубликовал таблицы положения небесных тел на 1557 г., а в 1558 г. – таблицы на 1558, 1559 и 1560 гг. В этих двух изданиях впервые на английском излагалась теория Коперника⁹. Увы, возникли сомнения, что тот самый Джон Филд является родственником Джона Филда (умер в 1686 г.), одного из первых поселенцев в Провиденсе, штат Род-Айленд, от которого и прослеживается прямая материнская линия Лавкрафта. Писателя, не подозревавшего о недостоверности данных, такое открытие, естественно, воодушевило, так как он, будучи атеистом, считал, что его род «по отцовской линии слишком уж кишит священнослужителями»¹⁰, а в целом о своих предках отзывался следующим образом: «Ни одного философа, художника или писателя – одни чертовы зануды»¹¹.

Лавкрафта позабавили рассказы о жизни (сохранившиеся, вероятно, благодаря Хелен Олгуд) некоего Томаса Лавкрафта (1745–1826), который, по всей видимости, вел настолько распутный образ жизни, что в 1823 г. был вынужден продать родовое поместье Минстер-Холл в Ньютон-Эбботе. Как ни странно, Лавкрафт, с неодобрением относившийся к расточительству и развращенности, почему-то питал особый интерес к этому человеку и едва ли не оправдывал утрату поместья, а также хвастался тем, что в его коллекции есть книга с надписью «То. Лавкрафт. Его книга, 1787 г.»¹². Жаль, но родство подтвердить не удалось. «Мы не обнаружили информацию ни о каком Томасе Лавкрафте, взявшем в жены Летицию Эджкомб и являющимся хозяином поместья Минстер-Холл в Ньютон-Эбботе. В Девоне нет данных о поместье с таким названием»¹³, – сообщает Фейг. Лавкрафт считал, что именно шестой ребенок Томаса Лавкрафта, Джозеф Лавкрафт, в 1827 году решил эмигрировать в провинцию Онтарио в Канаде вместе с супругой Мэри Фулфорд (на самом деле Мэри Фулл, 1782–1864) и шестью детьми: Джоном Фуллом, Уильямом, Джозефом-младшим, Аароном и Мэри. Не найдя там лучшей жизни, он перебрался в район Рочестера, штат Нью-Йорк, где в 1831 г. устроился бочаром и плотником. Подробности переезда не подтверждены, и некоторые детали кажутся неточными. К примеру, в 1828 г. Джозеф вместе с детьми еще жил в Англии. С уверенностью можно сказать лишь о том, что сведения о жизни Джозефа Лавкрафта в районе Рочестера относятся к 1830–1831 гг.

Писатель думал, что никого из Лавкрафтов в Англии не осталось, и он, похоже, был прав – если иметь в виду написание фамилии. Уже к концу девятнадцатого века появляется множество отдельных Лукрафтов (Lucraft или Luckraft)¹⁴, и большинство из них упомянуты в свежих на тот момент телефонных справочниках Лондона¹⁵ – это либо фамилии с другим написанием, либо довольно тесные линии родства. Сам Лавкрафт, однако, никогда не поддерживал связь с родней из Англии. Стоит заметить, что, согласно данным о переписи населения в Рочестере в 1840 г., сыновья Джозефа Лавкрафта Джон Ф. и Уильям были записаны под фамилией «Лавкрофт», а в переписи города Перу (округ Клинтон, штат Нью-Йорк) Джозеф-младший указан как Лукрофт¹⁶.

Дед писателя по отцу, Джордж Лавкрафт, родился в 1815 г.¹⁷. В 1839 г. он женился на Хелен Олгуд (1820–1881) и большую часть жизнь прожил в Рочестере, где служил сбруйником. Двое из пятерых его детей умерли еще во младенчестве; выживших звали Эмма Джейн (1847–1925), Уинфилд Скотт (1853–1898) и Мэри Луиза (1855–1916). Эмма вышла замуж за Исаака Хилла, директора школы Пелхэма в Нью-Йорке¹⁸; Мэри стала супругой Пола Меллона, а Уинфилд Скотт женился на Саре Сьюзан Филлипс и породил Говарда Филлипса Лавкрафта. Некоторые из вышеупомянутых предков – Джордж Лавкрафт, Хелен Олгуд Лавкрафт, Эмма Джейн Хилл, Мэри Луиза Меллон и другие – похоронены на кладбище Вудлон в Бронксе¹⁹.

Предков по материнской линии Лавкрафт прослеживал более старательно, однако его умозаключениям не всегда можно верить. В 1915 г. он утверждал, что «первый Филлипс [его] линии перебрался в Род-Айленд из Линкольншира во второй половине семнадцатого века и устроился в западной части колонии»²⁰. Имени этого родственника-переселенца Лавкрафт на тот момент не знал. К 1924 г. он уже заявлял, что произошел от преподобного Джорджа Филлипса (умер в 1644 г.), в 1630 г. отплывшего из Англии на «Арбелле» и поселившегося в городе Уотертаун, в Массачусетсе (к западу от г. Кембридж)²¹. Однако есть причина усомниться в предположении Лавкрафта, что Джордж был отцом Майкла Филлипса (1630?–1686?) из Ньюпорта в Род-Айленде, который является прямым предком писателя. Так или иначе, Асаф Филлипс (1764–1829), правнук Майкла (или, вероятнее, праправнук), направился в глубь страны и около 1788 г. поселился в Фостере, в западно-центральной части штата близ границы с Коннектикутом. Невероятно, но все восемь детей Асафа и его жены Эстер Уиппл (связанной родством по боковой линии с Абрахамом Уипплом, героем Войны за независимость США) дожили до взрослого возраста. Джеремайя Филлипс (1800–1848), шестой по счету ребенок, построил в Фостере на реке Мусап водяную мельницу, которая и стала причиной его смерти 20 ноября 1848 г., когда полы его пальто зацепились за движущийся механизм, и Джеремайю затянуло внутрь. Его супруга, Роби Рэтбан Филлипс, умерла в том же году, еще до мужа, поэтому четверо их детей, Сьюзан, Джеймс, Уиппл и Эбби, остались сиротами (пятый, первенец, прожил недолго). Уиппл Ван Бюрен Филлипс (1833–1904) – дед Лавкрафта по матери.

Лавкрафт упоминает, что Уиппл посещал Академию Ист-Гринвича (тогда она называлась Семинарией Провиденса)²², но точный период его учебы установить не получилось. Вероятно, это было еще до смерти его отца, Джеремайи, так как в 1852 г. Уиппла забрал его дядя Джеймс Филлипс (1794–1878). Мальчика увезли в город Делаван в Иллинойсе, основанный его родственниками, участниками движения за трезвый образ жизни. На следующий год Уиппл вернулся в Фостер, потому что (как говорится в его некрологе) в новом городе ему не понравился климат²³. По-видимому, именно в то время он ненадолго увлекся, как выражался Лавкрафт, «ремеслом сельского учителя»²⁴. 27 января 1856 г. Уиппл женился на своей двоюродной сестре Роби Альцада Плейс (1827–1896)²⁵, и они поселились в Фостере на ферме ее отца, Стивена Плейса. Через три месяца у них родилась дочка Лиллиан Делора (1856–1932), а в последующие годы – еще четверо детей: Сара Сьюзан (1857–1921), Эмелин (1859–1865), Эдвин Эверетт (1864–1918) и Энни Эмелин (1866–1941). Сара Сьюзан, мать Лавкрафта, появилась на свет на ферме Плейсов, как когда-то и ее собственная мама²⁶.

В 1855 г. Уиппл приобрел в Фостере магазин и держал его как минимум два года²⁷, затем он предположительно продал магазин вместе с товарами, получив значительную прибыль, и таким образом занялся предпринимательством и продажей земельных участков. В то время²⁸ он переехал в город Коффинс-Корнер, что в нескольких милях к югу от Фостера, построил там «мельницу, дом, зал собраний и несколько домиков для работников»²⁹. Скупив всю землю, Уиппл дал городу новое название – Грин (в честь Натаниэля Грина, героя Войны за независимость США, который был родом из Род-Айленда). В 1926 г., когда Лавкрафт приезжал туда вместе с тетей Энни, многие постройки еще сохранились, включая дом, построенный Уипплом для его семьи. Сейчас трудно представить, что двадцатичетырехлетний мужчина практически владел целым городком, однако Уиппл был энергичным и уверенным в себе деловым человеком, который за всю насыщенную жизнь успел несколько раз приобрести и потерять целое состояние.

Как заявляет Лавкрафт, дед основал в Грине масонскую ложу, и его слова подтверждает Генри У. Рагг в «Истории франкмасонства в Род-Айленде» (1895):

«В 1869 г. брат Уиппл Д. [sic] Филлипс и еще пятнадцать братьев, почти все состоявшие в масонской ложе, объединились и испросили разрешение на основание новой ложи, которая стала бы зваться “ионической”. Досточтимый брат Томас А. Дойл представил прошение, великий мастер его одобрил и выдал разрешение от 15 января 1870 г. на создание и открытие новой ложи в деревне Грин г. Ковентри под названием “Ионическая ложа № 12”.

В соответствии с полученным разрешением первое собрание заинтересованных братьев прошло 19 марта 1870 г., где брат Уиппл Д. Филлипс выступил в качестве мастера, а братья Уоррен Х. Тиллингаст и Уильям Р. Картер – в качестве первого и второго стражей соответственно»³⁰.

Уиппл Филлипс занимал должности и в других масонских организациях Род-Айленда. В 1886 г. ложа разрослась до таких размеров, что Уипплу, который к тому моменту уже перебрался в Провиденс, пришлось отдать в распоряжение масонов здание «Филлипс-Холл», построенное им самим³¹.

Уиппл в ту пору ненадолго увлекся политикой и с мая 1870 г. по май 1872 г. служил (согласно его некрологу) в нижней палате законодательного собрания Род-Айленда, однако предпринимательство все-таки интересовало его больше. Лавкрафт рассказывает историю взлетов и падений своего предка: «… в 1870 г. [Уиппл] не сумел избежать финансового краха, так как, будучи джентльменом, не стал отказываться от собственной подписи на векселе. В результате семья перебралась в Провиденс, и там он снова поправил свое положение…»³². В «Воспоминаниях о Фостере, штат Род-Айленд» (1884–1893) Кейси Б. Тайлер, кузен бабушки Лавкрафта по материнской линии³³, рассказывает о подробностях вышеописанного происшествия, упоминая, что Уиппл «все же пал жертвой печально известного искусителя Хьюгога» и потерял почти все заработанные тяжелым трудом средства. Кем был этот Хьюгог, не говорится, хотя Тайлер отмечает, что в 1869 г. и сам лишился 10 000 долларов из-за «обмана со стороны мнимого друга по имени Хьюгог»³⁴. Возможно, между этими случаями мошенничества есть связь. Так или иначе, Тайлер не мог сказать о Хьюгоге ничего хорошего: «Во всем Фостере лишь один человек позорит наш город, и хотя нечестным путем он нажил немалое богатство, пусть его простят и забудут, и да пусть имя его канет в Лету и никогда его не вспомнят будущие поколения»³⁵. Желание Тайлера, судя по всему, сбылось.

Ферму Плейсов к тому времени, должно быть, продали, так как в 1870 г., согласно утверждению Лавкрафта, семье она уже не принадлежала³⁶. Переезд в Провиденс, скорее всего, состоялся в 1874 г.³⁷. Несколько раз сменив место жительства, примерно в 1876 г. Уиппл поселился в доме по адресу: Бродвей, 276, в западной части Провиденса – то есть на западном берегу реки Провиденс, где ныне располагается деловой район города, – ведь именно там находились его конторы (главным образом у реки по адресу: Кастом-хаус-стрит, 5). В городском справочнике от 1878 г. он указан как владелец предприятия с «бахромной машиной», на которой обшивали бахромой шторы, покрывала и, вероятно, одежду. Одна любопытная деталь связана с поездкой Уиппла во Францию. В 1878 г. он отправился на Всемирную выставку в Париже по делам своего «бахромного» производства, но ему не повезло – в официальном отчете о выставке неправильно указали его имя: «Филлипс (М. Д.) и др., Провиденс, Род-Айленд»³⁸. Лавкрафт отмечает, что его дед был «культурным человеком и большим любителем путешествий», а также упоминает о его «знакомстве со всеми чудесами Европы, которые он увидел собственными глазами»³⁹. Поездка в Париж стала лишь первой (если до нее не было других) в череде путешествий Уиппла по Европе; в его некрологе также говорится о «длительном деловом визите» в Лондон и Ливерпуль в 1880 г.

На тот момент Уиппл Филлипс явно был человеком обеспеченным, и, помимо строительства дома по адресу: Энджелл-стрит, 194, в 1880–1881 гг., он взялся, пожалуй, за самое свое амбициозное дело: учреждение «Земельной и ирригационной компании Овайхи» в округе Овайхи на юго-западе штата Айдахо, «целью которой являлось сооружение плотины на реке Снейк и ирригация близлежащих фермерских и плодоводческих регионов»⁴⁰. Кеннет У. Фейг-мл. проделал невероятную работу, раздобыв подробности об этом предприятии, и мне остается лишь обобщить полученные им данные⁴¹.

Фирма была зарегистрирована в Провиденсе под названием «Снейк-Ривер» в 1884 г., Уиппл числился ее главой, а его племянник Джеремайя У. Филлипс (сын его брата Джеймса У. Филлипса) – секретарем и казначеем. Изначально компания работала в сфере «земель и домашнего скота» (согласно объявлению в городском справочнике Провиденса от 1888 г.), но вскоре Уиппл заинтересовался строительством плотины – только не на реке Снейк, как полагал Лавкрафт, а на ее притоке, реке Бруно. В октябре 1889 г., как рассказывает Лавкрафт, фирму преобразовали в «Земельную и ирригационную компании Овайхи» и зарегистрировали в штате Мэн⁴², а в 1892 г. она вновь сменила имя и стала «Род-Айлендской корпорацией».

К сооружению плотины приступили осенью 1887 г., и к началу 1890 г. работы были завершены. Следуя своей привычке давать названия городам, в 1887 г. Уиппл приобрел паромную переправу Генри Дорси и основал на реке Снейк, близ переправы, город Гранд-Вью. (Согласно переписи населения 1880 г., в этом городке в тридцати милях к югу от Бойсе проживало 366 человек.) Также Уиппл построил там отель «Гранд-Вью» и доверил управлять им сыну Эдвину.

Вскоре произошло несчастье. 5 марта 1890 г. плотину, на строительство которой было потрачено 70 тысяч долларов, полностью смыло из-за паводков. В газете «Овайхи эваланш» (Owyhee Avalanche), издаваемой в Силвер-Сити, оптимистично заметили: «Мистер Филлипс, управляющий компанией, не из тех, чей дух может сломить подобное происшествие. Не пройдет и пары лет, как он обязательно построит новую плотину взамен разрушенной – и куда лучше». Прогнозы газеты вполне оправдались, и возведение новой плотины началось уже летом 1891 г., а завершилось в феврале 1893 г.

Уиппл не мог постоянно присутствовать на месте строительства и посещал его лишь изредка. Далее мы узнаем, что, находясь за пределами Айдахо, он тратил почти все свое время и силы (особенно после апреля 1893 г.) на воспитание единственного на тот момент внука, Говарда Филлипса Лавкрафта. Как сообщалось в Owyhee Avalanche, Уиппл Филлипс приезжал в Айдахо в июне и октябре 1891 г. и в июле 1892 г. После этого наверняка были и другие поездки, так как Лавкрафт получал от деда письма с почтовым штемпелем городов Бойсе, Маунтин-Хом и Гранд-Вью⁴³. Как ни странно, самое первое известное письмо, полученное Лавкрафтом от Уиппла (19 июня 1894 г.), было отправлено из города Омахи в штате Небраска, письмо от 20 февраля 1899 г. – из Гранд-Вью и еще одно от 27 октября 1899 г. – из Скрэнтона в штате Пенсильвания⁴⁴.

Около 1900 г. на долю «Земельной и ирригационной компании Овайхи» выпали некоторые финансовые затруднения. В тот год фирма в последний раз упоминалась в городском справочнике Провиденса и 12 марта 1901 г. была продана с торгов в Силвер-Сити. Уиппл Филлипс оказался одним из пяти покупателей, однако 25 мая 1900 г. общую стоимость имущества компании оценили всего в 9430 долларов, и более половины из них пришлось на оросительный канал. В начале 1904 г. плотину вновь смыло, что и стало решающим ударом. Как говорит Лавкрафт, повторное разрушение дамбы «практически разорило семью Филлипсов и приблизило смерть дедушки, который скончался от инсульта в возрасте 70 лет»⁴⁵. Уиппл Филлипс умер 28 марта 1904 г. После его смерти «Земельную и ирригационную компанию Овайхи» приобрели три новых владельца, переименовавших ее в «Ирригационную компанию Гранд-Вью». Позже мы еще вернемся к этой теме.

В последние годы жизни проект в Овайхи занимал Уиппла больше всего, хотя, судя по многочисленным поездкам, у него также имелись интересы в Провиденсе и других городах. Получив доступ к семейным документам Филлипсов, Артур С. Коки обнаружил бумаги, в которых Уиппл числился владельцем отеля «Вестминстер» по адресу: Вестминстер-стрит, 317, в Провиденсе, однако ни дата приобретения, ни период владения не указаны⁴⁶. Несмотря на потерю крупной суммы из-за плотины в Айдахо, складывается впечатление, что Уиппл Филлипс был не только крайне талантливым предпринимателем – смелым и немного опрометчивым любителем нововведений, – но и человеком высокой культуры, заботившимся о финансовом, интеллектуальном и личном благополучии всех своих родственников. Далее мы увидим, как эти его черты проявились во время воспитания маленького внука.

О Роби, супруге Уиппла Филлипса, известно очень мало. Согласно Лавкрафту, она училась в институте Лапхэма (писатель называет его «семинарией Лапхэма») в Северном Сичьюите в штате Род-Айленд⁴⁷, что примерно в пятнадцати милях к северо-востоку от г. Грин, но годы обучения не приводятся. Институт был основан в 1839 г. Ассоциацией баптистов доброй воли Род-Айленда как институт Смитфилда⁴⁸, и Роби Плейс предположительно стала одной из его первых студенток. Сам факт ее учебы в этом заведении указывает на крайнюю религиозность Роби, как и ее вступление вместе с тремя выжившими дочерями в Первую баптистскую церковь в 1880-х, в списках которой как минимум Роби и Сьюзи числились до конца своей жизни⁴⁹. В одном из ранних писем Лавкрафт так описывает бабушку: «Спокойная, невозмутимая женщина старой закалки»⁵⁰.

Лиллиан Делора Кларк, старшая тетя Лавкрафта, посещала женскую семинарию Уитон (ныне – колледж Уитон) в Нортоне в Массачусетсе как минимум в период с 1871 по 1873 г.⁵¹. Нортон – небольшой город на юго-востоке штата, примерно в десяти милях от границы с Род-Айлендом. Неизвестно, почему Лиллиан и Сьюзи не отдали в школу поближе к дому. Лавкрафт утверждает, что она «также училась в педагогическом колледже и какое-то время работала учительницей»⁵², однако документального подтверждения этого места учебы не обнаружено. Лавкрафт гордился творческими талантами матери и ее сестры и писал, что «картины Лиллиан взяли на выставку в художественный клуб Провиденса»⁵³.

О своем дяде, Эдвине Эверетте Филлипсе, Лавкрафт рассказывает мало, так как они были не очень близки. Некоторое время Эдвин помогал отцу с плотиной в Айдахо, но в 1889 г. вернулся в Провиденс и сам попытался заняться бизнесом, впрочем, особо не преуспел. В 1894 г. он женился на Марте Хелен Мэтьюс, через какое-то время развелся и в 1903 г. вступил во второй брак. За свою жизнь Эдвин перепробовал множество различных профессий, служил то представителем фабрики, то агентом по продаже недвижимости, то сборщиком арендной платы, нотариусом или торговцем монетами, а приблизительно в начале 1910-х основал «Рефрижераторную компанию Эдвина Э. Филлипса». Лишь единожды он серьезно соприкоснулся с жизнью Лавкрафта и его матери, и, как позже станет ясно, это не принесло им ничего хорошего.

Энни Эмелин Филлипс, младшая тетя Лавкрафта, родилась на девять лет раньше Сьюзи. Лавкрафт отмечает, что она «была еще очень юна, когда я только начал осмысленно наблюдать за окружающим миром. Она считалась довольно популярной в кругах молодежи и вносила значительную нотку веселья в нашу консервативную домашнюю обстановку»⁵⁴. О ее образовании ничего не известно⁵⁵.

Наконец-то мы можем сосредоточиться на Саре Сьюзан Филлипс, которая родилась 17 октября 1857 г. на ферме Плейсов в Фостере. К сожалению, о ранних годах ее жизни сохранилось мало информации. В тетради, куда она в юности записывала школьные уроки, данные о своей родословной и многое другое, нашлось трогательное воспоминание о ее сестре Эмелин, скончавшейся от дифтерии в 1865 г., не дожив до шести лет:

«Малютка Эмма подавала большие надежды, ее многообещающий интеллект пробуждал приятные ожидания среди друзей, а за простоту манер и добродушный характер ее обожали не только родители, но и все вокруг.

Во время болезни она проявила невероятную стойкость, хотя сильно мучилась из-за того, что ей было трудно дышать, и однажды по-детски непосредственно сказала матери: “Вот бы я ненадолго перестала дышать, чтоб хоть немножко отдохнуть”. В другой раз Эмма, проснувшись, заявила: “Мама, Библия наставляет детей”»⁵⁶.

Лавкрафт пишет, что Сьюзан, как и Лиллиан, посещала женскую семинарию Уитон, однако данный факт подтверждается только на один учебный год, с 1871-го по 1872-й⁵⁷. С этого момента и вплоть до замужества в 1889 г. о Сьюзан нет никаких записей, кроме упоминания в переписи населения США в 1880 г., где было указано, что она проживает с отцом по адресу Бродвей, 276. Клара Хесс, подруга семьи Лавкрафтов, так описывала Сьюзи в конце 1890-х: «Она была очень симпатичная и привлекательная, с необыкновенно белой кожей – ходили слухи, что ради этого она ела мышьяк, но я не знаю, верить ли в это. Она казалась чрезвычайно нервной девушкой»⁵⁸. Понятия не имею, насколько правдива история с мышьяком и связана ли она как-либо с дальнейшими проблемами Сьюзи, как физиологическими, так и психологическими. Позже Хесс добавляет: «Меня завораживала необычная форма ее носа, который придавал Сьюзи крайне любопытное выражение лица. Говард был очень на нее похож»⁵⁹.

Немногочисленные факты о жизни Уинфилда Скотта Лавкрафта до женитьбы удалось узнать благодаря исследованию Ричарда Д. Сквайрса из библиотеки Уоллес в Технологическом институте Рочестера⁶⁰. Уинфилд родился 26 октября 1853 г., вероятно, в доме Джорджа и Хелен Лавкрафт по адресу Маршалл-стрит, 42 (позже номер изменился на 67), в Рочестере. Назвали его в честь генерала Уинфилда Скотта, тем более что мальчик появился на свет почти ровно через год после того, как Скотт, тогда выдвинутый кандидатом в президенты от партии вигов, посещал Рочестер (14 октября 1852 г.). Джордж Лавкрафт в то время служил коммивояжером в крупной рочестерской фирме «Питомник Эллвангера и Барри». Семья ходила в Епископальную церковь (сейчас церковь Святого Павла). Эти факты важны для описания жизни Уинфилда, ведь он был торговцем и женился в Епископальной церкви Святого Павла в Бостоне, хотя его невеста принадлежала к последователям баптизма.

В 1859 г. у семьи указан другой адрес: Гриффит-стрит, 26, в Рочестере, через улицу от дома на Маршалл-стрит. (Здание на Гриффит-стрит, в отличие от дома на Маршалл-стрит, не сохранилось.) Неизвестно, где именно учился Уинфилд; предположительно он посещал одну из начальных школ Рочестера. Около 1863 г. Джордж Лавкрафт уехал в Нью-Йорк «разведать» обстановку – он планировал перевезти туда всю семью, – и в течение года Уинфилд вместе с матерью, сестрами и дядей Джозефом-младшим жил по адресу: Аллен-стрит, 106. Приблизительно в 1870 г. они действительно перебрались в Нью-Йорк, но Уинфилд остался в Рочестере и с 1871 по 1873 г. работал кузнецом на крупной фабрике по производству карет «Джеймс Каннингем и сын». В тот период Уинфилд жил у другого дяди, Джона Фулла Лавкрафта, в доме на Маршалл-стрит. К 1874 г. Уинфилд Скотт Лавкрафт перестает упоминаться в каких-либо официальных записях в Рочестере.

В 1915 г. Лавкрафт заявлял, что его отец «получил образование и частное, и в военном училище, а его специальностью были современные языки»⁶¹, а уже два года спустя писал, что Уинфилд «любил все связанное с военным делом и отказался от места в военной академии Вест-Пойнт только по просьбе матери»⁶². Так получил Уинфилд военное образование или нет? В списке выпускников Вест-Пойнта он не значится, однако, возможно, он посещал не официальное военное училище (подобных в то время было не очень много), а школу с уклоном в военную подготовку. В любом случае Уинфилд, скорее всего, учился в какой-нибудь местной школе в штате Нью-Йорк, вероятно, неподалеку от Рочестера, хотя, согласно Сквайрсу, такого рода учебных заведений там не имелось. Если он и учился где-либо, то еще до того, как поступил на службу кузнецом, а военное училище, очевидно, являлось аналогом средней школы.

В какой-то момент Уинфилд переехал в Нью-Йорк – именно этот город указан в качестве места жительства в его свидетельстве о браке. Хотя его имя не числится в городских справочниках Манхэттена или Бруклина (справочники по Квинсу или Бронксу в предполагаемый период его проживания в Нью-Йорке не выпускались). Впрочем, в справочнике Манхэттена можно найти одну интересную персону: на протяжении большей части 1880-х там указывался Фредерик А. Лавкрафт (1850–1893), сын старшего брата Джорджа Лавкрафта, Аарона, который приходился Уинфилду двоюродным братом. Возможно, как раз у Фредерика Уинфилд жил до вступления в брак. Квартирантов в городских справочниках обычно не указывали (имя самого Лавкрафта, квартировавшего по адресу: Барнс-стрит, 10, с 1926 по 1932 г., в тот период не упоминалось в справочнике Провиденса), а других вероятных вариантов пребывания Уинфилда в Нью-Йорке я представить не могу.

По всей видимости, он устроился на работу в фирму «Горэм и др., кузнецы» из Провиденса, которую в 1813 г. основал Джабез Горэм⁶³ и которая долгие годы оставалась одним из крупнейших предприятий города. Факт его трудоустройства подтверждается не заявлениями Лавкрафта, а, насколько мне известно, словами его жены Сони, которая в 1948 г. отметила: «Его отец, Уинфилд Скотт Лавкрафт, одно время служил коммивояжером в компании “Горэм, кузнецы Соединенных Штатов Америки”»⁶⁴. Хотелось бы верить, что она узнала об этом от Лавкрафта. Артур С. Коки, изучавший данный вопрос в начале 1960-х, писал: «Поскольку записи о сотрудниках компании “Горэм” хранятся только за последние сорок лет, трудно определить, когда его приняли на службу»⁶⁵. Возможно, эта информация не так уж точна, потому что, как мне сообщили, данные о торговцах хранились в нью-йоркском офисе фирмы «Горэм»⁶⁶. Неизвестно, как и когда Уинфилд начал работать на Горэма (если он действительно там работал) и почему, будучи коммивояжером, он числился жителем Нью-Йорка на момент бракосочетания 12 июня 1889 г. Не знаю, имеет ли к этому отношение тот факт, что в городском справочнике Манхэттена за 1889–1890 гг. Фредерик А. Лавкрафт записан как «ювелир»: может быть, он каким-то образом помог Уинфилду устроиться в «Горэм»? Это всего лишь гипотеза, однако в отсутствие фактов нам остается только строить предположения.

История о том, как Уинфилд познакомился с Сарой Сьюзан Филлипс и как они полюбили друг друга, тоже представляет собой загадку. Сьюзи, в отличие от своей сестры Энни, не была «светской барышней», а Уинфилд не занимался подомовыми продажами и не мог встретить ее на службе, а даже если и встретил бы, то общественные нравы тех времен вряд ли позволили бы им сблизиться, ведь Филлипсы принадлежали к аристократии Провиденса.

Не знаю, стоит ли искать нечто примечательное в том факте, что брак заключили в Епископальной церкви Святого Павла в Бостоне. Семья Уинфилда, как нам уже известно, принадлежала к Епископальной церкви, и хотя в Провиденсе имелось много подобных церквей, где могла бы пройти свадебная церемония, Уинфилд, видимо, планировал переехать с семьей в Бостон, поэтому и выбрал церковь Святого Павла. Для девушки из Провиденса, прочно ассоциировавшегося с баптистской верой, вероятно, было странно выходить замуж в местной епископальной церкви. В связи с этим я не рассматриваю версию о том, что родители Сьюзи не одобряли ее брак, так как этому нет никаких подтверждений. Хотя на тот момент ей был тридцать один год, Сьюзи вышла замуж первой из дочерей Уиппла Филлипса. Она все еще жила с отцом, который вряд ли одобрил бы ее брак с человеком, если б тот был ему не по душе.

Будучи сторонником расовой чистоты, Лавкрафт любил заявлять, что «его предки были из чисто английской аристократии»⁶⁷, и если взять валлийский род (Моррисы) по отцовской линии и ирландский род (Кейси) по материнской линии, то его утверждение будет правдивым. Родословная Лавкрафта по матери действительно намного более разнообразная, чем по отцу, и среди предков Сьюзи Лавкрафт и ее отца Уиппла Ван Бюрена Филлипса можно найти Рэтбоунов, Мэтьюсонов, Плейсов, Уилкоксов, Хазардов и другие старинные семьи Новой Англии. А вот кого мы среди них не найдем, так это людей интеллектуальных и творческих, о чем так часто сокрушался Лавкрафт. Ему не досталась деловая хватка Уиппла Филлипса, зато литературно одаренный Говард интересовался жизнью матери, отца, деда и других близких и дальних предков.

2. Истинный язычник (1890–1897)

В апреле 1636 г. Роджер Уильямс уехал из Колонии Массачусетского залива и отправился на юг. Сначала он поселился на восточном берегу реки Сиконк, а позже, когда Массачусетс заявил о территориальных правах на этот район, перебрался на западный берег. Это место он назвал Провиденсом. Уильям искал новое место жительства прежде всего из соображений религиозной свободы, поскольку его баптистские убеждения шли вразрез с пуританской теократией Колонии Массачусетского залива. Вскоре после этого Род-Айленд привлек еще двух религиозных диссидентов из Массачусетса: Сэмюэла Гортона, который приехал в Провиденс в 1640 г., и антиномистку⁶⁸ Энн Хатчинсон (предка Лавкрафта с материнской стороны по боковой линии), которая в 1638 г. основала колонию Покассет на северной оконечности острова Акуиднек в заливе Наррагансетт. Религиозный сепаратизм, сопутствовавший зарождению Род-Айленда, привел к тому, что в штате надолго сохранилось политическое, экономическое и социальное разделение общества⁶⁹.

Хотя Роджер Уильямс договорился с индейцами о приобретении участка земли в Провиденсе, впоследствии коренному населению Род-Айленда пришлось несладко. Война Короля Филипа (1675–1676) оказалась опустошительной для обеих сторон, но в особенности для индейцев (наррагансеттов, вампаноагов, саконнетов и ниантиков), которых практически уничтожили. Жалкие остатки племен сбились в резервацию близ Чарлстауна. В Провиденсе и других городах восстановление разрушенных поселений белых шло медленно, но уверенно, и с тех пор белых колонистов беспокоила не религиозная свобода или борьба с индейцами, а экономическое развитие. В восемнадцатом веке четверо братьев Браун (Джон, Джозеф, Николас и Моисей) станут основными предпринимателями в колониях. Однако с этим связано и пятно на истории Род-Айленда, одного из главных штатов по работорговле как до, так и после Американской революции. На торговых судах (в том числе на разбойничьих каперах) из Африки вывозили сотни тысяч рабов. Лишь немногие из них попадали в сам Род-Айленд, а если и попадали, то работали на крупных плантациях на юге штата⁷⁰.

К досаде Лавкрафта, противника отделения американских колоний от Англии, Род-Айленд был в авангарде Революции, а местные жители, в отличие от других колоний, почти единогласно выступали за независимость. Стивен Хопкинс, служивший губернатором Род-Айленда бо́льшую часть времени в период с 1755 по 1768 г. и чей дом (1707 г.) на пересечении улиц Бенефит и Хопкинса так нравился Лавкрафту, был одним из тех, кто подписал Декларацию независимости. При этом, до последнего оставаясь сепаратистским штатом, Род-Айленд отказался отправлять делегатов на Филадельфийский конвент и последней из тринадцати колоний утвердил федеральную конституцию.

В 1638 г. Роджер Уильямс основал в Род-Айленде первую в Америке Баптистскую церковь. Более двух веков штат оставался преимущественно баптистским, и даже Брауновский университет (тогда Королевский колледж) основали в 1764 г. при содействии баптистов, однако со временем появились и другие религиозные течения: квакеры, конгрегационалисты, унитаристы, методисты, члены Епископальной церкви и так далее. Еврейское сообщество существовало здесь с семнадцатого века, хотя было немногочисленным и старалось не выделяться среди остальных. Католики заявили о себе только в середине девятнадцатого века, зато их ряды быстро пополнились иммигрантами: во время Гражданской войны – франко-канадцами (они плотнее всего обосновались в городе Вунсокет на северо-востоке штата), после 1890 г. – итальянцами (эти выбрали район Федерал-Хилл в западной части Провиденса), а вскоре еще и португальцами. В девятнадцатом веке, что неудивительно, среди давних жителей Новой Англии, к сожалению, возросла социальная исключительность и презрение к иностранцам. В 1850-х в штате господствовала партия «Ничего не знаю», настроенная против приезжих и католиков. К началу 1930-х Род-Айленд оставался политически консервативным штатом, и родные Лавкрафта всю жизнь голосовали за республиканцев. Если Лавкрафт и ходил на выборы, то до 1932 г. тоже поддерживал именно Республиканскую партию. Главное издание штата «Журнал Провиденса» (Providence Journal) и по сей день остается консервативным, хотя с 1930-х штат стал в значительной степени демократическим.

Ньюпорт на южной оконечности острова Акуиднек быстро превратился в один из важнейших городов будущего Род-Айленда, и Провиденс потеснил его только после Войны за независимость. К 1890 г. Провиденс с населением в 132 146 человек являлся единственным крупным городом штата и занимал двадцать третье место в списке самых больших городов США. Основные топографические черты Провиденса – это расположение на семи холмах и реке Провиденс, которая разделяется на реки Сиконк на востоке и Мошассак на западе в районе Фокс-Пойнт. Между двумя реками расположился Ист-Сайд, старейшая и одна из самых престижных частей города, в особенности район Колледж-Хилл, возвышающийся на восточном берегу Мошассака. С холма спускаются основные северные и южные улицы – Мэйн, Бенефит, Проспект и Хоуп, а Энджелл и Уотерман охватывают Ист-Сайд с востока и запада. К западу от Мошассака находится Вест-Сайд, центральная часть города и более современный жилой район. На севере можно найти пригород Потакет, на северо-западе – Норт-Провиденс, на юго-западе – Кранстон, а на востоке, на другом берегу Сиконка, пригороды Сиконк и Ист-Провиденс.

На вершине холма Колледж-Хилл красуется Брауновский университет, который в последнее время отхватывает себе все больше и больше окружающей территории. Это старейшая часть города, если говорить о сохранившихся в наши дни зданиях, хотя все они построены не раньше середины восемнадцатого века. Лавкрафт, по праву гордившийся колониальной архитектурой родного города, любил рассказывать о ней тем, кому не так повезло с местом жительства:

«Колониальный дом 1761 г., здание колледжа 1770 г., кирпичная школа 1769 г., здание рынка 1773 г., первая баптистская церковь с самым изящным шпилем во всей Америке 1775 г., многочисленные частные дома и особняки с 1750 г., церковь Святого Иоанна и Круглая церковь ок. 1810 г., гостиница “Голден-Болл” 1783 г., старые склады вдоль реки Грейт-Солт 1816 г. и т. д. и т. п.»⁷¹.

Гостиницы «Голден-Болл» (в которой останавливался Вашингтон) уже не существует, а еще Лавкрафт горько сокрушался по поводу сноса старых складов в 1929 г., однако все остальные здания сохранились. Более того, Лавкрафта очень порадовала бы грандиозная реставрация колониальных домов в Колледж-Хилл, которой с 1950-х занимается Общество Провиденса за сохранение архитектуры (сейчас оно расположено в том самом здании школы 1769 г. по адресу: Митинг-стрит, 24). Благодаря реконструкции Бенефит-стрит теперь считается лучшим образцом колониальной архитектуры в Америке. В самом конце жизни Лавкрафт застал открытие музея в доме Джона Брауна (1786 г.), где теперь находится Историческое общество Род-Айленда.

К востоку от Колледж-Хилл можно увидеть целую массу жилых домов, построенных как минимум в середине девятнадцатого века, – они до сих пор впечатляют своим видом и ухоженной территорией. Именно эта часть города, а не район колониальной застройки, считается истинной родиной аристократии и плутократии⁷² Провиденса. Близ восточной границы вдоль реки Сиконк тянется бульвар Блэкстоун с роскошными домами, в которые некогда вкладывали свои деньги жители Новой Англии. На севере бульвара стоит больница Батлера для душевнобольных, открытая в 1847 г. на деньги Николаса Брауна, члена знаменитой семьи коммерсантов восемнадцатого и девятнадцатого веков, в честь которой в 1804 г. был назван Брауновский университет, и Сайруса Батлера, который и дал больнице свое имя⁷³. По соседству, с северной стороны больницы Батлера, протянулось кладбище Суон-Пойнт, возможно, слегка уступающее по живописности кладбищу Маунт-Оберн в Бостоне, тем не менее считающееся одним из самых красивых в стране.

Говард Филлипс Лавкрафт родился в 9 часов утра⁷⁴ 20 августа 1890 г. в доме по адресу: Энджелл-стрит, 194 (в 1895–1896 гг. перенумерован в 454) на тогдашней восточной окраине Ист-Сайда Провиденса. Хотя в 1885 г. в Провиденсе открылся родильный дом⁷⁵, Лавкрафт появился на свет «в доме Филлипсов»⁷⁶ и всю жизнь был страстно привязан к месту своего рождения, особенно сильно тоскуя по нему после переезда в 1904 г. В одном из поздних писем Лавкрафт отмечает, что имя «Говард» начали использовать не только как фамилию лишь около 1860 г., так что «к 1890 г. оно стало модным». Далее он указывает несколько причин в пользу выбора данного имени: 1) в семье, жившей по соседству и дружившей с Филлипсами, мальчика звали Говардом; 2) прослеживалась родственная связь с судьей Дэниелом Говардом из Говард-Хилл в Фостере; 3) Кларк Говард Джонсон был лучшим другом и душеприказчиком Уиппла Филлипса⁷⁷.

В 1925 г. Лиллиан, тетя Лавкрафта, рассказала ему о том, как он вел себя, будучи младенцем, и он ответил так: «Значит, я размахивал руками, словно радовался возможности попасть в новый мир, да? Как наивно! Мог бы и догадаться, что впереди меня ждет скука. Хотя, возможно, мне просто снилась какая-то причудливая история, и тогда мой энтузиазм вполне оправдан»⁷⁸. В ту пору в Лавкрафте еще не развился цинизм и интерес к «странной прозе», однако и то и другое придет к нему довольно рано и останется с ним надолго.

Из-за отсутствия документальных доказательств информация о переездах семьи Лавкрафтов и местах их проживания в период с 1890 по 1893 г. предстает довольно спутанной, а в словах самого писателя встречается много неясностей и противоречий. В 1916 г. Лавкрафт, прежде утверждавший, что появился на свет «в доме семьи моей матери», заявил, что «на самом деле в то время родители жили в Дорчестере, штат Массачусетс»⁷⁹. Дорчестер – пригород в четырех милях к югу от Бостона. Место их жительства в Дорчестере обнаружить не удалось, и вскоре станет понятно, что, скорее всего, оно было съемным. За неимением хотя бы противоречивых данных остается предполагать, что Уинфилд и Сьюзи Лавкрафт переехали в Дорчестер сразу после бракосочетания, состоявшегося 12 июня 1889 г., или же по возвращении из медового месяца, если таковой у них состоялся.

В еще одном из ранних писем (1915 г.) Лавкрафт говорит: «Вскоре после этого [после его рождения] чета Лавкрафтов обосновалась в Оберндейле, штат Массачусетс»⁸⁰. Сейчас Оберндейл является частью Ньютона и расположен на самом западе среди пригородов Бостона, примерно в десяти милях от его центра, однако в 1890-е он наверняка считался далекой окраиной. С этого момента и начинается путаница. Так когда Лавкрафты жили в Дорчестере, а когда – в Оберндейле? Какой период подразумевается под «вскоре после этого»? В письме от 1916 г. Лавкрафт сообщает: «Когда мне было два года – или полтора, если быть точнее, – родители переехали в Оберндейл и жили в одном доме с известной поэтессой Луиз Имоджен Гини…» Но в письме 1924 г. дается уже другая информация: «В раннем возрасте, когда ему было всего несколько месяцев от роду, будущий литературный мастер переселился в Провинцию Массачусетского залива, взяв с собой родителей в связи с тем, что его отец, как бы банально это ни прозвучало, горел желанием вести дела в Бостоне»⁸¹. И наконец, в одном из поздних писем (1931 г.) Лавкрафт приводит список штатов, в которых он жил или побывал, и первым из них на 1890 г. указан Массачусетс⁸².

Возможно, в действительности здесь нет никаких противоречий. Я подозреваю, что Лавкрафты начали жить в Дорчестере ближе к концу 1890 г., а в 1892 г. перебрались в Оберндейл. Вполне вероятно, что они успели временно пожить и в других пригородах Бостона, ведь в 1934 г. Лавкрафт рассказывает:

«Мои самые ранние воспоминания относятся к лету 1892 года, незадолго до моего второго дня рождения. Родители поехали отдохнуть в Дадли, штат Массачусетс, и я помню тот дом с ужасающим баком для воды на чердаке и лошадкой-качалкой, что стояла наверху у лестницы. Помню, как в лужи клали дощечки, чтобы было легче ходить после дождя, помню поросший лесом овраг и мальчика с игрушечной винтовкой, который разрешал мне понажимать на спусковой крючок, пока меня держала мама»⁸³.

Дадли находится в центрально-западной части Массачусетса, примерно в пятнадцати милях к югу от Вустера и к северу от границы с Коннектикутом.

Главный вопрос заключается в том, когда и при каких обстоятельствах семья Лавкрафтов жила под одной крышей с поэтессой Луиз Имоджен Гини (и жила ли вообще)? Похоже, в письмах Гини к Ф. Х. Дэю, с которыми Л. Спрэг де Камп ознакомился в Библиотеке Конгресса, есть некий намек на Лавкрафтов:

«[30 мая 1892]: На лето приедут ЖИТЬ два проклятых язычника.

[14 июня 1892]: Их даже не два, а два с половиной. Как я и говорила, мерзкие обыватели, ненавижу их всей душой. [25 июля 1892]: Хвала Господу, в следующем месяце наши чертовы жильцы съезжают. [30 июля 1892]: Те самые уехали, и мы снова сами себе хозяйки»⁸⁴.

Благодаря дополнительным исследованиям Кеннету У. Фейгу-мл. удалось установить, что вышеупомянутыми «жильцами» были какие-то немцы, а не Лавкрафты⁸⁵. Сам Лавкрафт заявляет, что «мы провели [у Гини] зиму 1892–1893 гг.»⁸⁶, и, рассматривая дальнейшие доказательства, полагаю, мы вынуждены пока что принять данный факт на веру. Судя по медицинским документам Уинфилда Скотта Лавкрафта (1893–1898), он числился жителем Оберндейла⁸⁷, и Лавкрафты вполне могли недолгое время проживать у семьи Гини, пока не нашли другое жилье (естественно, съемное) и не начали строить собственный дом. Лавкрафт ясно дает понять, что его родители к тому моменту уже приобрели в Оберндейле участок земли – он называет его «местом под дом»⁸⁸, но из-за болезни отца в апреле 1893 г. «недавно купленную там землю пришлось продать»⁸⁹. Таким образом, выстраивается следующая последовательность мест, где жили родители Лавкрафта:

Дорчестер, штат Массачусетс (12 июня 1889? – середина августа? 1890);

Провиденс, штат Род-Айленд (середина августа? 1890 – ноябрь? 1890);

Дорчестер, штат Массачусетс (ноябрь? 1890 – зима? 1892);

Дадли, штат Массачусетс (начало июня? 1892 [возможно, отдых всего на несколько недель]);

Оберндейл, штат Массачусетс (у Гини) (зима 1892/93);

Оберндейл, штат Массачусетс (съемное жилье) (февраль? – апрель 1893).

Лавкрафт говорит, что Гини (1861–1920) «училась в Провиденсе, где много лет назад и познакомилась с моей матерью»⁹⁰. Здесь все понятно: Гини на самом деле училась в Академии Святого Сердца, расположенной по адресу Смит-стрит, 736, в районе Провиденса, называвшемся Элмхерст. Она посещала эту школу с момента ее открытия в 1872 г.⁹¹ до 1879 г.⁹², а вот Сьюзи, как нам известно, в 1871–1872 гг. училась в семинарии Уитон в Нортоне, штат Массачусетс. Хотя Генри Дж. Фэйрбэнкс, исследователь жизни и творчества Гини, утверждает, что в Академию Святого Сердца принимали и протестантов и католиков⁹³, я сомневаюсь, что Сьюзи отдали именно туда, тем более что школа находилась по направлению к Норт-Провиденсу, вдалеке от дома Филлипсов на Бродвей, 276. Впрочем, Фейг высказал очень правдоподобное предположение о том, что Сьюзи могла познакомиться с Гини через кого-то другого – например, через семью Бэниган. Джозеф и Маргарет Бэниган были соседями Лавкрафтов в Провиденсе с тех самых пор, как в 1880 г. Уиппл Филлипс построил свой дом на Энджелл-стрит, 194 (454), а две дочери Джозефа Бэнигана учились в Академии Святого Сердца одновременно с Гини. Весьма вероятно, что знакомство Сьюзи с Гини относится именно к тому времени⁹⁴.

Конечно, Лавкрафт мог и преувеличить степень близости его матери с Гини, или же так сделала сама мать автора, рассказывая сыну о дружбе с поэтессой. Возможно, Сьюзи упоминала о ней в связи с тем, что Лавкрафт занялся писательством. Лавкрафты наверняка некоторое время снимали комнату у Гини, готовясь искать отдельное съемное жилье, а впоследствии строить дом на купленной земле.

Луиз Имоджен Гини и сама по себе представляет некоторый интерес. Будучи своего рода вундеркиндом от литературы, она опубликовала первый сборник стихов «Песни начала» (1884), когда ей было всего двадцать три года. Затем последовало еще немало сборников поэзии и эссе. Окончив в 1879 г. Академию Святого Сердца, Луиз вместе с матерью переехала в Оберндейл, затем какое-то время пожила в Англии (1889–1891) и вернулась в свой дом на Виста-Авеню в Оберндейле. На момент приезда Лавкрафтов ей был примерно тридцать один год, а миссис Лавкрафт – на четыре года больше.

У Лавкрафта сохранилось множество отчетливых воспоминаний о жизни в Оберндейле, и особенно в доме Гини:

«Ясно помню Оберндейл в 1892 году спокойным тенистым пригородом. Что интересно, в таком юном возрасте меня почему-то больше всего поразил мост над четырехколейной железной дорогой Бостон – Олбани и протянувшиеся под ним рельсы… Мисс Гини держала у себя целую стаю сенбернаров, и все ее собаки были названы в честь писателей и поэтов. Больше всего я сдружился с лохматым джентльменом по имени Бронте, повсюду следовавшим за моей коляской, когда мама гуляла со мной по улицам. Бронте не кусал меня, если я засовывал ему в рот кулак, и, желая защитить, рычал на подходивших ко мне незнакомцев»⁹⁵.

Эти сенбернары, кстати, тоже успели прославиться. В статье из «Воскресной трибуны Чикаго» (Chicago Sunday Tribune) от 3 декабря 1893 г. пишут: «С помощью огромного сенбернара, своей матери и небольшой коллекции книг она устроила в Оберндейле почтовую контору… Сенбернара назначили заместителем начальника, и он возглавил отдел перевозок»⁹⁶. О том, что у Гини было несколько собак, автор, похоже, не знал. Всех собак, включая Бронте, изобразили по заказу поэтессы на портретах, которые она повесила в гостиной⁹⁷. По иронии судьбы, как обнаружил в 1977 г. Дональд Р. Берлесон, дом Гини давным-давно снесли, а на его месте построили новый, однако сохранился старый сарай и задний двор, где похоронены собаки, и могила Бронте до сих пор четко просматривается.

Еще одно яркое воспоминание Лавкрафта связано с живописной картиной, открывшейся ему с моста над железной дорогой. В своем письме от 1930 г. он четко относит его к зиме 1892/93 г.: «Помню, как в два с половиной года я стоял на мосту над железной дорогой в Оберндейле, штат Массачусетс, и, глядя на деловую часть города, чувствовал неизбежность какого-то чуда, которое не мог ни описать, ни полностью постичь, и после этого ни один час моей дальнейшей жизни не проходил без схожих ощущений»⁹⁸. Если Лавкрафт не ошибается насчет возраста, значит, этот вид открылся ему в конце 1892-го или начале 1893 г. К этому же периоду относятся его первые литературные начинания:

«В возрасте двух лет я уже быстро болтал, знал алфавит по кубикам и книжкам с картинками и был совершенно без ума от стихотворного ритма! Читать я еще не умел, зато мог повторить любой простенький стишок, отчетливо выдерживая ритм. Больше всего мне нравились “Стишки Матушки Гусыни”, и мисс Гини постоянно просила меня прочитать оттуда наизусть какой-нибудь отрывок. Не то чтобы декламация в моем исполнении была особенно примечательной, зато мой юный возраст придавал выступлению оригинальность»⁹⁹.

В других источниках Лавкрафт утверждает, что это его отец, любитель военного дела, научил его рассказывать стихотворение «Поездка Шеридана» Томаса Бьюкенена Рида, пока они жили у Гини, и декламация Лавкрафта «вызывала громкие аплодисменты и болезненно раздувала его самомнение». Гини, по-видимому, тоже привязалась к малышу, и на ее вопрос: «Кого ты любишь?» Лавкрафт тоненьким голоском отвечал: «Луиз Имоджен Гини!»¹⁰⁰

Лавкрафт определенно гордился связью своей семьи с поэтессой и даже в 1930 г. говорил, что Гини «является одной из ключевых фигур американской литературы»¹⁰¹. И он не преувеличил ее значимость: после смерти Гини в 1920 г. опубликовали по крайней мере две посвященные ей книги – одну написала ее подруга Элис Браун (1921), вторую – английский критик Е. М. Тенисон (1923). В 1926 г. издали два тома писем Гини. Ее творчеством восхищались Эндрю Лэнг, Эдмунд Госс и многие другие выдающиеся критики. В 1962 г. появилась еще одна книга о Гини, написанная сестрой Марией Адоритой, а книга Генри Дж. Фэйрбэнкса вышла в серии Twayne’s United States Authors, посвященной американским авторам, в 1973 г., спустя шестнадцать лет после того, как в этой же серии выпустили книгу о Лавкрафте. Правда, трудам Гини Лавкрафт дал следующую откровенную оценку:

«Говорят, что ее “стихи” что-то значат, но мне все некогда узнать, что же именно! И все-таки доктор Оливер Уэнделл Холмс однажды предсказал ей блестящее будущее. Она написала много книг, ее печатают в лучших журналах, однако я сомневаюсь, что потомки когда-либо поставят ее на одно место с тем же доктором Холмсом… Он следовал традициям Поупа, и его даже называли “современным Поупом”. А вот мисс Гини поклонялась довольно безобразным литературным божествам, по большей части мильтоновскому духу хаоса»¹⁰².

У Лавкрафта не было сборника ее стихов (опубликованного в 1909 г. под названием «Счастливый конец»; дополненное издание вышло в 1927 г.), но имелась книга «Три героини романов Новой Англии» (1895) с длинным биографическим очерком Гини «Марта Хилтон». Эту книгу, скорее всего, приобрела мать писателя.

Сам Лавкрафт пересекался с Оливером Уэнделлом Холмсом; с юного возраста и на протяжении всей жизни он будет водить знакомства с выдающимися писателями: «Оливер Уэнделл Холмс довольно часто посещал этот дом [Гини], и однажды, по слухам, держал будущего любителя “Странных историй” (Weird Tales) у себя на коленях, хотя тот ничего об этом не помнит»¹⁰³. Холмс (1809–1894), близкий друг Гини (именно ему она посвятила свои «Записки гусиным пером»), на тот момент уже достиг почтенного возраста, поэтому неудивительно, что ему не запомнилось общение с будущим мастером странных историй. Зато более памятной для Холмса оказалась давняя встреча с одним из родственников Лавкрафта, его дядей доктором Франклином Чейзом Кларком, который учился у Холмса в Гарвардской медицинской школе. Лишь в 1935 г. к Лавкрафту попало письмо Холмса, в котором он поздравляет доктора Кларка с публикацией статьи в медицинском журнале¹⁰⁴. Однако на тот момент доктор Кларк еще не был знаком с Лавкрафтами: он женился на Лиллиан Д. Филлипс только в 1902 г. Отчасти именно благодаря этой давней связи с Холмсом Лавкрафт так высоко оценил его роман «странного» жанра «Элси Веннер» (1861). У Лавкрафта также имелась подборка очерков Холмса «Автократ за завтраком» и сборник его стихов.

Переезды в детстве Лавкрафта были, конечно же, связаны с работой его отца. В медицинских записях тот указан как «коммивояжер», и Лавкрафт неоднократно подтверждает, что именно торговые дела отца удерживали их в Бостоне в 1890–1893 гг. Нет причин сомневаться в словах Лавкрафта о том, что «я помню его очень смутно»¹⁰⁵, ведь писатель прожил с отцом лишь первые два с половиной года жизни, а возможно, и того меньше, поскольку отец, по всей вероятности, надолго уезжал в командировки.

О болезни, поразившей Уинфилда Скотта Лавкрафта в апреле 1893 г. и приковавшей к койке в больнице Батлера до конца его дней в июле 1898 г., стоит рассказать подробнее. Вот что указано в записях из больницы Батлера:

«В последний год проявляются некоторые симптомы психического расстройства: временами пациент говорит странные вещи и совершает странные поступки, сильно похудел и побледнел. Несмотря на это, продолжал работать, пока 21 апр. в Чикаго с ним не случился нервный срыв. Он выбежал из комнаты с криками, будто на него напала горничная, а в комнате наверху какие-то мужчины насилуют его жену. Два дня подряд вел себя буйно, но наконец успокоился благодаря снотворному, после чего его привезли сюда. Данные о каких-либо прежних болезнях отсутствуют».

После смерти Уинфилда в 1898 г. в документах поставили диагноз «прогрессивный паралич», а в свидетельстве о смерти указано «паралитическое слабоумие»¹⁰⁶. В 1898 г. (да и до сих пор) эти термины считались практически взаимозаменяемыми; в «Психиатрическом словаре» (4-е изд., 1970) Лиланд Э. Хинси и Роберт Джин Кэмпбелл пишут: «Слабоумие, паралитическое… То же, что и прогрессивный паралич, паралитическая деменция, болезнь Бейля; наиболее серьезная форма (третичного) нейросифилиса, состоящая в прямом проникновении паренхимы в мозг, что приводит к появлению психических и неврологических симптомов»¹⁰⁷. А вот о связи между «прогрессивным параличом» и сифилисом в 1898 г. еще не знали – спирохету, бактерию, вызывающую сифилис, обнаружили только в 1911 г. Артур С. Коки отказывался верить в то, что у Уинфилда был сифилис, и в подтверждение цитировал слова доктора С. Х. Джонса, администратора Медицинского центра Батлера, который в 1960 г. рассказал ему:

«…в 1898 г. данный термин [прогрессивный паралич] использовался обобщенно и бездумно. В следующем десятилетии установили, что у значительной части пациентов, проявлявших симптомы прогрессивного паралича, действительно был сифилис, но многие другие заболевания дают те же симптомы… Я могу вам с ходу назвать как минимум двадцать органических заболеваний мозга»¹⁰⁸.

При этом доктор М. Айлин Макнамара, изучавшая медицинские записи Уинфилда, пришла к выводу, что третичный сифилис – весьма вероятный в этом случае диагноз:

«Вряд ли это была первичная опухоль мозга, например глиобластома, или метастазы в мозгу, иначе он скончался бы намного быстрее. В случае вирусного или бактериального менингита он прожил бы от силы пару дней. Туберкулезный менингит также приводит к быстрой смерти. Фокальные судороги служат подтверждением того, что у У. С. Л. не было маниакальной депрессии и шизофрении. Уинфилд Скотт Лавкрафт почти наверняка умер от сифилиса»¹⁰⁹.

У Уинфилда проявлялись почти все симптомы третичного сифилиса, описанные Хинси и Кэмпбеллом: «(1) Обычная деменция самого распространенного типа, которой сопутствует спад умственной, эмоциональной и социальной деятельности; (2) параноидальная форма с бредом преследования; (3) обширная или маниакальная форма, которой сопутствует мания величия или (4) депрессивная форма, связанная с абсурдным бредом отрицания»¹¹⁰. В медицинских записях отмечены по крайней мере три из вышеперечисленных симптомов: (1) 28 апреля 1893 г. «утром пациент… вырвался и начал с криками бегать туда-сюда по отделению, напал на охранника»; (2) 29 апреля 1893 г. «сказал, что в комнате наверху трое мужчин, включая одного чернокожего, пытаются изнасиловать его жену»; 15 мая 1893 г. «думает, что ему дают отравленную еду»; 25 июня 1893 г. «считает врачей и обслуживающий персонал своими врагами, обвиняет их в краже вещей, часов, облигаций и т. д.»; (3) под заголовком «Психическое состояние»: «хвалится большим количеством друзей, успехами в работе, семьей и больше всего своей невероятной физической силой – попросил посмотреть на его идеальные мышцы». Насчет четвертого симптома, депрессии, записи не позволяют высказать какие-либо предположения.

Если у Уинфилда на самом деле был сифилис, встает вопрос: как он им заразился? Конечно, сейчас невозможно что-либо с точностью утверждать. Макнамара напоминает, что «латентный период между заражением и развитием третичного сифилиса составляет от десяти до двадцати лет», поэтому Уинфилд «мог заразиться в возрасте от восемнадцати до двадцати восьми, задолго до вступления в брак в тридцать пять лет». К сожалению, о том периоде жизни Уинфилда ничего не известно. Выходит, он подцепил сифилис либо от проститутки или от других сексуальных партнеров еще до женитьбы, либо во время учебы в военной академии, или же, несмотря на усмешки Коки над «торговыми агентами, ставшими мишенью тысяч шуток о вагоне для курящих»¹¹¹, во время работы коммивояжером, если он и правда заразился этой болезнью еще в двадцать восемь лет. Возможно, высказывать догадку о том, что Уинфилд был своего рода развратником и Казановой, стало бы преувеличением, однако два зарегистрированных случая его галлюцинаций, когда ему привиделось изнасилование жены, определенно указывают на некоторую форму сексуальной одержимости. По поводу расистской составляющей его видений я расскажу чуть позже.

Примечательно, что через несколько месяцев после Уинфилда, 8 ноября 1898 г., его кузен Джошуа Эллиот Лавкрафт (1845–1898) тоже скончался от «прогрессивного паралича»¹¹². Его положили в больницу в Рочестере, штат Нью-Йорк, 10 апреля 1896 г., и он умер два с половиной года спустя. Ричард Д. Сквайрс сумел откопать медицинские записи Джошуа и сообщает о пугающем сходстве между симптомами Уинфилда и его кузена. В обоих случаях упоминается «атактическая» походка (то есть отсутствие координации движений), а «предполагаемой причиной» болезни Джошуа, как это ни удивительно, считают «деловые заботы», в точности как у Уинфилда. Похоже, причиной смерти Джошуа тоже стал сифилис. Хотя нам мало известно о жизни Джошуа и мы не можем сказать что-то конкретное о его отношениях с Уинфилдом, схожая участь наводит на определенные мысли.

Характер болезни Уинфилда неизбежно вызывает вопросы о его сексуальных отношениях с супругой. Вряд ли у нас есть какие-либо основания для высказывания догадок по этому поводу, ведь у пары родился сын, и если бы Уинфилд не заболел, возможно, они бы завели больше детей. Женщины из семьи Филлипсов были довольно плодовитыми, хотя Лиллиан, старшая сестра Сьюзи, потомства не оставила, а двое детей младшей сестры Энни не дожили до взрослого возраста. В 1969 г. Соня Х. Дэвис, жена Лавкрафта, предположила следующее: «По моему мнению, старший Лавкрафт, работая коммивояжером в компании “Горэм”, повсюду искал сексуальные удовольствия, так как его жена была “недотрогой”. У Г. Ф. не было братьев и сестер, и его неудовлетворенная мать, вероятно, изливала на единственного ребенка всю свою любовь и ненависть одновременно»¹¹³. Полагаю, Соня лишь строила догадки, ведь она не знала мать писателя лично (они с Лавкрафтом познакомилась через шесть недель после смерти Сьюзан) и уж тем более его отца, и я сомневаюсь, что она могла услышать что-либо из вышеперечисленного от самого Лавкрафта. Сьюзи, вероятно, оставалась девственницей до вступления в брак и после смерти мужа воздерживалась от сексуальных контактов. Она забеременела через полгода после свадьбы, что указывает на вполне нормальные сексуальные отношения с учетом их социального положения, нравов тех времен и в особенности постоянных разъездов ее супруга.

Развитие болезни Уинфилда представляет собой ужасающую картину. В первые месяцы его пребывания в больнице часто говорится о том, что он ведет себя «буйно и агрессивно»; 29 апреля 1893 г. его успокоили с помощью небольшой дозы морфия. К 29 августа Уинфилду вроде бы стало лучше: «Несколько дней назад пациент оделся, и ему разрешили пройтись по отделению и выйти во двор», однако это длилось недолго. В ноябре его постоянно мучили судороги, которые иногда затрагивали только левую часть тела (по словам Макнамары, «это указывает на повреждение правого полушария мозга»), а вот к 15 декабря намечается «заметное улучшение».

Затем записи в медицинской карте становятся нерегулярными, с промежутками до шести месяцев. 29 мая 1894 г. Уинфилду разрешили выйти в холл и подышать воздухом во внутреннем дворике, хотя его поведение «время от времени было очень буйным». К 5 декабря состояние Уинфилда пошло на спад, участились судороги. Казалось, он близок к смерти, но вскоре он немного поправился. 10 мая 1895 г. его физическое состояние описывали как «заметно улучшившееся с момента последней записи», однако «в психическом плане стало только хуже». Далее на протяжении полутора лет почти никаких перемен. 16 декабря 1896 г. у Уинфилда на пенисе появилась язва, возможно, из-за мастурбации (подобные язвы служат первым признаком сифилиса, но начальная стадия заболевания у него уже давно прошла). Весной 1898 г. его состояние явно ухудшилось, появились кровь и слизь в стуле. К маю Уинфилд уже страдал запором, и раз в три дня ему требовалась клизма. 12 июля у него подскочила температура (39,5°), резко увеличился пульс (до 106 ударов), снова участились судороги. 18 июля «его без конца били судороги», и на следующий день Уинфилд умер.

Трудно представить, какими мучительными стали эти пять лет для Сьюзи Лавкрафт, когда врачи понятия не имели, как лечить Уинфилда, а временное улучшение состояния, после которого и физическое, и психическое здоровье еще больше ухудшалось, лишь давало ложную надежду. В 1919 г. уже сама Сьюзи попала в больницу Батлера, и ее врач Ф. Дж. Фарнелл «обнаружил расстройство, которое проявлялось на протяжении пятнадцати лет, а в общей сложности существовало не менее двадцати шести лет»¹¹⁴. Неудивительно, что началось это «отклонение» как раз в 1893 г.

Вот что интересно: в медицинских записях Уинфилд числится жителем Оберндейла, тогда как у его супруги указан адрес Энджелл-стрит, д. 194. Не знаю, стоит ли делать из этого какие-либо выводы, однако есть предположение, что Уинфилд и Сьюзи почему-то расстались, и она переехала обратно в дом отца в Провиденсе задолго до указанной Лавкрафтом даты – апрель 1893 г. Впрочем, запись могла просто сообщать о том, что Сьюзи (вместе с Говардом) вернулась в Провиденс сразу после того, как заболел Уинфилд, ведь оставаться в Оберндейле не имело смысла: приобретенный ими участок под дом быстро продали. У нас не хватает информации, чтобы высказать какие-либо предположения по данному вопросу, и уж точно мы не можем ничем подтвердить умозаключение, что Уинфилд и Сьюзи поссорились. Полагаю, остается лишь поверить на слово Лавкрафту, если не появятся весомые доказательства в пользу обратного.

Мало кого интересует вопрос, почему на момент срыва Уинфилд оказался в Чикаго. Мне стало известно, что компании «Горэм» принадлежала треть серебряной мастерской «Сполдинг и компания»¹¹⁵ в Чикаго, и можно предположить, что Уинфилда (если он действительно работал в «Горэм») отправили туда на встречу торговых агентов или какое-то подобное мероприятие. Он не мог уехать туда насовсем, иначе в медицинской карте местом жительства не был бы указан Оберндейл. Лавкрафт не упоминает о поездках отца в Чикаго или другие города за пределами окрестностей Бостона, хотя, возможно, он не знал всех подробностей разъездов Уинфилда.

Главный вопрос заключается в том, что именно знал сам Лавкрафт о характере и степени серьезности заболевания отца и знал ли вообще. Когда отца положили в больницу, Говарду было два года и восемь месяцев, а когда тот скончался, ему исполнилось семь лет и одиннадцать месяцев. Раз уж в два с половиной года Лавкрафт вовсю декламировал стихи, то он как минимум должен был осознавать, что произошло нечто странное, иначе почему он вдруг переехал с матерью обратно в ее родной дом в Провиденсе?

Из слов Лавкрафта становится ясно, что от него намеренно скрывали детали, связанные с болезнью Уинфилда. Возможно, всех подробностей не знала и сама Сьюзи. Лавкрафт впервые упоминает о болезни отца в письме 1915 г.: «В 1893 г. из-за бессонницы и перенапряжения нервной системы отца разбил паралич, и он попал в больницу, где провел оставшиеся пять лет жизни. Он так и не пришел в сознание…»¹¹⁶ Вполне очевидно, что в этом отрывке нет почти ни капли правды. Упоминая «паралич», Лавкрафт либо пересказывает ложь, которой ему объясняли болезнь Уинфилда (что его отец парализован), либо делает неверные выводы из поставленного отцу диагноза («прогрессивный паралич») или на основе услышанных от кого-то фактов. В медицинской карте действительно упоминается переутомление («Несколько лет активно занимался торговыми делами, последние два года работал на износ»), и Лавкрафт, несомненно, тоже об этом знал, а ложь о том, что Уинфилд якобы не приходил в сознание, могла служить отговоркой, чтобы не водить мальчика в больницу. Тем не менее Лавкрафт наверняка догадывался, что с отцом что-то неладно, поскольку он знал, что в больнице Батлера лечат не простые физические заболевания, а психические расстройства.

Дальнейшие упоминания болезни отца Лавкрафтом являются вариациями письма 1915 г. В 1916 г. он пишет: «В апреле 1893 г. отца полностью парализовало из-за того, что его голова была чересчур обременена деловыми заботами. Пять лет он прожил в больнице, но уже не мог пошевелить ни руками, ни ногами и не промолвил больше ни звука»¹¹⁷. Эти домыслы особенно примечательны, и я полагаю, что Лавкрафт снова всего лишь пытается прийти к какому-либо заключению на основе намеков и откровенной лжи, которую ему рассказывали об отце. Я ни в коем случае не критикую мать Лавкрафта за то, что она скрывала от сына подробности заболевания Уинфилда: о таком точно не рассказывают трехлетним и даже восьмилетним детям. Более того, Лавкрафт вовсе не был обязан откровенничать, даже с близкими друзьями и адресатами его писем, когда речь заходила о такой деликатной теме.

Думаю, Лавкрафт не очень много знал о болезни и обстоятельствах смерти отца и наверняка хотел узнать больше. Наиважнейший вопрос заключается в том, навещал ли он отца в больнице Батлера. Никаких однозначных указаний на это нет, однако ближе к концу жизни Лавкрафт заявляет, что «до 1924 года ни разу не переступал порог больниц»¹¹⁸, то есть он был уверен (или говорил так другим), что не приходил к отцу в период его болезни. Существуют предположения, что Лавкрафт все-таки навещал отца¹¹⁹, но документальных подтверждений тому нет. Эта догадка может быть основана на том, что Уинфилда дважды – 29 августа 1893 г. и 29 мая 1894 г. – выпускали «во двор», однако вряд ли в тот момент кто-либо, в том числе трех- или четырехлетний Лавкрафт с матерью, его посещал.

Неразрешимой остается еще одна существенная проблема, она связана с провокационным заявлением из медицинской карты: «В последний год проявляются некоторые симптомы психического расстройства: временами пациент говорит странные вещи и совершает странные поступки». Такое врачам больницы Батлера мог рассказать тот, кто сопровождал Уинфилда во время госпитализации, то есть либо сама Сьюзи, либо Уиппл Филлипс. Возникает вопрос: насколько сам Лавкрафт осознавал, что отец странно себя ведет? Если вышеупомянутые симптомы проявились в апреле 1892 г., то они относятся к тому времени, когда семья еще жила в Дорчестере (если они на самом деле жили там в указанный период) и не перебралась к Гини. Допустим, последние два года Уинфилд «работал на износ» (то есть примерно с начала 1891 г.), тогда отпуск в Дадли, вероятно, стал возможностью взять столь необходимую передышку? Опять же, нам остается только предполагать.

Пожалуй, важнее всего то, каким Лавкрафт запомнил отца и какие вещи сохранились на память о нем. Начнем с того, что ему досталось отцовское двухтомное издание «Войны и мира», о чем Лавкрафт с иронией писал: «Некоторые страницы в книге порезаны, однако форзац цел, значит, отец ее прочитал. Правда, он мог просто сидеть как-нибудь вечером и развлекаться, водя по книге ножом для бумаги»¹²⁰. Это единственный раз, когда Лавкрафт упоминает об отце в шутливом тоне, во всех остальных случаях он говорит о нем серьезно или просто нейтрально.

У него сохранился отцовский экземпляр «Словаря английского языка» Джеймса Стормонта (первое издание выпущено в 1871 г., у Лавкрафта было дополненное издание 1885 г.), который, по словам Лавкрафта, «учился в Кембридже» и «высоко ценился отцом как консервативный авторитетный специалист»¹²¹. Это еще раз подтверждает утверждения Лавкрафта о том, что отец старался сохранить в себе английское происхождение. Отмечая, что «в Америке род Лавкрафтов выделялся на фоне гнусавых янки», он продолжает: «… отец намеренно избегал в речи типично американских слов, презирал вульгарный стиль одежды и провинциальные манеры, в связи с чем его, уроженца Рочестера, штат Нью-Йорк, почти все вокруг считали англичанином. До сих пор помню его четкий и утонченный британский акцент…»¹²² Думаю, не стоит дальше объяснять, почему и сам Лавкрафт сильно увлекался Англией, гордился Британской империей, предпочитал британский вариант написания слов и стремился развивать культурные и политические связи между Соединенными Штатами и Англией. Он пишет:

«Моего отца зачастую называли “англичанином”… Тетушки помнят, что уже в три года я выпрашивал себе британский красный мундир и расхаживал в каком-то непонятном одеянии ярко-красного цвета, которое раньше служило верхней частью не самого мужественного костюма, а уж в живописном сочетании с килтом и вовсе делало меня похожим на представителя Королевского полка Шотландии. Правь, Британия!»¹²³

Примерно в шесть лет, «когда дедушка рассказал мне про Американскую революцию, я поразил всех, приняв совсем другую сторону… Дед поддерживал Гровера Кливленда, я же был предан Ее величеству Виктории, королеве Соединенного королевства Великобритании и Ирландии и императрице Индии. “Боже, храни королеву!” – без конца повторял я»¹²⁴. Не станем преувеличивать и предполагать, будто отец Лавкрафта побудил сына вступиться за британцев в Американской революции, однако вполне очевидно, что родственники с материнской стороны, гордые янки, подобных взглядов не разделяли. Уинфилд Таунли Скотт сообщает, что один «друг семьи» называл отца Лавкрафта «напыщенным англичанином»¹²⁵. Похоже, речь идет об Элле Суини, учительнице, которая была знакома с Лавкрафтами еще с момента их отпуска в Дадли, а ее слова Скотту передала Майра Х. Блоссер, подруга Суини¹²⁶. Чересчур «английское» поведение Уинфилда раздражало не только его ближайших родственников, но и людей за пределами семейного круга.

Интерес вызывает одно неподдельно искреннее воспоминание писателя о Уинфилде: «Прекрасно помню отца, как всегда в черном жакете, жилетке и серых брюках в полоску. Он выглядел безупречно. У меня была глупая привычка шлепать его по коленям и кричать: “Папа, ты совсем как молодой!” Не знаю, откуда взялась эта фразочка, но я любил производить впечатление на взрослых и повторять то, что им нравилось слышать»¹²⁷. Описание одежды Уинфилда – «безупречный черный сюртук с жилеткой, широкий аскотский галстук и серые брюки в полоску» – встречается и в более раннем письме, где Лавкрафт трогательно добавляет: «Я и сам иногда ношу его аскотские галстуки и стоячие воротнички, сохранившиеся в идеальном состоянии в связи с его внезапной болезнью и смертью…»¹²⁸ На фотографии семьи Лавкрафтов, сделанной в 1892 г., как раз можно увидеть Уинфилда в вышеописанном одеянии, а сам Лавкрафт запечатлен в отцовских вещах на снимке, который в 1915 г. попал на обложку сентябрьского выпуска журнала «Объединенный любитель» (United Amateur).

Уинфилд Скотт Лавкрафт был похоронен 21 июля 1898 г. на участке Филлипсов на кладбище Суон-Пойнт в Провиденсе. Есть все основания полагать, что Говард ходил на похороны отца, хотя в краткой заметке в Providence Journal не говорится, кто конкретно присутствовал¹²⁹. То, что Уинфилда похоронили именно там (как отмечает Фейг¹³⁰), указывает на великодушие Уиппла Филлипса и, возможно, является подтверждением тому, что сам Уиппл и оплачивал лечение Уинфилда. После смерти Уинфилда его имущество оценили в довольно значительную сумму, 10 тысяч долларов¹³¹ (для сравнения – имущество Уиппла оценивалось всего в 25 тысяч), и вряд ли ему удалось бы сохранить такое состояние, если бы оно использовалось для оплаты постоянного пребывания в больнице на протяжении более пяти лет.

Госпитализация Уинфилда Скотта Лавкрафта привела к тому, что на Говарда, которому на тот момент было два с половиной года, стали сильнее всего влиять его мать, две тети (будучи незамужними, они еще жили в доме на Энджелл-стрит, 454), бабушка Роби, и особенно дедушка Уиппл. Естественно, на первых порах самое серьезное влияние на него оказывала мама. Лавкрафт отмечает, что она «была все время убита горем»¹³² из-за болезни мужа, хотя невольно возникает вопрос, не примешивались ли к ее горю стыд и отвращение. Нам уже известно, что примерно в то же время и у самой Сьюзи начались проблемы с психикой. В городском справочнике Провиденса с 1896 по 1899 г. Сьюзи почему-то записана как «мисс Уинфилд С. Лавкрафт» – будь это ошибкой, вряд ли она встречалась бы в издании четыре года подряд.

Уиппл Ван Бюрен Филлипс неплохо сумел заменить Лавкрафту отца, которого тот почти и не знал. Все становится понятно после простых слов писателя: «Мой любимый дедушка… стал центром всей моей вселенной»¹³³. Уиппл помог внуку избавиться от страха темноты, заставив в возрасте пяти лет пройти через несколько темных комнат в доме на Энджелл-стрит, 454¹³⁴, он показывал Лавкрафту предметы искусства, привезенные из Европы, писал ему письма из командировок и даже рассказывал мальчику сочиненные на ходу странные истории. Подробнее об этом я расскажу позже, сейчас же просто хочу показать, что в понимании Лавкрафта Уиппл полностью вытеснил Уинфилда. В 1920 г. Лавкрафту приснился сон, вдохновивший его на написание судьбоносного рассказа «Зов Ктулху» (1926). Во сне он создал барельеф и отнес его в музей, где на вопрос смотрителя о том, кто он такой, Лавкрафт ответил: «Меня зовут Говард Лавкрафт, я внук Уиппла Филлипса»¹³⁵. Он не представился как «сын Уинфилда Скотта Лавкрафта». Уиппл Филлипс умер за шестнадцать лет до того, как Лавкрафту приснился этот сон.

Итак, Уиппл практически заменил ему отца, и Говард с матерью начали жить вполне нормальной жизнью. Уиппл еще был при деньгах и обеспечил Лавкрафту счастливое детство, часто баловал внука. Лавкрафт уже в ранние годы обратил внимание на место своего жительства и не раз подчеркивал его сходство с тихой деревенькой, ведь тогда дом располагался на самой окраине развитой части города:

«… я родился в 1890 г. в небольшом городке, в той его части, которая в моем детстве находилась не далее чем в четыре кварталах (к северо-востоку) от первозданной сельской местности Новой Англии: бескрайние луга, каменные стены, колея от повозок, ручейки, густые леса, таинственные ущелья, высокие обрывы над рекой, засеянные поля, старинные фермы, амбары и коровники, сады с сучковатыми деревьями, величественные и одинокие вязы – все истинные признаки деревенской обстановки, ничуть не изменившиеся с семнадцатого и восемнадцатого веков… Мой родной дом, однако, был городским, к нему прилагался большой земельный участок. Стоял он на мощеной улице неподалеку от поля, огороженного каменной стеной… У нас росли гигантские вязы, дедушка сажал кукурузу и картошку, а за коровой присматривал садовник»¹³⁶.

Приведенные воспоминания Лавкрафта относятся к возрасту трех-четырех лет, не раньше. В одном из поздних писем он говорит: «Когда мне было три года, я ощущал странное волшебство и очарование (к которым, правда, примешивалась легкая тревога и чуточка страха) в старинных домах на почтенном холме Провиденса… Все эти веерообразные окошки над входными дверьми, перила вдоль лестниц и кирпичные дорожки в саду…»¹³⁷

Мало кто обращает внимание на то, что возвращение из Оберндейла в Провиденс позволило Лавкрафту вырасти истинным уроженцем Род-Айленда, а не Массачусетса, чему он сам придает большое значение в одном из ранних писем, говоря, что переезд в дом Филлипсов «заставил меня вырасти настоящим род-айлендцем»¹³⁸. Тем не менее в Лавкрафте сохранилась и любовь к Массачусетсу с его колониальным наследием: писателю нравились города Марблхед, Салем и Ньюберипорт, а также сельские районы в западной части штата. Однако из-за пуританской теократии, так сильно отличавшейся от религиозной свободы в Род-Айленде, Массачусетс стал для писателя «другим» и в географическом, и в культурном плане – он считал этот штат одновременно привлекательным и отталкивающим, знакомым и чужим. Немного забегая вперед, стоит отметить, что в рассказах Лавкрафта действие намного чаще происходит в Массачусетсе, нежели в Род-Айленде. К тому же с ужасами, творящимися в Род-Айленде, обычно удается покончить, тогда как в Массачусетсе страшные существа мучают людей на протяжении многих веков.

Лавкрафт ясно дает понять, что еще с раннего возраста питал любовь к старинным местам родного города:

«… как же я таскал за собой маму по древнему холму, когда мне было около четырех или пяти лет! Не знаю, что именно я там искал, но вековые дома производили на меня очень сильное впечатление: все эти веерообразные окошки, дверные молотки, лестницы с перилами и окна с мелкой расстекловкой… Я понимал, что этот мир значительно отличается от окружавшего меня с рождения викторианского стиля с мансардными крышами, зеркальными стеклами, бетонными тротуарами и широкими газонами. В этом волшебном мире за пределами привычного мне района чувствовалась истинность»¹³⁹.

Как тут не вспомнить молодого Чарльза Декстера Варда из рассказа Лавкрафта, чьи «знаменитые прогулки начались», когда он был совсем еще маленьким мальчиком и «сначала нетерпеливо тащил за руку свою няню, потом ходил один, предаваясь мечтательному созерцанию»? Сочетание удивления и ужаса, с коим юный Лавкрафт познавал Провиденс, наводит меня на мысль об одном письме от 1920 г., в котором он пытается определить основы своего характера: «… я назвал бы свою натуру тройственной, так как мои интересы относятся к трем параллельным и не связанным между собой категориям: а) любовь ко всему странному и фантастическому, б) любовь к абстрактной правде и научной логике, в) любовь ко всему древнему и постоянному. Различными комбинациями этих интересов, пожалуй, и можно объяснить все мои причуды и необычные вкусы»¹⁴⁰. Это действительно очень удачное описание, и далее мы увидим, что интересы из этих трех категорий проявились в первые восемь-девять лет его жизни. Внимания заслуживает именно идея о «сочетании» интересов, а точнее, вероятности того, что третья черта (которая, если верить Лавкрафту, зародилась в нем прежде остальных) и прямо, и косвенно привела к развитию первой.

В частности, уже в раннем детстве Лавкрафт стал четко ощущать время «как своего особого врага»¹⁴¹, который постоянно хочет нанести поражение, поставить в тупик или вовсе уничтожить. Порой он пытался понять, куда уходит корнями это чувство, и в одном письме перечислил некоторые варианты: иллюстрации в какой-то книге, которые он внимательно рассматривал в возрасте двух с половиной или трех лет, еще до того, как научился читать; старинные дома и башни Провиденса, а также «пленительное уединение с книгами восемнадцатого века на темном чердаке без окон»¹⁴² – похоже, все это сыграло определенную роль. Лавкрафт рассказывает о том, как впервые отчетливо осознал ход времени:

«Когда я увидел на газетах напечатанную яркими чернилами дату: ВТОРНИК, 1 ЯНВАРЯ 1895 г. 1895 год! Для меня 1894-й казался целой вечностью, такой далекой от 1066, 1492, 1642 или 1776 года, и мысль о том, что я пережил эту вечность, невероятно меня поражала… Никогда не забуду ощущение того, что я сам двигаюсь сквозь время (если можно вперед, то почему не назад?), возникшее у меня при виде даты с новым, 1895 годом»¹⁴³.

В поздние годы Лавкрафту частенько хотелось вернуться в прошлое, и это желание отображено во многих его рассказах, где герои попадают даже не в восемнадцатый век, а в доисторический мир на сотни миллионов лет назад.

«Темный чердак без окон» в доме на Энджелл-стрит, 454, как раз и стал для Лавкрафта проводником к поразительному интеллектуальному развитию, которое с ранних лет включало интерес не только ко всему старинному, но и к загадочным историям, художественной литературе и науке. Лавкрафт не раз повторял, что научился читать в возрасте четырех лет, и одной из его первых книг стали «Сказки братьев Гримм». Неизвестно, какое именно издание сказок у него было (точнее, у его семьи), но он определенно читал версию с купюрами, предназначенную для детей. Мы также не знаем, почерпнул ли Лавкрафт что-нибудь у братьев Гримм; однажды он просто отметил, что «сказки составляли мой типичный рацион, и я почти все время жил в средневековом мире фантазий»¹⁴⁴. Некоторые из них крайне своеобразны, например, в «Сказке о том, кто ходил страху учиться» рассказывается о молодом человеке, который ничего не боялся и пошел в замок с привидениями, где невозмутимо дал отпор разным сверхъестественным существам. К концу истории он так и не научился испытывать страх. Эти образы могли стать вдохновением для Лавкрафта, хотя нельзя с точностью утверждать, что данная сказка имелась в том самом издании.

На следующий год, в возрасте пяти лет, Лавкрафт открыл для себя «Книгу тысячи и одной ночи», ставшую основополагающей в его художественном развитии. Информация о том, какое издание он читал, довольно противоречива. В его библиотеке хранился экземпляр под редакцией Эндрю Лэнга (Лондон: Longmans, Green, 1898), который Лавкрафту подарила мама; на книге есть дарственная надпись ее почерком: «Говарду Филлипсу Лавкрафту от мамы на Рождество 1898 г.». Получается, в возрасте пяти лет он не мог читать данное издание, переведенное Лэнгом (и наверняка сокращенное) с французского перевода Галлана. В то время вышло несколько разных изданий «Тысячи и одной ночи», и среди самых популярных было шестнадцатитомное в знаменитом переводе сэра Ричарда Бертона (1885–1886). Эту книгу Лавкрафт тоже вряд ли читал, поскольку она печаталась без цензуры и, как и некоторые предыдущие издания, показывала, что «Книга тысячи и одной ночи» на самом деле довольно непристойное произведение. (Интересно, что в нескольких сказках с возмущением упоминаются случаи сексуальных отношений между чернокожими мужчинами и женщинами-мусульманками, а Лавкрафт в дальнейшем придерживался расистских взглядов.) Могу предположить, что он читал какое-то из этих трех переводных изданий:

«Арабские ночи: шесть историй». Под редакцией Сэмюэля Элиота, перевод Джонатана Скотта. Одобрено для использования в школах Бостона. Бостон: «Ли энд Шепард»; Нью-Йорк: «Си Ти Диллингтон», 1880.

«Тысяча и одна ночь», Чикаго и Нью-Йорк: «Бедфорд, Кларк энд Ко», 1885.

«Арабские ночи». Под редакцией Эверетта Х. Хейла; [перевод Эдварда Уильяма Лейна]. Бостон: «Гинн энд Ко», 1888.

Перевод Лейна выдержал множество переизданий, однако это не самое важное. Важно то, какое впечатление произвела книга на Лавкрафта:

«… хотел бы я знать, сколько воображаемых арабов породила “Книга тысячи и одной ночи”, потому что в пять лет я и сам был одним из них! Тогда я еще не был знаком с греко-римскими мифами, и именно книга Лейна открыла для меня великолепный мир чудес и свободы. Я придумал себе новое имя – Абдул Альхазред – и попросил маму сводить меня в магазин восточных сувениров, чтобы обустроить в комнате арабский уголок»¹⁴⁵.

Здесь мы встречаем как минимум два ложных утверждения. Во-первых, как я уже отмечал, в том возрасте Лавкрафт точно не мог читать издание Лэнга. (А в 1898 г. Сьюзи подарила ему эту книгу на Рождество как раз потому, что Говарду она очень нравилась.) Во-вторых, он по-разному объясняет происхождение имени Абдул Альхазред. В самом значительном автобиографическом очерке «Кое-какие заметки о ничтожестве» (1933), написанном примерно за два года до процитированного выше письма (в котором говорится, что имя он придумал сам), Лавкрафт сообщает, что имя Абдул Альхазред ему «сочинил кто-то из взрослых как типичное арабское имя». В другом письме дается более подробное разъяснение: «Точно не знаю, откуда взялось это имя Абдул Альхазред. Если верить смутным воспоминаниям, его мне подсказал кое-кто из старших, а именно наш семейный поверенный, только не помню, то ли я попросил его придумать для меня арабское имя, то ли предложил оценить уже имевшийся у меня вариант»¹⁴⁶. Семейным поверенным был Альберт А. Бейкер, остававшийся законным опекуном Лавкрафта до 1911 года. Если имя действительно выдумал он, то с точки зрения арабской грамматики оно звучит совершенно неудачно, так как Бейкер использовал артикль два раза подряд (Абдул Аль хазред). Более правильным был бы вариант Абд эль-Хазред, однако звучит не так красиво. В любом случае, как известно всем читателям Лавкрафта, выбранное имя осталось с ним надолго.

Может, «Тысяча и одна ночь» и не направила Лавкрафта прямиком к миру «странной прозы», но уж точно не мешала его интересам развиваться в этом направлении. Мало кто отмечает, что лишь в небольшом количестве сказок из этого цикла присутствует нечто сверхъестественное, и даже прославленная история о Синдбаде, по сути, представляет собой лишь рассказ о морских приключениях. Конечно, там упоминаются могилы, пещеры, заброшенные города и многое другое, что оставило свой след на воображении Лавкрафта, но это все же легенды, в которых потустороннее показывается не ужасающим отклонением от законов природы, а скорее чудом, на которое обращают не так уж много внимания.

Окончательно подтолкнуть Лавкрафта к миру «странного» могла неожиданная находка: в возрасте шести лет он обнаружил в доме у друга семьи «Сказание о старом мореходе» Кольриджа с иллюстрациями Гюстава Доре. По всей вероятности, американское издание поэмы («Сказание о старом мореходе», Нью-Йорк: «Харпер энд бразерс», 1876), которое выдержало много последующих тиражей. Вот какое впечатление произвела поэма вместе с рисунками на юного Лавкрафта:

«… представьте величественную викторианскую библиотеку с высокими шкафами в доме, куда я ходил в гости вместе с мамой или тетушками. Мраморная каминная полка, плотный ковер в виде медвежьей шкуры и бесконечные полки с книгами… Там собирались одни только взрослые, поэтому мой интерес, естественно, сразу привлекли книжные полки, огромный стол и камин. Вообразите, как я был рад увидеть на каминной полке огромную, размером с атлас, книгу в подарочном оформлении с позолоченной надписью на обложке “С иллюстрациями Гюстава Доре”. Название книги меня не волновало, потому что я уже был знаком с волшебными и мрачными рисунками Доре по книгам Данте и Мильтона. Я открыл ее, и моему взору предстал совершенно жуткий корабль-призрак с рваными парусами в тусклом свете луны! Перевернул страницу… Боже! Снова этот фантастический полупрозрачный корабль, а на палубе скелет с мертвецом играют в кости! К этому моменту я уже улегся на медвежьей шкуре и был готов целиком пролистать всю книгу… о которой раньше ничего не слышал… Морские воды, кишащие разлагающимися змеями, страшные костры, пляшущие в темноте… войска ангелов и демонов… безумные, умирающие, изуродованные существа… гниющие трупы безжизненно возятся с промокшими снастями обреченного судна…»¹⁴⁷

Как такому не поддаться? Если Лавкрафт читал книгу Кольриджа в шесть лет, то, скорее всего, в период между августом 1896 г. и августом 1897 г. Возможно, речь идет о доме Теодора У. Филлипса, кузена Уиппла, который жил неподалеку на Энджелл-стрит, в доме № 256 (позже стал № 612), однако Лавкрафт называет его домом «друга» (имея в виду друга семьи), а под «другом» он вряд ли мог иметь в виду двоюродного деда. Итак, хотя «Сказание о старом мореходе» оказало значительно влияние на развитие интереса Лавкрафта ко всему странному, повлияло на него и печальное событие, коснувшееся его лично.

Дед Лавкрафта по отцу умер в 1895 г., но это никак не затронуло будущего писателя и его семью; более того, он утверждает, будто никогда не виделся с дедушкой по отцовской линии¹⁴⁸, что, вероятно, указывает на степень отстраненности Лавкрафтов от Филлипсов, в особенности после госпитализации Уинфилда Скотта Лавкрафта (или же их отношения всегда были таковыми). А вот то, что произошло 26 января 1896 г., серьезно сказалось на мальчике, которому тогда было пять с половиной лет: в тот день умерла Роби Альцада Плейс Филлипс, его бабушка по матери.

На Лавкрафта, вероятно, подействовала даже не горечь от потери родного человека, ведь он не был особенно близок с бабушкой, а состояние остальных членов семьи: «…после смерти бабушки наш дом пришел в уныние, от которого больше не оправился. Меня так сильно пугали и отталкивали черные одеяния мамы и тетушек, что я тайком прикалывал к их юбкам лоскуты яркой ткани или кусочки бумаги, и тогда мне становилось хоть немного легче. И перед выходом на улицу или к гостям им приходилось внимательно осматривать свою одежду!» Хотя спустя двадцать лет после того события Лавкрафт вспоминал его в полушутливом тоне, все равно очевидно, что случившееся произвело на него глубокое впечатление. Последствия были кошмарны в прямом смысле слова:

«А затем от моего прежде приподнятого настроения не осталось и следа. Мне начали сниться самые что ни на есть отвратительные кошмары, населенные существами, которых я прозвал “ночными мверзями” – сам придумал это слово. Проснувшись, я частенько их рисовал (возможно, на мое воображение повлияли иллюстрации Доре из “Потерянного рая”, на эту книгу я однажды наткнулся в гостиной в восточном крыле). Во сне существа кружили меня с такой скоростью, что становилось дурно, и при этом толкали меня своими мерзкими трезубцами. Прошло уже целых пятнадцать лет – или даже больше, – с тех пор как я последний раз видел “ночного мверзя”, но когда меня одолевает дремота или мысли уносятся к детским воспоминаниям, я по-прежнему ощущаю некий страх… и инстинктивно стараюсь проснуться. В 96-м каждую ночь я молился лишь о том, чтобы не заснуть и не встретиться с “ночными мверзями”!»¹⁴⁹

Вот так и начался путь Лавкрафта в качестве одного из величайших фантазеров или, если быть точнее, выдумщика кошмаров в истории литературы. Лишь спустя десять лет с момента написания этого письма и целых тридцать лет после увиденных им кошмаров Лавкрафт упомянет «ночных мверзей» в своем произведении, но уже становится ясно, что в его детских фантазиях содержалось множество идей и образов, ставших основой для его работ: космический контекст, крайне необычная сущность злобных созданий (в одном из поздних писем он описывает их так: «тощие кожистые существа черного цвета без лиц, зато с оголенными шипастыми хвостами и крыльями, как у летучих мышей»¹⁵⁰), которые заметно отличались от привычных демонов, вампиров и призраков, а также беспомощность главного героя и жертвы, столкнувшегося с силами куда более могущественными по сравнению с ним. Конечно, на развитие теории и практики «странной прозы» у Лавкрафта уйдет немало времени, но с учетом того, какие сны он видел в детстве – а в последний год жизни он признался, что кошмары продолжали его мучить, «хотя самые ужасные из них не сравнятся с 1896-м»¹⁵¹, – Лавкрафту, похоже, было суждено стать писателем в жанре ужасов.

Однако родные Лавкрафта, и особенно мать, сильно переживали за его физическое и психическое здоровье, когда начались эти кошмары, и мальчик частенько пребывал в подавленном состоянии. Позже Лавкрафт не раз упоминает о поездке на запад Род-Айленда, состоявшейся в 1896 г., но не говорит, какова была ее цель. Нетрудно догадаться, что путешествие по родным местам предков семьи отчасти стало попыткой избавить Говарда от кошмаров и поправить его здоровье. Опять же, возможно, и всей семье: скорбящему вдовцу Уипплу и Лилли, Сьюзи и Энни, дочерям Роби, – тоже нужно было развеяться. (Они не собирались хоронить Роби в Фостере: она упокоилась на семейном участке Филлипсов на кладбище Суон-Пойнт.)

Лавкрафт рассказывает о посещении фермы Джеймса Уитона Филлипса (1830–1901), старшего брата Уиппла, на Джонсон-роуд в Фостере, где он провел две недели¹⁵². Не совсем понятно, кто именно ездил туда вместе с Лавкрафтом, но наверняка там была его мать и, вероятно, обе тетушки. Старинный дом, расположившийся у подножия холма близ луга, прорезанного извилистым ручейком, не мог не порадовать Лавкрафта, любителя сельских просторов и вековых строений, однако самое большое впечатление на него оказало другое событие, связанное с его, вероятно, первой основательной победой над личным врагом по имени Время:

«В 1896 г., когда мне было шесть, мы поехали на запад Род-Айленда, откуда родом мои предки по материнской линии, и там я познакомился с одной престарелой леди, дочерью мятежного офицера, восставшего против законной власти Его величества. Миссис Вуд не без гордости отмечала свой столетний юбилей. Она родилась в 1796 году и научилась ходить и говорить примерно в то время, когда Джордж Вашингтон сделал последний вдох. И вот я общаюсь с ней в 1896 году, с женщиной, которая застала мужчин в париках и шляпах-треуголках и учебники со старой орфографией! Хотя я был совсем еще мал, осознание этого помогло мне ощутить вселенскую победу над Временем…»¹⁵³

Близкое общение с человеком, жившим в горячо любимом Лавкрафтом восемнадцатом веке, не повлияла бы на него так сильно, если бы он не заинтересовался той эпохой благодаря книгам с «темного чердака без окон» в доме на Энджелл-стрит, 454. И все же не совсем ясно, в каком именно возрасте Лавкрафт стал постоянно наведываться на чердак. Должно быть, ему было лет пять или шесть. В 1931 г. он говорил, что «я, наверное, единственный из ныне живущих, для кого язык прозы и поэзии восемнадцатого века является практически родным», и вот чем он это объяснял:

«Дома все книжные шкафы в библиотеке, гостиных и столовой были забиты викторианской чепухой, а “старичков” в коричневых переплетах… отправили в ссылку на чердак без окон на третьем этаже. И что же мне оставалось? Ничего, кроме как вооружиться свечой и керосиновой лампой и, оставив позади залитую солнцем лестницу века девятнадцатого, отправиться в этот мрачный тайник, где я путешествовал по концу семнадцатого, восемнадцатому и началу девятнадцатого века, листая бесконечные тома всех размеров и жанров: журналы и газеты “Спектейтор”, “Тэтлер”, “Гардиан”, “Айдлер”, “Рэмблер”, книги Драйдена, Поупа, Томсона, Янга, Тикелла, Гесиода в переводе Кука, Овидия в разных переводах, Горация и “Федру” в переводе Фрэнсиса и так далее…»¹⁵⁴

Просто чудо, что пользовавшийся свечой и керосиновой лампой Лавкрафт не сжег весь дом. «К счастью, все эти книги сохранились в моей скромной библиотеке и составили ее основу», – добавлял он. Действительно, его коллекция книг, изданных в восемнадцатом веке или ему посвященных, впечатляет. Исходя из вышеупомянутого списка и с учетом книг из библиотеки Лавкрафта можно сделать вывод: больше всего среди литературы восемнадцатого века его интересовала поэзия и документальные труды. Он также часто отмечал, что не очень-то жаловал ранних романистов, мол, в изображении восемнадцатого века Филдингом «есть нечто такое, что сильно огорчает мистера Аддисона, доктора Джонсона, мистера Купера, мистера Томсона и всех моих лучших друзей»¹⁵⁵. Что в молодом, что в более взрослом возрасте Лавкрафта не радовали ни сексуальная откровенность Филдинга, ни шутовство Смоллетта, ни Стерн с его низвержением рационализма восемнадцатого века.

Увлечение тем периодом, и в особенности поэзией восемнадцатого века, косвенным образом пробудило в Лавкрафте еще более важный литературный и философский интерес к классической античности. В шесть лет¹⁵⁶ он прочитал «Книгу чудес» (1852) и «Тэнглвудские истории» (1853) Готорна и заявил, что «восхищался греческими мифами даже в германизированной форме» («Исповедь неверующего»). Здесь Лавкрафт лишь вторит самому Готорну, который писал в предисловии к «Книге чудес»: «В этой версии [мифы], возможно, утратили свое истинное лицо… и приняли более готический или романтический облик»¹⁵⁷. Эти истории переданы в разговорном стиле, каждый миф детям рассказывает студент колледжа Юстас Брайт. В «Книге чудес» есть мифы о Персее и горгоне Медузе, короле Мидасе, Пандоре, золотых яблоках Гесперид, Филемоне и Бавкиде и о Химере. В «Тэнглвудских историях» упоминаются Минотавр, пигмеи, зубы дракона, дворец Цирцеи, зерна граната и золотое руно. Хотя многие из этих мифов имеют греческое происхождение, Готорн, по всей вероятности, во многом полагался на подробности из «Метаморфоз» Овидия, в которых, например, впервые была рассказана история о Филемоне и Бавкиде.

От Готорна Лавкрафт вполне логично перешел к «Веку сказаний» (1855) Томаса Булфинча, первой в серии из трех его книг с упрощенными пересказами мифов, которая вместе с последующими – «Веком рыцарства» (1858) и «Легендами о Карле Великом» (1863) – составляет «Мифологию Булфинча». Сомневаюсь, что Лавкрафт читал второй и третий тома, поскольку период Средневековья его никогда не интересовал. Экземпляр «Века сказаний» из его библиотеки был опубликован в 1898 г., значит, он читал более раннее издание, а эту книгу приобрел (или получил в подарок) позже.

Неудивительно, что после прочтения книги Булфинча Лавкрафт заинтересовался греко-римской мифологией, ведь простота его изложения очаровывает даже по прошествии полутора веков, а набожность кажется наивной и бесхитростной: «Проблема сотворения мира вызывает самый живой интерес у людей, этот мир населяющих. У древних язычников, не обладавших информацией, которую мы можем почерпнуть со страниц Библии, был свой взгляд на эту историю…»¹⁵⁸ Лавкрафт, надо думать, и вовсе не принимал это во внимание. Большую часть мифов Булфинч тоже взял из «Метаморфоз» Овидия и даже подражал его манере изложения, используя настоящее время в кульминации сюжета.

Примерно в то же время Лавкрафт ознакомился и с самими «Метаморфозами» Овидия, в которых так удачно объединились его зарождавшаяся любовь к классическим мифам и уже развившийся интерес к поэзии восемнадцатого века. В библиотеке его деда сохранилось издание Овидия в потрясающем переводе 1717 г., собранном сэром Сэмюэлем Гартом из отрывков ранее изданных переводов (Драйден целиком перевел Книги I и XII и частично остальные; Конгрив сделал перевод отрывка из Книги X). Заполнить пробелы в переводе Лавкрафт призвал как выдающихся (Поуп, Аддисон, Гей, Николас Роу), так и менее известных (Лоуренс Эйсден, Артур Мейнуоринг, Сэмюэл Кроксолл, Джеймс Вернон, Джон Озелл) поэтов. Сам Гарт, будучи не менее талантливым поэтом – у Лавкрафта хранился экземпляр его медицинской поэмы «Аптека для бедных» (1699), – перевел Книгу XIV и часть Книги XV. Результатом стало пышное изобилие изящных двустиший, написанных пятистопным ямбом, которые вместе составили тысячи бесконечных строк. Неудивительно, что «даже десятисложный стих не оставил меня равнодушным, и тотчас же я стал преданным поклонником этого размера…»¹⁵⁹. Судя по всему, Лавкрафт читал двухтомное издание Овидия («Харпер энд бразерс», 1837), во второй части которого (только она и хранилась в библиотеке писателя) были опубликованы «Метаморфозы» и «Письма героинь» («Героиды»).

Знания об Античности Лавкрафт черпал не только из книг. В одном из поздних писем он рассказывает о самых разных вещах, повлиявших еще в детстве на его интерес к древней истории:

«… так вышло, что в одной детской книге, которую я проглотил в шесть лет, был очень красочный раздел, посвященный Риму и Помпеям, а еще совершенно случайно года в три-четыре меня невероятно впечатлил железнодорожный виадук в Кантоне, что по дороге из Провиденса в Бостон, впечатлили его массивные каменные арки, смахивающие на древнеримские акведуки… в связи с этим мама рассказала мне, что подобные арки начали повсеместно сооружать как раз древние римляне, она описала, как выглядели эти громадные акведуки… а позже я увидел их на картинках…»¹⁶⁰

Уиппл Филлипс тоже внес свою лепту в развитие страстного интереса Лавкрафта к Риму: «Он любил поразмышлять среди руин древнего города и привез из Италии множество мозаик… картин и других предметов искусства, в основном связанных с Древним Римом, а не с современной Италией. Он все время носил мозаичные запонки, на одной было изображение Колизея (крошечное, но вполне достоверное), на другой – римского форума»¹⁶¹. Из поездок Уиппл привозил домой старинные монеты и картинки с изображением римских руин: «Невозможно передать тот благоговейный трепет и странное чувство близости, что я испытывал при виде монет, изготовленных настоящими граверами на древнеримских монетных дворах, монет, которые двадцать веков назад переходили из рук в руки древних римлян»¹⁶². В гостиной на первом этаже дома на Энджелл-стрит, 454, на позолоченном пьедестале стоял полноразмерный древнеримский бюст. Разумеется, в том числе и по этой причине Лавкрафт всегда предпочитал древнеримскую культуру древнегреческой, хотя на его предпочтения повлияли и другие философские и эстетические аспекты, а также черты его характера. В 1931 г. писатель признался в письме Роберту И. Говарду, великому стороннику варварства: «Я понимаю, что римляне были крайне простым народом, питавшим слабость ко всем практическим принципам, которые я презираю; куда им до греческих гениев и чарующих северных варваров. И все же, представляя себе жизнь до 450 г. н. э., я думаю исключительно о Древнем Риме!»¹⁶³

Чтение Готорна, Булфинча и Овидия в переводе Гарта быстро привело к тому, что «я совершенно забыл о своем багдадском имени и обо всем, с ним связанном, ведь волшебство ярких арабских шелков меркло перед благоухающими священными рощами, перед сумрачными лугами, которые населяли фавны, перед манящей голубизной Средиземного моря» («Исповедь неверующего»). В итоге все это привело к тому, что Лавкрафт стал писателем.

Трудно сказать, к какому году относятся первые литературные труды Лавкрафта. Он утверждает, что начал заниматься сочинительством в шесть лет: «В моих стихотворных пробах пера, первые из которых я предпринял в возрасте шести лет, теперь появился грубый внутренний ритм, свойственный балладам, и я воспевал деяния Богов и Героев»¹⁶⁴. Таким образом, можно сделать вывод, что сочинять стихи Лавкрафт начал еще до знакомства с Античностью, однако именно страстный интерес к древним временам побудил его снова взяться за поэзию, на сей раз сделав выбор в пользу классических тем. Ни одно из этих произведений до нас не дошло, а самой ранней из сохранившихся поэтических работ является «второе издание» «Поэмы об Улиссе, или Одиссеи: в пересказе для детей». В этой аккуратно сделанной книжечке есть предисловие, сведения об авторских правах и титульный лист, на котором написано:

УЛИСС,

или Одиссей

В ПЕРЕСКАЗЕ ДЛЯ ЮНЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ

Эпическая поэма,

написанная простым староанглийским размером

Автор: Говард Лавкрафт

Данное издание, судя по отметке в предисловии, относится к 8 ноября 1897 г., а «первое» было написано чуть раньше в том же году, еще до седьмого дня рождения Лавкрафта 20 августа 1897 г.

На странице со сведениями об авторских правах Лавкрафт указывает: «По мотивам “Одиссеи” в переводе Поупа, “Мифологии” Булфинча и “Книг на полчаса” от “Харперс”». Затем он любезно добавляет: «Первым эту поэму написал Гомер». В серию «Книги на полчаса» от издательства «Харперс» входили небольшие сборники очерков, стихов, пьес и других произведений малого объема, каждый из которых можно было прочитать за полчаса. Такие книги продавали по двадцать пять центов. Впрочем, ни «Одиссея», ни другие произведения Гомера в данной серии не издавались, поэтому могу предположить, что речь идет об «Основах греческой литературы» Юджина Лоуренса (1879), где, возможно, кратко пересказывался и сюжет «Одиссеи». В «Исповеди неверующего» Лавкрафт говорит, что это была «тоненькая книжка из личной библиотеки моей старшей тетушки» (Лиллиан Д. Филлипс). Если к семи годам Лавкрафт и правда уже целиком прочитал «Одиссею» в переводе Поупа, то это поразительно (правда, неизвестно, упоминал ли он Поупа как первоисточник в «первом издании» своей поэмы), но если прочитать творение Лавкрафта, состоящее из восьмидесяти восьми строк, сразу станет ясно, что ни его стихотворный размер, ни сюжет на переводе Поупа (объемом в четырнадцать тысяч строк) не основаны. Вот так начинается поэма Лавкрафта:

 
Была ночь темна! Читатель, постой!
Узри флот Одиссея!
Трубы гремят, спешит он домой,
Надеясь на встречу с женой¹⁶⁵.
 

На Поупа это вовсе не похоже, но напоминает что-то другое.

 
Меж снежных трещин иногда
Угрюмый свет блеснет:
Ни человека, ни зверей, –
Повсюду только лед¹⁶⁶¹⁶⁷.
 

А вот и наш давний друг, старый мореход из поэмы Кольриджа. Лавкрафт даже переплюнул оригинал и добавил в написанный пятистопным ямбом стих серединную рифму (тогда как Кольридж местами вольничает и пропускает ее или же вставляет через раз). Также Лавкрафт, в отличие от Кольриджа, не разделяет свою поэму на строфы. Хотя писатель на удивление часто упоминает «Поэму об Улиссе» в своих очерках и письмах, он ни разу не говорит, что подражал стихотворному размеру Кольриджа. В 1926 г. Лавкрафт отмечал: «Я знал наизусть так много стихов, что прекрасно понимал, насколько плохи были “вирши”, написанные мной в возрасте шести лет», после чего он добавляет, что улучшить навыки стихосложения ему помогла книга Абнера Олдена «Читатель» (1797). Лавкрафт изучал третье издание данного труда (1808) и позже заявил: «Как раз нечто подобное я и искал, поэтому набросился на книгу практически с диким неистовством»¹⁶⁸. Примерно через месяц после этого он сочинил «Поэму об Улиссе».

Эта его работа примечательна, по меньшей мере, своей лаконичностью, ведь Лавкрафт в восьмидесяти восьми строках сумел пересказать «Одиссею» Гомера объемом в двенадцать тысяч строк. Даже пересказ Булфинча в прозе занимает тридцать страниц (в издании «Modern Library»). Лавкрафт сократил поэму, ловко опустив несущественные элементы сюжета, а именно первые четыре песни (посвященные Телемаху) и, как ни странно, одиннадцатую песнь о путешествии в мир мертвых. Что важнее всего, он пересказал историю в хронологическом порядке, начиная с отплытия Одиссея из Трои до его возвращения на Итаку, тогда как в оригинальной поэме Гомера события изложены довольно запутанно. Много лет спустя данное различие между последовательностью событий и последовательностью повествования станет основой произведений Лавкрафта, и остается лишь поражаться тому, в каком раннем возрасте он освоил этот прием. Даже если он стащил сию уловку из «Книг на полчаса», пользоваться ею Лавкрафт научился мастерски.

Читать «Поэму об Улиссе» – одно удовольствие, несмотря на встречающиеся кое-где грамматические ошибки, а также использование псевдоархаизмов и неполных или неточных рифм. Вот отрывок, рассказывающий о победе Одиссея над циклопами:

 
Хитрой уловкой
Он сбивает с толку глупого гиганта,
Выколол ему один глаз
И сбежал под жуткие вопли негодяев.
 

А вот о том, как Одиссея разгневала Цирцея, превратившая его спутников в свиней:

 
Не рад он видеть их
В свинском блаженстве.
Обнажил меч и в гневе обратился
К стоявшей там Цирцее:
«Освободи моих бойцов,
Верни им прежний облик!!»
 

Если Лавкрафт видел серединную рифму в строке «He’ll ne’er roam far from Ithaca» («Он никогда не уйдет далеко от Итаки»), то мы можем представить, каким было его новоанглийское произношение.

Пожалуй, наибольший интерес в «Поэме об Улиссе» представляет собой приложенный к ней перечень «Классики Провиденса» от «Провиденс пресс». Вот этот список:

МИФОЛОГИЯ ДЛЯ ДЕТЕЙ 25 ц.

ОДИССЕЯ ДЛЯ ДЕТЕЙ В СТИХАХ 5 ц.

ДРЕВНЕЕГИПЕТСКИЙ МИФ

ДЛЯ САМЫХ МАЛЕНЬКИХ 5 ц.

ГОТОВЯТСЯ К ИЗДАНИЮ

ИЛИАДА ДЛЯ ДЕТЕЙ В СТИХАХ 5 ц.

ЭНЕИДА 5 ц.

МЕТАМОРФОЗЫ ОВИДА 25 ц.

Получается, на тот момент «Мифология для детей» и «Древнеегипетский миф» уже были написаны, однако, насколько известно, эти произведения не сохранились. Более содержательный перечень можно найти в конце «Маленьких стихотворений, том II» (1902), где упоминаются все три работы из раздела «Готовятся к изданию». Первые две из них, изложенные, скорее всего, по Булфинчу, утрачены. К тому же не стоит забывать, что Лавкрафт мог прочитать «Илиаду» в переводе Поупа и «Энеиду» в переводе Драйдена. О «Метаморфозах» Овидия мы поговорим чуть позже.

Судя по стоимости в 25 центов, «Мифология для детей» была произведением объемным. Это первое сочинение Лавкрафта в прозе, представляющее из себя пересказ Булфинча. В тридцать четвертой главе «Века сказаний» кратко упоминаются некоторые египетские мифы, а больше всего внимания уделено мифу об Изиде и Осирисе, поэтому смею предположить, что именно он и стал источником «Древнеегипетского мифа». Видимо, произведение было очень коротким, раз Лавкрафт оценил его в 5 центов. В перечне 1902 г. указывается некое произведение под заголовком «Египетские мифы» стоимостью в 25 центов – возможно, Лавкрафт дополнил свою первоначальную работу.

Подготовка «Поэмы об Улиссе» к «изданию» потребовала немало труда, в том числе создание иллюстраций, оформление титульной страницы и сведений об авторском праве, составление перечня работ и назначение цен. Все это говорит о том, что уже в возрасте семи лет Лавкрафт намеревался стать писателем. В постскриптуме, следовавшем за предисловием, указано: «Качество будущих работ улучшится, как только автор получит больше опыта». Пользоваться копировальным аппаратом под названием «гектограф» Лавкрафт еще не научился, поэтому, если он и «продавал» свои произведения в нескольких экземплярах (ближайшие родственники наверняка желали поддержать его стремления и вполне могли приобрести его первые «книги»), то, видимо, каждый раз переписывал их заново.

Впрочем, классическая Античность интересовала Лавкрафта не только с литературной точки зрения, она также пробуждала в нем даже близкое к религиозному любопытство. Он с удовольствием вспоминал о том, как в 1897–1899 гг. посещал музей Род-Айлендской школы дизайна (у подножия Колледж-Хилл, неподалеку от Бенефит-стрит). В 1897 г.¹⁶⁹ музей как раз только открылся, и Лавкрафт рассказывал, что его «самым неподходящим образом разместили в подвале главного корпуса» на Уотермен-стрит, 11 (в 1914 г. оно было снесено при строительстве автобусного тоннеля), однако, несмотря на это, музей

«… привел меня в восторг, это была настоящая волшебная пещера, где я увидел всю изысканность Греции и все великолепие Рима. С тех пор я посетил немало других музеев искусств, да и сейчас нахожусь на расстоянии платы в пять центов от одного из величайших музеев в мире [музей «Метрополитен» в Нью-Йорке], и все же ни один из них не оказал на меня такого же сильного впечатления, ни один не дал возможности так близко соприкоснуться с Древним миром, как тот скромный подвал с убогими гипсовыми скульптурами на Уотермен-стрит!»¹⁷⁰

Разумеется, водили его туда либо мама, либо дедушка. В другом письме Лавкрафт говорит: «Вскоре я побывал во всех основных музеях классических искусств Провиденса и Бостона»¹⁷¹ (имея в виду Музей изящных искусств в Бостоне и Музей Фогга в Гарварде) и добавляет, что начал собирать коллекцию небольших греческих скульптур из гипса. Это привело к страстному увлечению Античностью, а затем и к своего рода религиозному откровению. Пусть Лавкрафт сам расскажет об этом в своей неподражаемой манере:

«Лет в семь-восемь я был истинным язычником – меня так сильно дурманила прелесть Древней Греции, что я вроде как начал верить в древних богов и духов природы. Я воздвигал самые настоящие алтари Пану, Аполлону, Диане и Афине, а когда спускались сумерки, пытался разглядеть в лесах и полях дриад и сатиров. Я не сомневался, что однажды узрел этих лесных существ танцующими под осенними дубами, и этот “религиозный опыт” стал для меня не менее достоверным, чем для какого-нибудь христианина – его исступленный восторг. Если христианин скажет мне, что ощутил присутствие Иисуса или Иеговы, я, в свою очередь, поведаю ему о встрече с богом Паном с копытами вместо ног и сестрами Фаэтусы» («Исповедь неверующего»).

Таким образом, Лавкрафт опровергает слова Булфинча, который в самом начале «Века сказаний» мрачно заявляет: «Религии Древней Греции и Рима устарели, и среди ныне живущих не осталось ни одного человека, поклоняющегося так называемым олимпийским богам»¹⁷².

Вышеупомянутым отрывком Лавкрафт явно хотел показать, что в нем с ранних лет развивался скептический и антиклерикальный настрой, хотя, возможно, он слегка преувеличивает. Ранее в этом же очерке он пишет: «В возрасте двух лет мне читали Библию и житие Николая Чудотворца; и то и другое я слушал с безразличием, не проявляя особого интереса или понимания услышанного». Ближе к пяти годам, как затем добавляет Лавкрафт, он узнал, что Санта-Клауса не существует, и в связи с этим задался вопросом: «А может, Бога тоже придумали?» «Вскоре после этого», продолжает он, его отдали в воскресную школу при Первой баптистской церкви, однако Лавкрафт проявил себя таким страстным иконоборцем, что ему разрешили бросить занятия. Правда, в другом письме он утверждает, что это произошло, когда ему было двенадцать¹⁷³. Если проследить философское развитие Лавкрафта, то можно сделать вывод, что случай с воскресной школой все-таки относится к более позднему возрасту двенадцати лет, а не пяти. Однако его определенно и раньше принуждали к церковному обучению, которое шло вразрез с его растущим интересом к Древнему Риму:

«Когда учителя в воскресной школе старались показать Древний Рим с неприглядной стороны – жестокость Нерона, гонения на христиан, – я не мог разделить их точку зрения. Мне казалось, что один добрый древнеримский язычник стоил десятков раболепствовавших ничтожеств, фанатично принявших чужую веру, и искренне сожалел о том, что религиозные предрассудки так и не удалось искоренить… Я полностью поддерживал карательные меры, введенные Марком Аврелием и Диоклетианом, и не испытывал ни капли сочувствия к христианскому сброду. Сама мысль о том, чтобы вообразить себя на их месте, казалась мне нелепой»¹⁷⁴.

За этим следует чудесное признание: «В семь лет я стал зваться Л. ВАЛЕРИЙ МЕССАЛА и представлял, как пытаю христиан в амфитеатрах»¹⁷⁵.

К семи годам Лавкрафт уже много читал – «Сказки братьев Гримм» в четыре, «Тысячу и одну ночь» в пять, античные мифы в шесть-семь лет, – успел сменить два вымышленных имени (Абдул Альхазред и Л. Валерий Мессала), начал писать стихи и документальную прозу, а также на всю дальнейшую жизнь заразился любовью к Англии и к древности. Однако его творческие аппетиты росли, и уже зимой 1896 г. у Лавкрафта появился новый интерес – театр. Первой увиденной им постановкой стала «не самая известная работа Денмана Томпсона»¹⁷⁶, пьеса под названием «Солнце Парадайз-элли», в которой его больше всего поразила сцена в трущобах. Вскоре он посмотрел «хорошо поставленные» пьесы Генри Артура Джонса и Артура Уинга Пинеро¹⁷⁷, а на следующий год после похода в оперный театр Провиденса, где ставили шекспировского «Цимбелина», вкус Лавкрафта сделался еще более утонченным. В 1916 г. он все еще помнил, что в 1897 г. рождественский дневной спектакль выпал на субботу¹⁷⁸. У себя в комнате Лавкрафт обустроил миниатюрный кукольный театр, вручную нарисовал декорации и несколько недель подряд сам с собой разыгрывал «Цимбелина». На протяжении следующих пятнадцати-двадцати лет его интерес к театру то утихал, то снова оживлялся. Примерно в 1910 г. в Провиденсе он ходил на «Короля Иоанна» в постановке Роберта Мантелла, где Фоконбриджа играл молодой Фриц Лейбер-старший¹⁷⁹. Лавкрафт также довольно рано увлекся кинематографом, и некоторые фильмы оказали значительное влияние на его самые известные работы.

В то время как и физическое, и психическое состояние его отца, лежавшего в больнице Батлера, ухудшалось, юный Говард Филлипс Лавкрафт начиная с трех лет непрестанно развивал свой разум и воображение, чему сначала способствовала колониальная архитектура Провиденса, потом «Сказки братьев Гримм», «Тысяча и одна ночь» и «Сказание о старом мореходе» Кольриджа, затем художественная литература восемнадцатого века, театр и пьесы Шекспира и, наконец, Готорн, Булфинч и мир Античности. В какую поразительную последовательность выстроились эти интересы, многие из которых пребудут с Лавкрафтом всю жизнь! Осталось упомянуть еще одно страстное увлечение, повлиявшее на его дальнейшее развитие как человека и писателя: «А потом я открыл для себя ЭДГАРА АЛЛАНА ПО!! Голубой небосвод Аргоса и Сицилии заволокло ядовитыми парами гробниц, и я пропал!»¹⁸⁰

3. Мрачные леса и загадочные пещеры (1898–1902)

Большой интерес вызывает история жанра «странной прозы» вплоть до 1898 г., и наиболее тщательно эту историю проследил сам Лавкрафт в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» (1927). Конечно, применение элементов «сверхъестественного» в западной литературе берет начало еще от «Илиады», в которой боги вмешивались в дела смертных, однако, как справедливо утверждает Лавкрафт, «странная проза» могла зародиться лишь в тот период, когда большинство людей перестали верить в существование потусторонних сил. В «Гамлете» призрак пугает окружающих не словами или поступками, а одним своим присутствием, олицетворяя нарушение неизменных законов природы. Поэтому не стоит удивляться тому, что первое каноническое произведение в сверхъестественном жанре было написано в восемнадцатом веке, в эпоху Просвещения, и написано человеком, не подозревавшим, что сочиненный им за два месяца роман по мотивам сна о средневековом замке сыграет важную роль в ниспровержении рационализма, идеи которого автор всячески поддерживал.

Однако мало кто задумывается о том, что выход романа «Замок О́транто», напечатанного Хорасом Уолполом на Рождество 1764 г. в собственной типографии в Строберри-Хилл, не вызвал незамедлительных перемен в мире литературы. В 1777 г. Клара Рив, подражая истории Уолпола (и отчасти осуждая его), написала роман «Старый английский барон», но стать по-настоящему популярным в 1790-е готическому жанру помогло развитие немецкого романтизма. Именно в это десятилетие вышли книги Анны Радклиф «Роман в лесу» (1791), «Удольфские тайны» (1794), «Итальянец» (1797), и на какое-то время она стала самым читаемым автором в англоязычном мире. В тот же период появился роман «Монах» (1796) двадцатилетнего Мэтью Грегори Льюиса, немногим позже Чарльз Роберт Метьюрин опубликовал свой первый роман «Семья Монторио» (1807), а в 1820 г. написал одно из самых известных произведений готического жанра – роман «Мельмот Скиталец». Уолпол, Радклиф, Льюис и Метьюрин – самые выдающиеся авторы английской готической литературы, чьи произведения, подобно буму киножанра ужасов в 1980-е, породили множество подражаний и пародий. По данным Фредерика С. Фрэнка, к 1820 г. появилось 422 романа в готическом стиле, и большинство из них давным-давно канули в Лету¹⁸¹. (Причудливую повесть Уильяма Бекфорда «Ватек» [1786] трудно целиком отнести к данному жанру, поскольку она скорее наследует традициям арабских сказок и «Истории Расселаса» Сэмюэла Джонсона, а не романа Уолпола.)

В «Сверхъестественном ужасе в литературе» Лавкрафт, хоть и почерпнувший немало информации о готическом жанре в знаковой работе Эдит Биркхед «История ужаса» (1921), умело выделяет «новые атрибуты повествования», введенные Уолполом и его последователями:

«…в первую очередь это старинный готический замок громадных размеров, частично заброшенный или разрушенный, с отсыревшими коридорами и тайными подземельями, замок, окутанный страшными легендами, которые и лежат в основе нагоняемой тревоги и дьявольского ужаса. Вдобавок необходим деспотичный аристократ на роль злодея, праведная и обычно довольно безжизненная героиня, на чью долю выпадают все основные ужасы и с чьей точки зрения сочувствующий читатель следит за историей, затем безукоризненный доблестный герой знатного происхождения, но в скромном обличье, несколько второстепенных персонажей со звучными иностранными именами, чаще всего итальянскими, а также бесконечный реквизит в виде странного сияния, тайных люков в полу, гаснущих ламп, загадочных, покрытых плесенью манускриптов, скрипящих дверей, трясущихся занавесов и тому подобного».

Из описания становится ясно, что Лавкрафт понимал, как быстро готический «реквизит» превратился в избитый литературный прием, потерявший весь свой смысл и способный вызвать лишь ухмылку, а не трепет. Примером тому служит роман Джейн Остин «Нортенгерское аббатство» (1818). Несмотря на выход новаторского романа Мэри Шелли «Франкенштейн», который показал, что наука может вселять не меньше ужаса, чем средневековые суеверия, к 1820 г. литература находилась в поисках нового направления, и пришло оно, что вполне уместно, из новой, молодой страны.

Чарльз Брокден Браун, автор «Виланда» (1798) и других романов, пытался подражать книгам Анны Радклиф, перенеся действие в Америку, однако успеха не снискал. Уже в 1829 г. Уильям Хэзлитт поднял вопрос о творчестве Брауна, а заодно и американской готической литературе в целом, что отчасти повлияло и на Лавкрафта:

«… смеем заверить, что в Северной Америке не водятся призраки. Они не расхаживают здесь средь бела дня, а порождающие их невежество и предрассудки были искоренены задолго до того, как Соединенные Штаты гордо подняли голову над волнами Атлантики… И в этой упорядоченной и спокойной атмосфере безопасности одного из героев по воле мистера Брауна мучает и преследует демон, но откуда ему тут взяться? Американские читатели не склонны к суевериям, что вынуждает автора компенсировать отсутствие предрассудков беспрестанным хвастовством и кривлянием»¹⁸².

Возможно, Хэзлитт и преувеличивал, говоря о рациональности американского разума, но он выявил истинную дилемму сюжета: если вся «причуда» (как сказал бы Лавкрафт) готического жанра заключается в том, чтобы пробудить средневековые сверхъестественные силы, то как они могли проявиться в стране, которая в Средние века еще даже не существовала?

Решить эту проблему сумел Эдгар Аллан По (1809–1849), который не только перенес действие своих рассказов в Старый Свет, он еще и придумал вымышленную страну, неопределенную, но с тщательно проработанными деталями, в результате чего ощущение страха не привязывалось к месту, а росло только в воображении. Не стоит забывать о том, что творчество По пересекается с последними годами расцвета готического жанра: его первый рассказ «Метценгерштейн» был опубликован в 1832 г., всего через двенадцать лет после выхода «Мельмота». Как считал Г. Р. Томпсон, в этом рассказе По пародирует готические традиции¹⁸³, однако нельзя не заметить, что множество образов взято из английской и немецкой готической литературы, в особенности у Э. Т. А. Гофмана. Вспомним, как По защищался от нападок критиков, считавших его рассказы чересчур «германизированными», и отстаивал оригинальность своих работ: «Пусть основной темой множества моих сочинений является ужас, я уверяю вас, что этот ужас исходит не из Германии, а из человеческой души»¹⁸⁴. По одному этому предложению ясно, что в рассказах По произошло коренное смещение акцентов, что и комментирует Лавкрафт следующим образом:

«До появления По авторы “странной прозы” двигались вслепую, на ощупь, не понимая, что в основе притягательности жанра ужасов лежит психология. Их работе препятствовали и некоторые литературные условности, такие как обязательный счастливый конец, вознаграждение добродетели и бессодержательные по своей сути нравоучения… В то время как По осознал беспристрастность истинного творца и понял, что у художественной литературы простое назначение – выражать и истолковывать события и ощущения как есть, независимо от того, окажутся они хорошими или плохими, приятными или отвратительными, вдохновляющими или гнетущими. В этом случае автор всегда выступает в роли отстраненного “летописца”, который не высказывает своего мнения, не сочувствует герою, не дает ему наставлений».

Нельзя сказать, что смещение акцента с ужаса внешнего на внутренний было повсеместным, ведь даже в некоторых рассказах самого По однозначно действуют потусторонние силы, хотя иногда их бывает сложно отличить от расстройств психики (например, когда главный герой рассказа «Черный кот» видит «громадную фигуру кота, точно вырезанную на белой стене в форме барельефа»¹⁸⁵; что это – призрак или галлюцинация?). Творчество По повлияло не только на Лавкрафта, но и на многих писателей, которые вдохновлялись его многогранным стилем, упором на психические расстройства и, самое главное, теоретическим и практическим доказательством того, что жанру ужасов больше всего подходит короткая литературная форма рассказа. До сих пор не удалось получить удовлетворительного ответа на вопрос о том, можно ли вообще написать «роман ужасов», а не просто роман с элементами ужасного и сверхъестественного.

Сложно проследить непосредственное влияние Эдгара По на «странную» литературу, ведь и Англия, и США расхлебывали «последствия готической прозы», как выражался Лавкрафт, почти до конца девятнадцатого века. Вышли работы Фредерика Мариетта («Корабль-призрак», 1839), Эдуарда Булвер-Литтона («Лицом к лицу с призраками», 1859; «Странная история», 1862), Уилки Коллинза и многих других. Вскоре после этого ирландский писатель Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814–1873) опубликовал произведения, поразительно похожие на творчество По, хотя вовсе не стремился ему подражать; данное сходство главным образом заметно в рассказах «Зеленый чай» и «Кармилла», тогда как его романы, среди которых особенно выделяется «Дядя Сайлас» (1864), продолжают устоявшиеся готические традиции. На рубеже веков творчество Ле Фаню кануло в безвестность, и Лавкрафт мало что читал из его работ, да и прочитанное ему не очень нравилось. Зато он прилежно освоил рассказы и романы Натаниэля Готорна и назвал его «Дом о семи фронтонах» «величайшим достижением Новой Англии в области “странной литературы”», хотя Готорн придерживался более ранних традиций. Тем не менее его творчество подсказало Лавкрафту еще одно решение проблемы, сформулированной Хэзлиттом, поскольку вымышленный мир Готорна, который, по словам Мориса Леви, отличается от большинства других американских произведений «странной прозы» «исторической глубиной»¹⁸⁶, основан на мрачном наследии пуританской культуры Новой Англии.

В последнюю четверть девятнадцатого века хлынул настоящий поток литературы жанра ужасов. Как отмечал в одном письме Лавкрафт: «Интерес викторианцев к “странной прозе” не иссякал, и Булвер-Литтон, Диккенс, Уилки Коллинз, Гаррисон Эйнсворт, Маргарет Олифант, Джордж У. М. Рейнольдс, Г. Райдер Хаггард, Р. Л. Стивенсон вместе с бесконечным множеством других авторов исписали кипы бумаги»¹⁸⁷. Десятилетие, с 1890 по 1900 г., которому предшествовало появление «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона (1886), породило особенно много произведений, ставших классикой жанра, однако Лавкрафт познакомился с ними намного позже.

В США вышли два знаковых сборника, «Рассказы о солдатах и мирных жителях» (1891) и «Бывает ли такое?» (1893), Амброза Бирса (1842–1914?), чей первый рассказ «Ущелье призраков» был написан еще в 1871 г. В этих работах прослеживался перенятый у По интерес к психологическому ужасу, приправленный цинизмом и мизантропией. Произведения Бирса Лавкрафт начал читать только в 1919 г. Еще позже он наткнулся на ранние работы в «странном» жанре Роберта В. Чэмберса (1865–1933), хотя больше всего ему нравились сборники необычных рассказов, такие как «Король в желтом» (1895), «Создатель Лун» (1896) и другие. Забросив «странную прозу», Чэмберс вошел в новый век как автор бесконечных женских романов-бестселлеров, в связи с чем Лавкрафт называл его «павшим Титаном»¹⁸⁸. Повесть Генри Джеймса «Поворот винта» (1898) считали выдающимся, но крайне нетипичным образчиком работы писателя, прочно утвердившегося в роли мудрого толкователя социальных проблем.

Тем временем в Англии Артур Мэкен (1863–1947) упрочил свою репутацию такими работами, как «Великий Бог Пан и Сокровенный свет» (1894), «Три самозванца» (1895), «Дом душ» (1906), «Холм грез» (1907). Лавкрафт ознакомился с его творчеством только в 1923 г. В 1897 г. вышел «Дракула» Брэма Стокера, однако его не сразу стали считать главным вампирским романом. Чрезвычайно значимые работы М. Р. Джеймса (1862–1936), Лорда Дансени (1878–1957) и Элджернона Блэквуда (1869–1951), которые начали публиковаться в первое десятилетие двадцатого века, Лавкрафт открыл для себя в период между 1919 и 1925 гг.

На тот момент «странная проза» не являлась преобладающим жанром (да и позже никогда не была таковым), хотя можно заметить ее подъем в последнее десятилетие девятнадцатого века. Несмотря на это, я отмечал¹⁸⁹, что в тот период и на протяжении многих последующих лет «странная проза» вовсе не считалась отдельным жанром. Даже Э. По справедливо не причислял себя к авторам «странной» направленности, ведь он также писал юмористические, сатирические и первые в истории литературы детективные рассказы. В предисловии к сборнику «Tales of the Grotesque and Arabesque» (1840) он с раздражением заявляет: «Допустим пока, будто в основе “фантазийных” рассказов действительно лежат немецкие традиции. Будто они написаны в немецком стиле. Возможно, завтра во мне не останется ничего немецкого, как не было и вчера»¹⁹⁰. Точно так же нельзя утверждать, что произведения Ле Фаню, Стокера, Мэкена, Блэквуда и Дансени целиком относятся к «странной прозе» или что сами авторы считали их таковыми. Что касается Готорна и Стивенсона, лишь малую долю их работ можно причислить к данному жанру.

Как вы могли заметить, я не упомянул никакие журналы, посвященные «странной прозе». Все дело в том, что до появления Weird Tales в 1923 г. их и не существовало. Рассказы Э. По печатались в обычных журналах того времени (Graham’s Magazine, Godey’s Lady’s Book, Southern Literary Messenger), а в некоторых из них он также выступал в роли редактора. Бирс регулярно публиковался во многих журналах и газетах. Другими словами, никто не запрещал публиковать «странные» произведения в журналах для массовой аудитории, как это происходило в начале двадцатого века в Америке, поэтому в Англии на протяжении 1950-х Мэкена, Блэквуда и Дансени печатали в самых обычных изданиях. В 1890-х появился журнал «Манси» (Munsey), давший толчок развитию жанра, так как в нем печатали «странные» и детективные истории, а также фантастику. Вскоре журнал начали высмеивать (по большей части вполне справедливо) как дешевое «популярное» чтиво для масс, и все эти жанры перестали публиковать в обычных журналах, а с выпуском палп-журналов в 1920-х тенденция только укрепилась. Подробнее о данном явлении я расскажу немного позже.

Итак, на рубеже веков и в начале двадцатого века «странная проза» не являлась отдельным, легко узнаваемым жанром или стилем, что очень важно для понимания того, какое место в литературе занимает Лавкрафт, ведь он одним из первых стал называть себя преимущественно автором «странного жанра». Явным признаком такого положения дел было практически полное отсутствие литературной критики до выхода работы Дороти Скарборо «Сверхъестественное в современной английской художественной литературе» в 1917 г. – не самого выдающегося произведения с точки зрения критики, но первого всеобъемлющего исследования по данной теме. Интересно, что критический разбор готической литературной традиции впервые появился в 1921 г., когда вышла «История ужаса» Э. Брикхед. («История возрождения готики» Чарльза Л. Истлейка (1872) посвящена исключительно неоготической архитектуре, а не литературе. «Сверхъестественное в романтической литературе» Эдварда Ярдли (1880) – довольно поверхностное исследование потусторонних мотивов в литературе от Средневековья до романтизма.) Именно поэтому эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» по-прежнему остается наиболее впечатляющей и переломной работой в литературной критике.

Первое прозаическое сочинение Лавкрафта, по его собственным словам, относится к 1897 г.¹⁹¹, и в других источниках он упоминает, что это был рассказ «Знатный соглядатай», о котором известно совсем немного: в нем говорилось о «мальчике, ставшем свидетелем ужасного сборища подземных обитателей в пещере»¹⁹². Поскольку данная работа не сохранилась, пожалуй, нет смысла в поиске литературных источников, на которых она была основана, однако можно предположить, что рассказ написан под влиянием «Тысячи и одной ночи» (пещера Али-Бабы и пещеры из других историй). Еще более вероятно, что свою роль здесь сыграл дедушка Уиппл, единственный член семьи, которому, видимо, тоже нравился «странный» жанр». В одном из поздних писем Лавкрафт сообщает:

«Никто, кроме дедушки, не рассказывал мне “странных” сказок. Обратив внимание на мои вкусы в литературе, он экспромтом сочинял разные истории о мрачных лесах, загадочных пещерах, жутких крылатых существах (вроде “ночных мверзей” из моих снов, о которых я ему поведал), старых ведьмах и кипящих котлах, откуда доносились “утробные стоны”. Большинство образов он явно заимствовал из ранних готических романов Радклиф, Льюиса, Метьюрина и т. д. – эти авторы ему нравились больше, чем По или другие поздние фантасты»¹⁹³.

Здесь упоминаются некоторые идеи (загадочные пещеры, утробные стоны) из «Знатного соглядатая», однако Лавкрафт утверждает, что это единственный рассказ, написанный им до знакомства с творчеством По.

С учетом того, на какой стадии развития находилась «странная» литература в 1898 г. и сколько лет было тогда Лавкрафту, неудивительно, что рассказы Э. По стали первым образчиком жанра, с которым он познакомился. Длинные готические романы он не осилил бы, даже будучи большим любителем восемнадцатого века. К тому же со временем их стало очень трудно достать (в 1920-е Лавкрафт пришел в замешательство, узнав, что в Нью-Йоркской публичной библиотеке нет ни одного экземпляра «Мельмота Скитальца». Что касается более современных ему писателей, в 1921 г. Лавкрафт жаловался, что «девять из десяти человек даже не слышали про Амброза Бирса, величайшего американского автора рассказов после Эдгара По» («В защиту “Дагона”»). Возможно, он слегка преувеличивает, хотя к 1898 г. Бирс был широко известен только в литературных кругах Сан-Франциско, где он себя и зарекомендовал. В любом случае его страшные рассказы – не самое подходящее чтение для восьмилетнего мальчика. Работы других упомянутых мной писателей на тот момент либо вышли совсем недавно, либо считались «чересчур» взрослыми для юного читателя.

Хотя к началу двадцатого века Э. По стали считать выдающимся представителем американской литературы, ему все равно приходилось, уже посмертно, сталкиваться с критическими замечаниями. Например, в 1876 г. Генри Джеймс высказался следующим образом: «При всем уважении к оригинальному таланту автора “Таинственных рассказов” мне кажется, что воспринимать его всерьез могут только люди несерьезные. Бурный интерес к творчеству По – признак решительно примитивной стадии умственного развития»¹⁹⁴. Впрочем, в защиту Эдгара По выступали Бодлер, Малларме и другие европейские писатели, поэтому и английские, и американские критики постепенно переосмыслили свое отношение к нему. Английский исследователь Джон Генри Инграм написал первую биографию По в двух томах «Эдгар Аллан По: жизнь, письма, взгляды» (1880), за которой в 1885 г. последовала книга «Эдгар Аллан По» Джорджа Э. Вудберри для серии «American Men of Letters» (в 1909 г. вышло расширенное издание «Жизнь Эдгара Аллана По»). Лавкрафт позднее приобрел биографию, написанную Инграмом, и издание Вудберри 1885 г.

Не могу с точностью сказать, какие конкретно книги По читал Лавкрафт в 1898 г. В его библиотеке имелись издания из серии «Рейвен» (5 томов, 1903) и один том («Эссе и философия») из серии «Камео» (10 томов, 1904), но в 1898 г. они еще даже не вышли. Весьма маловероятно, что у его семьи было первое коллекционное издание сочинений Э. По (Гризвольд, 4 тома, 1850–1856), иначе Лавкрафт обязательно его сохранил бы. То же самое можно сказать и о более ранних изданиях: Инграма (4 тома, 1874–1875), Ричарда Генри Стоддарда (6 томов, 1884), Эдмунда Кларенса Стедмана и Вудберри (10 томов, 1894–1895). Издание под редакцией Джеймса А. Харрисона (17 томов, 1902), остававшееся наиболее примечательным до выхода собрания сочинений под редакцией Т. О. Мэбботта в 1969–1978 гг., стало бы жемчужиной в семейной библиотеке Лавкрафта или его родных. Остается лишь предположить, что он читал однотомную подборку историй, возможно, в пересказе для детей или подростков – в то время нередко выпускались подобные версии.

На самом деле в ранних рассказах Лавкрафта трудновато выделить отчетливое влияние творчества По. Он заявляет, что первая история, написанная им в 1897 г. (название не указано, но это наверняка «Знатный соглядатай»), относится к «доэдгаровской» эпохе¹⁹⁵, подразумевая, что последующие рассказы написаны как раз под влиянием По, хотя я не вижу никаких признаков этого влияния в «Маленькой стеклянной бутылке», «Потайной пещере, или Приключениях Джона Ли», «Тайне кладбища, или «Мести Покойника», или «Таинственном корабле». Первый из перечисленных рассказов Лавкрафт снисходительно называл «ребяческой попыткой сочинить что-то смешное»¹⁹⁶.

В «Маленькой стеклянной бутылке» рассказывается о корабле под управлением капитана Уильяма Джонса, который находит бутылку с посланием (здесь можно увидеть отсылку к рассказу Э. По «Рукопись, найденная в бутылке»). Из послания, написанного торопливым почерком самого Лавкрафта (незатейливый, но эффективный способ добиться реалистичности), мы узнаем, что автора зовут Джон Джонс (с капитаном он, похоже, никак не связан) и что в указанном на обороте записки месте спрятан клад (сзади нарисована простенькая карта Индийского океана, в нижней части – неопределенные очертания материка с надписью «Австралия»). На записке указана дата: 1 января 1864 г.

Капитан Джонс решает, что «стоит добраться» до обозначенного места, и отправляется туда вместе со своей командой. Там они находят еще одну записку от Джона Джонса: «Дорогой искатель, извини, что я тебя разыграл, но теперь ты получил по заслугам за свой необдуманный поступок…» Траты моряков Джон компенсирует железной коробкой с суммой в «$25.0.00», что бы это ни значило. Прочитав послание (на котором почему-то стоит дата 3 декабря 1880 г.), капитан Джонс произносит единственную за весь рассказ смешную фразу: «Сейчас бы как оторвать ему башку».

Ни один из этих ранних рассказов, за исключением «Таинственного корабля» (он точно относится к 1902 г.), не датирован, однако все они наверняка были написаны в период с 1898 по 1902 г., причем, скорее, ближе к 1898 г., чем к 1902 г. «Потайную пещеру» Лавкрафт почти не упоминает, ведь это самая незначительная из его детских работ. В этой истории миссис Ли просит своих детей, десятилетнего сына Джона и двухлетнюю дочь Элис, «вести себя хорошо», пока «родителей не будет дома», но как только супруги уезжают, Джон и Элис спускаются в подвал и начинают «копаться в старом хламе». Элис прислоняется к стене, и та вдруг подается: дети обнаруживают тайный ход, в котором им сначала попадается большая пустая коробка, потом маленькая и очень тяжелая закрытая коробка и лодка с веслами. Внезапно они оказываются в тупике, Джон сдвигает с пути некое «препятствие», и на детей обрушивается поток воды. Элис, в отличие от брата, не умеет плавать, и она тонет. Джон с трудом забирается в лодку, прижимая к себе тело сестры и маленькую коробку. Он вдруг понимает, что «может остановить воду», и ему это удается, хотя автор не объясняет, что именно Джон сделал и почему не подумал об этом раньше. «Было очень страшно и абсолютно темно намокшая свеча потухла а рядом лежало мертвое тело». Наконец Джон выбирается обратно в подвал. Позже мы узнаем, что в коробке лежал золотой слиток стоимостью в десять тысяч долларов – «на эти деньги можно купить что угодно, но жизнь сестры не вернешь».

Не знаю, с какой целью Лавкрафт сочинил такую неприятно пугающую историю. Судя по большому количеству грамматических ошибок, писал он в спешке. В некоторых местах имя Элис написано с маленькой буквы. Вряд ли рассказ можно назвать автобиографическим, поэтому не стоит делать выводы, будто Лавкрафт хотел иметь сестру. Опять же, никакого заметного влияния По или других авторов здесь не просматривается.

О рассказе «Тайна кладбища», в котором есть целых два подзаголовка – «или Приключения Джона Ли» и «Детективная история», можно поведать намного больше. Это самый длинный из детских рассказов Лавкрафта, и в конце рукописи указано (гораздо позднее): «Написано в конце 1898-го или начале 1899 г.». Подзаголовок «Детективная история» вовсе не означает, что рассказ придуман под влиянием «Убийства на улице Морг» По или других его детективных историй, хотя Лавкрафт однозначно их читал. Он также ознакомился (об этом я расскажу далее) с первыми рассказами о Шерлоке Холмсе и вполне мог прочитать их в раннем возрасте. Впрочем, даже беглого взгляда достаточно, чтобы понять: при написании этой напыщенной и довольно увлекательной истории Лавкрафт вдохновлялся бульварным чтивом.

Первые бульварные (или десятицентовые) романы появились в 1860 г., когда фирма, позже известная под названием «Бидл энд Адамс», перепечатала роман Энн Софии Уинтерботем Стивенс «Малеска – индейская жена белого охотника» в виде 128-страничного издания в мягкой обложке размером 10 на 15 сантиметров. Суть заключалась именно в переиздании, так как компания заявляла, что продает «долларовую книгу за десять центов»¹⁹⁷. «Бидл энд Адамс» оставалась главным издателем бульварных романов до 1898 г., а в 1889 г. их вытеснило издательство «Стрит энд Смит», смело вышедшее на рынок бульварного чтива. Издательский дом Фрэнка Таузи тоже выпускал подобные книги.

Не подумайте, что эти романы представляли собой сплошь динамичные триллеры (хотя таких печатали немало); были среди них также и вестерны (про Дедвуд Дика от «Бидл энд Адамс», про Даймонд Дика от «Стрит энд Смит»), детективные и шпионские истории (про Ника Картера от «Бидл энд Адамс», про Олд Кинг Брейди от Фрэнка Таузи), рассказы о жизни старшеклассников и студентов (про Фрэнка Мерривелла от «Стрит энд Смит») и даже благочестивые истории о морали и честности (за авторством Хорейшо Элджера, который написал огромное количество книг для «Стрит энд Смит» в 1890-е)¹⁹⁸. Их отличительными чертами были цена, формат (мягкая обложка, объем до 128 страниц) и, как правило, динамичный стиль повествования. Самые популярные романы серии продавали по десять центов, хотя выпускали и более тонкие книжки для юных читателей, которые оценивались в пять центов, за что их прозвали «пятицентовой библиотечкой».

Один из величайших парадоксов литературной карьеры Лавкрафта заключается в том, что он поглощал такие высокохудожественные плоды западной культуры, как греческая и латинская литература, пьесы Шекспира, поэзия Китса и Шелли, и при этом не стеснялся возиться в самых дешевых экземплярах массовой прозы. На протяжении всей жизни Лавкрафт решительно отстаивал ценность «странной литературы» (в отличие от некоторых современных критиков, которые бездумно превозносят и хорошее, и плохое, хвалят и художественную изысканность, и штампованную банальность в образчиках «популярного чтения» – как будто ценность литературы определяется тем, что любят читать полуграмотные люди) и категорически отказывался (и правильно делал) считать «странные» произведения из серии бульварных романов и палп-журналов настоящей литературой, однако все равно жадно их поглощал. Лавкрафт понимал, что читает ерунду, и все-таки продолжал ее читать.

В бульварных романах теперь находят не только социологическую, но и литературную ценность, поскольку их (и популярную художественную литературу вообще) читали все слои населения. Такое мнение зародилось еще в 1929 г., когда Эдмунд Пирсон отметил в своем исследовании, что в юности многие выдающиеся писатели (Бут Таркингтон, Самюэль Гопкинс Адамс, Марк Коннелли, Уильям Лайон Фелпс) любили бульварные романы. Впрочем, не стоит забывать о том, что «десятицентовые» и «пятицентовые» романы в основном читали подростки, а также бедные и малообразованные люди. Все эти книги были устроены одинаково: любой ценой показать динамичное действие, пусть даже не очень правдоподобное, добавить в конец каждой главы захватывающий сюжетный поворот и неестественные диалоги, изобразить стереотипного героя, упростить структуру. Разве могли они позитивно повлиять на человека, стремившегося писать серьезные произведения? Когда Лавкрафт научился смотреть на книги критически и отличать хорошую литературу от плохой, то понял, что такие приемы использовать нельзя. Правда, к тому времени он прочитал уже так много бульварных романов и последовавших за ними палп-журналов, что, как сам справедливо утверждал, отчасти они повлияли на его стиль и немного его подпортили.

Лавкрафт не стремился рассказывать друзьям по переписке о том, что читал бульварные романы, но кое-где случайно об этом упоминает. В 1935 г. он пишет: «Если б я сохранил “пятицентовые” романы, которые читал тайком 35 лет назад – “Pluck & Luck”, “Brave & Bold”, истории про Фрэнка Рида, Джесси Джеймса, Ника Картера, Олд Кинга Брейди… Сейчас бы за них дали небольшое состояние!»¹⁹⁹ Из этого воспоминания следует, что Лавкрафт читал «десятицентовые» и «пятицентовые» романы около 1900 г., однако, возможно, он начал увлекаться ими и раньше. «Pluck & Luck» (Таузи) начали выпускать в 1898 г., «Brave & Bold» («Стрит энд Смит») – в 1903 г., Фрэнк Рид сначала появился на страницах «Библиотечки Фрэнка Рида» (Таузи, 1892–1898), а затем, с 1903 г., перебрался в еженедельный журнал «Фрэнк Рид». Истории о Джесси Джеймсе («Стрит энд Смит») стали выходить в 1901 г., а первые рассказы про Ника Картера читатели увидели еще в 1886 г. на страницах «Нью-Йорк уикли» («Стрит энд Смит»). В 1891 г. начали печатать еженедельный журнал «Детектив Ника Картера». Олд Кинга Брейди впервые увидели в журнале «Детективная библиотека Нью-Йорка» (Таузи, 1885–1899), а затем (уже вместе с его сыном Юным Кингом Брейди) – в журнале «Секретная служба» (1899–1912).

Интереснее всего, пожалуй, рассмотреть героя по имени Олд Кинг Брейди, ведь персонажа «Тайны кладбища» зовут Кинг Джон и описывается он как «известный детектив с Запада». Олд Кинг Брейди хоть и не упоминался в вестернах, зато был детективом. Первые романы об Олд Кинге Брейди в основном сочинял Фрэнсис Вустер Даути, и во многих из них, как и в «Тайне кладбища», есть намеки на сверхъестественное²⁰⁰. Если Лавкрафт продолжал читать «Секретную службу», то с этим связано наличие некоторых книг в его библиотеке: «История секретной службы Соединенных Штатов Америки» (1868) Лафайета Чарльза Бейкера и «Захват поезда: история секретной службы во время последней войны» (1885) Уильяма Питтенгера. Возможно, как раз в тот период он читал и эти книги. К тому же в начале 1890-х в издательстве «Бидл» выходила серия книг о детективе Принце Джоне (автор – Джозеф Э. Бэджер-мл.). Не могу утверждать, что в Кинге Джоне Лавкрафт соединил Олд Кинга Брейди и Принца Джона (даже в виде сочетания имен), однако его герой определенно был детективом из бульварных романов.

Да и «Тайна кладбища» – самый что ни на есть бульварный роман в миниатюре, что видно уже по его подзаголовку с типичным для первых «десятицентовых» и «пятицентовых» романов «или…». Действие развивается крайне динамично, и за двенадцать коротеньких глав (в некоторых всего по 50 слов) мы узнаем о следующих страшных событиях.

После смерти Джозефа Бернса священник по имени Добсон, выполняя последнюю волю Бернса, бросает на его могилу мяч в отмеченное буквой «А» место и исчезает. Некто Белл заявляется домой к дочери Бернса и обещает воскресить ее отца за 10 тысяч фунтов. Недолго думая, дочь звонит в полицию и кричит в трубку: «Мне нужен Кинг Джон!» Моментально появляется Кинг Джон, но Белл уже выпрыгнул из окна и скрылся. Кинг Джон преследует его до вокзала, однако Белл успевает вскочить в отъезжающий со станции поезд. К сожалению, городок Мэйнвилль, где происходит действие, не имеет телеграфной связи с «крупным городом» Кентом, куда направляется поезд (что в реальности было бы маловероятно). Кинг Джон нанимает экипаж и обещает извозчику два доллара (хотя до этого упоминалась сумма в фунтах), если тот домчит его до Кента за пятнадцать минут. Белл приезжает в Кент, встречается там со своими напарниками-головорезами (среди которых женщина по имени Линди) и уже планирует отчалить вместе с ними на корабле, когда эффектно появляется Кинг Джон и заявляет: «Джон Белл, именем Королевы я беру тебя под арест!» На судебное заседание вдруг приходит Добсон – оказывается, он провалился в тайный люк и сидел в «пышных, ярко освещенных апартаментах», пока не сделал из воска дубликат ключа. Белла приговаривают к пожизненному заключению, а мисс Добсон, «кстати говоря», становится миссис Кинг Джон.

Рассказ представляет немалый интерес. Во-первых, неожиданное исчезновение Добсона в самом начале намекает на действие сверхъестественных сил, хотя сразу становится ясно, что это какой-то трюк. Позже именно за подобное и бранил Лавкрафт романы Анны Радклиф, в которых потустороннему обычно давалось неправдоподобное приземленное объяснение. В своих взрослых работах он старательно этого избегал.

В данном рассказе Лавкрафт не очень умело пытается выстроить повествование с несколькими сюжетными линиями, прямым текстом заявляя в начале четвертой, пятой и шестой глав соответственно: «А теперь вернемся в поместье Добсонов», «А теперь вернемся в здание вокзала», «А теперь снова вернемся в поместье Добсонов». Сюжет получился довольно запутанным, и второстепенные загадки разъясняются только в последней главе.

Уже из краткого пересказа мы можем понять, что это чересчур драматизированное и насыщенное эмоциями произведение. В конце третьей главы человек восклицает: «О, ужас! Скорее на кладбище!», а в конце восьмой главы (которая на полях вполне справедливо помечена как «Длинная» – в ней целых 200 слов) читателя ждет волнующий абзац, где в одном предложении рассказывается, как Кинг Джон внезапно появляется на причале, чтобы не позволить негодяям улизнуть. Лавкрафт часто выделяет слова курсивом, например, когда Добсон эффектно входит в зал суда, мы узнаем о «фигуре Самого мистера Добсона» («Самого» напечатано большими буквами и трижды подчеркнуто).

Пожалуй, самая интересная деталь рассказа – «негр-извозчик», который разговаривает на типичном диалекте чернокожих извозчиков с проглатыванием звуков: «Н’знаю, как я туда доберусь, – сказал негр, – ведь у мня нет хор’ших лошадок…» Подобный диалект постоянно использовали в бульварных романах, и Лавкрафт, конечно, еще разовьет эту тему в своих более поздних работах.

В каталоге работ от 1902 г. (перечисленных в конце «Маленьких стихотворений, том II») указаны следующие произведения: «Таинственный корабль» (25 ц.), «Знатный соглядатай» (10 ц.), «Дом с привидениями» (10 ц.), «Секрет могилы» (25 ц.) и «Детектив Джон» (10 ц.). Любопытно, что «Знатный соглядатай» по-прежнему упоминается (и выставлен на продажу), а вот рассказов «Маленькая стеклянная бутылка» и «Потайная пещера» в списке нет. Неужели Лавкрафт к тому моменту уже «отрекся» от этих историй, как впоследствии «отречется» от многих ранних работ? Тогда удивительно, что в каталоге все еще значился «Знатный соглядатай», первый рассказ автора, еще более примитивный.

«Секрет могилы» немного сбивает с толку, хотя я подозреваю, что это всего лишь другой вариант названия (или случайная ошибка) «Тайны кладбища». В письме от 1931 г. Лавкрафт говорит: «У меня остались… те дурацкие рассказы, что я писал в восемь лет, – “Таинственный корабль” и “Секрет могилы”, мама сохранила несколько экзепляров»²⁰¹. Цена в 25 центов указывает на то, что «Секрет могилы» – работа довольно объемная, а «Тайна кладбища» – самый длинный из сохранившихся детских рассказов Лавкрафта, он намного длиннее «Таинственного корабля».

«Детектив Джон» – предположительно еще один рассказ о Кинге Джоне. «Дом с привидениями», возможно, является первой настоящей историей Лавкрафта о сверхъестественном, хотя, следуя традициям бульварных романов, он мог только намекнуть на присутствие чего-то неизведанного, а объяснить все вполне логично. Заметьте, что из всех вышеперечисленных работ только «Знатного соглядатая» можно назвать рассказом в жанре ужасов. «Маленькая стеклянная бутылка» – юмористическая история, «Потайная пещера» – мрачный рассказ о семье, а «Тайна кладбища», «Таинственный корабль» и, вероятно, «Детектив Джон» относятся к жанру детектива или триллера, и в них присутствует лишь небольшая доля атмосферы ужаса.

«Таинственный корабль» – самое позднее из детских произведений Лавкрафта и определенно самое слабое. История состоит из девяти коротеньких глав объемом от 25 до 75 слов, и она написана так сухо и усеченно, что Л. Спрэг де Камп назвал ее «скорее наброском, а не рассказом»²⁰². Что странно, учитывая, сколько сил ушло у Лавкрафта на «печать» и оформление книги. Прежде всего, это первый сохранившийся машинописный текст Лавкрафта: двенадцать страниц, собранных в брошюрку. Его он точно печатал не на «Ремингтоне» 1906 г., которым пользовался до конца жизни, а на какой-то похожей громадине, принадлежавшей деду или, может, отцу. К тому же книга обернута во что-то вроде сетчатой обложки с рисунком корабля, сделанным пером. На задней обложке тоже нарисован корабль. На титульной странице указано: «Роял-Пресс. 1902».

Лаконичностью Лавкрафт хотел прибавить рассказу драматизма, но произведение получилось просто скучным и местами непонятным. В нем однозначно нет ничего сверхъестественного, и автор никак не намекает на то, что за исчезновением людей после появления «странного брига» в разных портах стоит нечто большее, чем обычное похищение. Корабль совершает кругосветное путешествие, заходит в местечко под названием «Руралвилль» (видимо, в Соединенных Штатах), на Мадагаскар, во Флориду и по какой-то причине свозит всех похищенных на Северный полюс. Здесь Лавкрафт «считает нужным поделиться географическими знаниями» о том, что «на С. полюсе существует обширный континент, состоящий из вулканической почвы, и часть этого континента открыта для исследователей. Она называется “Ничейная земля”». Не знаю, действительно ли Лавкрафт в это верил (тогда он не очень внимательно читал книги о Северном полюсе из его библиотеки) или просто сочинил для истории. Если он все придумал, то это большая редкость для Лавкрафта, который в своих рассказах обычно придерживался научных фактов. В любом случае тайну корабля удается раскрыть, и все похищенные возвращаются домой.

Недавно обнаружился странный документ, представляющий собой, судя по всему, исправленную или дополненную версию «Таинственного корабля». Бумаги обнаружил и расшифровал Август Дерлет – наряду с некоторыми другими, теперь уже утерянными юношескими произведениями, в основном трактатами по астрономии. В этом варианте рассказа в каждой главе содержится от 75 до 100 слов, поэтому общий объем составляет около 1000 слов, что почти в два раза больше, чем в первоначальной версии. Дерлет относит исправленный вариант к 1898 г., что неверно, так как расширенная версия не могла предшествовать более короткому рассказу²⁰³.

Обе версии «Таинственного корабля» расстраивают тем, что в них не прослеживается никакого прогресса по сравнению с более ранними рассказами. И если «Тайну кладбища» можно назвать хотя бы увлекательным чтивом в духе бульварных романов, то «Таинственный корабль» – произведение попросту нудное и глупое. В плане развития сюжета и искусства повествования это самый настоящий шаг назад. Просто загадка, как три года спустя Лавкрафт сумел написать очень даже талантливый рассказ «Тварь в подземелье». Впрочем, он все же оценил «Таинственный корабль» в 25 центов, а значит, по крайней мере, в то время считал его сочинением достойным.

Наверняка было и много других более ранних работ помимо упомянутых выше. Уже во взрослом возрасте Лавкрафт признавался, что ему очень нравился роман У. Кларка Расселла «Замороженный пират» (1887): «Я прочел его очень рано, лет в восемь-девять, и эта история меня заворожила… Под ее влиянием я и сам написал несколько рассказов»²⁰⁴. «Замороженный пират» – совершенно невероятная история героя по имени Пол Родни, который обнаружил корабль в плавучих льдинах близ Антарктиды. Все члены экипажа замерзли, но когда Родни разводит костер, один из них оттаивает и узнает, что провел в замороженном состоянии сорок восемь лет. В какой-то момент он без видимой причины вдруг стареет на сорок восемь лет за несколько дней и умирает. Примечательно, что в книге нет ничего сверхъестественного, она скорее написана в жанре научной фантастики или фантасмагории, ведь в основе событий лежит отдаленно научное объяснение, пусть и не самое правдоподобное. Вполне возможно, что и в рассказах Лавкрафта, вдохновленных «Замороженным пиратом», не действуют по-настоящему сверхъестественные силы.

В 1898 г. Лавкрафт познакомился с творчеством Э. По, начал делать первые шаги к писательской карьере, а также заинтересовался наукой, третьим компонентом его тройственной натуры: любви ко всему странному и фантастическому, любви ко всему древнему и постоянному и любви к абстрактной правде и научной логике. Пожалуй, неудивительно, что этот интерес развился в его юном уме позже остальных, и все же поразительно, что он появился так рано и вызвал столько энтузиазма. Лавкрафт увлекательно рассказывает о своем открытии:

«Химическая наука… впервые захватила меня в 1898 году от Рождества Христова, и произошло это довольно своеобразно. Со свойственным каждому ребенку любопытством я часами рассматривал картинки в конце “Большого словаря” Уэбстера и поглощал самые разнообразные знания. Ознакомившись с предметами древности, средневековыми доспехами и одеяниями, птицами, животными, рептилиями, рыбами, флагами всех стран, гербами и т. д., я наткнулся на раздел, посвященный “философским и научным инструментам”, и уже не мог оторваться. Больше всего меня заинтересовали химические приборы, и я решил (ничегошеньки не зная о науке!) устроить у себя лабораторию. Будучи “избалованным ребенком”, я быстро добился желаемого. Мне выделили просторную комнату в подвале, а старшая тетушка (изучавшая химию в школе-пансионате) отдала мне кое-какие химические приборы и книгу “Юный химик”, написанную ее знакомым, профессором Джоном Ховардом Эпплтоном из Брауновского университета… Я был в полном восторге от своих лабораторных “опытов” – точнее, игр, – у меня отлично получалось, хотя пару раз я устроил взрывы и разбил некоторые приборы»²⁰⁵.

В более позднем источнике Лавкрафт упоминает, что, когда он увлекся химией, «отца уже не было в живых»²⁰⁶, значит, опыты начались после июля 1898 г. Здесь также указывается, что словарь Уэбстера – издание 1864 г., сохранившееся в библиотеке Лавкрафта. Потакая интересам мальчика к химии (а ранее – к арабской культуре), родные покупали ему все необходимые приспособления. «Юного химика» (1876) Лавкрафт также хранил до конца жизни. Эпплтона он называет профессором химии из Брауновского университета и «нашим другом»²⁰⁷. Эпплтон (1844–1930) окончил Брауновский университет в 1863 г. и преподавал там вплоть до выхода на пенсию в 1914 г. Трудно сказать, с кем именно из Лавкрафтов он состоял в дружеских отношениях. В университете с Эпплтоном мог повстречаться доктор Франклин Чейз Кларк (выпуск 1869 г.), и хотя он женится на Лиллиан Филлипс (вышеупомянутой «старшей тетушке») только в 1902 г., возможно, на тот момент он уже был знаком с ней и ее семьей.

Увлечение наукой привело к тому, что хлынул целый поток литературных работ Лавкрафта. 4 марта 1899 г. он начал «выпускать» «Научный вестник» (Scientific Gazette). В первом номере, состоявшем всего из одного листа (он до сих пор сохранился, хотя прочитать написанное практически невозможно), содержится занимательное сообщение: «Сегодня в Лаборатории Провиденса прогремел сильный взрыв. Во время эксперимента взорвался калий, все присутствовавшие пострадали». Невероятно, но поначалу этот вестник выходил ежедневно, однако «скоро превратился в еженедельное издание»²⁰⁸. Единственный сохранившийся экземпляр, помимо самого первого, – «Новый выпуск: том I, № 1» (12 мая, 1902). Подробнее о нем мы поговорим в следующей главе.

Также Лавкрафт написал немало трактатов по химии, которые дошли до нас в нечитабельном состоянии. Из шеститомной серии под общим названием «Химия» (она упоминается в каталоге работ в «Маленьких стихотворениях, том II») сохранилось четыре книги: «Химия» (10 ц.), «Химия, магия и электричество» (5 ц.), «Химия III» (5 ц. [до этого зачеркнуты цены 25, 20, 19 и 10 ц.]) и «Химия IV» (15 ц. [зачеркнуто 25 ц.]). В данных трудах рассказывается об аргоне, порохе, углерод-цинковой батарее, разных газах и кислотах, теллуре, литии, взрывчатых веществах, «экспериментах со взрывами» (см. упоминание о «взрыве» выше) и тому подобном. Есть еще одна небольшая работа под названием «Хорошее обезболивающее средство» (5 ц.). Судя по тому, что все эти «книги» написаны от руки, они, скорее всего, были созданы около 1899 г. Некоторые труды, перечисленные в каталоге от 1902 г., до нас не дошли; среди них «Обработка железа» (5 ц.), «Кислоты» (5 ц.), «Взрывчатые вещества» (5 ц.) и «Статическое электричество» (10 ц.).

Если следующая история, которую У. Пол Кук узнал от одной из соседок Лавкрафта, относится к данному периоду, то рано проснувшийся в Лавкрафте интерес к науке сразу побудил его к проведению экспериментов. Это один из самых известных и очаровательных рассказов из жизни писателя. Вот как повествует о случившемся Кук в своей неподражаемой манере:

«В той части [Провиденса, где жил Лавкрафт] были одни неогороженные поля, местность довольно болотистая, домов совсем мало. Однажды соседка, миссис Уинслоу Черч, заметила, что кто-то развел костер прямо в траве, и сильно разгоревшийся огонь уже подбирался к ее территории. Она подошла ближе, увидела мальчишку из семьи Лавкрафтов и отругала его за то, что он развел такой большой костер, подвергая опасности близлежащие дома. Мальчишка решительно отозвался: “Я не разводил большой костер. Я хотел, чтобы он был размером фут на фут”. Именно в таком виде до меня дошла эта история. Мы мало что можем из нее узнать, кроме как о его стремлении к точности (которое осталось с ним и во взрослой жизни), но это история о Лавкрафте»²⁰⁹.

Неизвестно, к какому году относится данное происшествие, однако упоминание «неогороженных полей» наводит на мысль, что речь идет о доме № 454 по Энджелл-стрит, так как в подростковые годы Лавкрафта этот район уже начали застраивать. В городских справочниках Провиденса указывалось, что, когда Лавкрафт был еще ребенком, Уинслоу Черч жила по адресу: Уэйленд-авеню, 292, примерно в пяти кварталах от Энджелл-стрит, 454.

К тому периоду относится еще одно необычное для юных лет открытие, совершенное Лавкрафтом. Оно имеет отношение к анатомии человека, а если быть точнее, к определенным ее аспектам, связанным с сексом. Вот как он сам об этом рассказывал:

«Что касается пресловутой “интимной жизни”, я не стал ждать каких-либо устных разъяснений и полностью изучил данный вопрос с помощью медицинского раздела семейной библиотеки (к которому у меня имелся доступ, хотя о чтении книг из этого раздела я особо не распространялся), когда мне было восемь лет. Я прочитал “Анатомию” Куэйна (с иллюстрациями и схемами), “Физиологию” Данглисона и т. д. К изучению темы меня подтолкнуло любопытство и недоумение, вызванное странными недоговорками и замешательством в речи взрослых, а также необъяснимыми намеками и ситуациями, которые встречались в литературе. Результат был прямо противоположным тому, чего обычно опасаются родители: я вовсе не начал проявлять ненормальное и преждевременное внимание к сексу (что могло бы случиться из-за неудовлетворенного любопытства), напротив, прочитанное совершенно отбило у меня весь интерес. Я узнал, что вся суть заключается в скучном механизме действий, который казался мне не очень симпатичным и даже отвратительным, поскольку взывал к животному началу в человеке и никоим образом не был связан с разумом и красотой. В этом процессе не было ничего возвышенного»²¹⁰.

Это крайне интересное утверждение. Во-первых, когда Лавкрафт говорит, что не ждал «устных разъяснений», он предполагает (возможно, сам того не осознавая), что мать не стала бы ничего ему рассказывать об «интимной жизни» – по крайней мере, точно не в восемь лет, а может, и вообще никогда. От деда, вероятно, он тоже не дождался бы никаких объяснений. Удивительно, что в таком юном возрасте Лавкрафт уже заметил «странные недоговорки и замешательство в речи взрослых» и почувствовал, что от него что-то скрывают. Далее мы узнаем, что как минимум до восьми лет, а возможно, и в дальнейшие годы он почти не общался с другими детьми и в основном проводил время в компании взрослых. И будучи большим любителем чтения (а читал он не самые подходящие для своего возраста книги), Лавкрафт уже в детстве заметил, что в литературе попадаются не очень понятные фрагменты (как знать, вдруг у него было взрослое издание «Тысячи и одной ночи» с непристойными рассказами). А что касается его заявления, что изучение вопроса совершенно отбило интерес к сексу, то, похоже, оно было правдивым, ведь именно такое впечатление о Лавкрафте сложилось у его друзей, у знакомых по переписке и даже у жены. В старших классах он не интересовался девочками и не заводил никаких романтических отношений вплоть до 1918 г. (да и эти сведения основаны лишь на догадках). Соня Грин сама проявляла инициативу, три года уговаривая Лавкрафта на ней жениться. Люди строят множество предположений о сексуальной жизни писателя, однако, я полагаю, в данном вопросе стоит доверять лишь утверждениям самого Лавкрафта и его супруги.

Так или иначе, увлечение химией и физиологией привело к тому, что позже Лавкрафт заинтересовался географией, геологией, астрономией, антропологией, психологией и другими науками, которые он будет изучать на протяжении жизни. Пусть он и не стал специалистом в этих областях (хотя обладал огромным для писателя запасом знаний, особенно по астрономии), разнообразные науки заложили прочную базу для его философских умозаключений и стали основой для самых значительных его произведений.

По словам Лавкрафта, он начал учить латынь примерно в 1898 г.²¹¹. В других источниках он сообщает: «Мой дедушка и раньше [то есть до поступления в школу] учил меня латыни»²¹², из чего можно сделать вывод, что Лавкрафт начал изучать язык еще до того, как осенью 1898 г. поступил в школу Слейтер-Авеню. На самом деле я вообще сомневаюсь, что в Слейтер-Авеню преподавали латинский, так как среди предметов, которые Лавкрафт выбрал в школе Хоуп-Стрит в 1904–1905 гг., были «Основы латыни»²¹³, а значит, именно тогда он и начал систематически изучать этот язык. Вполне естественно, что ребенок, увлеченный Античностью, захотел учить латынь, однако даже в те времена, когда латинский знали многие, подобное считалось невероятным – приступить к изучению языка в таком раннем возрасте и так быстро его освоить!

У Лавкрафта хранилась довольно объемная подборка книг на латыни, которые он наверняка позаимствовал из дедушкиной библиотеки. Среди них самые известные поэты (Гораций, Ювенал, Лукреций, Марциал, Овидий, Персий, Вергилий) и авторы прозы (Цезарь, Цицерон [только избранные изречения], Ливий [избранное], Непот, Саллюстий), хотя большинство произведений представляли собой упрощенные тексты с подстрочным переводом – теперь у специалистов по Античности подобная методика вызывает ужас. Естественно, у Лавкрафта имелась и большая коллекция переводных работ, в том числе классических: Вергилий в переводе Драйдена, Тацит в переводе Мерфи, Гораций в переводе Фрэнсиса и т. д. В двухтомнике «Латинской литературы Римской империи» (1898–1899) Альфреда Гудемана есть много заметок на полях, написанных от руки. К примеру, вот занятный комментарий к «Ночному празднеству Венеры»: «Мистер Парнелл очень изящно перевел эту поэму, только он относит ее к античному периоду и считает, что ее автором был Катулл»²¹⁴. Лавкрафт также собрал неплохую коллекцию справочных изданий по классической литературе, истории и предметам древности. Правда, некоторые из них даже тогда считались устаревшими, например, он пользовался «Латинско-английским словарем» (1854) Итана Аллена Эндрюса, а не «Латинским словарем» (1879) Льюиса и Шорта, который оставался образцовым справочником до выхода «Оксфордского латинского словаря», однако имевшиеся книги вполне удовлетворяли запросам Лавкрафта.

Далее мы узнаем, что поэзия Вергилия, Горация и Ювенала произвела на Лавкрафта неизгладимое впечатление и что эпикурейская философия в работах Лукреция оказала значительное влияние на формирование его мышления. Примером того, как античная литература повлияла на ранние сочинения Лавкрафта, являются «Метаморфозы Овидия».

Произведение Лавкрафта объемом в 116 строк – попросту буквальный перевод первых 88 строк «Метаморфоз» Овидия, написанный пятистопным стихом. К сожалению, неизвестно, когда именно Лавкрафт создал эту работу. В каталоге, приложенном к «Поэме об Улиссе» (1897), данное сочинение упомянуто в разделе «Готовятся к изданию», тогда как в списке после «Маленьких стихотворений, том II» мы с удивлением находим «Метаморфозы» в перечне «Работ Г. Лавкрафта в прозе». При этом и там и там указана цена в 25 центов, а значит, в каталог 1902 г. это произведение, возможно, попало по ошибке. К тому же рукописный текст соотносится с другими детскими работами Лавкрафта, поэтому я отнес бы его к 1900–1902 гг.

Первым делом в глаза бросается отличие перевода Лавкрафта от Драйдена (он переводил первую книгу «Метаморфоз» для издания Овидия в переводе Гарта). Вот оригинал на латинском:

 
In nova fert animus mutatas dicere formas
corpora: di, coeptis (nam vos mutastis et illas)²¹⁵
adspirate meis primaque ab origine mundi
ad mea perpetuum deducite tempora carmen.
 

В переводе Драйдена:

 
Я воспеваю тела, принявшие разные формы:
Вы, боги, породившие эти чудеса,
Вселяете в мои стихи небесное тепло,
Пока моя долгая утомительная работа не будет окончена;
И добавится вечный смысл к моим строкам,
От зарождения Природы до времен Цезаря²¹⁶.
 

А вот перевод Лавкрафта:

 
Я повествую о формах, что приняли новый облик;
Это ваши деяния, о Боги,
Одарите улыбкой мои труды,
И пусть моя песнь льется бесконечно, от создания
Земли до наших дней.
 

Сразу видны различия: Лавкрафт, стараясь соответствовать латинскому оригиналу, делает буквальный построчный перевод (хотя Драйден использует архаичное значение слова «deduced» в качестве перевода «deducite» [прослеживать]). Сочинение Лавкрафта делится на две части: «Сотворение мира» (строки 5–84) и «Сотворение человека» (строки 85–116). Надо сказать, что подобное разделение и подзаголовки встречаются и у Драйдена, хотя первый из них («Золотой век») появляется в том месте, где поэма Лавкрафта уже заканчивается.

В целом у Лавкрафта получилось довольно удачное изложение «Метаморфоз». Во вступительной части, где Овидий, явно подражая Лукрецию, представляет нам «rudis indigestaque moles» («сырую неоконченную массу») из элементов, которые постепенно упорядочиваются «Господом и матушкой-природой» (у Овидия: «deus et melior… natura»), описываются действия космического масштаба, свойственные и более взрослым работам Лавкрафта, хотя впоследствии он с насмешкой относился к восхвалению человечества как особенного творения Природы:

 
Хотя звери более возвышенного происхождения
Смотрят на низменную землю притупленным взором,
Человек поднимет свой величественный лик
К звездно-голубому пространству.
Земные материи, грубые и неясные,
Изменившись, породили достойное человечество.
 

И все-таки, пожалуй, даже здесь прослеживается некая связь с его поздними взглядами. В 1920 г. он в споре с Рейнхардом Кляйнером о том, какую роль в жизни человека играет чувственность, с намеренной помпезностью заявил: «Обезьяна или примитивный дикарь просто бродят по лесу в поисках партнера, благородный же ариец должен обратить свой разум к космическим мирам и задуматься о связи с бесконечностью!!»²¹⁷

Возможно, «Метаморфозы Овидия» – лишь фрагмент перевода. Рукописный текст занимает пять листов и заканчивается в самом конце пятого листа. Может быть, Лавкрафт перевел поэму Овидия и дальше, но та часть затерялась? Думаю, так оно и было, ведь в сохранившемся виде это сочинение, оцененное автором в 25 центов, не превышает по объему «Поэму об Улиссе» стоимостью в 5 центов. Вероятно, Лавкрафт мог целиком перевести первую книгу «Метаморфоз» (779 строк на латинском, около 1000 строк в переводе). Его перевод обрывается там, где в оригинальном тексте Овидий меняет тему и с восемьдесят девятой строки начинает рассказывать про четыре возраста человека, однако я все равно считаю, что до нас дошла лишь часть сочинения Лавкрафта.

1898 г. был полон событий: Лавкрафт познакомился с творчеством Э. По и увлекся наукой, начал учить латынь, пошел в школу, и у него впервые случился нервный срыв. В одном из поздних писем он называет его «подобием срыва»²¹⁸, но я не знаю, что именно он хотел этим сказать. Еще одно «подобие срыва» произошло в 1900 г. У мальчика не было никаких проблем с физическим здоровьем, никаких данных о госпитализации нет. Причины и природа нервозного состояния Лавкрафта в детстве представляются спорными вопросами, ведь мы знаем о них только со слов самого писателя, который вспоминал о случившемся много лет спустя.

Лавкрафт говорит: «Нервы мне достались не очень крепкие: ближайшие родственники с обеих сторон страдали от головных болей, нервного истощения и нервных расстройств». Далее он рассказывает о заболеваниях дедушки (которого мучили «страшные мигрени»), матери (та «недалеко ушла от деда») и отца, который, как по-прежнему считал Лавкрафт на момент написания письма (1931), скончался от «паралича» из-за перенапряжения. Потом он добавляет: «Я и сам, сколько себя помню, страдал от головной боли, нервной возбудимости и склонности к неврастении – меня, искусственно вскармливаемого ребенка, терзали необъяснимые мучения, к которым прибавлялось плохое усвоение пищи…»²¹⁹ («Мало выпало бед на долю Сьюзи, так еще ей достался ребенок с коликами», – с горькой иронией отмечает Кеннет Фейг²²⁰.) На рубеже веков детей рано отнимали от груди, и подобная практика сохранялась еще долгое время, однако, судя по комментарию Лавкрафта, его перестали кормить грудью даже раньше, чем тогда было принято.

В одном из ранних писем Лавкрафт утверждал: «Ребенком я был беспокойным, часто плакал». Он упоминает, что бабушка по материнской линии «пыталась исправить мое хамское поведение, потому как из-за нервозности я стал неугомонным и неуправляемым ребенком»²²¹. Позже Лавкрафт признавался: «В детстве мое нервозное состояние иногда напоминало хорею, хотя все же не было настолько серьезным. Время от времени лицо непроизвольно дергалось, и чем сильнее я сдерживался, тем чаще это происходило»²²². Лавкрафт не указывает, когда именно случались эти хорееподобные приступы, однако, судя по всему, речь идет о возрасте до десяти лет. Дж. Вернон Ши в итоге заподозрил, что Лавкрафт действительно страдал от малой хореи, нервного расстройства, которое «проявляется в виде неконтролируемых лицевых тиков и гримас», но постепенно проходит к моменту достижения половой зрелости²²³. Здесь невозможно что-либо утверждать с полной уверенностью, но я полагаю, что это вполне обоснованное предположение. И хотя в вышеупомянутом письме Лавкрафт заявляет, что «со временем эти приступы исчезли» и с поступлением в школу «я сильно изменился», у меня еще будет повод вернуться к данной теме и рассказать о вероятных повторных случаях проявления хорееподобных симптомов в разные периоды жизни Лавкрафта, в том числе и во взрослом возрасте.

Итак, если в 1898 г. он на самом деле перенес некое «подобие срыва», то это с большей долей вероятности связано со смертью отца Лавкрафта, который скончался 19 июля 1898 г. Мы уже знаем, как тяжело семья переживала смерть Роби Филлипс в январе 1896 г. (Лавкрафт отмечает, что родные носили траур до конца зимы того года²²⁴), и хотя смерть Уинфилда не стала неожиданностью, она все равно шокировала всех его родных, и в особенности сына, которому на тот момент еще не было восьми лет. Я уже высказывал предположение о том, что Лавкрафт, вероятно, присутствовал на похоронах отца, состоявшихся на кладбище Суон-Пойнт через два дня после его смерти. Остается только догадываться, как смерть мужа, чье состояние заметно ухудшалось на протяжении последней пары лет его жизни, повлияла на мать Лавкрафта. Теперь попытаемся воссоздать всю картину отношений между Лавкрафтом и его мамой вплоть до этого периода.

Мать, несомненно, баловала сына и слишком сильно опекала, причем чрезмерная опека начала проявляться еще до госпитализации Уинфилда в 1893 г. От Уинфилда Таунли Скотта мы узнаем следующую историю:

«На летних каникулах, во время их приездов в Дадли, штат Массачусетс… миссис Лавкрафт отказывалась обедать в столовой, не желая оставлять спящего сына наверху одного. Когда ее подруга, учительница Элла Суини, повела мальчика, уже довольно высокого, на прогулку и взяла его за ладошку, мать Говарда сказала, что Суини вывихнет ему руку, если не наклонится немного поближе, хотя та была низкого роста. Когда Говард катался на трехколесном велосипеде по Энджелл-стрит, мать шла за ним, придерживая его за плечо»²²⁵.

Скотт узнал об этом от Эллы Суини (через ее подругу Майру Х. Блоссер), жительницы Провиденса, которая стала заместителем директора в школе и познакомилась с Лавкрафтами в Дадли. Упоминание «приездов» (во множественном числе) – вероятно, ошибка, которая перешла к Скотту из письма Блоссер²²⁶. Лавкрафт признается: «У меня было бесконечное множество игрушек, книг и других детских развлечений»²²⁷ – что бы он ни попросил, ему все покупали. Мы уже знаем, как Лавкрафт, увлеченный сказками «Тысячи и одной ночи», таскал маму по всем антикварным магазинам Провиденса и как быстро он получил в подарок набор для опытов, стоило ему только увлечься химией. Примерно в то же время произошел еще один случай, показывающий, что родные во всем потакали мальчику: «В детстве моим королевством был участок земли рядом с родным домом на Энджелл-стрит, 454. Я играл среди деревьев, кустов и травы, а когда мне было лет пять, кучер построил для меня огромный летний домик, довольно простенький, но такой замечательный, с лестницей, которая вела на плоскую крышу…»²²⁸ Далее я еще расскажу, как данное событие повлияло на развитие интереса Лавкрафта к железной дороге.

Пожалуй, здесь стоит привести любопытный отрывок из воспоминаний супруги Лавкрафта. В мемуарах 1948 г. Соня Х. Дэвис пишет:

«Приблизительно… в то время появилась традиция: матери подготавливали сундуки с приданым для своих еще не рожденных дочерей, поэтому, когда миссис Уинфилд Скотт Лавкрафт ждала первенца, она надеялась, что у нее будет девочка. Однако и с появлением на свет мальчика она не перестала наполнять этот сундук, надеясь когда-нибудь передать его жене Говарда… В нежном возрасте трех лет со светлой копной кудряшек он был очень похож на чудесную маленькую девочку… К шести годам он запротестовал и потребовал стрижку, так что мать повела его к парикмахеру и со слезами на глазах наблюдала за тем, как с головы падают “безжалостно” срезанные кудри»²²⁹.

Полагаю, эта история правдива, хотя стоит ли придавать ей так много значения – как и тому, что в раннем детстве Сьюзи наряжала сына в платьица? На знаменитой фотографии 1892 г. можно увидеть Лавкрафта в платье и с кудряшками, как и на другом снимке, сделанном примерно в то же время, где он также запечатлен вместе с родителями²³⁰. Вспоминая о кудрях, Лавкрафт называет их «золотистой гривой», и отчасти именно из-за прически Луиз Имоджен Гини звала его «солнышком»²³¹. Впрочем, на снимке, сделанном в возрасте семи-восьми лет²³², Лавкрафт уже предстает в самой обычной для мальчика одежде и с короткой стрижкой. Таким образом, трудно сказать, когда именно Сьюзи перестала наряжать сына в платья, и если подобное продолжалось лет до четырех, то в этом не было ничего необычного.

Вдобавок можно привести еще пару историй, хотя не совсем ясно, что под ними подразумевается. В своих записках о Лавкрафте (большая их часть сделана в 1934 г., но некоторые – явно позже) Р. Х. Барлоу упоминает «рассказы миссис Гэмвелл о том, что какое-то время Г. Ф. Л. твердил: “Я маленькая девочка…”»²³³ Энни Гэмвелл вышла замуж и уехала из дома № 454 на Энджелл-стрит в начале 1897 г., значит, ее комментарий относится к периоду до этого времени, а из деталей в заметке Барлоу (о том, как Лавкрафт декламировал Теннисона, стоя на столе) можно сделать вывод, что описанные события относятся, например, к 1893 г. Также в письме от 19 июня 1894 г. Уиппл Филлипс пишет Лавкрафту: «Подробнее об увиденном расскажу, когда вернусь, если ты, конечно, будешь хорошо себя вести и наденешь штаны»²³⁴. Последние два слова Уиппл подчеркнул. Вероятно, в этом возрасте Лавкрафту не очень нравилось ходить в брюках.

Несмотря на все вышеупомянутое, ничто в дальнейшей жизни Лавкрафта не указывает на гендерную неопределенность. Если уж на то пошло, он был решительно настроен против гомосексуалистов. Пусть Сьюзи хотела дочку и первые годы наряжала сына девочкой, Лавкрафт уже с детских лет проявил себя упрямым мальчишкой с обычными мальчишескими интересами. В конце концов, в возрасте шести лет он сам потребовал отрезать кудряшки.

Сьюзи не только чрезмерно опекала сына, но и пыталась воспитывать его на свой лад, чем вызывала только недовольство и раздражение. Около 1898 г. она хотела записать Говарда на танцы, однако у него «одна мысль об этом вызывала отвращение», и Лавкрафт, едва начавший изучать латынь, отозвался словами Цицерона: «Nemo fere saltatsobrius, nisi forte insanit!» («Почти никто не танцует трезвым, если он не безумен!»)²³⁵. Судя по всему, Лавкрафт преуспел в том, чтобы всегда все делать по-своему, ведь занятий танцами ему удалось избежать, как и посещения воскресной школы (вероятно, за год до этого). А вот от уроков музыки он все же не отвертелся и два года, с семи до девяти лет, учился играть на скрипке.

Правда, занятия изначально были организованы по его просьбе.

«Увлечение стихами и ритмом привело к тому, что я полюбил музыку и в нарушение правил хорошего поведения вечно насвистывал или напевал что-то себе под нос. Я очень точно попадал в ноты, и мои незрелые музыкальные начинания были настолько успешными, что в возрасте семи лет я добился желаемого: мне купили скрипку и нашли лучшего во всем городе учителя, миссис Вильгельм На́ук. За два года я добился блестящих результатов, и миссис Наук с энтузиазмом заявила, что я должен стать профессиональным музыкантом, НО к тому времени монотонные занятия утомили меня и начали плохо сказываться на моей чувствительной нервной системе. Вершиной музыкальной “карьеры”, продолжавшейся до 1899 года, стало выступление перед внушительных размеров аудиторией – я исполнял соло из Моцарта. Вскоре после этого стремления и вкусы мои внезапно переменились… и я возненавидел классическую музыку, потому что в моем понимании она была связана с мучительным трудом, – и скрипку тоже! Наш врач, зная мою натуру, посоветовал немедленно прекратить уроки музыки, что я и сделал»²³⁶.

Дальнейшие воспоминания Лавкрафта о том случае мало отличаются друг от друга, и лишь в письме 1934 г. появляется одна любопытная деталь:

«… Из-за переутомления я страдал от нарушения сердечного ритма и таких серьезных проблем с почками, что местный врач уже готовил меня к операции по удалению камней из мочевого пузыря, но другой специалист, из Бостона, сумел поставить правильный диагноз – все это было связано с нервной системой. Мне тогда было девять лет, и я становился ужасно раздражительным из-за стресса на уроках скрипки. По совету врача от занятий пришлось отказаться…»²³⁷

Получается, именно специалист из Бостона, а не семейный доктор заставил Лавкрафта бросить занятия музыкой.

Попробуем предположить, что же за «соло» исполнял тогда Лавкрафт перед внушительной аудиторией. У Моцарта нет ни одного произведения для скрипки без аккомпанемента, в отличие, например, от поразительно сложных сонат и партит Баха (BWV 1001–1006), поэтому, вероятно, Лавкрафт играл одну из сонат Моцарта для скрипки и фортепиано, и на втором инструменте ему могла аккомпанировать миссис Наук. Если это верное предположение, то выбор сужается до самых ранних и очень простых сонат Моцарта (K. 6-15, в которых партия клавишных заметно сложнее скрипки). И даже из этой группы произведений мы можем вычеркнуть наиболее сложные сонаты (K. 11-15), требующие довольно продвинутого уровня игры (быстрое пересечение струн, взятие трех и даже четырех нот одновременно, быстрая последовательность трелей, тремоло, переходов на вторую и третью позицию и т. д.), которого Лавкрафт не мог бы достичь за два года занятий. Возможно, он сыграл лишь часть (медленный отрывок или менуэт, так как аллегро в ранних сонатах не подходит для начинающих музыкантов) сонаты до мажор (K. 6), ре мажор (K. 7) или си-бемоль (K. 8). Слова Лавкрафта об исполнении «соло из Моцарта» также намекают на то, что это была часть произведения.

И все же не стоит преуменьшать успехи Лавкрафта. В наши дни большинству скрипачей его возраста не дают для исполнения работы из стандартного репертуара, они практикуются по учебным пособиям с гаммами, арпеджио и тому подобным. Возможно, Лавкрафт тоже по ним занимался (в результате чего, по-видимому, и возненавидел уроки скрипки, ведь эти упражнения действительно очень монотонные и скучные), однако в девять лет исполнить хоть что-нибудь из Моцарта могут только очень талантливые музыканты. Даже если Лавкрафт не научился играть по нотам (сей вопрос остается спорным: быть может, научился, но позже все забыл), он все равно мог сыграть отрывок из Моцарта, запомнив правильный порядок прикосновения к струнам²³⁸.

Напрашивается вывод, что второе «подобие срыва» как раз пришлось на то время, когда Лавкрафт бросил игру на скрипке, хотя он уверенно заявляет, что первый срыв случился в 1898 г., а второй – в 1900 г. Состояние сильно нервного напряжения отчасти ослабло, а отчасти ухудшилось, когда Лавкрафт пошел в школу, откуда его забрали уже на следующий год (1898–1899). В письме от 1929 г. он мимоходом отмечает, что «провел лето 1899 г. с матерью»²³⁹ в Вестминстере, штат Массачусетс, и цель поездки вполне могла быть лечебно-оздоровительной. Согласно предположениям Фейга, они отправились отдохнуть, чтобы немного отвлечься после смерти отца Лавкрафта²⁴⁰, однако с момента его кончины прошел целый год, и даже если именно это стало причиной «подобия срыва» в 1898 г., осенью того года он уже был достаточно здоров, чтобы пойти в школу. Поэтому я считаю, что поездка скорее была связана со стрессом после первого года учебы, а также с уроками игры на скрипке, которые, очевидно, завершились летом 1899 г.

Между прочим, странно, что для отдыха они выбрали Вестминстер, город в северо-центральной части Массачусетса, расположенный близ Фичберга и довольно далеко от Дадли, где Лавкрафты проводили каникулы в 1892 г. Быть может, в Вестминстере у них были родственники. О той поездке почти ничего не известно. Посетив город снова тридцать лет спустя, Лавкрафт писал: «…мы увидели “Гарвардский домик” Мозеса Вуда… сам Вуд уже умер, как и миссис Маршалл, державшая тюрьму у подножия холма, зато вдова Вуда еще жива… Было очень интересно окунуться на 30 лет назад и вспомнить лето 1899 года, когда мне так наскучила деревенская жизнь, что я мечтал поскорее вернуться в город!»²⁴¹ Вот и доказательство того, что, как бы Лавкрафт ни стремился изображать из себя деревенского помещика, в действительности он был городским мальчишкой. В качестве постоянного места жительства ему требовалось нечто среднее между нетронутой природой и какофонией Нью-Йорка. Эти противоположности как раз сочетались в Провиденсе.

Все рассмотренные нами события указывают на то, что в детстве Лавкрафт не общался почти ни с кем, кроме взрослых членов его семьи. Он читал, писал, ставил научные опыты, учился музыке и даже посещал театр – и почти всем этим он занимался в одиночестве. Друзей он завел только в начальной школе. В письмах, посвященных воспоминаниям о детстве, Лавкрафт каждый раз подчеркивает, что вел довольно уединенную жизнь:

«Моим немногочисленным товарищам [в пять лет] я не очень-то нравился, потому что все время хотел разыгрывать какие-нибудь исторические события и действовать согласно установленному плану»²⁴².

«Ты заметишь, что я не упоминаю друзей детства или товарищей по играм, – ведь у меня их не было! Знакомые ребята меня недолюбливали, и это было взаимно. Со взрослыми мне было ужасно скучно, но я свыкся с их обществом и разговорами, а вот с детьми я вообще не имел ничего общего. Я не понимал, почему они все время бегают и кричат. Я терпеть не мог обычные игры и возню – мне для снятия напряжения всегда требовался сюжет»²⁴³.

Подтверждение тому мы находим в воспоминаниях Этель М. Филлипс (1888–1987), троюродной сестры Лавкрафта (в замужестве – миссис Этель Филлипс Морриш). В 1890-е Этель жила вместе со своими родителями, Джеремайей У. Филлипсом (сыном Джеймса Уитона Филлипса, брата Уиппла) и его супругой Эбби, в пригородах Провиденса (Джонстон, Кранстон), и ее приводили поиграть с маленьким Говардом, который был всего на два года младше. В интервью от 1977 г. она призналась, что не особо любила своего странного и замкнутого кузена. Этель очень злилась, так как Лавкрафт, похоже, не умел качаться на качелях. Также в ее памяти сохранился очаровательный образ четырехлетнего Говарда, который с серьезным видом, прямо как взрослый, листал какую-то громадную книгу²⁴⁴.

Вот любопытный рассказ об уединенных играх юного Лавкрафта:

«Больше всего мне нравились очень маленькие игрушки, из которых можно было создать целое действо. Я отводил под это всю поверхность стола, а затем с помощью земли или глины изображал окружающий пейзаж. У меня были игрушечные деревушки с домиками из дерева или картона, и из них я строил довольно крупные и замысловатые города… К пейзажу я добавлял несметное количество игрушечных деревьев, сооружая лес (или хотя бы опушку). Из некоторых кубиков получались стены, живые изгороди и даже внушительных размеров здания… Жителей города изображали солдатики – честно говоря, они казались слишком крупными для домиков, в которых они якобы жили, но никого мельче я не нашел. Большинство фигурок я использовал как есть, а некоторым мама по моей просьбе сменила облик с помощью ножа и кисти с красками. Изюминкой моих городов были всякие необычные игрушечные здания вроде мельниц, замков и т. д.».

И вновь Лавкрафт, несомненно, заставил маму ходить по разным магазинам в поисках игрушек и затем помогать ему с покраской. Однако в своих миниатюрных городах он изображал не просто статичные сцены, а со свойственной ему любовью к сюжету и красочным зрелищам и развивающимся осознанием времени разыгрывал настоящие исторические события:

«Я организовывал все настолько географически и хронологически точно, насколько тогда позволял мой запас знаний. Естественно, большинство сценок относилось к восемнадцатому веку, хотя в результате увлечения железными дорогами и трамваями я также соорудил немало современных городков с замысловатыми железнодорожными сетями. У меня имелся потрясающий набор вагонов и разных принадлежностей – сигналов, тоннелей, станций и т. д., – хотя масштаб этой железной дороги был чересчур велик для моих деревушек. Играл я следующим образом: собирал сценку, как мне хотелось, – возможно, под влиянием какой-то книги или картинки, а потом долгое время, иногда на протяжении пары недель, придумывал всякие мелодраматичные события, наполнявшие жизнь деревни. Бывало, события затрагивали лишь небольшой период времени, например войну, эпидемию чумы или ни к чему не ведущий процесс путешествия и торговли, но порой действие затягивалось на целые эпохи, и это требовало заметных изменений в пейзаже и внешнем облике зданий. Города приходили в упадок и подвергались забвению, на их месте вырастали новые. Леса срубали, реки (через которые были перекинуты чудесные мосты) меняли русло. Конечно, я не всегда соблюдал историческую точность, ведь мои знания… были детскими и ограниченными. Подчас я пытался изобразить реальные события и сцены из истории – из Древнего Рима, из восемнадцатого века или из современности, а бывало, я просто все выдумывал. Сюжеты частенько были устрашающими, а вот фантастические или внеземные сцены (что странно) я никогда не изображал. От природы я все-таки реалист и не особо интересовался проявлениями фантазии в чистой форме. Итак, от всего этого я получал огромное удовольствие, но через неделю-другую сооружение мне надоедало, и я принимался за новое, хотя некоторые городки нравились мне так сильно, что я очень долго их не разбирал, а следующую сценку создавал на другом столе, используя материалы, не задействованные в прежней. Было что-то упоительное в том, чтобы править целым миром (пусть и миниатюрным) и определять ход его жизни. Я увлекался этим лет до одиннадцати или двенадцати, а параллельно с этим развивались мои литературные и научные интересы»²⁴⁵.

Лавкрафт не сообщает, когда именно началось это его увлечение, но, скорее всего, речь идет о его седьмом или восьмом дне рождения.

Он любил уединенные игры, что вовсе не значило, что его не интересовали занятия на свежем воздухе. В 1900 г. у Лавкрафта появилось новое хобби: езда на велосипеде, и оно увлекло его на следующие десять лет. Вот что он об этом рассказывает:

«Старый добрый 1900 год, разве такое забудешь? 20 августа того памятного года, на десятый день рождения, мама подарила мне мой первый велосипед, и я сразу научился на нем кататься… правда, не умел слезать. Я просто колесил вокруг, а потом, с уязвленной гордостью, признавал, что мои способности ограниченны, – тогда я сбавлял скорость, а дедушка придерживал колесо, и я слезал с помощью подставки. Однако уже к концу года я полностью освоил железного коня и объездил на нем все дороги на много миль вокруг»²⁴⁶.

Позже Лавкрафт вспоминал, что в тот период был «настоящим велокентавром»²⁴⁷.

В некоторой степени все изменилось, когда он поступил в школу Слейтер-Авеню (расположенную на северо-восточном пересечении Слейтер-авеню и Юнивесити-авеню, где теперь находится частная школа Сент-Дунстан). Я не могу с уверенностью назвать точный год поступления и период обучения Лавкрафта, потому как школьные документы не сохранились (школа прекратила существование в 1917 г.²⁴⁸). По словам Лавкрафта, он впервые пошел в Слейтер-Авеню в 1898 г., чему давал следующее объяснение: «Прежде родные считали, что не стоит подвергать такого раздражительного и чувствительного ребенка какой бы то ни было дисциплинарной подготовке. Меня взяли в самый старший класс начальной школы, но вскоре мне стало скучно, ибо я уже знал все то, о чем нам рассказывали»²⁴⁹. Под «самым старшим классом начальной школы» Лавкрафт, вероятно, имеет в виду четвертый или даже пятый класс²⁵⁰, то есть по уровню знаний он на пару лет опережал ровесников. В более раннем письме он упоминает: «Примерно в то время меня попробовали отдать в школу, но я не выдержал скучного распорядка»²⁵¹. Другими словами, Лавкрафт, по-видимому, проучился в Слейтер-Авеню всего один учебный год (1898–1899).

Во всяком случае, именно в то время у него появились первые друзья за пределами семейного круга: Честер Пирс Манро (на год старше Говарда), Гарольд Бейтман Манро (на год младше) и Стюарт Коулман. Дружба с ними развивалась на протяжении нескольких лет, и подробнее об этом мы поговорим в следующей главе.

В Слейтер-Авеню Лавкрафт вернулся только в 1902 г., в начале нового учебного года. Трудно сказать что-либо по поводу его обучения в промежуток с 1899 по 1902 г.; известно лишь, что он занимался с частным учителем, но это было позже. Подозреваю, что Лавкрафт, как и прежде, по-своему удовлетворял интеллектуальное любопытство: его родные не могли не заметить любовь мальчика к книгам и позволяли ему заниматься любым предметом, который его интересовал. В одном чрезвычайно странном комментарии Лавкрафт вскользь упоминает, что в 1899–1900 гг. посещал Спортивную ассоциацию Провиденса, где впервые побывал в общественной душевой²⁵². Не представляю, как он туда попал, ведь Говард никогда не интересовался спортом ни в качестве участника, ни в качестве зрителя. Возможно, мать отправила его в гимнастический зал, чтобы он выбрался из заточения на «темном чердаке без окон» и стал «нормальным» девятилетним мальчишкой? Инициатива могла исходить и от Уиппла, который, быть может, хотел, чтобы у внука появились обычные «мужские» интересы, или просто считал, что физические упражнения пойдут на пользу мальчику, чересчур увлеченному занятиями умственными. Впрочем, спорт он, судя по всему, быстро забросил, поскольку в одном из поздних писем Лавкрафт замечает: «В 9 лет я однажды упал в обморок в спортивном зале, и больше меня туда не водили»²⁵³.

Лавкрафт не переставал много читать – в одном письме он рассказывает, как примерно в 1899 г. (вероятно, на летних каникулах в Вестминстере) мама вдруг заставила его прочитать «Маленьких женщин», которых он счел «скукой смертной»²⁵⁴, – а также продолжал свои писательские опыты. Из-под его пера выходили и проза, и поэзия, и научные трактаты. Вдобавок к этому он взялся за написание исторических трудов. В каталоге от 1902 г. числятся две утерянные работы: «Становление Род-Айленда» и «Хронология прошлогодней войны с ИСПАНИЕЙ». Последняя явно относится к 1899 г., да и первая, возможно, была написана примерно в то же время. Как мы знаем, в Лавкрафте рано, в возрасте трех лет, пробудился интерес к предметам древности родного города и штата, и можно не сомневаться, что он с самого детства познавал историю штата из книг. «Становление Род-Айленда» он оценил в 25 центов, значит, работа была объемной. Источниками информации, вероятно, послужили следующие книги из его библиотеки: «В старом Наррагансетте: романтика и реальность» (1898) Элис Морс Эрл, «Мемуары Роджера Уильямса, основателя штата Род-Айленд» (1834) Джеймса Д. Ноулза и два тома из коллекции Исторического общества Род-Айленда, «Исторический трактат по гражданским и религиозным вопросам колонии Род-Айленд» (1838) Джона Кэллэндера и «Анналы города Провиденс: от первого поселения до создания городской администрации в июне 1832 г.» (1843) Уильяма Рида Стейплза. Некоторые из этих трудов сложноваты для восприятия в возрасте девяти лет, однако я не сомневаюсь, что Лавкрафт сумел в них разобраться. Если он написал «Становление Род-Айленда» в 1902 г., то мог воспользоваться и выдающейся трехтомной работой Эдварда Филда «Колония Род-Айленд и Провиденские плантации в конце века» (1902).

Нам ничего не известно о содержании трактата по Испано-американской войне, однако об этой работе можно многое рассказать. Ее значимость заключается в том, что это первый явный намек на интерес Лавкрафта к политике.

На момент рождения Г. Ф. Лавкрафта у власти находился совершенно непримечательный президент-республиканец Бенджамин Гаррисон, который, как ни странно, тоже родился 20 августа. В год рождения писателя на юге и на западе страны появилось популистское движение, которое подавило демократов, и вскоре его приверженцы основали собственную партию. Отчасти именно с их помощью в 1892 г. на выборах победил демократ Гровер Кливленд. Как мы помним, в шесть лет Лавкрафт был предан королеве Виктории, а не президенту Кливленду, которого поддерживали остальные члены семьи (скорее всего, неохотно, ведь они все наверняка были республиканцами). На выборах 1896 г. все родные Лавкрафта (по крайней мере, мужчины), без сомнения, голосовали за Мак-Кинли, а не за его оппонента Уильяма Дженнингса Брайана.

Люди не поддерживали Кливленда и демократов не только из-за экономического кризиса 1893–1896 гг., который тяжело ударил по рабочему классу, но и также из-за нежелания президента, вопреки настроениям многих американцев, выступить на стороне Кубы против Испании в Кубинской войне за независимость 1895 года. Мак-Кинли тоже не хотел вмешиваться в военный конфликт, однако после того, как 15 февраля 1898 г. в Гаванской бухте взорвался броненосный крейсер «Мэн», на борту которого погибло 260 американцев, у него не осталось выбора. Хотя Испания была готова принять ультиматумы США, общественное давление вынудило Мак-Кинли вступить в войну, которая завершилась разгромом Испании всего через десять недель (май-июль 1898 г.). Полк «Мужественных всадников» возглавлял Теодор Рузвельт. Американцы требовали предоставить Кубе независимость (в 1901 г. она стала протекторатом США) и уступить им Пуэрто-Рико и Гуам, а вдобавок Мак-Кинли решил аннексировать Филиппины. Военный триумф отчасти повлиял и на результат выборов 1900 года: при поддержке Рузвельта Мак-Кинли вновь опередил невезучего Брайана.

Не сомневаюсь, что легкая победа американских войск над Испанией воодушевила Лавкрафта, любившего разыгрывать исторические сражения с помощью игрушечных фигурок. Несмотря на англофилию, он всегда гордился политическим и культурным превосходством Америки над всеми другими странами мира (кроме Англии). Вряд ли в его работе тщательно исследовались политические или дипломатические предпосылки к войне, зато наверняка он увлекательно рассказал об основных битвах конфликта. Впрочем, если Лавкрафт не просто так выбрал слово «хронология» для названия работы, то, возможно, он действительно поведал в ней об испанском влиянии в странах Карибского бассейна или даже на обоих американских континентах – в дальнейшем данная тема вызывала у него очень большой интерес.

Если Лавкрафт на самом деле прочитал «Замороженного пирата» У. Кларка Расселла в возрасте семи-восьми лет, то этот мелодраматичный роман – вероятно, наряду с менее эмоциональной, но более изящной «Повестью о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара Аллана По, – мог пробудить его интерес к географии, и в особенности к Антарктиде, в результате чего он написал не только несколько рассказов, но и документальных произведений.

Лавкрафт путается, сообщая о том, когда именно он заинтересовался географией и конкретно Антарктидой: в двух письмах (1916, 1935) он говорит, что это случилось в 1900 г.²⁵⁵, а в двух других (1915, 1926) – в возрасте двенадцати лет, то есть в 1902 г.²⁵⁶. Я больше склоняюсь к первому варианту, ведь в письме от 1916 г. Лавкрафт пишет: «На мое увлечение сильно повлияла экспедиция Борхгревинка, поставившая новый рекорд по достижении Южного полюса». Великий успех норвежца Карстена Эгеберга Борхгревинка заключался в том, что он первым развернул лагерь на территории самой Антарктиды. Он отправился в плавание из Англии в августе 1898 г., разбил лагерь в феврале 1899 г., провел там всю долгую полярную ночь (май – июль 1899 г.), 19 февраля 1900 г. прошел по шельфовому леднику Росса и вернулся в Англию к лету 1900 г.²⁵⁷. В письме от 1935 г. Лавкрафт объясняет: «Думаю, именно газетные статьи о второй экспедиции Борхгревингка [sic] в 1900 г. … привлекли мое внимание».

Неудивительно, что экспедиция Борхгревинка заинтересовала Лавкрафта, ведь это было первое серьезное исследование Антарктиды с 1840-х. Как раз поэтому в трех утерянных работах Лавкрафта, посвященных изучению Антарктиды, – «Морские путешествия капитана Росса, ВМФ Великобритании» (1902), «Исследования Уилкса» (1902) и «Атлас Антарктиды» (1903)²⁵⁸, – рассматриваются экспедиции 1840-х годов: других на тот момент предпринято не было. Впрочем, я не уверен насчет правильности дат, приведенных Лавкрафтом в письме от 1936 г. Я отнес бы их к более раннему периоду, скажем к 1900 г., и сейчас поясню почему.

Можно справедливо отметить, что история исследования Антарктиды началась с капитана Джеймса Кука, который в 1772–1774 гг. пытался достичь Южного полюса, но из-за ледниковых полей был вынужден повернуть обратно. Во время второго путешествия (1774), двигаясь на север, он наткнулся на остров Пасхи. 30 января 1820 г. британец Эдвард Брансфилд увидел сам континент, а 29 января 1821 г. Фаддей Беллинсгаузен открыл Землю Александра I (крупный остров у берегов территории, которую теперь называют Антарктическим полуостровом). Окруженная плотными ледниковыми полями, до 1940 г. Земля даже не считалась островом, из-за чего возникали серьезные споры по поводу того, кто же на самом деле стал первооткрывателем Антарктиды.

В конце 1830-х благодаря трем разным экспедициям удалось нанести на карту некоторые участки континента. Американец Чарльз Уилкс (1798–1877) отправился в Антарктиду, как ни странно, чтобы проверить теорию о плоской земле, выдвинутую в 1818 г. Джоном Кливсом Симмсом (эту теорию Лавкрафт раскритиковал в своем письме в Providence Journal в 1906 г.). Экспедиция Симмса и Джеремайи Н. Рейнольдса, предпринятая в 1829 г., провалилась, однако несколько лет спустя Рейнольдс сумел уговорить Уилкса, тогда еще лейтенанта ВМС США, снова отправиться в плавание. Экспедиция Уилкса – 6 кораблей, 83 офицера и 345 членов команды – тронулась в путь 18 августа 1838 г. и достигла антарктического пояса в марте 1839 г. Один из кораблей попытался войти в замерзшее море Уэдделла на востоке Антарктического полуострова, далеко продвинуться ему помешали льды. Другая команда, перезимовав в Сиднее, прошла вдоль западного побережья Антарктиды и увидела сам континент 19 января 1840 г. (кстати, в тот день Эдгару Аллану По исполнился тридцать один год). К 30 января Уилкс осмотрел достаточный массив суши и, убедившись, что это действительно континент, а не группа островов или громадное замерзшее море, сделал важное заявление: «Теперь, когда мы все убедились в его существовании, я провозглашаю этот континент Антарктидой». 11 марта 1840 г. Уилкс вернулся в Сидней.

25 сентября 1839 г. англичанин Джеймс Кларк Росс (1800–1862) выдвинулся в путь из Англии, чтобы исследовать огромный шельфовый ледник, который теперь носит его имя. В ходе экспедиции он обнаружил небольшой остров в устье ледника – сейчас он известен как остров Росса, а также дал названия двум гигантским вулканам, Эребус и Террор, в честь своих кораблей. Доктор Джозеф Гукер, один из судовых врачей, ярко описывает свои впечатления в тот момент, когда он впервые увидел вулкан Эребус: «Зрелище было совершенно невообразимым… оно вызывало благоговейный трепет при мысли о нашей собственной незначительности и беспомощности по сравнению с этой громадиной и заставляло задуматься о величии нашего Творца»²⁵⁹. С первой частью высказывания Лавкрафт бы полностью согласился, а вот вторую подверг бы сомнению. Так или иначе, Росс совершил еще две экспедиции (1841–1843), но мало чего добился. Самым главным его достижением оставалось открытие шельфового ледника Росса, «суровой преграды, ставшей впоследствии вратами Антарктиды»²⁶⁰. Интересно заметить, что, по мнению Росса, Антарктида не представляла собой цельный континентальный массив, и Лавкрафт был с ним согласен. В 1930-х данное предположение опровергли.

Примерно к тому же периоду относится еще одна антарктическая экспедиция – ее возглавлял француз Жюль Дюмон-Дюрвиль (1837–1840). Он исследовал практически ту же территорию, что и Уилкс. Более того, 29 января 1840 г. две экспедиции случайно пересеклись, и участники повели себя не очень дружелюбно. Не знаю, почему Лавкрафт не написал работу, посвященную Дюрвилю: возможно, он решил преуменьшить заслуги французского исследователя из-за предвзятого отношения к англосаксам.

Лавкрафт рассказывает, что к 1902 г. «…прочитал почти все книги об Антарктиде, как художественные, так и документальные, и затаив дыхание ждал новостей из первой экспедиции Скотта»²⁶¹. Вероятно, он имеет в виду экспедицию Роберта Скотта, которая в августе 1901 г. стартовала на «Дискавери» из Новой Зеландии. 2 ноября 1902 г. Скотт, Эрнест Шеклтон и Эдвард Уилсон попытались пересечь шельфовый ледник Росса, однако команда оказалась плохо подготовленной к такому трудному путешествию и 30 декабря была вынуждена отступить. На обратном пути они чуть не погибли.

Не думаю, что Лавкрафт на самом деле прочитал все книги об Антарктиде и тем более мемуары самих исследователей, потому как это были довольно объемные труды, которые он к тому же вряд ли мог достать. Среди них «Путешествие к Южному полюсу» (1777) капитана Джеймса Кука, «Путешествие к Южному полюсу» (1825) Джеймса Уэдделла, «Рассказ о государственной исследовательской экспедиции в 1838–1842 гг.» (1845) Чарльза Уилкса, «Открытия и исследования Южного полюса и Антарктиды» (1847) Джеймса Кларка Росса, «Первая полярная ночь» (1900) Ф. А. Кука (Кук был членом экспедиции Адриена де Жерлаша в 1898–1899 гг.) и «Первый в Антарктиде» (1901) К. Э. Борхгревинка. Хотя, возможно, с некоторыми из них Лавкрафт все же ознакомился. Из научных трудов по данной теме в его библиотеке нашлась лишь одна книга: «Антарктические земли» (1900) Карла Фрикера (но в «Истории исследования и приключений в замерзшем море» (1896) Прескотта Холмса тоже рассказывается о Северном полюсе). Помимо нее, имелись лишь художественные произведения, такие как «Реви-Лона» (1879) Фрэнка Кауэна, «Странная рукопись, найденная в медном цилиндре» (1888) Джеймса Де Милля и «За Великой южной стеной: тайна Антарктиды» (1899) Фрэнка Макензи Савиля, а также книги Э. По и У. Кларка Расселла.

Я склонен отнести три утерянных трактата Лавкрафта к 1900 г., потому что в более поздние годы он вряд ли стал бы писать об исследованиях 1840-х, когда совсем недавно прогремели экспедиции Борхгревинка и Скотта, превзошедшие к тому же предыдущие плавания. В конце 1936 г. К. Л. Мур, с которой он переписывался, видела экземпляр «Исследований Уилкса»²⁶², однако после смерти писателя, несколько месяцев спустя, книгу найти не удалось. «Атлас Антарктиды», должно быть, тоже являлся интересной работой и представлял собой карту континента, хотя на тот момент Антарктида была еще мало исследована, и многие ее части оставались неизвестными и не имели названия.

Лавкрафт признавался, что в детстве писал не только «“научные” труды, основанные на реальных фактах», но и «множество фантастических рассказов об Антарктиде»²⁶³. У нас нет никакой информации об этих рассказах, помимо тех, которые он сочинил под влиянием «Замороженного пирата». Как и трактаты, они не упоминаются в каталоге работ в «Маленьких стихотворениях, том II» (1902), что, впрочем, не значит, что они были написаны позже, ведь мы уже сталкивались с тем, что некоторые из сохранившихся сочинений того периода не были указаны в списке. Достаточно будет отметить, что Лавкрафт считал Антарктиду интересным местом действия для своих сочинений как раз потому, что на тот момент – и еще на протяжении многих лет – о континенте имелось очень мало информации. Легко было вообразить, что в таком жестоком и смертельно опасном мире льдов может произойти что угодно.

В «Исповеди неверующего» Лавкрафт говорит: «Напыщенную “книгу” “Маленькие стихотворения” я написал в одиннадцать лет и посвятил ее “Богам, героям и идеалам древности”; в ней пресыщенным разочарованным тоном рассказывалось о горестях язычника, который лишился своего античного пантеона». Возможно, он позабыл, что в «Маленьких стихотворениях» было два тома, из которых сохранился только второй, где и содержится упомянутое им посвящение, однако в предисловии значится дата «сентябрь 1902 г.», то есть работу Лавкрафт закончил вскоре после своего двенадцатого дня рождения. Сами стихи он мог написать и до 20 августа 1902 г. В письме от 1929 г. писатель сообщает, что первый том «Маленьких стихотворений» создан в 1900 г., далее же добавляет, что «опубликован» он был только в 1901 г.²⁶⁴.

«Маленькие стихотворения, том II» (Poemata Minora, Volume II) – наиболее цельное и художественно изящное среди юношеских произведений Лавкрафта. В пяти поэмах просматривается сходство с его более взрослыми стихотворениями, хотя это, скорее, указывает не на высокий уровень детских стихов, а на посредственность его дальнейших поэтических творений. Примечательно, что три из них – «Ода Селене, или Диане», «Древней языческой религии» и «К Пану» – появились (правда, с другими названиями и под псевдонимами) в любительской газете «Трайаут» в апреле 1919 г. Две другие, «На развалинах Рима» и «На тщетность человеческих стремлений», тоже годились бы для публикации.

Цена за книгу от издательства «Провиденс пресс» составляла 25 центов. В предисловии указано следующее:

«Предлагаю вниманию публики эти праздные строки, надеясь, что они вам понравятся. Они входят в одну серию с моими пересказами “Одиссеи”, “Илиады”, “Энеиды” и т. д.

АВТОР

Род-Айленд, г. Провиденс, Энджелл-стрит, 454

Сентябрь 1902 г.»

Слова Лавкрафта об одной серии вызывают некоторые сомнения, ведь в каталоге, приложенном к «Маленьким стихотворениям», три работы, указанные в предисловии, числятся в категории «Книги для детей», тогда как «Отшельник», «Аргонавты» и два тома «Маленьких стихотворений» относятся к «Другим стихотворениям». Это наводит на мысль о том, что первые три произведения – пересказы реально существовавших античных поэм, а остальные – стихи или циклы стихов на классические темы. То есть вполне возможно, что «Аргонавты» (15 ц.) являются не переложением «Аргонавтики» Аполлония Родосского (Лавкрафт был не очень хорошо знаком с этой поэмой), а вольной интерпретацией истории о путешествии аргонавтов, целиком или частично взятой из Булфинча. «Отшельник» (25 ц.), вероятно, не входит в число сочинений, вдохновленных классическими мотивами. Судя по стоимости, работа была объемной.

«Маленькие стихотворения» в основном оригинальны, лишь в нескольких просматриваются намеки на классическую поэзию. Больше всего Лавкрафт любил цитировать четвертую и пятую строфы «Оды Селене, или Диане» как пример его разногласий с современным миром:

 
Услышь, Диана, мою скромную просьбу.
Перенеси меня туда, где я обрету счастье,
Наперекор волнам бурного течения времени,
Позволь мне в прошлом найти покой.
 

Впрочем, еще более серьезный социологический комментарий мы находим в третьей строфе:

 
Современный мир с его заботами и мучениями,
Окутанными дымом улицами, жутким лязгом мельниц,
Меркнет под твоим взором, Селена, и снова
Мы мечтаем, как пастухи Халдеи.
 

Не представляю, где Лавкрафт мог услышать «жуткий лязг мельниц». Да, его родной штат первым стал использовать мельницы в производстве, но это было очень давно. Тем не менее его «просьба» все равно звучит искренне.

«Древняя языческая религия» начинается с бесстрашных строк:

 
Боги Олимпа! Как я могу расстаться с вами
И перейти в эту новую христианскую веру?
Могу ли я отказаться от знакомых мне божеств
Ради того, кто за людей истекал кровью на кресте?
 

Это напоминает мне об одном высказывании из «Исповеди неверующего»: «В то время [около 1899 г.] я много читал о египетской, индийской и германской мифологиях и ставил такой опыт – по очереди притворялся, будто верю в каждую из них, чтобы понять, какая правдивее. Уже тогда я действовал как ученый и применял научные методы!» Опыт сравнения религий привел к тому, что Лавкрафт вновь уверовал в греко-римскую мифологию, ведь она намного увлекательнее мрачной христианской веры, которую исповедовала его баптистская семья. Вдобавок он стал с еще большей неприязнью относиться к христианству, в том числе под влиянием астрономии – ее Лавкрафт начал изучать позже в том же году. Правда, на тот момент его мысли занимала не проблема разделения государства и церкви, а тоска по поводу ухода античного пантеона богов в забытье:

 
Как в слабости своей могу я полагаться
На одного-единственного Бога, каким бы могущественным он ни был?
Почему войско Зевса не поможет
Унять мою боль и утешить в час печали?
 

Не сомневаюсь, что Лавкрафт на самом деле ощущал «боль», о которой он пишет в своих стихах, ведь человек, настолько пропитанный духом Античности и живущий так обособленно, что не видит, как сильно он отличается от других, наверняка мог страдать из-за осознания того, что бог Юпитер и его приспешники не являются более объектами поклонения.

«На развалинах Рима» – более традиционная жалобная песнь о кончине Римской империи. Произведение отличается любопытным размером, пятистопным дактилем, с помощью которого автор, вероятно, пытается подражать шестистопному дактилю античной эпической поэзии:

 
Как низко пал ты, о Рим, к ногам тевтонов,
Твои воины стали рабами и склонились под властью захватчика:
Где теперь великий город и народ, даровавший нам всем законы,
Народ, не знавший поражений, но отдавший все тем, кто напал на тебя?
 

«К Пану» – хорошее лирическое стихотворение, состоящее из четверостиший (с одним двустишием перед последней строфой). В нем Лавкрафт рассказывает о том, как видел бога Пана, играющего на свирели, – возможно, это отголосок того танца фавнов и дриад, который он якобы наблюдал в семь лет. В десятистрочном стихотворении «На тщетность человеческих стремлений» прослеживается влияние сразу трех авторов: Сэмюэла Джонсона (название отсылает к его «Тщете человеческих желаний»), Овидия (в первых двух строках кратко упоминается миф об Аполлоне и Дафне из «Метаморфоз» 1. 452–567) и Ювенала (чье крылатое выражение «В здоровом теле здоровый дух» перефразировано в последних двух строках: «Истинное блаженство, как мне кажется, / Найдется только в добродетели и развитом уме»). В остальном он традиционно критикует жадность и недовольство, которые неизменно сопутствуют получению некой долгожданной награды. Это единственное произведение из книги, написанное героическим двустишием.

Стоит также упомянуть иллюстрации к «Маленьким стихотворениям»: к каждому прилагается карандашный рисунок с латинским девизом. В основном в них нет ничего примечательного, в латинских словах встречаются ошибки, в целом оформление выглядит разумным и уместным. На иллюстрации к «Древней языческой религии» можно увидеть человека (предположительно язычника, хотя внешне он похож на араба), склонившегося перед алтарем Зевса, а в надписи на латыни сообщается о том, что императоры Константин и Феодосий угнетали языческую религию. Рисунок к стихотворению «На тщетность человеческих стремлений» слегка шокирует: здесь явно изображен еврей (на это намекают буквы из иврита рядом с ним), а подпись гласит: «HIC.HOMO.EST.AVARISSIMVS.ET.TVRPISSIMVS.IUDAEVS» («Этот человек – самый жадный и грязный еврей»). На иллюстрации к «На развалинах Рима» написано: «ROMA.REGINA.ORBIS.TERRARVM. DECEDEBAT. CVM.ROMANI.SVCCEDEBANTVR.A.GENTIBVS.INFERIORIBVS» («Рим, королева мира, пришел в упадок, когда на смену римлянам пришли низшие слои»). В стихотворении действительно упоминается «мы, низшие итальянцы». Интересно также заметить, что здесь в крахе Рима Лавкрафт винит тевтонца, а в дальнейшем тевтонцев он будет восхвалять. Спустя три года он напишет первый откровенно расистский стих, и мы поговорим о его юношеских расовых взглядах, когда доберемся до этого периода.

«Маленькие стихотворения, том II» – интересное произведение, полностью достойное запрашиваемых Лавкрафтом 25 центов. Первый том наверняка представлял собой не менее значительное произведение, так как в приложении ко второму тому на него также значится цена в 25 ц. Впрочем, это последняя работа Лавкрафта, целиком вдохновленная Античностью. Естественно, он еще долго будет вдохновляться античной эстетикой и философией, однако новое увлечение на время затмит все остальные и заставит его пересмотреть все свои взгляды. Итак, зимой 1902/03 гг. Лавкрафт заинтересовался астрономией.

4. Как же неизведанная Африка? (1902–1908)

«Самые мощные чувства пробудились во мне в 1896 г., когда я открыл для себя Древнюю Грецию, и в 1902 г., когда я обнаружил бесчисленное множество солнц и миров в бесконечном космосе. Иногда мне кажется, что второе открытие было даже важнее, так как мысль о величии Вселенной по-прежнему вызывает у меня неповторимый волнующий трепет. Астрономия стала главным предметом моих научных исследований, я добывал все более крупные телескопы, собрал коллекцию из 61 книги по астрономии и написал немало статей по этой теме для ежемесячных и специальных выпусков местных изданий» («Исповедь неверующего»).

Данное воспоминание, относящееся примерно к 1921 г., показывает, насколько серьезно увлечение астрономией повлияло на мировоззрение Лавкрафта. Далее мы еще рассмотрим, как изменилась его философия в связи с изучением новой науки, а пока что остановимся на его знакомстве с астрономией и появившихся в результате этого литературных произведениях. Зимой 1902 г. Лавкрафт посещал школу Слейтер-Авеню, однако, если верить его словам, с астрономией он познакомился самостоятельно. Большинство книг по данной теме он унаследовал от Роби Филлипс²⁶⁵, бабушки по маминой линии, а в феврале 1903 г. впервые сам приобрел новое издание, «Уроки по астрономии и уранографии» Чарлза Огастеса Янга (испр. изд. 1902 г.)²⁶⁶ (в библиотеке писателя есть и первое издание этой книги (1893), унаследованное, вероятно, от бабушки). В коллекции, которая, как утверждал Лавкрафт, в 1921 г. состояла из 61 тома, после его смерти, во время составления каталога, обнаружилось только 35 книг по астрономии, в том числе довольно старые школьные учебники начального уровня: «История звезд для широкого круга читателей» (1895) Джорджа Ф. Чамберса, «Практикующий астроном» (1846) Томаса Дика, тридцатое издание «Основ астрономии» (1871) Джозефа Гая, «Популярная астрономия» (1880) Саймона Ньюкомба, «Астрономия для любителей» (1888) Джона А. Вествуда Оливера, «Четырнадцатинедельный курс описательной астрономии» (1873) Джоэла Дормана Стила и тому подобное. Эти книги были слишком устаревшими для Слейтер-Авеню или школы Хоуп-Стрит (в любом случае в Хоуп-Стрит Лавкрафт не изучал астрономию, хотя такой предмет в школе был), и некоторые из них наверняка достались ему от Роби. Естественно, Лавкрафт, будучи страстным любителем букинистических магазинов, мог приобрести эти книги уже во взрослом возрасте.

Родные Лавкрафта, как всегда, поддержали его интерес и обеспечили мальчика всеми необходимыми материалами для изучения астрономии. Первый телескоп ему купили в феврале 1903 г. за 99 центов – заказали почтой из фирмы «Киртленд бразерс» в Нью-Йорке. Однако уже в июле того же года Лавкрафт приобрел в «Киртленд» телескоп с апертурой в два с четвертью дюйма за 16,5 доллара, а у местного мастера – штатив за 8 долларов. Затем, летом 1906 г. (и это после финансового краха, с которым семья столкнулась после смерти Уиппла Филлипса в 1904 г.), Лавкрафт купил трехдюймовый «Бардон» в «Монтгомери уорд» за 50 долларов. «К телескопу прилагался одноногий настольный штатив, но я прикрепил его к старому треножнику…»²⁶⁷ Этот телескоп Лавкрафт хранил до конца жизни, а теперь предмет находится в Обществе Августа Дерлета.

Поначалу амбиции Лавкрафта, связанные с астрономией, были невелики. В письме к Альфреду Галпину от 1918 г. он рассказывает, что начал изучать звездное небо, когда установил второй телескоп, и радовался простому знакомству с Солнечной системой и созвездиями.

«Мои наблюдения… по большей части ограничивались Луной и Венерой. Почему Венерой, спросите вы, ведь ее трудно разглядеть даже при наличии более серьезного оборудования? Эта ТАИНСТВЕННОСТЬ, отвечу я вам, как раз меня и притягивала. Будучи самоуверенным мальчишкой, я воображал, будто со своим телескопом в два с четвертью дюйма смогу увидеть нечто такое, что упустили ученые, глядя в сорокадюймовый телескоп в Йеркской обсерватории! По правде говоря, больше всего меня интересовала Луна, ближайшее к нам небесное тело. Ночами напролет я рассматривал самые мельчайшие детали лунной поверхности и до сих пор могу поведать вам обо всех пиках и кратерах, ведь я знаю ту местность не хуже, чем мой родной район. И я очень злился на Природу за то, что она сокрыла от моего взгляда обратную сторону нашего спутника!»²⁶⁸

Кстати, в августе 1903 г. Лавкрафт наблюдал за кометой Борелли, первой из увиденных им комет²⁶⁹.

Интересы Лавкрафта не сильно отличались от профессиональных астрономов того времени. Он увлекся наукой как раз в тот период, когда она начала преобразовываться в астрофизику, а после того как в 1905 г. Эйнштейн представил теорию относительности, еще включать в себя и философию. Нептун, восьмую планету Солнечной системы обнаружили в 1846 г., а до открытия Плутона оставалось еще почти тридцать лет. Пьер-Симон Лаплас высказал космогоническую гипотезу происхождения Вселенной в «Изложении системы мира» (1796), и описанное в данной работе формирование Солнечной системы не подвергалось сомнению вплоть до начала двадцатого века. Выдающийся астроном восемнадцатого века Уильям Гершель (1738–1822), открывший Уран в 1781 г., по-прежнему считался величайшим астрономом в западной истории. Его сын Джон Гершель (1792–1871) продолжил работу отца по исследованию туманностей, двойных звезд и тому подобного и примерно в 1835 г. обнаружил Магеллановы Облака²⁷⁰. Другими словами, карта звездного неба еще оставалась неполной, и люди пока не до конца понимали основные функции новых звезд, туманностей и Млечного Пути²⁷¹.

Как и в случае с прежними интеллектуальными интересами, увлечение Лавкрафта астрономией в итоге побудило его писать – и на сей раз количество работ оказалось просто невероятным. К написанию научных трактатов по астрономии он приступил только в конце лета 1903 г., но, едва начав, уже не мог остановиться. Одной из самых ранних работ считается «Мое мнение о лунных каналах»²⁷², краткое описание на удивление ровных каналов на Луне, схожих с более известными марсианскими каналами. (На тексте стоит пометка «1903 г.», правда, сделана она не рукой Лавкрафта.) Лавкрафт предполагал, что каналы – это «вещество вулканического происхождения, давным-давно излившееся из недр Луны», а значит, они представляют собой «всего лишь любопытное природное явление». Затем он отважно критикует некоторых прославленных астрономов-современников: «Касательно теории профессора Пикеринга, считавшего, что в этих каналах находятся прожилки с растительностью, могу сказать только одно: никто из здравомыслящих астрономов не счел бы эту теорию достойной внимания, ведь на нашем спутнике нет ни воды, ни атмосферы, необходимых для существования любого животного или растения. Теория Лоуэлла об искусственном происхождении каналов, естественно, тоже нелепа». В более поздние годы Лавкрафта ждала занимательная встреча с Персивалем Лоуэллом собственной персоной.

К написанным в то время трактатам относится и «Научная библиотека», девятитомное творение Лавкрафта, созданное в 1903 или 1904 г. В нем содержатся следующие работы: 1. «Селенография невооруженным глазом»; 2. «Телескоп»; 3. «Галилео»; 4. «Гершель» (исправ.); 5. «О Сатурне и его кольце»; 6. «Отрывки из “Астрономии” автора»; 7. «Луна, часть I»; 8. «Луна, часть II»; 9. «Об оптике». Из этих девяти трактатов сохранились три, под номерами 1, 2 и 5. Полагаю, что четвертое сочинение посвящено не Уильяму Гершелю, а планете Уран, которую Лавкрафт в своих ранних работах по астрономии часто называет «Гершель», хотя такое обозначение использовалось только в восемнадцатом веке.

Дошедшие до нас трактаты имеют размер 3 × 4 дюйма (примерно 7 × 10 см) и объем в 8 страниц (четыре сложенных пополам листа), и в них сочетаются интерес Лавкрафта к астрономии и его увлечение древностью, поскольку текст написан на архаичном английском, с удлиненной буквой «s». Рукописным текстом он старался имитировать печатный (включая курсив), однако строки выглядят не очень ровно. Все работы богато иллюстрированы, а к трактату о телескопе также приложено несколько замысловатых схем, разъясняющих устройство телескопов Галилея, Гюйгенса, Гершеля и других. В этом сочинении содержится реклама услуг некоего Р. Л. Аллена, продававшего телескопы стоимостью от 40 до 200 долларов по адресу: Эдди-стрит, 33 (в западной части города, на другом берегу реки Провиденс). Возможно, у него Лавкрафт и приобрел штатив. В заголовке трактата о Сатурне упоминается только одно кольцо, однако из самого текста становится ясно, что Лавкрафту известно о наличии у планеты как минимум трех колец, и третье из них при этом «прозрачное». На последней странице (задней обложке) работы по «Селенографии невооруженным глазом» приводится список всех девяти томов из «Научной библиотеки» и что-то вроде купона:

ПРИЛАГАЮ _____ Ц. В ОПЛАТУ ТОМОВ __________

ИЗ «НАУЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ» –

Первая из трех сохранившихся работ оценивается в 1 ч. п. (четырехпенсовик?) и 0,05, вторая – в 1 ч. п. и третья (со скидкой) в 0,005, возможно, потому, что эта работа представляет собой отрывки, взятые из «Астрономии» автора.

«Луна» сохранилась только в виде копии, подготовленной издательством «Аркхэм-Хаус». Довольно объемная работа была написана 26 ноября 1903 г. и, вероятно, объединяет в себе седьмой и восьмой тома из «Научной библиотеки». Данный экземпляр является седьмым изданием от 1906 г. В предисловии к первому изданию указано: «Посредством сей скромной работы автор желает познакомить публику со всеми основными фактами о нашей Луне. Поразительно, какое невежество проявляют образованные люди, когда речь заходит об этой теме, но я надеюсь, что моя книга позволит хоть немного развеять туман, прежде окутывавший исследование Луны».

До нас дошли и девять выпусков журналов «Астрономия» (Astronomy) и «Ежемесячный альманах» (Monthly Almanack), выходившие с августа 1903 г. по февраль 1904 г., иногда в виде комбинированного издания. Эти журналы не представляют особого интереса, в них в основном указывалась информация о фазах Луны на текущий месяц, расположение и рисунки планет и т. д. В ноябрьском номере 1903 г. есть статья «Ежегодник астрономии ’03»:

«1903 год выдался удачным для астрономии, было много ясных ночей. Самое важное открытие совершено проф. Борелли, наблюдавшим комету 21 июня. Комету можно было увидеть невооруженным глазом, за исключением хвоста, с 17 июля по 2 августа… В период видимости она проделала путь от созвездия Лебедя до Большой Медведицы. 11 апреля произошло практически полное лунное затмение. Максимальная степень затмения – одиннадцать двенадцатых диаметра небесного тела. Темная часть была едва различима».

Все номера щедро проиллюстрированы.

Журнал «Планета» (The Planet) продержался всего один номер (29 августа 1903 г.). Внешне он похож на все остальные научные издания юного Лавкрафта: размером примерно 4 × 7 дюймов (около 10 × 17 см), текст разбит на длинные вертикальные колонки.

Забавно, что научная информация в журнале подавалась в сенсационном стиле, присущем бульварным изданиям, к примеру, после всех заголовков следовал восклицательный знак: «Юпитер хорошо просматривается!», «Венера исчезла!», «Телескопы!» В разделе «Примечание!» ожидаемо сообщается: «Это экспериментальный журнал. Новые выпуски не планируются».

Большинство подобных журналов размножалось с помощью гектографа. Он представлял собой плоский лист желатина в лотке, к которому для затвердения прибавляли глицерин. Оригинальную страницу требовалось либо написать от руки, используя специальные гектографические чернила, либо напечатать на особой ленте для пишущей машинки. Можно было добавить иллюстрации и использовать разные цвета. К увлажненной поверхности желатинового листа прижимали оригинальную страницу, затем эту страницу убирали, а листом, на котором отпечатался текст или рисунки, делали оттиски на чистой бумаге. Этого хватало на пятьдесят копий, после чего оттиски становились тусклыми²⁷³. У Лавкрафта, вероятно, имелось несколько таких листов, так как гектограф позволял копировать только одну страницу в день – чернила долго оседали на поверхности. Хотя гектограф считался относительно недорогим способом размножения информации, Лавкрафт настрочил столько всего, что ему наверняка пришлось немало потратить на чернила, копировальную бумагу, желатин, лотки и т. д. Мать и дедушка, видя его энтузиазм, несомненно, с радостью оплатили все его расходы.

Наконец-то мы добрались до самого серьезного из его журналов по астрономии, который назывался «Журнал астрономии Род-Айленда» (Rhode Island Journal of Astronomy). Даже у Лавкрафта с его бескрайней энергией наверняка возникали проблемы с написанием других юношеских трактатов и выпуском журналов, когда неумолимо приближался срок выхода Rhode Island Journal of Astronomy. Всего сохранилось шестьдесят девять номеров. Журнал выпускался каждую неделю по субботам начиная со 2 августа 1903 г. и выходил довольно регулярно вплоть до 31 января 1904 г. (конец первого тома). Следующий из сохранившихся номеров появился 16 апреля 1905 г. (начало третьего тома), затем журнал снова выходил еженедельно до 12 ноября 1905 г. (последняя страница была написана 23 ноября). С января 1906 г. журнал стал ежемесячным, а в апреле 1907 г. вышел последний номер. Существуют еще на удивление поздние выпуски, датированные январем и февралем 1909 г. Лавкрафт рассказывал, что журнал «размножался на гектографе тиражом от 15 до 25 экземпляров» («Автобиография Говарда Филлипса Лавкрафта»)²⁷⁴. Пока что мы поговорим только о выпусках с 1903 по 1904 г.

В каждом номере обычно содержались разные колонки, статьи и схемы, а также новостные заметки, объявления (с рекламой произведений Лавкрафта и книг из его коллекции, а также услуг вездесущего Р. Л. Аллена и компании «Киртленд бразерс») и короткие вставки. В журналах есть много всего интересного. Вот, например, отрывок из первой части серии статей «Как узнать больше о созвездиях», которая появилась в номере от 10 января 1904 г.:

«Знание созвездий – обязательное требование для любого астронома. Во многих научных трудах мастерски преподносится информация по данному вопросу, однако доступны они не каждому, поэтому рекомендую внимательно прочитать эту статью всем, кто хочет узнать больше о созвездиях».

Затем Лавкрафт учит читателей, как найти Полярную звезду, прилагая к статье четыре схемы. Продолжение статьи печатается в следующих трех номерах и, наверное, печаталось бы и дальше, если бы в тот момент Лавкрафт не прервал выпуск журнала более чем на год.

В номере от 20 сентября 1903 г. сообщается, что «в данном журнале теперь будут появляться МНОГОЧИСЛЕННЫЕ СЕРИИ статей в сокращенном виде. Желающим получить более полную информацию обращаться в офис [то есть дом № 454 на Энджелл-стрит], где можно целиком прочитать оригинал и рукопись (если сумеете разобрать почерк)». Далее указаны следующие серии:

Последние три работы – весьма объемные. Больше всего впечатляют «Астрономия» и «Практическая геометрия», особенно с учетом того, что Лавкрафт, скорее всего, не проходил геометрию в школе Слейтер-Авеню и начал изучать этот предмет только на втором году в Хоуп-Стрит (1906–1907).

В номере от 1 ноября 1903 г. можно найти интересное сообщение: «Вчера наш корреспондент посетил обсерваторию Лэдд». Корреспондентом, естественно, был сам Лавкрафт. Небольшая обсерватория Лэдд, расположенная на Дойл-авеню недалеко от пересечения с Хоуп-стрит, относится к Брауновскому университету, и раз туда пустили тринадцатилетнего мальчика, который на тот момент даже не учился в школе, значит, Лавкрафт сумел приобрести действительно глубокие познания в астрономии, и по большей части самостоятельно. Он рассказывает, что «покойный профессор Аптон из Брауновского, друг семьи, разрешал мне бывать в университетской обсерватории (обсерватории Лэдда), и я приезжал туда на велосипеде, когда хотел»²⁷⁵. Далее мы узнаем, что постоянное вытягивание шеи перед телескопом вызывало у него «сильную боль» и «привело к искривлению, которое и по сей день заметно, если хорошо присмотреться». Уинслоу Аптон (1853–1914) был выдающимся астрономом, у Лавкрафта в библиотеке имелся его «Звездный атлас» и, возможно, другие книги. Невольно возникает вопрос, не дружил ли он с доктором Франклином Чейзом Кларком, который в 1902 г. женился на тете Лавкрафта Лиллиан. Неизвестно, когда Лавкрафт впервые посетил обсерваторию Лэдд. В 1926 г. он вспоминал, что договаривался о встрече в университете с профессором Аптоном в апреле или мае 1903 г., но не смог пойти из-за ужасной простуды²⁷⁶. По всей вероятности, он наведывался в Лэдд летом того года. Комету Борелли в том августе Лавкрафт мог наблюдать либо из обсерватории, либо через свой телескоп. Так или иначе, во время очередного визита, состоявшегося 31 октября, он осмелился заявить, что с телескопом что-то не так. «Апертура телескопа, установленного на экваториальной монтировке, составляет 12 дюймов, однако работает он совсем не так, как должно бы позволять стекло такого размера. Основной дефект заключается в хроматической аберрации. Все лунные кратеры и любые яркие объекты окружены фиолетовым сиянием». Чтобы немного смягчить критику, Лавкрафт добавляет: «Обсерватория оборудована превосходной временной системой: трое сидерических часов, один хронограф, один телеграф, один пассажный инструмент. В великолепной библиотеке содержатся все основные труды по астрономии, а также свежие номера научных журналов».

В выпуске от 27 декабря 1903 г. можно увидеть следующее объявление:

«Несколько вечеров подряд в нашем офисе проходят лекции, посвященные Солнечной системе.

В качестве иллюстративного материала использовалось двенадцать диапозитивов, подготовленных мистером Эдвардсом из обсерватории Лэдд:

1. Солнечная система.

2. Пятна на Солнце.

3. Полное солнечное затмение.

4. Венера: два изображения.

5. Полная Луна.

6. Горбатая Луна (поврежден).

7. Марс.

8. Юпитер.

9. Сатурн.

10. Комета 1811 г.

11. Падение аэролита.

12. Лунный пейзаж.

Лекции проводятся в нашем офисе, вход бесплатный».

Присутствовали на них, конечно, ближайшие родственники Лавкрафта и, возможно, друзья из школы Слейтер-Авеню. Будучи перфекционистом, он не мог не упомянуть, что один из диапозитивов Джона Эдвардса – которого Лавкрафт в письме называет «маленьким дружелюбным англичанином»²⁷⁷ – поврежден, ведь из-за этого на лекции, должно быть, вышла унизительная заминка.

Поразительно, но вдобавок к выпуску Rhode Island Journal of Astronomy каждое воскресенье и других еженедельных и ежемесячных журналов, а также написанию своих трактатов Лавкрафт возобновил работу над журналом по химии Scientific Gazette. Как я уже упоминал, следующим сохранившимся номером после первого (4 марта 1899 г.) является выпуск от 12 мая 1902 г. (под заголовком «Том XCI, № III [Новый номер, том I, № 1]). В нем сообщается: «После долгого перерыва снова выходит Scientific Gazette. Качество печати и бумаги улучшилось, цена выросла [до 2 ц.], однако в любой момент может быть снижена [.] Выпуск “Воскресного вестника” прекращается». Трехстраничный номер в основном посвящен причинам вулканизма, впрочем, есть здесь и одна странная заметка: над изображением химической колбы написано жирным шрифтом: «СОХРАНИ ЭТУ КОЛБУ!» Возможно, что-то вроде купона, которые периодически попадаются и в Rhode Island Journal of Astronomy. Трудно сказать, насколько долгим был перерыв в издании этого журнала; в последнем сохранившемся номере (январь 1909 г.) Лавкрафт сообщает, что возвращается к «плану 1899–1902 гг.». Затем журнал снова исчезает более чем на год и появляется лишь 16 августа 1903 г. (через две недели после запуска Rhode Island Journal of Astronomy) в качестве еженедельного издания. Номера регулярно выходят (вместе с некоторыми специальными выпусками) до 31 января 1904 г. Считая журналы за 1899 и 1902 гг., всего до нас дошло тридцать два экземпляра. Данное издание, как и журнал по астрономии, наверняка размножалось на гектографе. (Что касается самых первых номеров, за 1899 г. и далее, Лавкрафт «делал по четыре копии с помощью копировальной бумаги»²⁷⁸).

Уже в 1903 г. в Scientific Gazette стали печататься статьи, посвященные не только химии, но и вращению Венеры, созданию камеры-обскуры, вечному двигателю, телескопам (серия этих статей перешла сюда из Rhode Island Journal of Astronomy, но потом вернулась обратно), микроскопии и т. д. Когда в 1906 г. выпуск Scientific Gazette возобновился, в журнале по астрономии появилась его реклама, в которой издание называли «Популярным естествознанием в кратком изложении», хотя содержание журнала уже давно не ограничивалось одной только химией. Научные интересы Лавкрафта также проявлялись в его художественных творениях. Он признается, что был «большим любителем Верна» и написал «много историй под влиянием бессмертного Жюля». Затем добавляет: «В одном рассказе про ту сторону Луны, которая все время от нас скрыта, я в художественных целях использовал теорию Ганзена о том, что из-за смещенного центра тяжести на Луне все еще имеются вода и воздух. Вряд ли стоит объяснять, что эта теория давным-давно устарела, – я и сам это понимал, но хотел сочинить остросюжетный рассказ»²⁷⁹. Если бы данное произведение сохранилось, оно бы стало первой настоящей работой Лавкрафта в жанре научной фантастики. Поскольку он называет рассказ «остросюжетным», тот, по всей видимости, был написан под влиянием бульварных романов, которые Лавкрафт, известный своей обескураживающей многогранностью интересов, все еще продолжал читать.

Я уже говорил, что Лавкрафт создал большинство своих трактатов и журналов, не учась в школе. В 1898–1899 гг. он учился в Слейтер-Авеню, однако вскоре его оттуда забрали, и он вновь отправился в школу только в 1902/03 учебном году, после чего обучение опять прервалось. «В 1903–1904 гг. я занимался с частными учителями»²⁸⁰, – добавляет он. У нас есть информация об одном из этих преподавателей по имени А. П. Мэй, о котором Лавкрафт, правда, был невысокого мнения. В выпуске Rhode Island Journal of Astronomy от 3 января 1904 г. можно увидеть на редкость саркастичное объявление, в котором Мэй назван «частным учителем десятого сорта», предлагающим «низкокачественное обучение за очень высокую плату». Далее значится такая надпись: «НАЙМИТЕ МЕНЯ. РАБОТАТЬ НЕ УМЕЮ, НО МНЕ НУЖНЫ ДЕНЬГИ». Наверное, Мэй пытался обучать Лавкрафта тому, что он и так уже знал. Много лет спустя писатель отзывался о Мэе более доброжелательно, пусть и немного снисходительно: «Мой странный частный учитель, скромняга Артур П. Мэй, студент богословского факультета, которого я так любил шокировать своим языческим материализмом…»²⁸¹ Неудивительно, что поток научных журналов хлынул летом 1903 г., когда у Лавкрафта, видимо, было много свободного времени.

Информации о втором периоде учебы Лавкрафта в Слейтер-Авеню крайне мало – школьные записи не сохранились. В конце каждого семестра делали общую фотографию класса²⁸², однако и она до нас не дошла. Об этом учебном годе нам известно лишь со слов самого Лавкрафта. Он отмечает, что в 1902 г. его отношение к школе сильно изменилось по сравнению с 1898 г., ведь за этот период он узнал, что детство обычно считается лучшей порой жизни, и был решительно настроен этого добиться. Заставлять его ходить в школу особенно не приходилось, потому что именно в том году Лавкрафт впервые завел крепкую дружбу – с Честером и Гарольдом Манро, которые жили в четырех кварталах от него на Паттерсон-авеню, 66 (на пересечении с Энджелл-стрит)²⁸³. Также он подружился с Рональдом Апхэмом, на два года младше²⁸⁴, который проживал по адресу: Адельфи-авеню, 21²⁸⁵ (примерно в трех кварталах от Энджелл-стрит), и Стюартом Коулманом²⁸⁶, знавшим Лавкрафта еще по первому учебному году в Слейтер-Авеню. Еще одного друга он упоминает только по имени – Кен. Удалось установить, что это некий Кеннет Таннер²⁸⁷. Двадцать пять лет спустя Лавкрафт легко перечислял имена одноклассников: «Реджинальд и Персиваль Миллеры, Том Лиман и Сидни Шерман, “Милашка” [Стюарт] Коулман и любимчик учителя Дэн Фэйрчайлд, суровый парень “Монах” Маккерди, у которого ломался голос… Старые добрые времена!»²⁸⁸ Лавкрафт также рассказывает, что дружил с тремя братьями Бэниган, жившими по соседству, хотя непонятно, учились ли они с ним в одном классе²⁸⁹. Предполагаю, что речь идет о сыновьях Джона Дж. Бэнигана, который проживал на Энджелл-стрит, 468, как минимум с 1898 до 1908 г., – не «ближайшие соседи», как утверждал Лавкрафт, но жили они совсем недалеко, через два-три дома. Эти братья были внуками Джозефа и Мэри Бэниган, а они и являются связующим звеном между матерью Лавкрафта и Луиз Имоджен Гини (как можно догадаться по исследованиям Кеннета У. Фейга-мл.).

Сложно сказать, кого из братьев Манро Лавкрафт считал более близким другом. В письме от 1921 г. он называет Гарольда «лучшим другом детства»²⁹⁰, однако в отрывке из эссе 1915 г. можно прочитать следующее:

«Если, посещая начальную школу Слейтер-Авеню в Провиденсе, вы обратите внимание на парты и стены или присмотритесь к забору и длинной скамье во дворе, то среди множества имен, тайком вырезанных поколениями неугомонных детей, обязательно увидите часто повторяющиеся буквы “Ч. П. М. и Г. Ф. Л.”, так и не стершиеся за шестнадцать лет. В последующие годы два друга, чьи инициалы соединились в таком раннем возрасте, оставались родственными душами…» («Познакомьтесь с мистером Честером Пирсом Манро», Conservative, апрель 1915 г.)

В другом письме Лавкрафт отмечает: «…мы с Честером Пирсом Манро гордо выделялись среди остальных тем, что были самыми ужасными мальчишками в школе Слейтер-Авеню… Мы ничего не ломали, но вели себя аморально и надменно, выступая против переменчивого, деспотичного и чересчур требовательного руководства»²⁹¹. Это воспоминание подтверждается в еще одном источнике: «В школе меня считали плохишом, потому что я никогда не соблюдал дисциплину. Когда учительница ругала меня за нарушение правил, я язвительно указывал ей на бессмысленность условностей, чем страшно испытывал ее терпение. Несмотря на мой упрямый нрав, она все равно была со мной на удивление добра»²⁹². Уже с раннего детства Лавкрафт стал моральным релятивистом, отрицающим нравственные нормы.

Случай на выпускном вечере в июне 1903 г. – яркий пример вышеупомянутого «нарушения правил». Лавкрафта заранее попросили выступить с речью (возможно, потому что он был лучшим учеником в классе), он отказался, однако в разгар самого вечера вдруг передумал. Он подошел к своей учительнице Эбби Э. Хэтэуэй и смело заявил, что все-таки желает произнести речь. Та быстро согласилась и объявила его выход. Лавкрафт меж тем набросал краткую биографию Уильяма Гершеля и, оказавшись на подиуме, произнес, «изображая южный акцент»:

«Леди и джентльмены, прошу прощения за то, что отбираю у вас время, но, когда просыпается муза, лишь ненормальный не прислушается к ее требованиям. Говоря о музе, я вовсе не имею в виду, что собираюсь мучить вас своими ужасными стихами, – мои намерения крайне далеки от этого. Моей музой сегодня является Клио, муза истории, а поведать я хочу об очень уважаемом человеке, который был совершенно лишен внимания, но все же взлетел до заслуженных высот. Этот человек – сэр Уильям Гершель, превратившийся из ганноверского простака в величайшего астронома Англии, а значит, и всего мира!»

Он добавляет:

«Примерно такими были мои слова. Я долго держал их в памяти (от большого самомнения), а вот в письменной форме речь не сохранилась. Если я что и упустил, так это большое количество длинных слов… К моему великому сожалению, у взрослых мое выступление вызвало лишь улыбки, хотя в конце меня наградили аплодисментами, и я спускался с подиума с самодовольным видом, достойным торжествующего актера Гаррика»²⁹³.

Лавкрафт был самым настоящим выскочкой и наглецом, и это еще мягко сказано.

Впрочем, школа не сильно занимала умы Лавкрафта и его друзей. Как и все мальчики их возраста, даже не по годам развитые, они любили играть и не отказывали себе в этом удовольствии. Как раз на то время пришелся расцвет «Детективного агентства Провиденса», о котором в 1918 г. Лавкрафт рассказывал следующее:

«От “Шерлока Холмса” я был просто без ума! Прочитал все опубликованные истории и, когда мне было тринадцать, даже открыл свое детективное агентство, нагло присвоив себе гордый псевдоним Ш. Х. Членам ДАП [ «Детективного агентства Провиденса»] было от девяти до четырнадцати лет, и все вместе мы чудесно проводили время. Ах, сколько убийств и ограблений мы раскрыли! Наш главный офис располагался в заброшенном доме на окраине густонаселенного района, и там мы разыгрывали немало страшных происшествий, а затем работали над их “разгадкой”. До сих пор помню, сколько сил ушло на то, чтобы изобразить фальшивые “следы крови на полу”»!!²⁹⁴

В письме от 1931 г. мы узнаем еще больше подробностей:

«Наша группа подчинялась очень строгим правилам, и каждый носил в карманах стандартный набор предметов, состоявший из полицейского свистка, увеличительного стекла, фонарика, наручников (сделанных из бечевки, но все же наручников!), полицейского значка (мой до сих пор сохранился!!), мерной ленты (для измерения следов), револьвера (у меня был настоящий, тогда как инспектор Манро (возраст: 12 лет) носил водяной пистолет, да и инспектор Апхэм (возраст: 10 лет) тоже обходился игрушечным), а также копий статей об отъявленных преступниках, находившихся на свободе. Вдобавок ко всему этому шел журнал “Детектив”, в котором печатали фотографии и описание злоумышленников в розыске! Представляете, как топорщились и отвисали у нас карманы? Мы также обзавелись “удостоверениями”, подтверждающими надежную репутацию в агентстве. Простые дела нас не интересовали, нам подавай только ограбления банков и убийства. Мы следили за многими отчаявшимися клиентами и прилежно сравнивали черты их лиц со снимками из “Детектива”, однако полноценный арест ни разу не совершали. Эх, старые добрые времена!»²⁹⁵

Как приятно представлять Лавкрафта, увлеченного «обычными» мальчишескими занятиями, – возможно, в первый (и последний) раз за всю жизнь!

Эти воспоминания представляют большой интерес. Для начала рассмотрим связь с Шерлоком Холмсом. Если к тому моменту (ок. 1903 г.) Лавкрафт действительно прочитал все опубликованные истории о Холмсе, то они включают в себя повести «Этюд в багровых тонах» (1888), «Знак четырех» (1890) и «Собака Баскервилей» (1902), а также сборники рассказов «Приключения Шерлока Холмса» (1892) и «Воспоминания Шерлока Холмса» (1894). Рассказы, которые затем войдут в сборник «Возвращение Шерлока Холмса» (1905), начали печататься в США в журнале Collier’s Weekly, начиная с номера от 26 сентября 1903 г., так что Лавкрафт, возможно, успел прочитать некоторые из них. Истории о воскресшем Холмсе (который, позвольте напомнить, был убит в «Последнем деле Холмса», завершающем рассказе из цикла «Воспоминания Шерлока Холмса») могли сподвигнуть Лавкрафта и его друзей на подражание любимому герою. Позже Лавкрафт говорит, что не читал других произведений о Холмсе, за исключением упомянутых выше и «парочки странных (и довольно посредственных) рассказов, появившихся году в восьмом»²⁹⁶, из чего можно сделать вывод, что к окончанию школы его интерес к Холмсу и детективам угас. «В 16–17 лет мои литературные вкусы были ужасно ограниченны – я не читал ничего, кроме фантастики!»²⁹⁷, – утверждал он. Что ж, пожалуй, оно и к лучшему.

В то время Лавкрафт читал не только рассказы о Шерлоке Холмсе, но и другие детективные истории. Он наверняка продолжал читать бульварные романы, в которых не так уж подробно описывался поиск преступника, зато было много «следов крови на полу» и других впечатляющих деталей, восхищавших тогда Лавкрафта. В первых выпусках журналов Munsey тоже печатались истории в жанре детектива и триллера, и в 1903 г. Лавкрафт, вероятно, уже с ними ознакомился.

Естественно, в тот период он и сам сочинял детективные истории. В 1916 г. писатель вспоминал: «Я часто писал детективные рассказы, выстраивая сюжет по модели А. Конан Дойла». Вот как он описывает одно из таких произведений:

«В одной давным-давно уничтоженной истории речь шла о братьях-близнецах. Один из них убил другого, спрятал тело и попытался жить за обоих, то появляясь на людях в собственном обличье, то изображая свою жертву (они были очень похожи). Однажды, когда герой выдавал себя за брата, он внезапно скончался (от удара молнии), и его опознали по шраму, а из дневника узнали о тайне, которую он скрывал. По-моему, этот рассказ я написал до своего одиннадцатого дня рождения»²⁹⁸.

Не похоже, что на эту историю сильно повлияло творчество Конан Дойла. Если Лавкрафт правильно указал время написания рассказа, то получается, что он был создан раньше, чем «Таинственный корабль», и сюжет кажется намного более увлекательным.

Стоит обратить внимание на журнал «Детектив», о котором упоминал Лавкрафт. Речь наверняка идет о журнале, издававшемся с 1885 по 1922 г. с подзаголовком «Официальный журнал полицейских властей и шерифов Соединенных Штатов». В нем появлялись фотографии страшных преступников, которых требовалось предать правосудию. Сомневаюсь, что данный журнал выписывал кто-то из родных или друзей Лакрафта. Скорее всего, мальчики рассматривали копии издания в общественной библиотеке Провиденса.

С друзьями детства Лавкрафта связывало еще одно увлечение – железными дорогами. Я уже упоминал, что кучер построил для него летний домик, когда мальчику было лет пять. Лавкрафт называл этот домик «Депо», где он сам соорудил «потрясающий локомотив… водрузив что-то вроде кипятильника на крошечную тележку». Когда кучер уехал (примерно в 1900 г.), конюшню освободили от лошадей и экипажа, и она стала новой игровой площадкой Лавкрафта: «огромное помещение, где стояла коляска, опрятный “кабинет” и просторный второй этаж с гигантским (едва ли не пугающим) зерновым хранилищем и тремя небольшими комнатами, в которых прежде обитали кучер с женой»²⁹⁹.

В результате увлечения железными дорогами появилось несколько странных произведений. Во-первых, единственный выпуск журнала под названием «Обзор железных дорог» (декабрь 1901 г.), три страницы которого, как всегда, были щедро украшены иллюстрациями, однако более интересной работой кажется поэма из 106 строк (1901), озаглавленная «Рассказ в стихах об удивительных приключениях г-на Г. Лавкрафта во время путешествия по линии У-Б железной дороги НЙ-НХ-Х в январе 1901 г. в одном из самых современных видов транспорта, то есть в электропоезде». Как и у «Поэмы об Улиссе», у этого произведения тоже есть альтернативный заголовок: «Неудачное путешествие Г. Лавкрафта из Провиденса в Фолл-Ривер по железной дороге НЙ-НХ-Х».

Поэма примечательна тем, что это первые юмористические стихи Лавкрафта – и, между прочим, одни из лучших. Здесь нам потребуется небольшой исторический экскурс. К 1893 г. железная дорога Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд (НЙ-НХ-Х) стала главным поставщиком железнодорожных услуг в штате Род-Айленд³⁰⁰. Первые электрические трамваи появились в Провиденсе в 1892 г.³⁰¹, а в 1900 г. линии расширились до Уоррена, Бристоля (линия У-Б) и Фолл-Ривер³⁰². Неудивительно, что Лавкрафт, большой любитель железных дорог, стал одним из первых постоянных пассажиров нового вида транспорта, и так появились невероятно остроумные стихи на очень актуальную тему.

Поэма начинается так:

 
Давным-давно, в доисторические времена
Появился герой этих нелепых стишков,
Когда некий безумец, ненавидевший паровозы,
Задумал построить электрический поезд.
 

Лавкрафт упоминает, что трамваи построили «на заводе “Осгуд Брэдли”» и что «Одним зимним утром, когда от холода все дрожали, / Я отправился в Фолл-Ривер на трамвае». Взбираясь на Колледж-Хилл, трамвай сходит с рельсов и врезается в «витрину овощной лавки Леонарда»! Вскоре он отправляется дальше, но на пересечении путей одна его часть хочет поехать в сторону Уикенден-стрит, а другая – на Саут-Мейн (перпендикулярно Уикенден-стрит), и «моторный вагон ошеломленно опрокидывается». Когда трамвай снова поехал, кондуктор начинает собирать плату. «Как говорил один старик: “Берите, что хотите”, / Я все верну у вас в суде – вы за ущерб платите!» Это одна из лучших стихотворных шуток Лавкрафта в его не самой выдающейся поэтической карьере. Трамвай пыхтит вверх по Брук-стрит, никак не может взобраться на холм и скатывается обратно: «Нас вывез оттуда одноконный экипаж». Через некоторое время они пересекают мост («Построенный в Средневековье мост»), и трамвай готовится к резкому развороту: «Чудовищный вагон нас покалечить готов, / Ведь на прямой угол этот странный поворот похож». Наконец он набирает скорость, проезжает мимо разных окраин, где «вслед ему смотрят с открытым ртом», а ближе к Баррингтону пассажиры узнают, что «электричества в Уоррене нет» и вагон на самом деле тянет паровоз. После очередной задержки, «с искалеченным мотором и дохлыми проводами», Лавкрафт выходит из вагона и обнаруживает такую картину:

 
Деревенский парень с запряженным в телегу быком,
Когда я расстался со своей мелочью,
Согласился отвезти меня куда угодно,
Если я не возражаю против медленного хода.
 

Таким способом он все-таки добирается до Фолл-Ривер и проводит ночь в отеле. «Назавтра с кораблем вернулся я домой» и узнал, что трамвай так и не приехал в Фолл-Ривер, а оказался в Бристоле.

Стихотворение получилось очень веселым, и не стоит искать в нем какой-либо серьезный подтекст: возможно, выбрав повозку, Лавкрафт хотел указать на превосходство прошлого над будущим, однако писателю все же полюбились железные дороги, трамваи и другие транспортные нововведения. Мы уже не в состоянии выяснить, насколько автобиографичной была поэма, хотя Лавкрафт, несомненно, ездил на трамвае и, вполне возможно, сталкивался с утомительными задержками, поломками и даже незначительными авариями. Тем не менее в поэме отчетливо просматривается комическое преувеличение.

Увлечение Лавкрафта и его друзей железными дорогами постепенно приобрело военную наклонность, и железнодорожная станция на его заднем дворе превратилась «в маленькую деревушку»:

«Огромная неприступная крепость с массивными земляными укреплениями помогала защитить новые дороги и садовые участки от индейцев (которые обитали где-то на севере). Мальчик, предложивший соорудить крепость и надзиравший за ее строительством, интересовался всем, что связано с военной тематикой… Новое поселение назвали Нью-Анвик, в честь деревни Анвик на Аляске, о которой я как раз примерно в то время узнал из книги Кирка Манро “Снегоступы и сани”»³⁰³.

В других письмах Лавкрафт рассказывает, что читал и другие произведения Манро: «Рик Дейл: история северо-западного побережья» (1896) и «Зуб морского котика: история приключения на Аляске» (1894)³⁰⁴. «Снегоступы и сани» (1895) – это как раз продолжение «Зуба морского котика». Кирк Манро (1850–1930) был плодовитым автором приключенческих романов для мальчиков: он написал не менее тридцати семи книг, в основном в период с 1887 по 1905 г. Во многих романах действие происходит в разных интересных местах США (в национальном парке «Эверглейдс», на Аляске, в Калифорнии и Техасе), а иногда – в далеких странах (в Китае, Японии, Вест-Индии). Не думаю, что писатель приходился родственником Честеру и Гарольду Манро.

Рассказывая о юношеских увлечениях Лавкрафта, нельзя не упомянуть про военный оркестр «Блэкстоун». Да, уроки скрипки оказались полной катастрофой, но это было нечто совершенно другое. Вот что он сам об этом говорил:

«В 11 лет я выступал в военном оркестре “Блэкстоун” (все юные члены которого виртуозно играли на так называемом зобо, медном рожке с мембраной, превращавшей гул в поразительные металлические звуки!), и благодаря моей уникальной способности держать ритм меня быстро определили в барабанщики. Это вызвало трудности, ведь я считался еще и мастером сольной игры на зобо, однако данную преграду удалось преодолеть: в магазине игрушек нашелся зобо из папье-маше, который я с легкостью удерживал без рук, зубами. Освободив руки, я мог играть на барабанах, при этом одной ногой стучал по механической палочке для треугольника, а другой – по тарелкам или, точнее, по прутику (из второй палочки для треугольника), который громыхал по единственной горизонтальной тарелке и как раз создавал подходящую какофонию… Если б в нашей отдаленной местности имелись джаз-бенды, меня бы сразу взяли как музыканта-универсала, способного играть на погремушке, колокольчиках и любых других инструментах, если их можно удержать в двух руках, двух ногах и во рту³⁰⁵.

Добавить к его словам почти и нечего. Зобо – нечто среднее между губной гармошкой и казу, духовым инструментом в форме сужающегося цилиндра. Сам Лавкрафт везде описывает его как «медный рожок с мембранным наконечником, который превращает человеческий голос в подобие оркестрового инструмента», хотя добавляет, что зобо можно сделать даже из картона³⁰⁶. Вспомним замечательный отрывок из «Бесплодной макулатуры» (1923), пародии Лавкрафта на поэму Т. С. Элиота «Бесплодная земля»:

 
Я сидел на пороге родного дома,
Когда мы покинули его, но еще не продали,
И играл на зобо с двумя другими мальчишками.
Мы звались военным оркестром «Блэкстоун».
 

Лавкрафт всегда жалел, что не интересовался классической музыкой, однако с удовольствием вспоминал о популярных песнях своего детства. Напомню, что он «в нарушение правил хорошего поведения вечно насвистывал или напевал что-то себе под нос»³⁰⁷ и поэтому, пусть ненадолго, увлекся игрой на скрипке. Оказывается, насвистывал он песенки «парикмахерских квартетов» тех времен. В письме от 1934 г. Лакрафт записывает слова песни «Беделия», громкого хита 1903 г., «настоящей сенсации, чей безумный успех не забылся и в начале 1904 г.»³⁰⁸. Затем он добавляет: «Впрочем, к осени 1904-го ее уже исполняли с полной серьезностью. Потом ее ждала та же участь, что и “На берегах реки Уобаш”: песня устарела и превратилась в основу для юмористических номеров и пародий. Сразу после нее популярным хитом стала “Ты цветок моего сердца, милая Аделина” (весна 1904 г.), а в пятом – “В тени старой яблони”». Давайте же узнаем, к чему это привело.

Складывается впечатление, что Лакрафт, несмотря на раннее развитие, проблемы со здоровьем, нервозность и стремление к уединенности в детстве, все же превращался в относительно «нормального» молодого человека с типичными подростковыми увлечениями (не считая спорта и девушек, которыми он никогда не интересовался). А еще он, похоже, считался лидером в своей мальчишеской «банде». Но можно ли назвать его обычным? Стюарт Коулман позже признавался: «… мы часто виделись в период с 8 до 18 лет, так как ходили в одну школу, и я часто бывал у него дома. Не могу сказать, что хорошо знал Говарда, да и сомневаюсь, что кто-то из его ровесников мог этим похвастаться. Он однозначно не был нормальным ребенком и друзей заводил редко»³⁰⁹.

В 1940-е Уинфилд Таунли Скотт общался с некоторыми друзьями детства Лавкрафта и узнал еще одну любопытную историю от Клэренса Хораса Филбрика, который окончил Хоуп-Стрит в 1909 г., а значит, несколько лет учился с Лавкрафтом в одной школе:

«Клэренс Х. Филбрик поведал мне, что в старших классах и он, и другие ребята пробовали подружиться с Говардом, но, столкнувшись с робостью или полным отсутствием интереса с его стороны, бросали попытки сблизиться. Позже он все-таки завел несколько друзей среди местных, друзей преданных – они не всегда понимали Говарда, но были поражены его исключительно широким кругом интересов, феноменальной памятью и великолепным талантом поддерживать разговор и в более тесных отношениях познали всю глубину его доброжелательности и очарования, о которых в дальнейшем рассказывали его друзья из литературных кругов»³¹⁰.

Пусть Лавкрафт не очень быстро заводил друзей, но если это все же случалось, он оставался верен человеку, и так было на протяжении всей его жизни. К тому же в переписке Лавкрафт стал более общительным и охотно тратил время на огромные трактаты в ответ на простые вопросы совершенно незнакомых людей.

Клара Хесс, ровесница Лавкрафта, делится наглядным примером из воспоминаний о его увлечении астрономией:

«Говард часто выходил в поля за моим домом и изучал звезды. Как-то вечером в начале осени несколько соседских детей собрались понаблюдать за ним издалека. Мне стало его жалко, ведь он играл совсем один, поэтому я подошла и спросила что-то про телескоп, и Говард разрешил мне в него посмотреть. Однако выражался он при этом такими сложными терминами, что я ничего не поняла и вернулась к остальным ребятам, оставив его изучать небо в одиночестве»³¹¹.

Очень трогательная история, хотя не стоит думать, что Лавкрафт всегда оставался убежденным одиночкой или сожалел об отсутствии товарищей: в его жизни преобладали интеллектуальные интересы, и ради них он был готов пожертвовать традиционным стадным чувством.

Мы не будем подробно рассматривать данный вопрос или спорить с утверждениями Лавкрафта, который часто вспоминал детство как идиллическое время беззаботных игр и приятных развивающих ум занятий. И что бы ни имелось в виду под «нормальностью», не факт, что она является каким-то невероятным преимуществом.

Однако беспечные деньки внезапно оборвались, когда «Земельная и ирригационная компания Овайхи» Уиппла Филлипса потерпела очередную неудачу – весной 1904 г. из-за паводков смыло водоотводную траншею, и у Уиппла из-за стресса случился инсульт. Он умер 28 марта 1904 г., но худшее еще ждало впереди:

«Его смерть сама по себе была печальным событием, которое вдобавок привело нас к финансовому краху… После его кончины остальные члены правления [ «Земельной и ирригационной компании Овайхи»] растеряли весь энтузиазм и смелость. Корпорацию ликвидировали, хотя дед упорно добивался бы ее сохранения, и в итоге деньги, которые должны были достаться акционерам, перешли к каким-то чужакам. Нам с матерью пришлось уехать из чудесного дома на Энджелл-стрит, 454, и перебраться в менее просторное жилище на той же улице, дом № 598, в трех кварталах от предыдущего»³¹².

Пожалуй, это самый травмирующий опыт, который пережил Лавкрафт, не считая смерти его матери в 1921 г. К 1904 г. на Энджелл-стрит, 454, оставались только Говард, его мать и овдовевший дедушка – обе его тети и дядя к тому времени уже состояли в браке. После смерти Уиппла было бы совершенно нецелесообразно как с финансовой, так и с практической точки зрения продолжать жить в огромном доме вдвоем, а жилье на Энджелл-стрит, 598, наверняка выбрали из-за его близости. Правда, это был двухквартирный дом (полный адрес – Энджелл-стрит, 598–600), и Лавкрафт с матерью занимали только западное крыло небольшого строения. По его словам, в доме имелось пять комнат и чердак – вроде бы довольно неплохо для двух человек, однако покинуть родной дом оказалось очень тяжело психологически.

Кто занимал восточное крыло здания в 1904 г. – неизвестно, а вот в 1911 г. в адресном справочнике Провиденса указаны три члена семьи Меткалф: вдова Дженни Т. и два квартиранта (возможно, ее сыновья), Хоутон и Генри К., последний из них – клерк. Лавкрафт никогда не упоминал об этих людях и, как можно предположить, старался их избегать.

Конечно, смерть Уиппла Филлипса нанесла самый серьезный удар по финансовому состоянию семьи, однако еще с 1900 г. Лавкрафт начал замечать, что жизненных удобств все меньше и меньше. На момент рождения Говарда у Филлипсов имелось четверо слуг, три лошади³¹³ и заботившийся о них кучер. От всего этого постепенно избавлялись. Кучер ушел примерно в 1900 г., когда семья решила обойтись без лошадей и экипажа. Вот забавное воспоминание Лавкрафта, связанное с кучером и одной из служанок:

«Я ужасно скучал по кучеру Келли, бесспорному специалисту по ирландскому диалекту, который терпеливо выслушивал мои хвалебные комментарии о матушке Англии. К моменту его ухода я научился говорить с сильным ирландским акцентом, чем время от времени развлекал самого себя и всех вокруг, особенно мисс Нору ______ (забыл фамилию!), заведовавшую кухней»³¹⁴.

Потом стали расходиться слуги. Спустя двадцать лет Лавкрафт по-прежнему помнил их по именам: Нора, Делия, Свеа, Дженни, Бриджет и Делайла³¹⁵. Всего шесть, так что, возможно, некоторые из них сменяли друг друга. Делайла (позже она работала у тетушки Лавкрафта Лиллиан) была темнокожей. Если верить Лавкрафту, последней со службы ушла Бриджет Маллейни (вероятно, ирландка)³¹⁶, однако в переписи США от 1900 г. в доме на Энджелл-стрит, 454 числится только одна проживающая с хозяевами служанка, Мэгги Коркоран. Лавкрафт ясно дает понять, что финансовое положение семьи ухудшилось еще задолго до смерти Уиппла:

«В моем кругозоре отсутствовало четкое понятие денег. Я был наподобие беспечных героев из древнегреческих мифов, но понял, что дела пошли на спад, когда мне было лет десять. Понемногу сокращалось число слуг, лошадей и других домашних помощников. Ощущение опасности и упадка зародилось во мне еще до смерти дедушки, поэтому я чувствовал родство с мрачными героями По и их сломанными судьбами»³¹⁷.

Вдобавок в 1904 г. исчез любимый черный кот Лавкрафта по кличке Негр, единственный питомец за всю его жизнь. Других животных он так и не завел, хотя перед кошачьими едва ли не преклонялся. В те времена такая кличка вовсе не считалась оскорбительной – по крайней мере, не казалась такой обидной, как сейчас. Точно не известно, когда у Лавкрафта появился этот кот. Возможно, еще в 1893 г., когда он вместе с матерью вернулся в дом № 454 на Энджелл-стрит. Уже во взрослом возрасте писатель с восхищением вспоминал про кота:

«Каким же он был замечательным! Из крошечного черного комочка он превратился в поразительно понимающее существо. Кот разговаривал со мной на своем языке, меняя интонации, и у каждого тона голоса имелось определенное значение. Учуяв запах жареных каштанов, от которых он сходил с ума, он выдавал особое мурчание. Мы с ним играли в мяч: я бросал ему большой резиновый мячик, а кот, лежа на полу, отталкивал его всеми четырьмя лапами. В сумраке летних вечеров он, точно родственная душа волшебных существ, выбегал на газон, прятался в тени кустарников и то выпрыгивал на меня из засады, то снова скрывался из виду, пока я его не поймаю»³¹⁸.

По всей вероятности, исчезновение Негра сильнее всего напоминало о потере родного дома.

Из письма 1934 г. мы узнаем, как сильно повлияли на тринадцатилетнего мальчика все эти события: смерть деда, утрата наследства (или его остатков – из оцененного в 25 тысяч долларов имущества Уиппл завещал 5 тысяч Сьюзи и 2,5 тысячи Лавкрафту³¹⁹) и переезд в новый дом.

«… впервые я оказался в переполненном людьми доме без слуг, где под одной с нами крышей жила еще и другая семья… Мне казалось, что я полностью утратил связь со вселенной, ведь что представляет собой Г. Ф. Л. без знакомых комнат, коридоров, портьер, лестниц, скульптур и картин… без двора, прогулок, вишневых деревьев, фонтана, увитой плющом арки, конюшни, сада и всего остального? Как может старик четырнадцати лет (а я действительно чувствовал себя старым!) приспособиться к жизни в скромной квартирке, к новому распорядку и плачевному виду за окном, в котором не было ничего привычного? Я думал, что жить так дальше – чертовски бесполезная трата времени. Больше никаких частных учителей, с сентября снова в школу, где наверняка будет дьявольски скучно, ведь от старших классов уже не жди той свободы и легкости, как в Слейтер-Авеню… Вот черт! И зачем влачить дальше такое существование?»

Похоже, Лавкрафт и вправду помышлял о самоубийстве – кстати, первый и последний раз за всю жизнь (не стоит верить досужим домыслам некоторых критиков). Далее он иронично добавляет, что «единственной проблемой было выбрать способ»: яд трудно достать, вешаться позорно, кинжал не даст надежного результата, о прыжке с обрыва вообще не может быть и речи из-за «ужасного вида останков» и т. д. В качестве варианта Лавкрафт рассматривал реку Баррингтон к востоку от Провиденса, на границе Род-Айленда и Массачусетса, и летом 1904 г. часто ездил туда на велосипеде, раздумывая о том, каково будет упокоиться на дне поросшей водорослями реки. Что же его остановило? Давайте прочитаем дальше:

«И все-таки кое-что меня удержало, а именно научное любопытство и ощущение переживаний мирового масштаба. Многое во вселенной меня поражало, но я понимал, что если буду жить и учиться дальше, то сумею найти ответы на волновавшие меня вопросы в книгах. Возьмем, к примеру, геологию. Каким образом эти древние осадочные породы и расслоения кристаллизовались и вышли на поверхность в виде гранитных вершин? Или географию: что же обнаружат Скотт, Шеклтон и Борхгревинк на территории великой Антарктиды в своих следующих экспедициях… о которых я тоже все узнаю, если доживу? А что касается истории… Замышляя уход из жизни, я вдруг с неловкостью осознал, сколько всего мне еще не известно. В моих знаниях сплошь мучительные пробелы. Когда люди перестали говорить на латыни и перешли на итальянский, испанский и французский? Что творилось в мире во время мрачного периода Средневековья (я знал только о событиях в Британии и Франции)? Что находится на громадных пространствах за пределами открытых земель, в самых дальних уголках пустынь, упомянутых Мандевилем и Марко Поло… А как же Тартария и Тибет… Как же неизведанная Африка?»³²⁰

То был поворотный момент в жизни Г. Ф. Лавкрафта. От самоубийства его удержала не семья, не религиозные верования и даже, как мы узнали из вышеупомянутого письма, не жажда сочинительства, а научное любопытство. И пусть он не окончил школу и не получил высшее образование в Брауновском университете, чего, кстати, всегда стыдился, Лавкрафт остается одним из самых необыкновенных самоучек современной истории. На протяжении всей жизни он не только пополнял багаж знаний, но и пересматривал свое мировоззрение в свете новой информации. Пожалуй, это его качество вызывает наибольшее восхищение.

К удивлению самого Лавкрафта и его родных, учеба в старших классах, которой он так страшился, оказалась увлекательной. Школа Хоуп-Стрит с уклоном в гуманитарные предметы и английский язык располагалась на пересечении улиц Хоуп и Олни (открытое в 1898 г. здание находилось на юго-восточном перекрестке, а нынешнее, что на юго-западном углу, появилось в 1938 г.), в целой миле от дома Лавкрафтов на Энджелл-стрит, 598. Других государственных школ поблизости не было. Говард, скорее всего, ездил в школу на велосипеде, ведь он рассказывал, что в период с 1900 по 1913 г. с ним не расставался³²¹. Возможно, по пути ему приходилось объезжать огромную территорию приюта «Декстер» для малоимущих (приют давно снесли, и сейчас здесь находится поле Олдрича-Декстера, принадлежащее спортивному подразделению Брауновского университета). На дорогу уходило немало времени, поэтому в первом семестре 1904–1905 гг. Лавкрафт частенько опаздывал на занятия (всего семнадцать раз за год). Также у него накопилось двадцать семь пропусков – вероятнее всего, из-за неустойчивого состояния нервной системы. Однако в целом он очень хорошо проводил время:

«Многие друзья (если их можно так назвать), знавшие о моем непокорном характере и неуправляемом поведении в Слейтер-Авеню, предполагали, что результатом столкновения моего упорства с авторитетом учителей-мужчин из Хоуп-Стрит будет настоящая катастрофа. Однако ничего подобного не случилось. В отличие от Эбби [Эбби Хэтэуэй, учительницы из Слейтер-Авеню], здесь наставники быстро поняли, каков мой нрав, и, устранив все ограничения, начали относиться ко мне как к товарищу и ровне. Я перестал думать о дисциплине и просто вел себя, как подобает джентльмену среди других джентльменов»³²².

Придется поверить Лавкрафту на слово, так как в нашем распоряжении нет воспоминаний других лиц о его учебе в старших классах.

Впрочем, в отношениях Лавкрафта с учителями не всегда царила гармония. Несколько раз он вступал в научные споры: одному преподавателю не понравилось, какой метод Говард использовал для решения алгебраических задач, хотя приходил к правильному ответу, другой сомневался в утверждении о том, что в Европе существуют две коренные расы, европеоидная и монголоидная, пока Лавкрафт не напомнил ему, что саамы относятся к монголам. Самая известная его школьная стычка – спор со «старой толстой учительницей английского» по имени миссис Блейк. Вот как он сам об этом рассказывал:

«Когда я сдал сочинение на тему “Может ли человек долететь до Луны?”, она почему-то засомневалась, что я сам его написал. Сказала, слишком уж похоже на статью из журнала. Что ж, удача в тот день была на моей стороне, потому как у меня имелось все необходимое, чтобы разыграть чудесную сценку. Отрицал ли я обвинения в краже статьи из журнала? Ни в коем случае! Напротив, я спокойно сообщил учительнице, что моя работа действительно является дословной копией статьи, появившейся всего пару дней назад в одном сельском еженедельнике, и добавил, что в этом нет ничего страшного! Бедняжка пребывала в совершеннейшем недоумении, а я в довершение всего еще и сказал, что с удовольствием покажу ей оригинал статьи в печатном виде! Я сунул руку в карман и достал вырезку из сельской газеты Род-Айленда (в которой публиковали почти все подряд) с той же самой статьей. Сложная смесь чувств проявилась на лице почтенной миссис Блейк, когда она внимательно прочитала заголовок: “МОЖЕТ ЛИ ЧЕЛОВЕК ДОЛЕТЕТЬ ДО ЛУНЫ? АВТОР: Г. Ф. ЛАВКРАФТ”»³²³.

Естественно, это была его статья, напечатанная 12 октября 1906 г. в «Потаксет вэлли глинер» (Pawtuxet Valley Gleaner). И вновь, как и в своих выходках в Слейтер-Авеню, Лавкрафт проявил себя хвастуном и всезнайкой, поэтому неудивительно, что учителя то и дело пытались поставить его на место – правда, если верить его словам, безуспешно.

Давайте обратим внимание на то, какие предметы изучал Лавкрафт на протяжении трех лет учебы в Хоуп-Стрит. К счастью, выписки из его ведомостей сохранились, и в них можно найти немало интересной и наводящей на размышления информации. Учебный год длился 39 недель, большинство предметов было рассчитано на весь год, и лишь некоторые – на один семестр, то есть примерно 19–20 недель. (Далее в списке будут указаны предметы, изучаемые в течение года, если не отмечено иное.) В школе использовалась следующая система оценок: минимальный проходной балл – 70, аттестационный балл – 80. В 1904/05 учебном году Лавкрафт изучал элементарную алгебру, ботанику, английский, историю Древнего мира и латынь. По этим предметам он получил такие оценки:

Результаты вполне предсказуемые, за исключением удивительно низкого балла по английскому. За тот учебный год у Лавкрафта накопилось 18 пропусков и 17 опозданий.

В сентябре 1905 г. он снова отправился в школу Хоуп-Стрит, но, согласно ведомостям, перестал посещать занятия 7 ноября и вернулся только 10 сентября 1906 г. (в самом начале 1906/07 учебного года). Это был тот самый период «подобия нервного срыва», случившегося в 1906 г., однако о характере его болезни мало что известно. На последней странице Rhode Island Journal of Astronomy за 12 ноября 1905 г. написано: «Из-за напряженных событий выпуск журнала задержался на 11 дней и появился 23 ноября 1905 г. вместо 12 ноября 1905 г. Следующий номер появится уже 3 декабря 1905 г.». Однако после этого журнал, насколько нам известно, вышел только в январе 1906 г. Затем он регулярно выпускался раз в месяц вплоть до января 1907 г. и по сравнению с прежними еженедельными номерами стал намного объемнее и содержательнее. Интересно, что Лавкрафт не упоминает никаких «подобий срывов» в 1904 г., когда он столкнулся со смертью Уиппла Филлипса и отъездом из родного дома. Хотя в 1906 г. Лавкрафту пришлось почти на год забросить учебу в школе, его состояние было не таким серьезным, как в случае двух предыдущих срывов (в 1898 и 1900 гг.).

В 1906/07 учебном году он получил следующие оценки:

Общая алгебра (20 недель) 75

Рисование (19 недель) 85

Английский язык (19 недель) 90

Геометрия плоскости 92

Греческое чтение (19 недель) 85

Латинская грамматика (19 недель) 85

Латинское чтение (20 недель) 85

Физика 95

И опять низкий балл по алгебре – подробнее об этом я расскажу далее. Лавкрафт всегда жаловался, что не умеет рисовать, однако оценки по этому предмету получал неплохие. Высокий балл по физике – ожидаемый результат, также он стал уделять больше внимания английскому. За первый семестр зарегистрировано 6 пропусков и 25 опозданий, информации за другие периоды нет.

В последний год учебы в школе Хоуп Лавкрафт изучал только три предмета:

О пересдаче алгебры Лавкрафт отзывался так: «В первый год я еле-еле сдал алгебру и был так недоволен результатом, что решил добровольно пройти заново вторую половину семестра»³²⁴. В его словах кроется небольшая неточность, так как пересдавал он не элементарную алгебру с первого года обучения, а общую алгебру со второго и наконец-то получил хорошую оценку. В другом источнике Лавкрафт утверждает, что «лишь огромным усилием воли добился в школе высоких баллов по алгебре и геометрии»³²⁵.

Согласно ведомости, он закончил обучение 10 июня 1908 г. Предположительно как раз был конец семестра, ведь по документам Лавкрафт прошел полные курсы химии и физики по 39 недель (информации о пропусках и опозданиях нет). Однако аттестат он не получил, да и закончил только одиннадцатый класс³²⁶ – хотя и это не факт, потому что на третьем году обучения Лавкрафт изучал только два полных курса. Для получения аттестата ему пришлось бы учиться еще как минимум целый год.

Если с учителями в новой школе Лавкрафт более-менее нашел общий язык, то с одноклассниками, как всегда, особо не ладил. В Слейтер-Авеню его прозвали «Лави», а во время учебы в Хоуп-Стрит из-за публикации статей по астрономии он получил уже более серьезное прозвище – «Профессор»³²⁷. Лавкрафт признается, что отличался «непокорным характером» и вел себя «откровенно задиристо»:

«Любые обидные слова, особенно подвергавшие сомнению мою верность и честь как джентльмена восемнадцатого века, вызывали во мне страшную ярость, и если обидчик не брал свои слова обратно, я тут же затевал драку. Ничего хорошего из этого не выходило, потому что физически я был не очень крепок, но пощады никогда не просил. Даже проигрывая, я продолжал выкрикивать: “Сам ты пошел к черту”, пока победитель не переставал меня колотить, иначе было бы зазорно… Время от времени мне удавалось одержать победу, напугав слабонервного соперника яростным воплем: “Клянусь богом, я убью тебя!”»³²⁸

Итак, Лавкрафт пережил множество стычек. Интересно, был ли одним из его противников «Монах» Маккерди, семнадцатилетний хулиган из Слейтер-Авеню?

Влияние плохого предчувствия, предшествовавшего смерти деда Лавкрафта, сказалось и на его юношеских научных работах – точнее, на их отсутствии. Выпуск Rhode Island Journal of Astronomy и Scientific Gazette обрывается на номерах от 31 января 1904 г., а последняя публикация журнала по астрономии, объединенного с «Ежемесячным альманахом», относится к февралю 1904 г. Заметьте, что это произошло за месяц до кончины Уиппла. По словам Лавкрафта, оба журнала возродились в виде ежемесячников, первый – в мае 1904 г., а второй – в августе того же года, но выходили всего на протяжении нескольких недель³²⁹. Эти номера не сохранились. Реклама Scientific Gazette появляется в Rhode Island Journal of Astronomy в течение лета 1905 г., а в номере от 17 сентября 1905 г. сообщается, что Scientific Gazette больше не будет выпускаться. Таким образом, можно считать утерянными несколько экземпляров Scientific Gazette: с 31 января 1904 г. по январь 1909 г., когда вышел последний номер.

Хотя Лавкрафт забросил написание статей по химии, его интерес к этой науке не угас, и он продолжал ставить эксперименты и приобретать новое оборудование. Так, у него появился спектроскоп (прибор оставался у Лавкрафта и в 1918 г.) и спинтарископ для обнаружения радиоактивного излучения. В одном из писем Лавкрафт рассказывает, что в нем содержалась «мельчайшая доля радиоактивного вещества»³³⁰. Затем он добавляет, что на его теле есть знак в память об увлечении химией: «… безымянный палец правой руки, на ладони которой остался шрам после ожога фосфором в 1907 г. Я едва не лишился пальца, но врач, мой дядя [Ф. Ч. Кларк], сумел его спасти».

Что касается Rhode Island Journal of Astronomy, поздние выпуски (с 16 апреля 1905 г.) ничем особенно не отличаются от предыдущих. Лавкрафт начал использовать для печати журнала разные цвета, из-за чего текст в некоторых номерах разобрать почти невозможно. В выпуске от 14 мая 1905 г. он заявил, что больше не станет пользоваться разноцветными красками. Начали появляться критические статьи Лавкрафта: например, в статье про «Астрономических чудаков» (11 июня 1905 г.) он осыпает оскорблениями противников теории Коперника (в основном лидеров странноватых религиозных групп). На протяжении всего лета в журнале выходит длинная серия статей «Как построить и использовать телескоп» (вероятно, по мотивам схожей серии, печатавшейся в 1903 г. в Scientific Gazette), а также статьи по истории телескопа, древней астрономии, открытии седьмого спутника Юпитера и т. п.

Из этих номеров мы можем узнать, кто именно читал Rhode Island Journal of Astronomy. Несомненно, поначалу читателями журнала были члены его семьи, но теперь, когда с Лавкрафтом оставалась только его мать, он, возможно, решил продавать копии (по той же цене – 1 ц. за номер, 25 ц. за 6 месяцев, 50 ц. за год) живущим поблизости друзьям и родственникам. В журнале от 8 октября 1905 г. под броским заголовком «Внимание!!» указано: «Подписчики, живущие за пределами Провиденса, будут получать журнал почтой раз в месяц по несколько номеров сразу». Следовательно, у издания имелось как минимум несколько читателей из других городов, ради которых стоило поместить такое объявление. Скорее всего, среди них была Энни, тетя Лавкрафта, переехавшая с мужем в Кембридж, штат Массачусетс. Возможно, журнал приобретали и другие родные Лавкрафта.

Еще более удивительное объявление значится в выпуске от 22 октября 1905 г.: «С тех пор как начал выходить наш журнал, у него появилось множество плагиаторов. Только что вышло издание, целиком и полностью копирующее наши статьи. НЕ ОБРАЩАЙТЕ НА НЕГО ВНИМАНИЕ, покупайте только ПОДЛИННИК». Судя по всему, школьные товарищи Лавкрафта хотели таким образом ему польстить, Говард же их попыток не оценил. В подтверждение подлинности на дальнейших номерах журнала красовался штамп с надписью «ОРИГИНАЛЬНОЕ ИЗДАНИЕ».

Одним из подражателей Лавкрафта был Честер Пирс Манро, хотя ему хватало ума не соперничать с другом в сфере науки. В Rhode Island Journal of Astronomy от 30 апреля 1905 г. сообщалось о запуске «Новостей Ист-Сайда» (East Side News) под редакцией Ч. П. Манро. Цена значилась такая же, как и на журнал Лавкрафта (1 ц. за номер, 25 ц. за 6 месяцев, 50 ц. за год). На долю этого издания, которое Лавкрафт в номере от 21 мая 1905 г. описал как «газету высокого качества… где публикуются не только местные новости, но и много интересных материалов для широкой публики», выпало значительно больше неурядиц по сравнению с журналом Лавкрафта. Выпуск газеты был приостановлен на лето 1905 г. и возобновился в сентябре, когда семья Манро вернулась с отдыха. Вскоре после этого газета сменила название на «Провиденс таймс» (Providence Times), и Лавкрафт «лично рекомендует “TIMES” как лучшее издание в своем роде» (17 сентября 1905 г.). Однако к 8 октября 1905 г. появляется следующее объявление: «PROVIDENCE TIMES! ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ! Мы потерпели неудачу и больше не сможем издавать данную газету. Надеемся, что когда-нибудь в будущем ее выпуск – или выпуск East Side News – возобновится». Объявление, скорее всего, написал Честер. В начале 1906 г. газета действительно возродилась, к июлю ее выкупил Гарольд, брат Честера, который в мае 1905 г. начал издавать «Новости Блэкстоуна» (Blackstone News). Долго ли еще выходила эта газета – неизвестно.

Осенью 1905 г. у Лавкрафта появилось новое увлечение – метеорология. Судя по объявлениям в Scientific Gazette, он начал проявлять интерес к этой науке еще в конце 1903 г. В номере от 24 января 1904 г. рассказывается о новой «климатологической станции», которая «принадлежит владельцам [sic] данного издания» и оборудована «шестью круглыми окошками с заслонками на случай сильного урагана. Некоторые приспособления для станции еще не получены… но даже в таком виде она приносит много пользы: показания штормового указателя невероятно точны, влажный термометр работает идеально». Пожалуй, именно с этим интересом связано появление еще одного журнала под названием «Наблюдения за погодой Провиденса». В одностраничном выпуске от 5 апреля 1904 г., подготовленном четвертого числа, приводится прогноз погоды на следующий день («небо будет ясным, небольшая облачность появится только на закате»).

Из-за смерти Уиппла работа над журналами приостановилась на несколько месяцев, и уже из Rhode Island Journal of Astronomy от 3 сентября 1905 г. мы узнаем, что Лавкрафт принял участие в конкурсе нью-йоркского адвоката Ф. Р. Фаста на лучший прогноз погоды. Он самодовольно добавляет, что его «прогнозы были на треть точнее местной погодной станции, начиная с октября [1904?]». Никаких упоминаний о призе нет, так что, видимо, он не выиграл. Затем Лавкрафт обещает издавать ежедневные прогнозы за 50 ц. в год после 15 октября, но в их выпуске наступает перерыв (возможно, в ноябре и декабре 1905 г. – по всей вероятности, тогда проявились первые признаки «подобия срыва», случившегося в 1906 г.), так как в Rhode Island Journal за январь 1906 г. указано, что издание прогнозов возобновляется. В феврале становится известно, что в метеорологической станции теперь есть множество новых приборов, включая барометр, максимальный и минимальный термометр, сухой термометр, влажный термометр, дождемер, волосной гигрометр, штормовой указатель и др. В апрельском выпуске 1906 г. сообщается, что Лавкрафт «совсем недавно построил новый флюгер для метеостанции. Работы завершились 28 марта, прибор работает отлично». Однако в журнале за май 1906 г. написано: «За последнее время были повреждены несколько приборов нашей метеостанции, из-за чего нарушилось составление прогнозов». По-видимому, вскоре приборы починили, а к станции также добавили квадрант, солнечные часы и магнитный компас. Судя по небольшой брошюре под названием «Третий ежегодный отчет метеорологической станции Провиденса» (от 16 января 1907 г.)³³¹, до этого Лавкрафт выпустил еще два таких отчета, однако они до нас не дошли.

Пополнялась и коллекция астрономических приборов: 14 сентября 1906 г. Лавкрафт приобрел трехдюймовый телескоп, а еще раньше – двенадцатидюймовый глобус звездного неба и планисферу Барритта-Сервисса. Даже в относительно стесненных обстоятельствах родные Лавкрафта – а все это покупалось мамой, тетушками или дядей – были поразительно щедры.

Также Лавкрафт занимался любительской печатью. Это увлечение зародилось еще в начале 1902 г., так как в журнале по астрономии от 3 января 1904 г. рекламируется «Печатная компания Провиденса. Печать карточек и малотиражной продукции. Основана в 1902 г.». В следующий раз печатное дело упоминается лишь в 1905 г., когда в очередном объявлении (в номере от 30 апреля 1905 г.) сообщается: «Наша компания обзавелась новым печатным станком, гарнитурой и другим оборудованием и вновь открылась на прежнем месте. Теперь мы печатаем только карточки, зато делаем свою работу намного лучше, чем в прошлом году. ВСЕ ЦВЕТА, ЦЕНЫ ТЕ ЖЕ». Из журнала от 22 октября 1905 г. мы узнаем, что «Печатная компания Провиденса» «открылась заново и выполняет заказы на двухцилиндровом печатном станке! Также предлагается печать на гектографе». В номере от 12 ноября 1905 г. рассказывается, что типографщик Г. Ф. Лавкрафт, наследник «Печатной компании Провиденса», владеет уже тремя станками и пятью новыми гарнитурами. Стоимость печати визитных карточек – всего 5 ц. за дюжину. К последней странице Rhode Island Journal of Astronomy за январь 1906 г. прикреплена профессионально оформленная карточка:

Г. Ф. ЛАВКРАФТ

ПЕЧАТЬ КАРТОЧЕК И МАЛОТИРАЖНОЙ ПРОДУКЦИИ

Основана в 1902 г. Энджелл-стрит, 598

Быстрое и высококачественное выполнение любых заказов (размером до 3 × 5 дюймов) по низким ценам.

НОВЫЙ ПЕЧАТНЫЙ СТАНОК «ЭКСЕЛЬСИОР» И ВСЕ ВИДЫ ШРИФТОВ.

ПЕЧАТЬ ВИЗИТНЫХ КАРТОЧЕК – ВСЕГО 5 Ц. ЗА ДЮЖИНУ.

Пробный заказ по договоренности.

Раз Лавкрафт активно рекламировал печатные услуги, то, по-видимому, получал заказы на малотиражную печать от родных и друзей. Однако к апрелю 1906 г. компания «окончательно прекратила свое существование» из-за каких-то «проблем с Rhode Island Journal of Astronomy», и всех постоянных клиентов Лавкрафт направлял к мистеру Реджинальду Миллеру на Ирвинг-авеню, 7, а печатные станки, гарнитуры и прочее оборудование выставил на продажу.

В то время Лавкрафт изо всех сил старался вернуться к нормальной жизни и писательству после смерти деда и переезда в другой дом. Вероятно, ему помогали друзья. Первым делом они возродили «Нью-Анвик» на пустующем участке земли по соседству:

«С визуальной точки зрения это был мой главный шедевр. Вместе с Честером и Гарольдом Манро я построил деревушку из раскрашенных домиков и своими руками соорудил все для сада. Некоторые деревья убрал, другие оставил, проложил дорожки, в нужных местах разместил кустарники и садовые вазоны, взятые из старого дома. Тропинки были из гравия, их границы я обозначил камнями, также добавил несколько стен и пирамид из камней. Меж двух деревьев поставил деревянную лавку, потом еще одну между двумя другими. Выровнял большое пространство, покрытое травой, и сделал из него газон с солнечными часами по центру. Другие части сада оставались неровными, и я постарался придать им вид загородного участка среди леса. Вода через систему каналов отводилась в вырытую лично мной сточную яму. Вот в таком райском местечке были написаны многие из моих ранних подростковых работ»³³².

Лавкрафт бросил эту затею в возрасте семнадцати лет, когда «с ужасом» осознал, что уже вырос из подобных увлечений. Свою деревушку он передал соседскому мальчишке помладше, который жил напротив участка.

«Детективное агентство Провиденса» тоже возродилось примерно в 1905 г. В Rhode Island Journal of Astronomy от 7 мая 1905 г. можно увидеть такое объявление: «“Детективное агентство Провиденса” вновь открыло свои двери. Ставки прежние. Быстрое рассмотрение гражданских и уголовных дел. Низкие цены. Детективы Г. Ф. Лавкрафт и Ч. П. Манро». Однако уже в номере от 21 мая 1905 г. появляются два отдельных объявления: «Частный детектив Г. Ф. Лавкрафт. Бывший сотрудник ДАП» и еще одно, похожее, только с именем Честера Манро. Если друзья и были в ссоре, то длилась она недолго, ведь уже в следующем выпуске (28 мая 1905 г.) напечатана реклама некоего «Детективного агентства Ист-Сайда. Организовано в мае 1905 г. (Лучшее в Ист-Сайде)». Имена не указаны, но Лавкрафт и Манро наверняка снова объединились. В журнале по астрономии за июнь 1906 г. сообщается о возобновлении ДАП: «Все как прежде. Остерегайтесь подражателей. Управляющие Картер и Брейди». Думаете, какие-то новые ребята? Вряд ли. Очевидно, Лавкрафт и Честер Манро взяли себе псевдонимы в честь самых известных детективов из бульварных романов, Ника Картера и Олд Кинга Брейди. Как и Rhode Island Journal of Astronomy, ДАП тоже породило нескольких имитаторов. В номере за июль 1906 г. находим негодующую заметку о том, что «одно низкопробное агентство пытается с нами соперничать. БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ!!». Подобные объявления больше не появлялись, значит, наглых подражателей удалось усмирить.

Возобновились и выступления Лавкрафта с оркестром «Блэкстоун». В Rhode Island Journal of Astronomy от 16 апреля 1905 г. появляется реклама оркестра, в которой Г. Ф. Лавкрафт и Ч. П. Манро указаны как ведущие музыканты («Хорошая музыка за низкую цену»). Объявления печатаются вплоть до октября 1906 г., а в январе 1906 г. нам сообщают о «новом репертуаре – соло для тенора и баритона», а также «фонографических концертах». Судя по всему, Лавкрафт пробовал себя в пении, что подтверждается письмом от 1918 г.:

«Около десяти лет назад у меня появилась идея отобрать у синьора Карузо звание величайшего в мире лирического певца, так что я записал свои странные завывания на ни в чем не повинный валик для фонографа. Матери, кстати, понравилось, но мамы редко бывают беспристрастными критиками, и вскоре я позаботился о том, чтобы обличающий меня компромат был уничтожен. Затем я попытался умерить свои амбиции и сделать запись попроще, что-нибудь трогательное и печальное в духе баллад Джона Маккормака. Получилось немного лучше, хотя все равно так сильно смахивало на вой умирающего фокстерьера, что после записи я вроде как случайно выронил и повредил валик»³³³.

Очень жаль, что записи не сохранились, ведь нам доподлинно не известно, как звучал голос Лавкрафта. В письме от 1933 г. он перечисляет хиты 1906 г.: «Когда козодой поет маргариткам», «Когда пересмешник поет в лесной чаще», «Я буду ждать в сумерках, Женевьева», «Золотой осенью, моя милая Элейн». Возможно, именно эти песни Лавкрафт исполнял перед публикой и записывал на фонограф. В том же письме он добавляет: «… голоса военного оркестра “Блэкстоун” сильно изменились, правда?.. Были плохими, а стали еще хуже, как мог бы осуждающе подметить сторонний наблюдатель, однако мы все продолжали вопить и выкрикивать эти чертовы песни парикмахерских квартетов!»³³⁴

На тот период также пришелся расцвет загородного клуба «Грейт медоу». Лавкрафт вместе с друзьями ездил на велосипеде в деревню Рехобот, что в восьми милях от Провиденса (по шоссе 44, которое прежде называлось Тонтон-Пайк), в Массачусетсе, недалеко от границы между штатами. Там они нашли небольшую деревянную хижину с каменным дымоходом и сделали к ней пристройку – «размером больше, чем сама хижина»³³⁵, – где можно было устраивать какие угодно игры. И хижину, и дымоход построил ветеран Гражданской войны Джеймс Кей, помогавший им, вероятно, и с сооружением пристройки³³⁶. Вернувшись сюда в 1921 г., Лавкрафт и Гарольд Манро обнаружили, что почти ничего не изменилось: «Столы стояли на прежних местах, стены все так же украшены картинами, стекла целы. Нигде не отошла отделка, а в бетонном камине до сих пор лежали камешки в виде первых букв названия клуба “ЗКГМ”»³³⁷. Около двадцати пяти лет назад я и сам видел эти камни, однако во время недавней поездки обнаружил, что они разбросаны в разные стороны. Сейчас от хижины остался только каменный дымоход, да и он уже разваливается. Во времена Лавкрафта это местечко наверняка выглядело чудесно. Игры в хижине он относит к возрасту шестнадцати-восемнадцати лет; помимо братьев Манро в них участвовали Рональд Апхэм, Стюарт Коулман и Кеннет Таннер. Интересно, почему они выбрали для своих приключений именно Рехобот? Может, у кого-то из ребят поблизости жили родственники.

В том же возрасте Лавкрафт заинтересовался огнестрельным оружием. Напомню, что на момент создания первого «Детективного агентства Провиденса» он, в отличие от других мальчишек, носил с собой настоящий револьвер. Со временем он собрал довольно впечатляющую коллекцию винтовок, револьверов и другого огнестрельного оружия: «После 1904 г. я долгое время пользовался винтовками двадцать второго калибра и стрелял очень даже неплохо, пока зрение не начало меня подводить»³³⁸. В связи с этим Лавкрафт потерял интерес к стрельбе, и в Rhode Island Journal стали появляться объявления вроде: «Меняю новый казнозарядный карабин 50–70 на астрономические приборы» (7 мая 1905 г.). Позже в одном из номеров (8 октября 1905 г.) он добавляет, что покупал карабин за двенадцать долларов, а продает всего за два с половиной. Также для обмена предлагается целевой пистолет двадцать второго калибра «стивенс» модели «даймонд», купленный за пять долларов и «стрелявший всего два-три раза» (14 мая 1905 г.). Даже когда семья лишилась денег Уиппла, Лавкрафт все равно без вопросов получал желаемое.

Впрочем, стрельба из винтовки была единственным видом спорта, который интересовал Лавкрафта. Ко всем другим видам спорта, как командным, так и одиночным, он относился с пренебрежением, считая их недостойными интеллигентного человека. Гарольд У. Манро (еще один друг Лавкрафта из старших классов, не путать с Гарольдом Бейтманом Манро) вспоминает, что в школе они с Говардом часто спорили насчет пользы занятий спортом: «Однажды я с уверенностью заметил, что спорт благотворно влияет на тело, а это, в свою очередь, благотворно влияет и на мозг. Лавкрафт с широкой улыбкой моментально привел опровергающий мою теорию пример: успеваемость одного из самых выдающихся спортсменов школы Хоуп колебалась от неутешительной до просто жалкой». Возможно, данный рассказ связан и с другой историей, поведанной Манро: «Генри Г. Марш, квотербек и третий бейсмен, жил на Энджелл-стрит напротив Говарда. Полный энтузиазма по поводу предстоящего чемпионата, Генри однажды попытался продать Говарду билет на игру. Никакой критики не последовало, однако затея с треском провалилась. Больше Генри с билетами к нему не совался. Говард и спорт оказались несовместимы»³³⁹. Подобное отношение сохранялось на протяжении всей жизни Лавкрафта: предложение сыграть в карты, решить кроссворд или посмотреть матч встречалось с презрением.

Интересно, что со временем Лавкрафт начал привлекать Честера и Гарольда Манро к своим интеллектуальным занятиям и в некоторых работах даже указывал их в качестве помощников и коллег. В Rhode Island Journal за март 1906 г. сообщается, что у Гарольда дома по адресу Паттерсон-стрит, 66 открылась метеорологическая подстанция. Три месяца спустя мы узнаем о создании «Астрономического общества Провиденса», которое было сформировано еще в 1904 г., хотя в журнале прежде не упоминалось. К номеру за апрель 1907 г. прикреплено следующее объявление (его наверняка напечатал Лавкрафт):

АСТРОНОМИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО ПРОВИДЕНСА

ОСНОВАНО В 1904 Г. ГЛАВА: Г. Ф. ЛАВКРАФТ

Организация, направленная на развитие изучения звездного неба.

Приглашаются все заинтересованные в астрономии, так как наше общество предоставляет полезные сведения и сотрудничество. Все дела ведутся по почте, поэтому вступать могут и лица за пределами Провиденса. Незнакомым с данной наукой предлагается обучение. От членов общества требуются только ежемесячные отчеты. ВСЕ БЕСПЛАТНО.

Хотите получить дополнительную информацию и членскую карточку прямо СЕЙЧАС?

Пишите по адресу: США, штат Род-Айленд, г. Провиденс, Энджелл-стрит, 598

В июне 1906 г. один из братьев Манро помогал Лавкрафту, выступавшему с лекцией о Солнце в Историческом клубе Ист-Сайда, и менял диапозитивы во время его речи. В журнале за июль 1906 г. сообщается, что общество успешно развивается, привлекая новых членов, и всем его участникам теперь рекомендуется вести астрономический и метеорологический дневник. Следующие лекции провели 7 декабря 1906 г. и 4 января 1907 г., для последней из них было подготовлено целых 50 диапозитивов («Лекцию посетило много слушателей»). Исторический клуб Ист-Сайда, как я полагаю, состоял из школьных друзей Лавкрафта. Позже мы узнаем, что они продолжали устраивать такие встречи на протяжении нескольких лет.

Совсем другой была лекция, с которой 25 января 1907 г. Лавкрафт выступил в Клубе для мальчиков в Первой баптистской церкви³⁴⁰, серьезной организации. Правда, я сомневаюсь, что он состоял в этой церкви: если сложности с воскресной школой (см. ниже) относятся к 1902 г., то вряд ли вскоре после этого его позвали бы обратно. Однако сам факт его выступления с лекцией указывает на то, что Лавкрафт уже стал довольно известным специалистом по астрономии, тем более к тому времени его работы часто печатали в местных изданиях.

Примерно после смерти дедушки в жизни Лавкрафта, личной и интеллектуальной, появились две новые фигуры мужского пола и старшего возраста: его дяди доктор Франклин Чейз Кларк (1847–1915) и Эдвард Фрэнсис Гэмвелл (1869–1936).

Лавкрафт познакомился с Гэмвеллом в 1895 г., когда тот начал ухаживать за его тетей Энни Эмелин Филлипс³⁴¹. Эдвард и Энни поженились 3 января 1897 г. – шестилетний Говард был шафером на их свадьбе³⁴² – и уехали жить в Кембридж, штат Массачусетс, где Эдвард работал редактором финансового отдела в газете «Хроники Кембриджа» (Cambridge Chronicle, 1896–1901), затем в «Трибуне Кембриджа» (Cambridge Tribune, 1901–1912), а также в «Финансовом маяке Бостона» (Boston Budget and Beacon, 1913–1915)³⁴³. Энни с Эдвардом часто приезжали в Провиденс, особенно после рождения Филлипса Гэмвелла, единственного кузена Лавкрафта по материнской линии, который появился на свет 23 апреля 1898 г. (Марион Роби Гэмвелл, второй их ребенок, родилась в феврале 1900 г. и прожила всего пять дней.) Лавкрафт вспоминал, что больше всех любил изображать дядю Эдварда, когда тот заходил в гости к Энни на Энджелл-стрит, 454³⁴⁴. Гэмвелл научил Говарда греческому алфавиту в возрасте шести лет, и, как утверждает Лавкрафт, именно благодаря обширным возможностям его дяди как редактора он начал издавать Rhode Island Journal of Astronomy³⁴⁵.

С доктором Кларком у Лавкрафта складывались более близкие отношения, чем с Гэмвеллом, и после смерти Уиппла, который заменял Говарду отца, эта роль перешла к Кларку. В 1869 г. Франклин Чейз Кларк получил степень бакалавра гуманитарных наук в Брауновском университете (как позже, в 1894 г., и Эдвард Ф. Гэмвелл), в 1869–1870 гг. учился в Медицинской школе Гарварда (где его однокурсником, скорее всего, был Оливер Уэнделл Холмс), а после учебы в Колледже для терапевтов и хирургов в Нью-Йорке получил квалификацию врача. У него также имелась степень магистра гуманитарных наук Колумбийского университета³⁴⁶. 10 апреля 1902 г. Кларк женился на Лиллиан Деборе Филлипс. Бракосочетание предположительно прошло в Провиденсе, так как в то время он жил и вел медицинскую деятельность по адресу Олни-стрит, 80. Лавкрафт, наверное, участвовал в свадебной церемонии, хотя нигде об этом не упоминает. Судя по всему, примерно тогда Лиллиан покинула родной дом на Энджелл-стрит, 454 и стала жить с мужем. «Он написал много работ по медицине, естественной истории, краеведению и генеалогии, а в 1905 г. был избран членом Исторического общества Род-Айленда»³⁴⁷, – пишет Кеннет У. Фейг о Кларке.

Хотя Кларк был человеком науки, его влияние на юного Лавкрафта в большей мере связано с художественной литературой. Кларк переводил на английский Гомера, Вергилия, Лукреция и Стация (Говард до конца своих дней хранил неопубликованные работы Кларка – переводы поэм Вергилия «Георгики» и «Энеида»³⁴⁸, правда, что с ними случилось потом, – неизвестно), и когда Лавкрафт рассказывает, что дядя «помог выправить мой несовершенный стиль», он имеет в виду не только стихи, но и прозу. Затем он добавляет: «Я всегда считал и до сих пор считаю его уровень недостижимым и при этом так жаждал его одобрения, что часами сидел над своими сочинениями, лишь бы добиться немного похвалы. Я ловил каждое его слово, как Джеймс Босуэлл в разговоре с доктором Джонсоном, однако не мог избавиться от безнадежного чувства неполноценности»³⁴⁹. Влияние Кларка можно увидеть уже в самых ранних работах Лавкрафта, к примеру, в «Маленьких стихотворениях, том II» (1902).

Впрочем, хочется верить, что воздействие Кларка никак не отразилось на единственном сохранившемся поэтическом творении Лавкрафта, написанном между «Маленькими стихотворениями» и несколькими стихами в 1912 г. «De Triumpho Naturae: Триумф природы над северным невежеством» (июль 1905 г.) посвящено Уильяму Бенджамину Смиту, автору книги «Цветная линия: Краткое описание от имени нерожденных» (1905), и стало первой откровенно расистской работой Лавкрафта (и далеко не последней). В двадцати четырех строках Лавкрафт изложил основные аргументы из книги Смита: Гражданская война была трагической ошибкой, освобождение черных и наделение их гражданскими и политическими правами – глупость, и своими действиями аболиционисты лишь обеспечили вымирание расы чернокожих в Америке:

 
Жестокий черный, схожий с обезьяной зверь,
Слишком долго пировал.
Далекие небеса направят его народ
К мучительной смерти.
Против воли Божьей янки освободили рабов
И таким образом подписали им смертный приговор.
 

Не будем обращать внимания на крайне лицемерные воззвания к Богу, в которого Лавкрафт давно перестал верить. Как, по его мнению, «приказанье Бога» поможет в уничтожении чернокожих? Данный аргумент не совсем понятен, поэтому обратимся к первоисточнику. В своей книге Смит утверждает, что со временем чернокожие вымрут из-за наследственной биологической неполноценности, а также физиологической и психологической слабости. Смит приводит длинную цитату некого профессора У. Б. Уилкокса:

«Имеющиеся медицинские доказательства указывают на то, что они намного больше подвержены таким болезням, как брюшной тиф и чахотка, а также заболеваниям, вызванным сексуальной безнравственностью. Ранее я уже заявлял, что число преступлений, совершенных неграми как на севере, так и на юге, быстро растет. Вам, мои слушатели, куда лучше известно, останется ли эта раса в целом такой же счастливой, радостной и уверенной в будущем – или беспечной, – как до войны. Могу сказать лишь одно: в своих исследованиях я ни разу не столкнулся с возражениями по поводу мнения о том, что жизнерадостность этой расы понемногу исчезает, что они несут на себе чрезмерное бремя ответственности, что низшие классы негров возмущены, а те, что повыше, не уверены в оптимистичном исходе. Если данное суждение верно, могу только добавить, что эта раса, пожалуй, является пагубным источником распада и смерти нации»³⁵⁰.

В результате чего Смит приходит к выводу, явно отразившемуся в стихотворении Лавкрафта:

«В каком же странном свете теперь предстает война между штатами, ее причина и конечный исход! Если отбросить в сторону вопросы политической философии, то Север хотел освободить негров, а Юг – удержать их в неволе. В качестве рабов негры вели безопасное, прямо-таки тепличное существование, и их раса процветала. Отважные защитники негров пролили немало крови и потратили немало денег, чтобы разрушить тюремные стены рабства, избавить их от душного мрака темниц и вывести на свежий воздух и солнечный свет. Однако не успели те оказаться на свободе, как вдруг под воздействием ветерка и яркого света начали чахнуть и умирать!»³⁵¹

В защиту «De Triumpho Naturae» можно сказать лишь то, что в стихотворении Лавкрафта меньше злобы, чем в сочинении Смита.

Мы не раз будем обращаться к расистским взглядам Лавкрафта: от этой темы невозможно уклониться, но мы попробуем ее обсудить, несмотря на затруднения, без лишних эмоций и не забывая о том, какие нравы царили в его время. Вряд ли к пятнадцати годам у Лавкрафта сформировались четкие взгляды на расовую проблему. На его позицию наверняка повлияло окружение и воспитание. Вспомним, как Уинфилду Скотту Лавкрафту привиделось, будто над его женой надругался «негр»: очень вероятно, что расовые предрассудки передались его двухлетнему сыну. В 1920-х Лавкрафт крайне оскорбительно высказывался насчет чернокожих в письмах к тете Лиллиан, которая, скорее всего, разделяла его чувства, как и другие члены семьи.

Многое объясняет рассказ самого Лавкрафта о его юношеских взглядах на данный вопрос, связанных с реакцией на поступление в школу Хоуп-Стрит в 1904 г.:

«Хоуп-Стрит располагалась неподалеку от северной части города, поэтому в школе училось много евреев. Там во мне и зародилось неискоренимое отвращение к семитской расе. В учебе они достигали блестящих успехов, продуманно и схематично блестящих, однако их цели были корыстны, а манеры – грубы. Уже спустя недолгое время я прослыл в школе известным антисемитом»³⁵².

Последнее заявление было сделано Лавкрафтом с некой гордостью, а весь этот отрывок ставит в довольно неудобное положение тех, кто оправдывает автора по той причине, что он никогда не предпринимал каких-либо непосредственных действий против ненавистных ему расовых или этнических групп, а лишь изливал свои комментарии на бумаге. Конечно, не совсем ясно, что он такого натворил в старших классах, чтобы заслужить репутацию антисемита: возможно, речь идет о публичном проявлении враждебных настроений, пусть и только в устной форме.

Расистские взгляды Лавкрафта проявлялись по-разному, здесь же я хочу поговорить конкретно о его предубеждении против чернокожих. До конца жизни писатель верил в биологическое (в противоположность культурному) превосходство белых над черными и утверждал, что с целью предотвращения смешения рас необходимо сохранять дискриминацию. Подобное мнение стало распространяться в конце восемнадцатого века – в биологической неполноценности темнокожих были уверены и Томас Джефферсон, и Вольтер – и укоренилось на протяжении девятнадцатого. В «Следах Творения» (1843) Роберта Чемберса (эта книга имелась в библиотеке Лавкрафта) выдвигалась предарвиновская эволюционная теория, согласно которой человечество в своем развитии прошло несколько этапов, от низшей (чернокожей) до высшей (европеоидной) расы. В 1858 г. Авраам Линкольн заявлял, что «между белыми и черными существует физическое различие, из-за которого, как я считаю, эти две расы никогда не смогут жить в условиях социального и политического равенства». В 1906 г. Теодор Рузвельт утверждал в письме: «Я полностью согласен с вами в том, что в массе, как раса целиком, они сильно уступают белым». Генри Джеймс в 1907 г. упоминал «группу черномазых оборванцев, [которые] отдыхали и загорали поблизости»³⁵³.

Я привожу эти цитаты не для того, чтобы как-то оправдать Лавкрафта, а чтобы показать, как широко были распространены подобные взгляды среди интеллигенции в 1905 году. Особенно враждебно к иностранцам и темнокожим относились жители Новой Англии – в основном по экономическим и социальным соображениям. В 1894 г. в Бостоне основали Лигу за ограничение иммиграции, и ее первым председателем стал Джон Фиске, чьими работами по антропологии позже восхищался Лавкрафт. В Провиденсе, как и во многих других крупных городах, имелся «негритянский» район с четкими границами; в детстве Лавкрафта это была территория к северу от Олни-стрит. В письме с воспоминаниями о юных годах он рассказывает о «мрачном участке лесов Коул на севере, за которыми начинался “Нигервилль”, откуда ходили [в школу Слейтер-Авеню] Клэренс Парнелл, Аза Морс, бедняки Брэнноны и белые голодранцы Тейлоры, чей отец чинил печки в школах Слейтер-Авеню и Ист-Мэннинг…»³⁵⁴

Любопытно, что оскорбительный стишок Лавкрафта появился как раз в тот период, когда на борьбу с расовыми стереотипами вышло новое поколение афроамериканских политических лидеров и представителей интеллигенции. Когда в 1903 г. был опубликован знаковый сборник эссе У. Э. Б. Дюбуа «Души черного народа», он произвел сенсацию, хотя Лавкрафта явно не впечатлил. Поэзию («Лирика скромной жизни», 1896) и романы («Забава богов», 1902) Пола Лоренса Данбара высоко оценили Уильям Дин Хауэллс и другие критики. Впрочем, работы афроамериканских писателей останутся в тени еще до расцвета Гарлемского ренессанса в 1920-х, когда о себе заявят Зора Ниэл Херстон, Клод Маккей, Джин Тумер и Лэнгстон Хьюз. Ни одного из вышеперечисленных авторов Лавкрафт не читал, хотя в пик развития этого движения находился в Нью-Йорке.

А читал он, естественно, расистскую белую литературу тех времен: воспевателей «южной ностальгии» вроде Томаса Нельсона Пейджа (он, как Лавкрафт и Уильям Бенджамин Смит, поддерживал идею об «идиллической» жизни черных рабов на плантации), открытых негроненавистников, таких как Томас Диксон-мл., и писателей наподобие Фрэнка Норриса и Джека Лондона, которые бездоказательно верили в неполноценность «примитивных» людей и моральное право белых на превосходство. Позже Лавкрафт признавался, что читал и роман («Клановец», 1905), и пьесу («Клановец: Американская драма», 1905) Диксона, на которых основан фильм «Рождение нации»³⁵⁵, и, вполне возможно, ознакомился с ними, когда они только появились в печати. В библиотеке писателя имелся и другой агрессивный расистский роман Диксона, «Пятна леопарда» (1902). В Гражданской войне Лавкрафт на протяжении всей жизни занимал сторону Юга, причем сложилась эта позиция еще в детстве. По его словам, вместе с Гарольдом Манро они были «солидарными друг с другом конфедератами и постоянно разыгрывали все битвы из Гражданской войны в парке Блэкстоун»³⁵⁶. Еще в 1902 г. Лавкрафт написал коротенькое стихотворение в защиту Конфедерации «КША. 1861–1865: Звездному кресту ЮГА» и положил его на стол Эбби А. Хэтэуэй, учительницы из Слейтер-Авеню, чей отец воевал в Северной армии³⁵⁷.

Работы по научному опровержению расизма начали появляться только на рубеже веков, и основными среди них были новаторские исследования Франца Боаса (1858–1942) и других исследователей данного направления. Пятнадцатилетнего мальчишку можно простить за то, что в 1905 г. он не обратил особого внимания на эту работу, а вот что насчет сорокалетнего мужчины в 1930 году? В данном случае Лавкрафт действительно заслуживает порицания, и об этом мы еще поговорим позже.

«De Triumpho Naturae» – единственное проявление данной неприглядной черты в юношеских взглядах и сочинениях Лавкрафта, в остальном же он продолжал заниматься изучением науки. Более серьезной работой, написанной в 1905 г. – вероятно, по инициативе и под руководством Франклина Чейза Кларка, – стал «Справочник по памятникам Древнего Рима». Заметка о его выходе (под названием «Указатель памятников Древнего Рима») появилась в Rhode Island Journal of Astronomy от 30 июля 1905 г. в разделе «Скоро в печати». Вот описание книги:

«Справочник по памятникам Древнего Рима, автор – Г. Ф. Лавкрафт. К книге прилагаются биографии некоторых великих римлян, в том числе Ромула, Тарквиния Гордого, Л. Квинция [sic] Цинцинната, М. Туллия Цицерона, Г. Юлия Цезаря, Г. Октавия, М. Ульпия Траяна, Т. Флавия Сабина, Ф. Юстиниана и многих других, живших в период с 1 по 1353 г. A. V. C. (с 753 г. до н. э. по 600 г. н. э.). Цена 50 ц.».

В Rhode Island Journal of Astronomy от 13 августа 1905 г. сообщается, что книга уже вышла и «будет печататься на гектографе по подписке». К сожалению, в работу не удалось включить «Жизни великих римлян», вместо этого к справочнику прилагался другой труд, «бесценный для начинающих изучать древнеримскую историю или литературу» (подробности не указаны). При стоимости в 50 центов это была самая значительная работа Лавкрафта на тот момент – по крайней мере, самая объемная. Жаль, что она не сохранилась. Для списка биографий отлично подобраны знаменитые деятели эпохи Римской республики и выдающиеся императоры. Также Лавкрафт с удовольствием пользовался римским летоисчислением (A. V. C. = «Ab Urbe Condita», от основания города) вместо навязанного христианами календаря.

Благодаря данному произведению Лавкрафт попрактиковался в написании объемной прозы, а практика ему определенно требовалась, раз уж в 1902 г. лучшим, что он смог сочинить, стал рассказ «Таинственный корабль». Сомневаюсь, что Кларк интересовался «странным» жанром, впрочем, даже если он всего лишь убедил Лавкрафта читать меньше бульварных романов и переключиться на стандартную литературу, в том имелась своя польза. За три года, прошедшие с момента написания «Таинственного корабля», определенно случилось нечто невероятное, и остается лишь сожалеть, что до нас не дошли написанные за данный период рассказы, включая те, что Лавкрафт сочинил под влиянием Ж. Верна. Так или иначе, рассказ «Зверь в подземелье» поражает читателя зрелостью и языковым мастерством.

Черновой вариант истории был написан весной 1904 г.³⁵⁸, еще до переезда из дома № 454 на Энджелл-стрит, а финальная версия датирована 21 апреля 1905 г. Лавкрафт сообщает, что «целыми днями торчал в библиотеке»³⁵⁹ (в общественной библиотеке Провиденса), собирая информацию о Мамонтовой пещере в Кентукки, ставшей местом действия его рассказа. Лавкрафт не сразу пришел к тому, чтобы использовать в произведениях только сведения из первоисточников.

В «Звере в подземелье» рассказывается о мужчине, который постепенно осознает, что заблудился в Мамонтовой пещере и его, возможно, никогда не найдут. Он то жаждет спастись, то покорно смиряется с судьбой. Когда герой вдруг начинает кричать, чтобы привлечь внимание гида (он попал в пещеру с туристической группой), на его зов приходит странное шаркающее существо. В темноте его не разглядеть, герой только слышит, как оно приближается. Пытаясь защититься, он швыряет в монстра камни и наконец наносит ему смертельное ранение. Мужчина бежит прочь, сталкивается с гидом и приводит того на место своей встречи с «чудовищем». Выясняется, что это был самый обычный человек, много лет назад заплутавший в пещере.

Рассказ хорошо написан, сюжет захватывает, хотя концовку можно угадать задолго до того, как о ней драматично сообщает автор («Убитое мной существо, странное чудище из загадочной пещеры, оказалось ЧЕЛОВЕКОМ!!»). Самое интересное в истории – подробное изображение рассказчика и главного героя, который от первого лица сообщает о неустойчивости своей психики, вызванной необычной ситуацией. Поначалу герой, подобно Лавкрафту, заявляет, что, несмотря на тяжелое состояние, он, как человек, «всю жизнь посвятивший изучению философии», «испытывал немало удовольствия от способности сохранять хладнокровие». И все же его флегматичная вроде бы наружность не выдерживает натиска мрачной пещеры и приближения чудовища: «Из окружавшей меня темноты, которая, казалось, с силой сдавливала мое тело, больное воображение выхватывало жуткие, омерзительные очертания». Позже герой признается, что «в его разуме поселился беспричинный суеверный страх». Внешний рациональный настрой рушится при встрече с неизвестным – в дальнейшем с этим столкнутся многие главные герои рассказов Лавкрафта.

Кульминация искусно предсказывается еще в четвертом абзаце, задолго до встречи персонажа с «монстром»:

«Я слышал о группе туберкулезников, которые поселились в гигантском гроте с якобы чистым и целительным воздухом и стабильной температурой, где в итоге их ждала странная и жестокая смерть. Проходя мимо с экскурсией, я взглянул на печальные руины их покосившихся домиков и попытался представить, какое необычное влияние могло бы оказать длительное проживание в этой огромной и безмолвной пещере на здорового и энергичного человека вроде меня».

Такого рода предзнаменования Лавкрафт будет часто использовать в своих взрослых рассказах, практически выкладывая концовку в самом начале, в результате чего главным захватывающим элементом истории становится то, как именно герои придут к финалу. Правда, в данном случае с помощью подобного предсказания автор хотел показать странную связь между рассказчиком и «чудищем», которую герой затем все время отвергает. Даже само название намекает на то, что из-за уединенного существования жертва лишилась человечности. На протяжении истории его называют то «диким зверем», то «животным», то «существом» и даже «созданием», однако главный герой осознает: что-то не так. «Поведение существа казалось весьма странным», ведь оно передвигалось то на двух, то на четырех ногах. В тусклом свете рассказчик увидел в нем черты «человекообразной обезьяны огромных размеров», а при ближайшем рассмотрении обнаружились некоторые физиологические особенности, не присущие ни одной обезьяне. Фактически нас наводят на мысль о том, что и сам главный герой мог превратиться в такое же «чудище» несмотря на то, что был «здоровым и энергичным» человеком. Более того, в момент спасения он начинает «бессвязно бормотать» подобно животному.

Хотя позже Лавкрафт называл рассказ «чересчур серьезным и напыщенным»³⁶⁰, «Зверь в подземелье» – отличное произведение, существенный шаг вперед, если вспомнить, что автору было всего четырнадцать лет, и сравнить эту историю с незрелым «Таинственным кораблем». Лавкрафт верно заявлял, что «это был первый мой рассказ, достойный прочтения»³⁶¹. Значительного влияния других авторов в нем не заметно. Возможно, история является своего рода зеркальным отражением «Убийства на улице Морг» Э. По, где, наоборот, за якобы человеческими действиями на самом деле скрывалась обезьяна. Не будем сильно вдаваться в подробности, отмечу лишь, что в этом рассказе тоже нет никаких упоминаний сверхъестественного. Стиль повествования очень старомодный, особенно для истории, которая вроде бы происходит в наши дни, а еще слегка вычурный («И никогда впредь я не узрею блаженного солнечного света, не увижу прекрасных холмов и долин чудесного мира снаружи, в моем разуме более не поселится малейшая толика неверия»). При всем том «Зверь в подземелье» – первая работа Лавкрафта, в которой заметно сходство с его будущими произведениями. Он нащупал свой слог и в дальнейшем будет его оттачивать.

В «Алхимике» снова заметен прогресс и в стиле, и в манере написания. Антуан, последний из графов де К., рассказывает о своей жизни и родословной. Все представители его древнего аристократического рода обитали в величественном замке во Франции, окруженном густым лесом, однако над домом повисло смертельное проклятие. Достигнув совершеннолетия, Антуан наконец-то узнает о вероятной причине проклятия, прочитав передаваемый из поколения в поколение документ. В тринадцатом веке в поместье обитал некий Мишель («в связи с его зловещей репутацией получивший прозвище Мове́, то есть Зло») с сыном Шарлем по кличке Колдун. Эти двое занимались черной магией и, по слухам, искали эликсир жизни. Жители считали, что именно они замешаны в исчезновении многих местных детей. Когда пропадает Годфри, младший сын графа Анри, тот нападает на Мишеля и в порыве ярости убивает его, но Годфри находят живым, и тогда Шарль, узнавший о случившемся, накладывает на семью заклятье:

 
Пусть ни один из семьи убийц
Не переживет твоего возраста границ!
 

Он бросает в лицо Анри какой-то пузырек, и тот мгновенно умирает. С тех пор все потомки графа, как и он сам, доживают только до тридцати двух лет. Проклятье не теряет силу уже сотни лет, и Антуану остается лишь жить с мыслью о том, что и его постигнет та же участь. Бродя по безлюдному и заросшему паутиной замку, Антуан находит тайный подвал, а в нем – ужасного на вид человека «в длинной средневековой тунике темного цвета и шапочке». Этот мужчина рассказывает ему о том, что Колдун Шарль сам убил Анри, а потом и Годфри, когда тот достиг возраста отца. Антуан спрашивает, каким же образом проклятие работало дальше, «ведь Колдун Шарль, естественно, давным-давно уже умер». Человек вдруг нападает на Антуана, тот бросает в него факел, и объятый пламенем незнакомец раскрывает всю правду:

«“Глупец! – вскрикнул он. – Ты так и не понял, в чем мой секрет? Не хватает мозгов, чтобы узнать того, кто целых шесть веков убивал твоих предков, исполняя страшное проклятье? Разве я не упомянул о великом эликсире жизни? Хочешь узнать, как была раскрыта тайна алхимии? Это все я! Я! Я прожил шестьсот лет ради мести, ведь мое имя КОЛДУН ШАРЛЬ!”»

Концовка рассказа тоже не удивит внимательного читателя, ведь Лавкрафт опять заранее на нее намекал, однако наиболее примечателен «Алхимик» своей атмосферой. Раз Мишель Мове был убит в тринадцатом веке, а Колдун Шарль прожил шестьсот лет, то действие происходит в девятнадцатом веке, и Лавкрафт создал убедительную средневековую обстановку. В какой-то момент главный герой даже замечает: «Мое уединенное существование никоим образом не затронула современная наука, я жил так, будто на дворе все еще Средние века».

Здесь, как и в рассказе «Зверь в подземелье», в основе истории лежат чувства повествователя. Правда, в «Алхимике» заметнее просматривается влияние Э. По, например, в зацикленности героя на своем психологическом состоянии, а многие детали заставляют вспомнить слова Лавкрафта о том, что он «чувствовал родство с мрачными героями По и их сломанными судьбами». Антуан происходит из великого и древнего рода, но «из-за нищеты, едва позволяющей сводить концы с концами, и гордого имени, представители которого не могут облегчить свою участь, занявшись какой-нибудь торговой деятельностью, потомкам не удалось сохранить поместье в его первоначальном великолепии». В результате Антуан, единственный ребенок в семье, проводит все время в одиночестве, «склонившись над старинными книгами в библиотеке, где бродят тени, и бесцельно расхаживая по замку в вечном полумраке», его не пускают играть с «крестьянскими детьми», живущими неподалеку. Это намеренно искаженное, но все равно узнаваемое описание детства и воспитания самого Лавкрафта.

Наконец, «Алхимик» – еще и первый из сохранившихся рассказов Лавкрафта, в котором открыто действуют потусторонние силы, хотя и проявляются довольно неожиданным образом. Читателя заставляют поверить в то, что сверхъестественный элемент в истории – это проклятие колдуна, из-за которого графы умирают в возрасте тридцати двух лет, а на самом деле в их смертях нет ничего загадочного, так как убийства совершал человек. А вот необычным оказывается сам убийца, Колдун Шарль, сумевший магическим образом продлить себе жизнь, чтобы отомстить за смерть отца. По концовке видно, что Лавкрафт по-прежнему не может отказаться от излишней драматичности, – кстати, с этим у него будут возникать трудности в течение всей писательской карьеры.

На последней странице рукописи «Зверя в подземелье» написано следующее:

Истории ужаса

I. «Зверь в подземелье»

Г. Ф. Лавкрафт

(Период: современный)

Обратите внимание: уже тогда, судя по оформлению, Лавкрафт планировал подготовить сборник рассказов, правда, неизвестно, какие еще истории должны были в него войти. Рукописный вариант «Алхимика» не сохранился, и мы не знаем, входил ли он в данный сборник. Если «Зверь в подземелье» – история «современная», то «Алхимика» Лавкрафт мог включить в предполагаемый раздел «старинных» историй, хотя, как я уже говорил, основное действие рассказа происходит в девятнадцатом веке.

Крайне важно отметить, что «Зверь в подземелье», насколько можно судить, – первая работа Лавкрафта, не прошедшая, в отличие от всех остальных его юношеских сочинений, через замысловатый процесс «публикации»: не указана цена, нет ни названия вымышленного издательства, ни каталога других книг. Таким образом, эта история становится первым образчиком отвлеченного и бескорыстного самовыражения, которое впоследствии станет основой художественных взглядов автора.

Остается только догадываться, какие еще рассказы написал Лавкрафт в следующие три года, ведь он заверяет, что в 1908 г. уничтожил почти все истории, написанные за последние пять лет, сохранив только две из них³⁶². В более взрослом возрасте Лавкрафт обнаружил тетрадь с названием одного из утраченных рассказов – «Исчез, но куда?» (1905). «Вот так рассказец! В заголовке передана вся его судьба»³⁶³, – иронично замечал он. Было и еще одно произведение, под названием «Картина» (1907), в котором, как пишет Лавкрафт в своей «Тетради для творческих заметок», речь шла об «ужасающей картине». В другом источнике он рассказывает следующее:

«Герой, живущий на одном из парижских чердаков, нарисовал загадочное полотно, отражающее всю квинтэссенцию ужаса. Как-то утром прямо у мольберта находят его расцарапанное и изуродованное тело. Похоже, в страшной схватке картину уничтожили, но в одном углу сохранился небольшой кусочек холста… на котором коронер, к своему ужасу, видит точную копию когтя, что нанес художнику смертельные увечья»³⁶⁴.

Здесь видны смутные намеки на «Овальный портрет» Э. По, где художник, нарисовав портрет жены, забрал у нее все жизненные силы и перенес их на полотно.

Что касается еще одного рассказа того периода, нам известен его сюжет, но название не сохранилось. «Много лет назад у меня появилась идея о римской колонии в Америке, и в 1906 или 1907 году я даже начал писать на эту тему рассказ (только дело происходило не в США, а в Центральной Америке), правда, так его и не окончил»³⁶⁵. А история получилась бы интересная, ведь в ней сочетались два типа интересов, которые, по утверждению самого Лавкрафта, составляли суть его личности, – любовь к древнему и любовь к странному. Вряд ли в рассказе шла речь о чем-то сверхъестественном, и поэтому, даже если бы Лавкрафт его дописал, он не вошел бы в задуманный им сборник «Историй ужаса». Судя по описанию, история относилась к жанру исторического фэнтези и повествовала о плавании древнеримского судна, направлявшегося в Южную Америку через Атлантику, и встрече римлян с местными жителями, народом майя. Уже в ту пору Лавкрафт увлекался загадочными древними цивилизациями Центральной и Южной Америки, и этот интерес не угасал в течение всей его жизни.

К 1908 г., когда у Лавкрафта случилось четвертое за его юные годы «подобие срыва», он решил, что не будет писать серьезную прозу, а вместо этого посвятит себя научным трудам и беллетристике, и его выбор на тот момент нельзя назвать необоснованным, несмотря на талантливые рассказы «Зверь в подземелье» и «Алхимик». Сомневаюсь, что он посылал эти сохранившиеся произведения или какие-либо другие истории в журналы и издательства, а если и посылал, то наверняка получил отказ – скорее всего, из-за старомодной манеры письма. Тем не менее у Лавкрафта накопилось внушительное количество научных публикаций, и разумно предположить, что он желал стать профессионалом в этой области.

В настоящую прессу Лавкрафт впервые попал с письмом (от 27 мая 1906 г.), которое напечатали в Providence Sunday Journal от 3 июня. В письме под заголовком «Никакого прохождения Марса» (его однозначно придумал редактор) он указывает на простейшую ошибку из письма к редактору, напечатанного 27 мая, – Марс не может проходить перед Солнцем, так как он находится за пределами орбиты Земли. А то самое письмо (озаглавленное «Грядут трудные времена») написал астролог, некий Томас Хайнс-мл. из Сентрал-Фолс, Род-Айленд, утверждавший следующее: «Полагаю, что в связи с прохождением Марса и Сатурна этим летом Провиденс и Бостон пострадают от серьезных пожаров»³⁶⁶. Далее Хайнс предсказывал смерти Папы Римского Пия X (умер в 1914 г.) и императора Николая II (умер в 1918 г.) и землетрясения в Новой Англии. Лавкрафт всего этого не выдержал и перед тем, как указать на фактическую ошибку, насмешливо добавил: «Опустим тот факт, что астрология является псевдонаукой, недостойной серьезного рассмотрения…»

16 июля 1906 г. Лавкрафт отправил письмо в «Сайентифик американ», касавшееся темы поиска планет в Солнечной системе за Нептуном. К его великому удовольствию, письмо опубликовали в номере от 25 августа 1906 г. под заголовком «Транснептуновые планеты». Лавкрафт написал его не в ответ на какую-либо статью из журнала, а просто с целью предложить обсерваториям всего мира объединить силы в поиске планет Солнечной системы за пределами Нептуна, ведь многие астрономы подозревали об их существовании. Если они «сплотят усилия и будут ежеминутно делать снимки эклиптики, как это происходит при “охоте” на астероиды, то, возможно, обнаружат новые небесные тела». Любопытно, что Лавкрафт отвергает возможность поиска такого рода планет с помощью математических расчетов, а ведь именно так, по большому счету, в 1930 г. был открыт Плутон.

На этом он не остановился. Рассылка писем во имя науки продолжилась, и в Providence Sunday Journal от 12 августа 1906 г. под заголовком «Земля не полая» напечатали его письмо, написанное шестью днями ранее, в котором говорилось о гипотезе полой Земли, выдвинутой в книге Уильяма Рида «Фантомы полярных зон» (1906), ставшей основой статьи в номере от 5 августа. Лавкрафт методично опровергает аргументы в пользу этой гипотезы, приведенные в книге (точнее, в статье, ведь он признается, что саму книгу не читал): эллиптичность Земли вызвана не отверстиями на полюсах, а влиянием центробежной силы; полярное сияние – вовсе не следы извергающихся вулканов; не существует никаких «открытых полярных морей», так как суша вокруг обоих полюсов скована замерзшей водой; поверхностная гравитация сильнее на экваторе, а не на полюсах, и т. д.

Письмо, судя по всему, было напечатано целиком, и оно значительно объемнее предыдущих двух (которые, возможно, опубликовали в сокращенном виде): целых девять абзацев и пятьсот слов. Быть может, в «Провиденс сандэй джорнал» или других журналах появлялись еще какие-то его заметки, потому что на письмо о полой Земле я наткнулся совершенно случайно, когда искал что-то другое.

Примерно в то же время Лавкрафт начал вести астрономические колонки в двух местных газетах, Pawtuxet Valley Gleaner и «Трибуне Провиденса» (Providence Tribune) (утренние, вечерние и воскресные выпуски). Статьи в Gleaner начинают появляться с 27 июля 1906 г. и после месячного перерыва выходят еженедельно до конца года, в Tribune – с 1 августа 1906 г. и далее ежемесячно до 1 июня 1908 г.

В деревушке Феникс, штат Род-Айленд, которая теперь является частью города Уэст-Уорик (к юго-западу от Провиденса), выходила еженедельная газета Pawtuxet Valley Gleaner, основанная в 1876 г. Джоном Х. Кэмпбеллом и Рубеном Капроном. Позже Кэмпбелл стал единственным владельцем газеты, выступая одновременно в качестве редактора и издателя³⁶⁷. Лавкрафт описывал ее как «деревенскую газету» и утверждал, что Филлипсы читали ее еще с тех пор, как жили в Грине³⁶⁸. В другом источнике он рассказывает подробнее:

«В тех краях, откуда родом предки моей матери, эта деревенская газета считалась главным источником авторитетного мнения, и в нашем доме продолжали ее читать по старой памяти. На западе Род-Айленда фамилия “Филлипс”, словно волшебный ключик, открывает все двери, и в Gleaner с удовольствием согласились напечатать все, что пишет внук Уиппла Филлипса. Я перестал вести колонки для газеты, только когда она закрылась»³⁶⁹.

Не очень понятно, как долго Лавкрафт писал для этой газеты. В процитированном выше письме он сообщает, что «с 1906 по 1908 год я заваливал Pawtuxet Valley Gleaner своими статьями», однако последний сохранившийся номер газеты датирован 28 декабря 1906 г. Судя по заметкам в конкурирующем издании, «Ежедневной газете Потаксет-Вэлли» (Pawtuxet Valley Daily Times), Gleaner действительно продолжала выходить еще как минимум в течение 1907 г. Так как письмо относится к 1916 году и в нем Лавкрафт вспоминал о событиях менее чем десятилетней давности, нам остается лишь поверить его словам о том, что газета существовала по 1908 г. и он писал для нее вплоть до закрытия.

В те годы Лавкрафт все еще продолжал выпускать Rhode Island Journal of Astronomy, поэтому неудивительно, что статьи для Gleaner он брал в том числе из своего размножаемого на гектографе журнала. К примеру, материал под названием «Есть ли жизнь на Луне?» (Gleaner, 14 сентября 1906 г.) был основан на прошлогодней серии статей из журнала по астрономии (3, 10 и 17 сентября 1905 г.), «Сумеет ли человек добраться до Луны?» (Gleaner, 12 октября 1906 г.) тоже появлялся в Rhode Island Journal в виде серии с апреля по июль 1906 г. «Луна», самая длинная из опубликованных в Gleaner статей (19 октября 1906 г.), выходила серией в Rhode Island Journal of Astronomy с августа 1906 г. по январь 1907 г. В объявлении в номере за октябрь 1906 г. сообщается, что всю серию статей «можно приобрести целиком в виде книги с картонной обложкой за 50 ц.», а значит, к тому моменту все материалы уже были написаны.

В статьях для Gleaner Лавкрафт не только предоставляет информацию об астрономических явлениях за месяц, но и старается обучить читателей основам этой науки (он еще не раз предпримет такие попытки). В данном случае он выбрал провокационные вопросы о Марсе, Луне и Солнечной системе, которые, как ему (справедливо) казалось, вызовут интерес публики. Лавкрафт осторожно назвал «не только возможной, но и вполне вероятной» гипотезу Персиваля Лоуэлла о том, что марсианские каналы имеют искусственное происхождение и были созданы для ирригации. Возвращаясь к вопросу о подобных каналах на Луне, он согласился с теорией Пикеринга, утверждавшего, что это глубокие борозды, покрытые инеем. Также он отвергал существование планеты Вулкан (расположенной предположительно между Меркурием и Солнцем)³⁷⁰ и вновь отправил письмо в «Научный журнал Америки» (Scientific American), предлагая искать транснептуновые планеты с помощью астросъемки. Что касается крайне важного вопроса «Сумеет ли человек добраться до Луны?», Лавкрафт считал, что почти все трудности – нехватка кислорода, отсутствие гравитации, чрезвычайно низкая температура – преодолимы, за исключением проблемы с «движущей силой» для запуска спутника с Земли. Он рассматривал следующие три варианта:

а) запустить снаряд с экипажем из гигантской пушки;

б) поместить между Землей и выбранным средством передвижения что-то вроде щита, блокирующего силу гравитации;

в) запустить снаряд с помощью электрического отталкивания.

Наиболее вероятным Лавкрафту казался третий вариант, хотя он сомневался, что подобное путешествие «станет возможным при жизни тех, кто сейчас читает эти строки».

Статьи для Providence Tribune кажутся менее интересными, потому что в них довольно сухо рассказывается о важных небесных явлениях каждого месяца, и со временем информация начинает повторяться. Впрочем, они заслуживают внимания, поскольку были опубликованы вместе с иллюстрациями автора: к шестнадцати из двадцати статей прилагались нарисованные от руки карты звездного неба, а в одном из номеров (вечерний выпуск Tribune от 3 марта 1908 г.) вообще напечатали только рисунок без текста (тот же рисунок вместе со статьей появился в утреннем выпуске за день до этого).

По словам Лавкрафта, из-за одной такой статьи чуть не вышла крайне неловкая ситуация, когда в 1907 г. Уинслоу Аптон познакомил его с астрономом Персивалем Лоуэллом, который выступал с лекцией в Сейлз-Холл в Брауновском университете.

«Страдая в семнадцать лет от большого самомнения, я испугался – а вдруг Лоуэлл читал мои статьи? Говорил я с ним довольно уклончиво, и знаменитого исследователя, к счастью, больше интересовал мой телескоп и мои научные труды, нежели разговоры о Марсе. Вскоре профессор Аптон увел его на сцену, а я поздравил себя с тем, что сумел избежать катастрофы!»³⁷¹

В этом воспоминании многое не сходится. Во-первых, в статьях для Tribune не упоминаются гипотезы Лоуэлла о происхождении каналов и предполагаемых обитателях Марса, во-вторых, хотя в письме Лавкрафт твердит, что «никогда не верил и ни за что не поверю в теории Лоуэлла», в статье для Pawtuxet Valley Gleaner он открыто заявляет, что считает их «вполне вероятными». Так как же на самом деле прошла встреча Лавкрафта с Лоуэллом?

Смею предположить, что приобретение подержанной пишущей машинки «Ремингтон» 1906 г., которую Лавкрафт купил за свои собственные деньги, как раз связано с публикацией статей по астрономии. Он не использовал машинку в подготовке своих научных журналов (их он всегда писал от руки) и даже, судя по всему, не печатал на ней рассказы (машинописных текстов того периода не сохранилось), значит, пишущая машинка понадобилась Лавкрафту для работы над колонками по астрономии – единственными его материалами, которые тогда публиковались. Кстати, тем самым «Ремингтоном» он пользовался всю жизнь.

Лавкрафт также утверждал, что в 1906 г. написал объемный трактат под названием «Краткий курс описательной, практической и наблюдательной астрономии для начинающих и широкой аудитории»: «Он даже был напечатан и проиллюстрирован от руки (около ста пятидесяти страниц), но ни один экземпляр не сохранился»³⁷². Более того, данная работа, как ни странно, не упоминается ни в одном из номеров Rhode Island Journal of Astronomy за 1906 и 1907 гг. В письме от 1918 г. Лавкрафт говорил, что в 1906 г. «начал писать книгу – полное руководство по астрономии»³⁷³, но не сказал, была ли она закончена. Скорее всего, Лавкрафт дописал книгу, однако до нас дошел лишь один ее раздел в виде отдельного трактата под названием «О небесных объектах для всех», в предисловии к которому указано: «Бо́льшая часть этой работы также опубликована в “Кратком курсе астрономии” того же автора». Это самое значительное из всех научных сочинений Лавкрафта.

Цитата из «Исповеди неверующего», приведенная в самом начале главы, показывает, как сильно изучение астрономии повлияло на понятия Лавкрафта о Вселенной, и это философское пробуждение мы как раз можем отнести к 1906 г. До этого речь шла только о различных конфликтах с представителями церкви в воскресной школе. Уже на первом занятии, если оно действительно состоялось в возрасте пяти или семи лет, Лавкрафт встал на сторону римлян в гонении христиан, только не с целью выступить против церкви, а просто потому что он увлекался историей и культурой Древнего Рима. По его словам, в девять лет он решил устроить нечто вроде экспериментального курса по сравнению религий: притворялся, будто следует какой-то определенной вере, чтобы понять, насколько она убедительна. Очевидно, ни одна из религий ему не приглянулась. Что и привело к заключительному конфликту в воскресной школе:

«Отлично помню споры с учителями из воскресной школы ближе к концу принудительного ее посещения! Мне было двенадцать лет, и я доводил их до отчаяния. Ответы моих благочестивых наставников никогда меня не удовлетворяли, и они сильно расстраивались, когда я говорил, что хватит принимать все на веру. В их маленьком мирке семитской мифологии не знали о существовании логических рассуждений. Наконец я осознал, что они безнадежно привязаны к своим безосновательным догмам и традициям, и поэтому перестал воспринимать их всерьез, а воскресную школу с тех пор считал лишь местом для безобидного подшучивания над праведными простачками. Мама, увидев это, больше не заставляла меня туда ходить»³⁷⁴.

Я бы многое отдал, чтобы поприсутствовать на одном из тех занятий. Проходили они, скорее всего, в Первой баптистской церкви, которую по-прежнему посещала мать Лавкрафта. Трудно понять, почему она вновь решила настаивать на учебе в воскресной школе по прошествии нескольких лет и после такой неудачной первой попытки. Возможно, она все больше волновалась из-за того, что сын вел уединенный образ жизни – к тому времени он уже серьезно увлекся астрономией, – а его скептические и атеистические взгляды, которые он наверняка не стеснялся открыто выражать, вызывали у нее ужас.

Впрочем, годы астрономических исследований привели к формированию нового взгляда Лавкрафта на жизнь – космизма, который станет основой его философской и художественной мысли:

«К тринадцати годам я был совершенно потрясен мимолетностью и незначительностью человеческой жизни, а к семнадцати, когда я написал несколько работ, где особенно тщательно разбиралась эта тема, сформировались все основные аспекты моих пессимистичных взглядов в духе космизма. Тщетность бытия поражала и удручала меня, и я утратил былой энтузиазм, связанный с прогрессом человечества, который вселял надежду» («Исповедь неверующего»).

Здесь не рассказывается, почему изучение астрономии привело к развитию «пессимистичных взглядов в духе космизма», а далее в этом же эссе есть лишь намек на истинную причину такого состояния: «Я всегда был приверженцем космизма и как будто смотрел на человечество с другой планеты, считая его представителей просто интересным видом для изучения и классификации». Отвергнув веру в божество в качестве научно необоснованной (позже писатель отмечал, что «одного знания примерных масштабов видимой вселенной достаточно, чтобы навсегда избавиться от мыслей о существовании бога, который только и делает, что заботится о ничтожных жителях нашей планеты»³⁷⁵), Лавкрафт понял, что мы (скорее всего) одни во Вселенной – по крайней мере, установить контакт с внеземными расами мы не в состоянии – и что ничтожность планеты и ее населения в количественном отношении (как в пространстве, так и во времени) означает ее ничтожность и в качественном отношении. Мы еще поговорим о том, насколько подобные взгляды обоснованны, когда дойдем до момента их более серьезного развития в жизни Лавкрафта.

У философских интересов Лавкрафта было одно довольно интересное последствие: следуя инстинкту реформиста, он попытался заняться обучением народных масс – точнее, одного из их представителей:

«В библиотеке я столкнулся с подающим надежды мальчиком из Швеции: он работал в книгохранилище, и я пригласил его домой, чтобы расширить его знания (мне исполнилось пятнадцать, ему примерно столько же, хотя швед был ниже ростом и выглядел помладше). Я решил, что обнаружил нового Мильтона (он проявлял большой интерес к моей работе), и часто развлекал его в своей библиотеке, несмотря на возражения мамы. Тогда я верил в равенство и отчитывал юного шведа, если он обращался к моей матери “мэм”, ведь будущий ученый не должен разговаривать как слуга! Однако вскоре в нем открылись качества, которые мне пришлись не по душе, и я был вынужден бросить парня на произвол его плебейской судьбы»³⁷⁶.

Данное воспоминание представляет для нас большой интерес. Речь идет об Артуре Фредлунде, жившем по адресу: Эдди-стрит, 1048, на другом берегу реки Провиденс, в западной части города. Лавкрафт всерьез взял друга под крыло, ведь в Rhode Island Journal of Astronomy за сентябрь 1906 г. указывается, что Фредлунд (несомненно, с помощью Лавкрафта) возродил Scientific Gazette, не выпускавшийся с сентября 1905 г., и стал редактором вестника. Если Лавкрафт позволил парню возглавить одно из своих научных изданий, значит, он действительно видел в нем большой потенциал. Подробно о случившемся Лавкрафт не рассказывал, а потому неизвестно, что за неприятные «качества» проявились у Фредлунда.

Стюарт Коулман никогда не упоминал о каких-либо «возражениях» со стороны матери Лавкрафта, так что она обычно не запрещала Говарду приводить домой остальных друзей. Почему же она не хотела видеть у себя дома Фредлунда? Вероятно, так проявлялся ее снобизм. Лавкрафт и сам, будучи новоанглийским аристократом, осознавал свою принадлежность к определенному классу, как можно судить по его комментарию насчет «белых голодранцев Тейлоров», учившихся в школе Слейтер-Авеню. На протяжении жизни он верил то в аристократию класса и происхождения, то в аристократию ума, а иногда одновременно и в то, и в другое, но постепенно склонялся в пользу второго, хотя важность родословной тоже не отрицал. В то время как мы видим, аристократия ума вышла на первый план в связи с увлечением наукой и ролью наставника для ученика, который «проявлял большой интерес» к его работе. Возможно, проявившиеся во Фредлунде «плебейские» качества привели Лавкрафта к мысли, что не надо целиком отвергать значимость классовой принадлежности.

В 1908 г. Лавкрафт стоял на пороге взрослой жизни: он довольно хорошо учился в Хоуп-Стрит, накопил огромный багаж знаний по химии, географии, астрономии и метеорологии, а также добился успехов в беллетристике как латинист, поэт и автор прозы. Казалось, ему предначертана карьера в научной области: можно, как преподаватели из Оксфорда, одновременно писать детективы, учить студентов астрономии, а в свободное время сочинять рассказы в жанре ужасов. Итак, не по годам развитому и хорошо образованному молодому человеку было гарантировано успешное будущее.

Однако из-за четвертого «подобия срыва» все планы пошли под откос, и Лавкрафт уже не вернулся к так называемой нормальной жизни. Этот срыв стал одним из самых серьезных в его жизни, и в каком-то смысле Говард так от него и не оправился.