Kitobni o'qish: «Бану»

Shrift:

Глава 1

За окнами школы стоял один из тех прозрачных весенних дней, когда солнце уже припекало почти по-летнему, а деревья всё ещё не спешили покрываться молодой зеленью. По школьному двору ветер гонял прошлогодние листья, время от времени поднимая их над землёй, а из приоткрытого окна кабинета истории доносился запах влажной почвы и нагретого солнцем камня.

Бану сидела на третьей парте у окна и изо всех сил старалась сохранять видимость внимания.

Учитель уже давно рассказывал о древних цивилизациях, и его спокойный, обстоятельный голос постепенно сливался для неё в монотонный поток слов.

— ...Племена, населявшие эти территории, постепенно переходили от разрозненных поселений к более сложным формам общественного устройства. Возникали первые города, развивались торговые пути, устанавливались связи между отдалёнными областями...

Бану скользнула взглядом по циферблату часов.

До звонка оставалось двадцать три минуты.

Она едва заметно вздохнула и подперла щёку ладонью. История никогда не входила в число её любимых предметов, особенно когда речь заходила о давно исчезнувших народах, древних поселениях и торговых путях, названия которых она забывала едва ли не сразу после контрольных работ. Возможно, всё это действительно было интересно, но Бану искренне не понимала, зачем тратить столько времени на изучение чужого прошлого, когда впереди её ждала собственная жизнь, обещавшая куда больше впечатлений.

Её интересовало настоящее, а ещё больше — будущее.

Она мечтала о больших городах, где по вечерам улицы сияли миллионами огней, где в дорогих ресторанах ужинали элегантно одетые люди, а витрины магазинов манили платьями, стоимость которых, как ей казалось, могла превысить цену всей мебели в её комнате. Бану хотелось путешествовать, бывать на вечеринках, знакомиться с интересными людьми и однажды оказаться в том мире, который пока существовал для неё преимущественно на фотографиях и экране телефона.

Она была уверена, что заслуживает такой жизни. Ей оставалось окончить школу, получить образование и найти способ пробиться туда, где, как ей казалось, начиналось настоящее счастье. Бану пока не понимала, что, измеряя людей достатком и внешностью, сама лишает себя возможности увидеть в них то, что действительно имеет значение.

Бану незаметно сунула руку в карман пиджака и нащупала жевательную резинку. Прикрывшись раскрытым учебником, она осторожно развернула фантик и отправила жвачку в рот, стараясь не шуршать обёрткой.

Учитель тем временем продолжал объяснять:

— Развитие торговли, в свою очередь, способствовало культурному обмену между народами. Люди перенимали друг у друга ремёсла, обычаи, знания...

Бану едва заметно закатила глаза и потянулась к маленькому зеркальцу, лежавшему рядом с тетрадью. Сделав вид, будто проверяет записи, она взглянула на своё отражение и поправила выбившуюся прядь волос.

Сегодня она себе нравилась. Даже очень.

Она чуть приподняла подбородок, повернула голову к окну, оценивая, как выглядит со стороны, и вдруг заметила в зеркале отражение Лейлы, сидевшей неподалёку.

Подруга смотрела прямо на неё.

Бану вопросительно подняла брови, и Лейла едва заметным движением глаз указала в сторону стены.

Этого оказалось достаточно.

Бану чуть повернула зеркальце, чтобы увидеть другую часть класса.

Севиль сидела за партой у стены, склонившись над тетрадью. Она старательно записывала объяснения учителя, время от времени сверяясь с учебником, словно действительно собиралась запомнить каждое его слово.

Бану почти никогда с ней не разговаривала. Севиль не обижала её, не вмешивалась в её дела и не давала поводов для открытой неприязни. Однако между ними существовала дистанция, которую Бану никогда не пыталась преодолеть. Девушка просто не принадлежала к её кругу, а потому оставалась для неё кем-то незначительным, на кого не стоило тратить ни времени, ни внимания.

Взгляд Бану скользнул ниже и остановился на обуви одноклассницы.

Туфли были тёмными, с невысокими каблуками и потёртыми носами. Они выглядели старомодно, и Бану несколько мгновений разглядывала их, прежде чем уголки её губ приподнялись в насмешливой улыбке.

Она снова посмотрела на Лейлу.

Та прикрыла рот ладонью, скрывая смех.

Бану закрыла зеркальце и перевела взгляд на Наргиз, сидевшую впереди. Их глаза встретились, и Бану едва заметно кивнула в сторону Севиль.

Наргиз сразу поняла, что подруга что-то задумала.

План сложился почти мгновенно.

Когда прозвенел звонок, класс ожил. Задвигались стулья, ученики заговорили о предстоящем уроке физкультуры, а из коридора донёсся шум торопливых шагов.

Бану вышла из кабинета вместе с Лейлой и Наргиз.

— Я всё-таки не понимаю, зачем она купила именно это платье, — сказала Лейла, продолжая какой-то начатый ещё на уроке разговор. — Оно ей совершенно не идёт.

— Потому что ей нравится, — невозмутимо ответила Бану. — Иногда людям достаточно полюбить вещь, чтобы решить, будто она красивая.

— Это ты сейчас про платье или про себя?

Бану рассмеялась.

— Про себя я вообще молчу. Я безупречна.

Подруги дружно засмеялись и направились в раздевалку.

До начала физкультуры оставалось несколько минут.

Севиль уже переодевалась. Она сняла туфли и аккуратно поставила их возле скамьи, после чего достала из сумки спортивную форму.

Бану заметила обувь почти сразу.

Она обменялась быстрым взглядом с Лейлой, и та ответила едва заметной улыбкой.

Дождавшись, когда Севиль отвернётся к своему шкафчику, Бану наклонилась, подхватила одну туфлю и передала её Лейле. Та, словно ничего особенного не произошло, прошла мимо Наргиз и незаметно вручила обувь ей.

Вторую туфлю Бану взяла сама.

Как раз в этот момент у двери появился Эльвин. Он собирался уходить из раздевалки, когда девушка остановила его и протянула ему добычу.

— Возьми.

Эльвин посмотрел сначала на неё, затем на туфлю в её руке.

— Ты опять что-то придумала?

— А когда я придумываю что-нибудь плохое?

Он красноречиво взглянул на обувь.

— Это смотря для кого.

Бану улыбнулась, словно вопрос показался ей забавным.

— Просто помоги. И не задавай лишних вопросов.

Эльвин покачал головой, но туфлю всё-таки взял.

— Если нас поймают, я тебя не знаю.

— Не поймают, — уверенно ответила Бану.

Она произнесла это так легко, словно чужие неприятности были пустяком, который при желании можно уладить одной улыбкой.

Вскоре раздевалка опустела. Девушки отправились на урок, а Эльвин вышел во двор с туфлёй, которую ему передала Бану.

Когда раздевалка опустела, Бану, Лейла и Наргиз вышли во двор, где их уже ждал Эльвин с обеими туфлями.

— Ну и что теперь? — спросил Эльвин, разглядывая обувь. — Неужели вы действительно собираетесь оставить её здесь?

— Конечно, нет, — ответила Лейла. — Мы просто хотим, чтобы Севиль немного понервничала.

— А если она не найдёт туфли?

— Найдёт, — уверенно сказала Наргиз. — Только не сразу.

Эльвин покачал головой, но спорить не стал. Они выбрали дерево с высокими, крепкими ветвями. Эльвин забрался на нижнюю ветку, а Бану подала ему туфлю, которую до этого держала сама. Лейла передала ему вторую — ту, что получила от Наргиз. Эльвин зацепил обе туфли за ветку, после чего осторожно спустился на землю.

— Вот теперь другое дело, — довольно произнесла Бану. — Посмотрим, сколько времени ей понадобится, чтобы поднять голову.

Все рассмеялись и вернулись к школьному зданию, стараясь вести себя так, будто ничего не произошло.

Он не подвёл.

Севиль обнаружила пропажу, когда после урока физкультуры вернулась в раздевалку и стала собираться домой.

Она подошла к скамье, где оставила обувь, и остановилась, недоуменно глядя на пустое место. Сначала ей показалось, что она просто забыла, куда поставила туфли, но, обыскав сумку и заглянув под скамью, она поняла, что обувь исчезла.

— Девочки, вы не видели мои туфли? — спросила она, оборачиваясь к одноклассницам.

Лейла посмотрела на неё с таким невинным выражением лица, что заподозрить её было бы почти невозможно.

— Какие туфли?

— Мои. Я только что оставила их здесь, возле скамьи.

— Может быть, ты переставила их в другое место? — предположила Наргиз.

Севиль покачала головой.

— Нет, я точно помню, что поставила их сюда.

Она снова принялась искать: заглянула под соседние скамьи, проверила пространство возле шкафчиков, открыла сумку и даже посмотрела за дверь, словно кто-то мог по ошибке унести обувь в коридор.

— Здесь ничего нет, — заметила Наргиз, наблюдая за её поисками.

— Давайте посмотрим в коридоре, — предложила одна из девочек.

И начались поиски, в которых неожиданно приняли участие почти все оставшиеся в раздевалке ученицы. Кто-то заглядывал под скамьи, кто-то проверял коридор, другие расспрашивали девочек, которые переодевались раньше.

Бану тоже не осталась в стороне. Она присела и заглянула под ближайшую скамью, после чего с самым серьёзным видом покачала головой.

— Здесь ничего нет.

Севиль растерянно оглядела раздевалку. Она всё ещё надеялась, что кто-нибудь обнаружит туфли в самом неожиданном месте и всё закончится обычным недоразумением.

— Но я ведь только что оставила их здесь, — повторила она, уже не столько обращаясь к подругам, сколько пытаясь убедить саму себя.

— Может быть, кто-то случайно взял их, — сказала Лейла.

Севиль посмотрела на неё с недоумением.

— Зачем кому-то понадобились мои туфли?

На этот вопрос никто не ответил.

Бану пожала плечами.

— Не переживай. Может быть, скоро найдутся.

Её голос звучал участливо, и со стороны могло показаться, что она действительно хочет помочь. Только в глазах девушки пряталось веселье, которое она тщательно старалась не выдавать.

Севиль ещё раз взглянула на часы. Уроки подходили к концу, и оставаться в школе в надежде на чудо не имело смысла.

— Мне пора домой, — тихо произнесла она.

Она собрала вещи и перекинула сумку через плечо. Не найдя туфель, Севиль решила идти домой в кроссовках; перед выходом она ещё раз оглянулась на раздевалку, надеясь, что кто-нибудь всё-таки вспомнит, куда делась её обувь.

Все рассмеялись, и вскоре компания направилась к выходу из школьного двора.

Когда Бану вместе с подругами наконец вышла из школы, солнце уже клонилось к горизонту. Длинные тени пересекали двор, а ветер шевелил сухие ветви дерева у ограды.

Севиль уже направлялась к выходу, стараясь держаться подальше от остальных. Она опустила голову, будто внимательно разглядывала дорожку под ногами, но время от времени её плечи едва заметно вздрагивали. Девушка быстро проводила ладонью по щеке, стирая слёзы, и тут же оглядывалась, надеясь, что никто этого не заметил.

Бану заметила слёзы Севиль, но вместо сочувствия почувствовала лишь мимолётное раздражение: ей не хотелось признавать, что их шутка причинила кому-то настоящую боль. Она убеждала себя, что туфли не пропали навсегда и что ничего по-настоящему страшного не произошло. Так было проще — ведь иначе пришлось бы признать, что веселье одной компании обернулось унижением для другого человека.

По крайней мере, именно так Бану объясняла себе собственный поступок, не желая задумываться о том, что для Севиль эти туфли могли значить гораздо больше, чем для неё.

Подруги шли рядом, тихо переговариваясь, когда девушка вдруг произнесла:

— Представляете, иногда люди теряют что-нибудь, даже не догадываясь, что оно находится прямо у них над головой.

Лейла повернулась к ней.

— Значит, им следовало бы смотреть внимательнее.

— Совершенно верно, — ответила Бану с улыбкой. — Самые очевидные вещи порой оказываются там, где никто не догадается их искать.

Подруги засмеялись, стараясь не слишком громко привлекать к себе внимание.

Севиль услышала их разговор.

Она замедлила шаг, и лицо её изменилось: в насмешливых словах Бану ей почудился намёк, хотя она ещё не понимала, в чём именно заключалась шутка.

Девушка остановилась и медленно подняла голову.

Сначала её взгляд скользнул по нижним ветвям старого дерева, затем поднялся выше, к переплетению тонких, почти голых сучьев.

И вдруг замер.

На одной из высоких ветвей висели её туфли.

Обе.

Они были зацеплены за ветку так, что с земли их было трудно заметить, и теперь слегка покачивались от ветра.

Севиль несколько секунд не двигалась, словно увиденное не укладывалось у неё в голове. Потом она сделала шаг к дереву, продолжая смотреть вверх. На мгновение её лицо озарилось облегчением: туфли нашлись, значит, она не потеряла их и не придётся объяснять дома, куда они пропали.

Но облегчение быстро сменилось другим чувством.

Теперь она понимала.

Это не было недоразумением. Никто случайно не мог забросить обе туфли на такую высоту, а затем оставить их там. Кто-то специально устроил всё это, наблюдая за её поисками и притворяясь, что хочет помочь.

Севиль обернулась.

Бану и её подруги уже удалялись по дорожке. Их голоса постепенно стихали, но до Севиль всё ещё доносился смех.

Она смотрела им вслед, чувствуя, как к горлу подступает обида. Ей хотелось крикнуть, потребовать объяснений, заставить их остановиться и хотя бы раз посмотреть ей в глаза. Однако слова так и не сорвались с губ.

Бану не обернулась.

Она шла рядом с подругами, уверенная, что день закончился удачно и что маленькая шалость не заслуживает ни долгих разговоров, ни угрызений совести.

За её спиной ветер снова прошёлся по ветвям старого дерева. Одна из туфель качнулась, зацепилась краем за соседний сучок и замерла над землёй.

Севиль осталась стоять под деревом, а её обидчицы продолжали удаляться…

Глава 2

Последние школьные дни остались позади. Одиннадцатиклассники сдали выпускные экзамены и теперь с нетерпением ожидали результатов, от которых во многом зависели их дальнейшие планы. Самое трудное, казалось, уже закончилось: больше не нужно было каждое утро торопиться на уроки, просиживать часы за партами, готовиться к контрольным и вздрагивать при виде учителя, который входил в класс со стопкой проверенных тетрадей. Впереди наконец открывалось долгожданное лето, а вместе с ним — новая жизнь, пока ещё туманная, полная надежд и неизвестности.

Впрочем, окончательно расслабиться выпускникам не удавалось. Одни бесконечно обсуждали, как написали экзамены, вспоминая задания, в которых могли допустить ошибки, и сравнивая свои ответы с ответами одноклассников. Другие уже строили планы на поступление, выбирали университеты, представляли себя студентами и с тревогой ждали результатов. Родители интересовались каждым баллом, учителя напоминали о необходимости следить за объявлениями, а разговоры о будущем то и дело перемежались предположениями, сомнениями и надеждами.

Но было у одиннадцатиклассников и другое, куда более приятное занятие, которое на время заставляло забыть и об экзаменах, и о предстоящем поступлении.

Выпускной!

До торжественного вечера оставалось ещё несколько недель, и теперь подготовка к нему постепенно занимала всё больше места в жизни вчерашних школьников. Нужно было выбрать наряд, подобрать туфли, определиться с причёской и макияжем, договориться о фотографиях и решить множество мелочей, которые по отдельности казались незначительными, но вместе превращались в целое событие. Девушки обсуждали платья на переменах, в телефонных переписках и по вечерам, пересылали друг другу фотографии понравившихся моделей и часами спорили о том, какой цвет лучше подчеркнёт их внешность.

Бану, разумеется, тоже не собиралась оставаться в стороне.

Она уже успела мысленно примерить десятки нарядов, пересмотреть множество фотографий в интернете и составить собственное представление о том, каким должен быть идеальный выпускной вечер. Ей хотелось не просто красиво выглядеть — она мечтала произвести впечатление, услышать восхищённые комплименты и увидеть на фотографиях именно ту себя, которую давно представляла в своих фантазиях. Для Бану этот вечер был не только прощанием со школой, но и возможностью почувствовать, что перед ней действительно открывается дверь в новую, более яркую жизнь.

Возвращаясь из школы, усталые, но весёлые, девушки снова заговорили о любимой теме.

— Девочки, у нас осталось совсем мало времени!

— До чего? — с невинным выражением лица поинтересовалась Лейла.

— До выпускного!

— А-а-а, — протянула Бану с облегчённой улыбкой. — А я уже подумала, что ты собираешься сообщить нам о конце света.

— Для моего кошелька выпускной будет примерно тем же самым, — совершенно серьёзно ответила Наргиз.

Лейла рассмеялась, а Бану покачала головой, хотя и сама едва сдерживала улыбку.

Подруги направились по залитой солнцем улице, продолжая обсуждать предстоящий вечер. До выпускного оставалось несколько недель, но мысленно они уже были в праздничном зале — среди музыки, нарядных гостей, сияющих огней и фотографий, которые должны были сохранить память об этом времени.

Сегодня им хотелось говорить о нарядах и развлечениях, а не о взрослении, которое уже приближалось и вскоре должно было изменить привычный уклад жизни.

— Я точно хочу длинное платье, — мечтательно произнесла Лейла. — Только не слишком пышное, чтобы можно было нормально двигаться и танцевать.

— А я хочу такое, чтобы все обернулись, когда я войду в зал, — призналась Наргиз.

— Скромность — твоё второе имя, — усмехнулась Бану.

— Разумеется. Я вообще очень скромная. Просто моя скромность будет в платье с открытой спиной.

Девушки дружно рассмеялись.

Постепенно разговор перешёл от платьев к туфлям, от туфель — к причёскам и макияжу. Каждая уже представляла свой будущий образ, хотя окончательного решения пока ни у кого не было.

— Мне обязательно нужен хороший визажист, — заявила Лейла. — Если я буду краситься сама, на фотографиях меня потом никто не узнает.

— А я хочу стрелки, — сообщила Наргиз.

— Ты каждый раз хочешь стрелки, а потом пять минут рассматриваешь себя в зеркале и жалуешься, что похожа на разъярённую кошку.

— Значит, в этот раз буду разъярённой кошкой. Зато красивой!

Бану смеялась вместе с подругами, время от времени вставляя свои замечания. Все казалось удивительно простым и прекрасным: впереди был выпускной, затем лето, новые планы и знакомства. Никто из них пока не хотел задумываться о том, что школьная жизнь, казавшаяся бесконечной, скоро останется в прошлом.

Когда девушки подошли к перекрёстку, Лейла неожиданно остановилась и посмотрела на подруг.

— А почему мы вообще идём домой?

Наргиз удивлённо подняла брови.

— Потому что дома существует еда?

— Еда никуда не денется. А вот мы можем прямо сейчас заехать в торговый центр.

Бану даже не пришлось уточнять, какой именно.

— В тот самый?

— Конечно! В самый большой.

После этих слов решение было принято практически мгновенно.

Через некоторое время девушки уже входили в огромный торговый центр, расположенный в центре столицы. Как всегда, Бану почувствовала, будто переступила невидимую границу, отделявшую обыденную жизнь от другого, совершенно особенного мира.

Каждый раз, оказываясь здесь, Бану словно попадала в сказку.

Высокие витрины, мягкий свет, безупречно одетые манекены, огромные зеркала и аромат дорогих духов действовали на неё почти магически. Бану верила, что вещи за стеклянными дверями бутиков способны сделать счастливее любую девушку.

Ещё совсем недавно она сидела на занятиях, с нетерпением поглядывая на часы и мечтая поскорее оказаться дома, а теперь словно преобразилась: походка стала увереннее, взгляд оживился, а на губах появилась довольная улыбка.

Здесь она чувствовала себя свободной, красивой и почти неуязвимой — словно за пределами торгового центра оставались все заботы.

Она шла между витринами, рассматривая новые коллекции и останавливаясь возле особенно понравившихся вещей. Отсутствие скидок и близких праздников ничуть не мешало ей находить новые поводы для покупок.

— Девочки, посмотрите на эти туфли! — вдруг воскликнула она.

Наргиз даже не повернула головы.

— Нет.

— Ты ещё даже не посмотрела!

— Мне и смотреть не нужно. Я уже знаю, что они тебе нужны.

— Они прекрасны!

— У тебя дома уже есть прекрасные туфли.

— Но таких нет.

Наргиз наконец взглянула на витрину и тяжело вздохнула.

— Конечно, нет. Потому что это другая пара.

Бану совершенно невозмутимо кивнула.

— Вот именно.

Подруги снова рассмеялись и продолжили прогулку, обсуждая всё подряд: от новых коллекций до того, какой оттенок лака лучше подойдёт к выпускному наряду.

Однако спустя несколько минут Бану неожиданно остановилась посреди прохода. Лейла едва не столкнулась с ней и недоумённо обернулась.

— Что случилось?

Бану не ответила. Она смотрела вперёд, словно забыла, что рядом с ней кто-то есть. В её взгляде появилось такое выражение, что Наргиз и Лейла невольно замолчали и проследили за направлением её глаз.

За стеклом одного из бутиков стоял манекен в вечернем платье.

Изумрудном.

Несколько секунд девушки просто смотрели на него, не находя слов.

Глубокий зелёный цвет мягко переливался под светом витрины, а расшитые камнями разных оттенков зелёного детали мерцали, словно драгоценные капли росы. Изящный корсет подчёркивал силуэт, а от талии вниз струились мягкие складки ткани, придавая платью лёгкость и движение. В нём не было ничего лишнего, и именно эта сдержанная роскошь делала его особенно прекрасным.

У Бану перехватило дыхание.

Это было не просто красивое платье: в нём воплощалось всё, о чём Бану мечтала, представляя выпускной, — восхищённые взгляды, безупречные фотографии и ощущение, что хотя бы на один вечер весь мир будет принадлежать ей.

— Я хочу его… — наконец едва слышно произнесла она.

— Мы тоже, — почти одновременно ответили Наргиз и Лейла.

Подруги переглянулись, а затем все трое решительно направились к бутику.

Внутри их встретила продавщица — женщина средних лет с безупречной причёской и спокойным, профессионально приветливым выражением лица. Она внимательно выслушала вопрос Лейлы и перевела взгляд на платье, которое продолжало притягивать взгляды девушек.

— Сколько оно стоит? — спросила Лейла.

— Четыреста девяносто девять манатов.

У Бану внутри всё похолодело.

Наргиз округлила глаза и посмотрела сначала на платье, потом на подруг.

— Четыреста девяносто девять? Вот ведь жадные! До пятисот манатов одного маната не хватило. Наверное, специально оставили, чтобы мы чувствовали себя почти миллионерами.

Лейла тихо рассмеялась, но Бану было не до шуток.

Четыреста девяносто девять манатов.

Она мысленно прикинула, сможет ли попросить у отца такую сумму. Вряд ли. Он наверняка удивится, узнав, сколько стоит одно платье, и даже не станет обсуждать покупку. Мама тоже, скорее всего, откажет.

И всё же попробовать стоило.

Бану достала телефон и набрала её номер. Пока шли гудки, сердце колотилось так сильно, что ей казалось, будто его стук слышен всем вокруг.

Наконец мама ответила.

— Да, милая.

— Мам, привет! Как у тебя дела?

— Хорошо, спасибо. Ты уже идёшь домой? Тебя ждёт горячий ужин. Или ты опять с девочками зашла в магазин?

— Да, мам… — Бану нервно сглотнула. — Мамочка, тут такое…

— Дай угадаю: тебе нужны деньги. Что ты на этот раз увидела? — В голосе матери прозвучала знакомая усмешка.

Это немного приободрило Бану. Собравшись с духом, она заговорила быстрее, словно боялась, что не успеет убедить мать, если будет подбирать слова слишком долго.

— Мамочка, здесь такое платье! Ты даже не представляешь, какое оно красивое. Именно о таком я всегда мечтала. Я очень хочу надеть его на выпускной. Пожалуйста, разреши мне купить его. Для меня это действительно важно.

— Вот как? Настолько красивое? — с любопытством переспросила мама. — И сколько же оно стоит?

Бану глубоко вдохнула.

— Четыреста девяносто девять манатов.

На другом конце провода повисла пауза.

— Ты шутишь?

— Нет, мам.

— Бану, это слишком дорого для одного платья. Я не могу дать тебе такую сумму, поэтому даже не думай об этом.

Улыбка медленно исчезла с лица девушки.

— Мамочка…

Она сама не заметила, как в глазах выступили слёзы.

— Я тебя очень прошу. Оно мне так нравится! Я никогда ещё не видела ничего красивее.

— Я понимаю, милая, но это не значит, что мы должны покупать каждую понравившуюся тебе вещь.

— Но выпускной бывает только раз в жизни! — Голос Бану задрожал. — Я больше ничего не буду просить, честное слово. Обещаю! Только это платье. Пожалуйста, мамочка…

Слёзы покатились по её щекам. Бану поспешно вытерла их ладонью, но остановить плач уже не могла. Продавщица, до этого занимавшаяся своими делами, подняла голову, а несколько посетителей невольно обернулись на всхлипы девушки.

В трубке воцарилось молчание.

Бану стояла, крепко сжимая телефон, и боялась услышать окончательное «нет». Она знала, что мать любит её, но также знала, что та умеет быть непреклонной, когда речь заходит о деньгах.

Наконец мама тяжело вздохнула.

— Ладно.

Бану замерла, не сразу поверив услышанному.

— Покупай своё платье, — продолжила мать. — Но учти: это подарок на выпускной. Не рассчитывай, что после этого я буду оплачивать все твои новые желания. Даже если ты найдёшь туфли невероятной красоты под цвет платья.

Несколько секунд Бану молчала, ошеломлённая неожиданной победой.

— Деньги я переведу тебе на карту. Только обещай, что больше не будешь устраивать такие представления из-за каждой понравившейся вещи.

— Обещаю! — поспешно ответила Бану.

Бану понимала: мать уступила не потому, что платье было необходимо, а потому, что не выдержала её слёз. Но сейчас ей не хотелось задумываться о том, правильно ли она поступила.

— Спасибо, мамочка! Спасибо огромное! Я тебя очень сильно люблю!

— Я тоже тебя люблю, родная. А теперь возвращайся домой, а то мне уже интересно посмотреть, какой образ ты себе придумала.

— Хорошо! Я скоро буду!

Бану отключилась и ещё несколько секунд смотрела на экран телефона, словно ожидала, что разрешение матери исчезнет так же внезапно, как появилось.

Но нет. Она действительно согласилась.

Девушка подняла голову и повернулась к подругам.

Наргиз всё ещё печально смотрела на изумрудное платье.

— А мне мама отказала, — тихо сказала она.

Бану не смогла скрыть счастливой улыбки.

— А мне разрешила! Сейчас переведёт деньги.

Лейла тут же оживилась.

— Подожди! Я тоже позвоню маме!

Бану снова ощутила знакомое волнение.

Она вдруг посмотрела на платье совсем иначе. Ещё минуту назад оно было её заветной мечтой, а теперь, когда покупка стала реальной, мысль о том, что кто-то другой может получить его первым, показалась ей почти невыносимой.

Наргиз перевела взгляд с одной подруги на другую, явно догадываясь, к чему всё идёт.

— Девочки, вы ведь понимаете, что платье одно…

Но её уже никто не слушал.

Лейла быстро отошла в сторону, чтобы позвонить матери, а Бану снова открыла банковское приложение, проверяя, не поступили ли деньги.

— Кто первый оплатит, тому и платье! — решительно заявила Лейла, вернувшись к подругам.

— Согласна! — немедленно отозвалась Бану.

Они одновременно направились к кассе, каждая надеясь опередить другую.

Продавщица, до этого сохранявшая спокойствие, теперь выглядела растерянной. Перед ней стояли две взволнованные девушки с телефонами в руках, словно от этой покупки зависело нечто гораздо большее, чем выбор выпускного наряда.

Секунды тянулись мучительно медленно.

Бану не сводила глаз с экрана, ожидая перевода. Лейла делала то же самое, а Наргиз осталась чуть поодаль, наблюдая за происходящим с таким интересом, будто оказалась на настоящем соревновании.

— Только, пожалуйста, не подеритесь, — осторожно попросила продавщица.

— Не подерёмся, — одновременно ответили Бану и Лейла, даже не взглянув на неё.

В бутике воцарилась тишина.

Бану и Лейла стояли у кассы, не сводя глаз с экранов телефонов. Обе уже получили согласие матерей на покупку, и теперь оставалось лишь дождаться переводов.

— Деньги пришли! — почти одновременно произнесли они, заметив банковские уведомления.

Лейла быстро открыла приложение и первой протянула телефон продавщице.

Бану последовала за ней, стараясь не показать, насколько сильно нервничает. Ей казалось, что всё решат несколько секунд: если она промедлит, платье достанется подруге.

Продавщица повернулась к терминалу, а девушки замерли рядом, каждая надеясь, что именно её покупка будет оформлена первой.

Глава 3

— Тинь!

Короткий сигнал платёжного терминала прозвучал неожиданно громко. Лейла успела первой приложить телефон, и на экране кассы появилось подтверждение оплаты. Бану машинально взглянула на свой телефон, но её перевод уже ничего не менял: платье досталось подруге.

Покупка была завершена.

— Есть! — радостно вскрикнула Лейла.

Она победно вскинула руки и принялась пританцовывать прямо посреди бутика, забыв и о других покупателях, и о том, что ещё минуту назад сама едва сдерживала волнение.

Бану застыла на месте.

Бану застыла. Слёзы ещё не выступили на глазах, но в горле уже встал ком, а лицо словно окаменело. Несколько минут назад она представляла, как выйдет на выпускной в изумрудном платье, как взгляды окружающих обратятся к ней и как наконец почувствует себя по-настоящему красивой. Теперь эта картина рассыпалась: платье купила Лейла.

Бану тоже могла заплатить: мать согласилась перевести ей деньги. Но Лейла успела первой, и изменить случившееся было уже невозможно.

Счастливая обладательница платья, казалось, не замечала перемены в настроении подруги. Она вертелась перед зеркалом, поправляла волосы и пробовала танцевальные движения, словно уже стояла на выпускной сцене под аплодисменты.

Наргиз и Бану молча наблюдали за её представлением.

— Вот счастливица! — наконец произнесла Наргиз, улыбнувшись.

Бану посмотрела на Лейлу. Та попыталась выполнить особенно замысловатое движение, запуталась в собственных ногах и едва не потеряла равновесие, но тут же выпрямилась и продолжила танцевать с ещё большей уверенностью.

Наргиз прищурилась, покачала головой и с притворным ужасом воскликнула:

— Девочки, я вас умоляю! Если она будет так танцевать на выпускном, нам придётся срочно переезжать в другой город. Нельзя же настолько портить общий имидж нашей компании!

Лейла услышала её замечание и расхохоталась.

— Завидуй молча!

— Я? Тебе? — Наргиз театрально прижала ладонь к груди. — Да я просто переживаю за нашу репутацию. Кто-нибудь увидит твои движения и решит, что мы все такие же!

Бану невольно улыбнулась, а вскоре уже смеялась вместе с Наргиз, глядя, как Лейла, ничуть не смутившись, изображает профессиональную танцовщицу.

На несколько минут досада отступила. Бану почти убедила себя, что ничего страшного не произошло и что она ещё найдёт платье не хуже этого.

Почти.

Но стоило ей снова взглянуть на изумрудную ткань за стеклом витрины, как обида возвращалась. Разумом Бану понимала, что Лейла не сделала ничего дурного: она просто оказалась быстрее. И всё же принять это оказалось гораздо труднее, чем признать.

Примерно через час Бану добралась до дома.

От прежнего воодушевления не осталось и следа. Она задержалась у двери квартиры, словно собираясь с силами, а затем нажала на звонок.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла Севда — в домашней одежде, с чашкой горячего чая в руке. Она приветливо улыбнулась дочери, но, заметив её мрачное лицо, удивлённо приподняла брови.

— Боже мой, что с тобой?

Бану ничего не ответила. Она молча прошла мимо матери и направилась в свою комнату.

Севда проводила дочь взглядом, поставила чашку на столик и не стала окликать её. Она решила дать Бану немного времени: если та захочет, сама расскажет, что случилось.

Дверь комнаты закрылась.

Оставшись одна, Бану наконец перестала сдерживаться.

Она бросилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.

Это были не просто слёзы досады. Бану казалось, будто рухнуло нечто важное, что она уже мысленно включила в своё будущее. Она столько раз представляла себя в этом платье на выпускном, что теперь почти не отделяла вещь от мечты, которую та для неё воплощала.

Вместе с платьем словно исчезло и радостное ожидание праздника.

Она сжимала край подушки, пытаясь остановить слёзы, но те текли всё сильнее. Ей казалось, что выпускной потерял смысл: зачем музыка, фотографии, причёска и макияж, если она не сможет надеть именно то, о чём мечтала?

Знакомая комната расплывалась перед глазами. На столе лежала косметика, рядом были раскрыты журналы, которые ещё утром она листала, выбирая образ для выпускного. За окном сгущались сумерки, и привычные тени медленно ложились на стены.

Всё вокруг оставалось прежним, но Бану казалось, будто мир утратил краски.

Она понимала, что, возможно, преувеличивает: до выпускного ещё было время, и другое платье наверняка можно было найти. Но от этого ей не становилось легче. Её раздражало даже то, что она не могла справиться с собой из-за, как ей самой казалось, такой пустяковой причины.

Дверь медленно приоткрылась.

На пороге появилась Севда. Она остановилась, увидев дочь, и несколько секунд молча наблюдала за ней.

В её взгляде не было ни раздражения, ни насмешки — только удивление и лёгкая тревога.

Севда хорошо знала характер дочери. Бану была эмоциональной и вспыльчивой; порой даже небольшая неприятность оборачивалась для неё настоящей бурей. Сама Севда умела сохранять спокойствие и предпочитала сначала разобраться в случившемся, а уже потом искать решение.

За годы материнства она поняла: приказом нельзя заставить дочь успокоиться, когда та захлёбывается чувствами. В такие минуты с Бану следовало говорить терпеливо, помогая ей увидеть то, чего она не замечала из-за обиды.

Севда тихо подошла к кровати и присела рядом.

— Что случилось, Бану?

Дочь замерла, не поднимая головы.

Бану не хотелось ничего объяснять, но молчать становилось всё труднее. Она могла бы отмахнуться и продолжить плакать в одиночестве, однако накопившееся за последние часы напряжение оказалось сильнее желания скрыть свои чувства.

Бану медленно приподнялась и села, свесив ноги с кровати. Она избегала смотреть матери в глаза и нервно теребила край рукава.

— Я... Лейла... Это платье...

Севда не торопила её.

— Мама, Лейла купила платье, — наконец выговорила Бану. — То самое, изумрудное. А я не успела...

Голос её дрогнул, и глаза вновь наполнились слезами.

Севда помнила утренний разговор и сразу поняла, о каком платье говорит дочь. Бану так настойчиво просила деньги, что мать в конце концов согласилась помочь ей с покупкой. Теперь же, судя по всему, всё сложилось не так, как та рассчитывала.

Севда мягко коснулась руки Бану.

— Милая, я понимаю, как сильно тебе хотелось это платье. И понимаю, что ты сейчас расстроена. Но поверь, на этом жизнь не заканчивается. Пройдёт немного времени, и ты сама удивишься, почему переживала из-за него настолько сильно.

— Мама, ты не понимаешь! — Бану резко подняла голову. — Оно было прекрасным! Ты бы видела его! Но носить его буду не я, а Лейла!

— Ну и пусть, — спокойно ответила Севда. — Разве нельзя порадоваться за неё? Она ведь твоя подруга.

Бану нахмурилась и отвернулась.

— Она мне не подруга. Мы просто общаемся.

Севда внимательно посмотрела на дочь, и на её лице появилась лёгкая улыбка.

— Правда? А мне казалось, вы очень близки.

— Никто мне не близок! — резко бросила Бану.

Слова прозвучали так сердито, что Севда на мгновение замолчала. Она не стала спорить с дочерью, хотя прекрасно понимала, что та говорит под влиянием обиды.

— Хорошо, пусть будет так, — наконец произнесла Севда. — Но у тебя есть семья: люди, которые любят тебя и готовы поддержать, когда тебе тяжело. Это настоящее богатство, даже если ты пока не всегда умеешь его ценить. Ни одно платье не сравнится с любовью близких и с дружбой, которую люди строят годами.

Бану посмотрела на мать с недоумением.

— Ты издеваешься надо мной? При чём здесь семья?

— Дело в том, что никакая вещь не должна лишать тебя душевного покоя настолько, чтобы ты рыдала, словно произошло настоящее несчастье, — ответила Севда. — Я хочу, чтобы ты ценила то, что у тебя есть, и помнила: не каждому достаются одинаковые возможности.

Бану постепенно успокоилась, но на лице у неё осталось хмурое, почти возмущённое выражение. Она не понимала, как мать сумела превратить разговор о платье в рассуждение о семье, благодарности и жизненных ценностях.

При чём всё это к её разочарованию?

Она лишилась платья своей мечты, а мать вместо того, чтобы просто посочувствовать, говорила о вещах, которые казались Бану отвлечёнными и неуместными.

— Вот так всегда! — воскликнула она. — Когда мне плохо, ты начинаешь рассказывать, как я должна жить и что должна ценить. Будто от этого мне станет легче!

— Я не пытаюсь запретить тебе расстраиваться, — ответила Севда. — Я лишь хочу, чтобы ты не забывала о том, что действительно важно.

— Важно то, что делает человека счастливым!

— А ты уверена, что знаешь, что именно делает тебя счастливой?

Бану удивлённо посмотрела на мать.

— Конечно! Я хочу жить красиво, ни в чём себе не отказывать, путешествовать, покупать всё, что мне нравится, и общаться с людьми, которые чего-то добились в жизни. Что в этом плохого?

— В самих желаниях нет ничего плохого, — спокойно ответила Севда. — Плохо, когда ради них человек перестаёт замечать других, начинает считать себя выше них и забывает, что мир не обязан исполнять каждое его желание.

Бану презрительно усмехнулась.

— Ты опять за своё. И кого я должна замечать? Тех, кто ничего не добился? Тех, кто даже не сумел воспользоваться собственными возможностями?

В голосе Севды впервые прозвучала строгость.

— Не суди о людях так легкомысленно, Бану. Ты не знаешь, через что им пришлось пройти, какие трудности они пережили и что помешало им жить так, как они хотели. Человек не становится хуже только потому, что у него меньше денег или возможностей.

— А зачем тогда стараться? — пожала плечами Бану. — Если человек умный, он найдёт способ изменить свою жизнь. Если нет — значит, ему просто не повезло с головой.

Севда помолчала, всматриваясь в дочь, словно пытаясь понять, действительно ли та верит в свои слова.

— А ты сама смогла изменить свою жизнь так, как хочешь?

Бану нахмурилась.

— Что?

— Ты смогла получить то, чего хотела?

— Это совсем другое!

— Почему же?

— Потому что платье — это одно, а жизнь — совсем другое.

— Разумеется, — согласилась Севда. — Но даже такая простая ситуация иногда напоминает: далеко не всё зависит от нас. Можно мечтать, строить планы и стараться, однако это не значит, что мир обязан исполнять каждое наше желание.

Бану отвернулась. Ей казалось, что мать нарочно пытается доказать ей неприятную истину, хотя сама история с платьем, по её мнению, не заслуживала такого серьёзного разговора.

Однако вскоре на её лице снова появилось упрямое выражение. Она выпрямилась, словно только что приняла важное решение, и посмотрела на Севду с неожиданной решимостью.

— Ладно. Может, сейчас у меня нет этого платья, но однажды я надену такое, рядом с которым оно покажется обычной тряпкой! И запомни, мама: придёт время, когда я буду стоять у трона рядом со своим королём. Я буду править, а вся империя окажется у моих ног! Люди станут уважать меня, бояться и выполнять мои приказы. У меня будет всё, чего я захочу, потому что я сама изменю свою судьбу!

Севда молча слушала её.

— Потому что я особенная! — продолжила Бану, всё больше увлекаясь собственными словами. — Я умнее, хитрее и красивее всех. Я не собираюсь жить как все. Я рождена для чего-то большего!

Севда едва заметно улыбнулась, но взгляд её оставался задумчивым.

— А счастливее всех ты тоже станешь?

Бану замолчала.

— Что?

— Я спрашиваю, станешь ли ты счастливее всех остальных, когда получишь богатство, власть и признание?

Девушка посмотрела на мать так, словно та задала совершенно нелепый вопрос.

— Конечно! Разве богатство, роскошь и слава не делают человека счастливым? Что за глупости!

— Я не уверена, что всё так просто.

— Ну конечно, — фыркнула Бану. — Ты всегда находишь способ всё усложнить.

Севда вздохнула, не обижаясь на очередную колкость дочери.

— А я желаю тебе совсем другого, милая. Чтобы ты прожила долгую и здоровую жизнь, нашла в ней смысл, научилась любить и позволяла другим любить тебя. Чтобы рядом были люди, которым ты доверяешь, а каждое утро давало повод радоваться ещё одному дню. Я хочу, чтобы ты умела быть счастливой не только тогда, когда получаешь желаемое, но и тогда, когда жизнь идёт не по плану.

Бану поморщилась.

— Пф... Как просто это звучит. И как скучно!

Она покачала головой и посмотрела на мать с нескрываемым разочарованием.

— Не умеешь ты жить, мама.

Севда промолчала.

— И жизнь у тебя неудачная, — добавила Бану.

В комнате стало тихо.

Лицо Севды изменилось лишь на мгновение, но Бану заметила это. Она немного побаивалась именно такого взгляда — не гневного и не раздражённого, а тихого и тяжёлого, появлявшегося, когда дочь переходила черту.

Севда не ответила сразу. Казалось, она решала не столько, что сказать, сколько стоит ли продолжать разговор, в котором каждое объяснение встречало сопротивление.

Наконец она тихо произнесла:

— Я больше не буду с тобой спорить.

Бану ничего не сказала.

— Я пыталась объяснить тебе то, что считаю важным, — продолжила Севда. — Но, наверное, некоторые вещи невозможно понять заранее. Чужие советы могут помочь, однако по-настоящему человек усваивает урок лишь тогда, когда сам сталкивается с последствиями своих решений.

Она поднялась с кровати и поправила складки домашней одежды.

— Жизнь — лучший учитель, Бану. Она объяснит тебе многое лучше меня. Только помни: её уроки не всегда бывают лёгкими.

Бану уже открыла рот, собираясь возразить, но в этот момент по квартире разнёсся звонок в дверь.

Севда повернула голову в сторону прихожей.

— Это папа.

Она вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Бану осталась сидеть на кровати. Она посмотрела вслед матери, затем нахмурилась, снова прокручивая в голове их разговор.

«Жизнь — лучший учитель».

Девушка усмехнулась.

Что бы ни говорила мать, Бану была уверена, что прекрасно знает, чего хочет. Она не собиралась довольствоваться малым, отказываться от мечты или принимать чужие представления о счастье. Она сама добьётся богатства, власти и уважения — и никто не убедит её, что она хочет слишком многого.

Она была уверена в собственной исключительности.

А значит, рано или поздно мир непременно должен был это признать.

Глава 4

На пороге стоял отец.

Севда тут же подошла к нему, словно весь день ждала именно этой минуты. Обняв мужа за шею, она прижалась к нему и несколько раз нежно поцеловала его гладко выбритую щёку, а затем, смеясь, провела ладонью по волосам.

— Наконец-то ты дома...

В её голосе было столько тепла, что казалось: вместе с возвращением мужа в дом возвращались спокойствие и свет.

Отец улыбнулся, обхватил жену за талию и крепко прижал к себе.

— Соскучилась?

— Очень, — тихо ответила Севда и снова поцеловала его.

Бану стояла у двери своей комнаты, прислонившись плечом к косяку, и невольно улыбалась, наблюдая за родителями. Ей нравилось, как мама встречала отца после долгого рабочего дня, как он шутил с ней и как они переглядывались, словно в эти мгновения для них не существовало никого другого. Когда отец уходил, Бану немного грустила, а с его возвращением привычная жизнь будто вновь обретала равновесие.

В такие минуты дом казался ей особенно уютным, а семья — чем-то прочным и незыблемым, что, как ей тогда представлялось, не могли разрушить ни время, ни обстоятельства.

Иногда, глядя на родителей, Бану задумывалась о любви. Найдётся ли когда-нибудь человек, способный покорить её сердце, которое она сама считала слишком капризным и разборчивым? Будет ли рядом с ней мужчина, не похожий на остальных, — сильный, уверенный в себе, надёжный, тот, рядом с кем можно закрыть глаза и ни о чём не тревожиться, зная, что за спиной стоит скала, способная защитить от любых невзгод?

Она мысленно перебрала знакомых юношей: одноклассников, старшеклассников и тех, кто когда-либо пытался привлечь её внимание. Бану привыкла сравнивать людей, отмечать их достоинства и недостатки, оценивать манеры, внешность и даже интонации. Ей нравилось считать, что она умеет видеть окружающих насквозь, хотя сама не замечала, насколько поверхностными порой бывали её суждения.

Вскоре она едва слышно фыркнула.

Нет. Среди тех, кого она знала, такого человека не было.

Телефон в её руке зазвонил. На экране высветилось имя Наргиз.

Бану убрала телефон в ладонь, подошла к отцу и обняла его.

— Я сейчас, пап.

— Конечно, иди, — улыбнулся он, ласково погладив дочь по голове.

Она вернулась в комнату и прикрыла за собой дверь, после чего ответила на звонок.

— Да, Наргиз.

Голос Бану звучал спокойно, однако Наргиз не отвечала. Вместо привычного оживлённого приветствия девушка услышала лишь тяжёлое дыхание.

— Наргиз? Что случилось?

— Бану...

Голос подруги был тихим и надломленным, словно каждое слово давалось ей с трудом.

— Что с тобой? Говори!

Несколько секунд Наргиз молчала, а затем произнесла:

— Севиль погибла…

Бану нахмурилась.

— Что?

— Севиль погибла, Бану.

Бану расслышала каждое слово, но смысл сказанного будто отказывался укладываться в сознании.

— Ты что, шутишь?

— Нет...

— Наргиз, если это шутка, то она отвратительная! Не смей так со мной шутить!

— Я не шучу! — Голос Наргиз дрогнул. — Она умерла, Бану. Её больше нет.

Бану замерла, крепче сжав телефон.

— Как это произошло?

— Когда почти все ушли, она вернулась за туфлями, которые висели на дереве во дворе. Не хотела никого просить о помощи и полезла сама… А потом сорвалась с ветки. Упала с такой высоты, что… — Наргиз не смогла закончить.

На другом конце провода послышались приглушённые всхлипы.

Бану почувствовала, как холодеют пальцы.

— Откуда ты знаешь?

— Мне Алина рассказала. Она дружит с внучкой директрисы. Говорит, об этом уже вся школа знает...

Наргиз снова заплакала. Бану невольно отодвинула телефон от уха, словно чужие рыдания могли причинить ей боль.

— Бану, мне страшно...

— Чего ты боишься? — спросила Бану, стараясь говорить невозмутимо. — Что ты такого сделала?

— Наша шутка...

Наргиз захлебнулась слезами.

— Наша безобидная шутка стоила человеку жизни. Если бы я только знала, чем всё закончится… Если бы могла вернуть вчерашний день! Господи, что же мы натворили?

Бану резко выпрямилась.

— Замолчи! Слышишь? Не смей так говорить!

— Но ведь мы...

— Мы не виноваты!

Она произнесла это слишком быстро, словно боялась: если позволит подруге закончить фразу, то услышит нечто, чего уже не сможет забыть.

— Она сама виновата! Нормальный человек не полез бы так высоко ради старых туфель. Была бы осторожнее — ничего бы не случилось!

Слова прозвучали жестоко даже для неё самой, однако Бану продолжала цепляться за эту мысль, будто от неё зависело, сможет ли она дышать свободно.

Если Севиль сама приняла решение, убеждала себя Бану, значит, ответственность лежала на ней. Если всё произошло случайно, то никто не должен отвечать за случившееся. А если удастся убедить в этом Наргиз, возможно, однажды она сумеет убедить и себя.

После её слов подруга надолго замолчала.

— Бану... — наконец прошептала она.

— Всё! — отрезала Бану. — Больше ни слова об этом. Ты меня поняла? Никогда не возвращайся к этой теме.

— Но я не могу перестать думать о ней...

— Тогда научись! — резко ответила Бану. — Если не хочешь навлечь на себя неприятности, возьми себя в руки. Завтра пойдём в школу, будем вести себя как обычно и не станем привлекать внимания. Чем больше ты будешь плакать и рассказывать всем о своей вине, тем больше вопросов возникнет… А Лейла? Она знает?

— Конечно, знает. Она ведь тоже участвовала в этом.

— Она тоже боится...

— Зря.

Бану старалась говорить уверенно, хотя внутри у неё всё неприятно сжималось. Ей хотелось верить, что нескольких твёрдых фраз достаточно, чтобы случившееся перестало иметь над ней власть.

— Послушай, Наргиз. Это был несчастный случай. Мы не хотели, чтобы кто-то пострадал. Никто из нас не собирался причинять Севиль вред.

— Но ведь это мы спрятали её туфли...

— И что? Мы не заставляли её лезть на дерево! — Бану повысила голос, а затем, немного помолчав, добавила тише: — Такова была её судьба. Мы здесь ни при чём.

Наргиз не ответила.

Бану первой завершила звонок.

Несколько секунд Бану неподвижно смотрела на погасший экран, словно ждала, что телефон снова оживёт и кто-нибудь сообщит: произошла ошибка, Севиль жива, а всё это было нелепым недоразумением.

Но телефон оставался безмолвным.

Бану медленно опустилась на край кровати.

Какой ужасный день! Ещё утром всё казалось обычным, почти беззаботным, а теперь произошло нечто, о чём Бану не могла даже спокойно думать.

За окном сгущались сумерки. В комнате темнело, и лишь узкая полоска света из коридора проникала сквозь неплотно прикрытую дверь.

Из гостиной доносились голоса родителей. Севда что-то рассказывала мужу, он смеялся, затем ответил ей, и вскоре оба снова засмеялись.

Их жизнь продолжалась, словно ничего не произошло.

Обычная, спокойная, тёплая жизнь — домашние разговоры, запах ужина и маминых духов, тихие шутки и уверенность в том, что завтра наступит ещё один день, похожий на сегодняшний.

А Бану сидела в темноте, прижимая телефон к ладони.

Бану не могла объяснить, что именно изменилось, но прежнее спокойствие исчезло. Ей казалось, что стены комнаты медленно сдвигаются, отгораживая её от остального мира, а воздух становится всё тяжелее.

Ещё час назад это была её комната — место, где она могла мечтать, смеяться, строить планы и чувствовать себя в безопасности.

Теперь комната казалась ей тюрьмой.

Утром Бану совсем не хотелось вставать. Ночью она долго ворочалась, пытаясь уснуть, но тревожные мысли снова и снова возвращали её к разговору с Наргиз. Даже короткий сон не принёс облегчения: неприятное ощущение не исчезло, а словно перешло вместе с ней в новый день.

Впервые за долгое время ей приходилось заставлять себя идти туда, куда она совсем не хотела возвращаться.

Что ждёт её в школе? Будут ли расспрашивать учеников? Узнают ли, кто спрятал туфли? И что случится, если кто-нибудь догадается о её причастности?

Вопросы возникали один за другим, не оставляя места для привычных утренних мыслей о внешности, одежде и предстоящих занятиях.

Бану могла бы остаться дома на день или два, сославшись на плохое самочувствие, но это только привлекло бы лишнее внимание. К тому же пришлось бы объясняться с родителями, а она совершенно не представляла, что им сказать.

Собравшись с силами, девушка всё-таки вышла из дома и постаралась сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри её по-прежнему терзали страх и сомнения.

Школа в тот день выглядела иначе. Небо затянули тяжёлые серые облака, и время от времени на землю опускался мелкий дождь. Бану невольно подумала, что даже природа словно скорбит о случившемся.

Учащиеся один за другим проходили через высокие чёрные ворота. Обычно с самого утра здесь звучали смех, приветствия и оживлённые разговоры, но теперь ребята собирались небольшими группами и переговаривались вполголоса. Казалось, каждый боялся нарушить тяжёлую тишину, опустившуюся на школьный двор.

Бану невольно замедлила шаг.

И тут она увидела дерево.

Территорию вокруг дерева огородили лентой. Ещё вчера оно было всего лишь частью школьного двора, ничем не отличавшейся от других деревьев, а теперь казалось чужим и зловещим. Неподалёку стоял работник школы, следивший, чтобы ученики не приближались к ограждению.

Бану подняла глаза на крону.

Туфель на ветвях больше не было.

Ветви пустовали и раскачивались под порывами ветра. Ничто не напоминало о том, что накануне здесь висела обувь, с которой началась эта страшная история.

Девушка отвернулась и направилась к входу.

Но, оказавшись в фойе, она резко остановилась.

Прямо перед ней стояла фотография Севиль.

Не сама Севиль — лишь её изображение в рамке, обрамлённой чёрной траурной лентой.

С фотографии на Бану смотрели большие каштановые глаза. Лицо Севиль сохраняло знакомое выражение — спокойное, немного наивное, словно она вот-вот улыбнётся и заговорит о чём-то обыкновенном, не подозревая, что этот снимок станет одним из последних воспоминаний о ней для школьных товарищей.

Бану почувствовала, как внутри всё сжалось.

Она поспешно отвела взгляд и направилась в класс, стараясь не задерживаться возле фотографии ни на секунду дольше, чем требовалось.

В классе уже собрались почти все ученики. Лейла и Наргиз стояли у окна, тесно прижавшись друг к другу. Они тихо переговаривались, но, едва заметив Бану, замолчали.

Их глаза покраснели от слёз.

На мгновение Бану показалось, что подруги сейчас подойдут к ней, однако обе остались у окна. Между ними словно возникла невидимая преграда, которую никто не решался преодолеть.

В этот момент в класс вошла классный руководитель, Раиса Ризвановна.

Она попросила учеников занять свои места и некоторое время молча смотрела на собравшихся. Её лицо, обычно строгое и собранное, сегодня казалось особенно усталым. Учительница подбирала слова, понимая, что ничто из сказанного не объяснит случившегося и не облегчит горе тех, кто знал Севиль.

Наконец она заговорила:

— Вчера произошла страшная трагедия. Мы потеряли вашу одноклассницу Севиль — девочку, которая каждый день сидела с вами за партами, училась вместе с вами, разговаривала, делилась своими мыслями. Ещё вчера она была среди нас, а сегодня её место осталось пустым.

Голос Раисы Ризвановны дрогнул.

Она ненадолго опустила глаза, стараясь справиться с волнением, и продолжила:

— Севиль была прилежной ученицей, воспитанной, доброй и отзывчивой девочкой. Она заслуживала уважения и бережного отношения, как и любой человек. Мне тяжело говорить об этом: мы надеялись, что впереди у неё долгая жизнь, что она окончит школу, выберет свой путь и осуществит мечты. Теперь нам остаётся только помнить её.

«Доброй? Отзывчивой?» — невольно подумала Бану.

Перед глазами вновь возникли старые туфли, зацепленные за ветку дерева.

«И зачем было лезть так высоко ради какой-то обуви?»

На мгновение Бану стало легче. Привычное раздражение заслонило тревогу, позволив ей ухватиться за удобную мысль: Севиль сама совершила необдуманный поступок, сама подвергла себя опасности, а значит, Бану не должна чувствовать себя виноватой.

«Из-за неё теперь все должны страдать», — подумала Бану, сердясь на Севиль за то, что та даже после смерти продолжала нарушать её спокойствие.

Бану не сразу осознала, насколько страшной была эта мысль.

Страх в ней был. Тревога — тоже. Ей хотелось поскорее забыть о случившемся, вернуться к привычной жизни и больше никогда не слышать имени Севиль.

Но признать собственную вину она пока не могла.

По крайней мере, сейчас.

Раиса Ризвановна замолчала. Бану подняла глаза и увидела, как по щеке учительницы медленно скатилась слеза. Та поспешно отвернулась к окну, словно не хотела показывать ученикам своё горе, но сдержать волнение уже не смогла.

В классе воцарилась тишина.

Это была не привычная тишина перед контрольной, когда каждый боялся привлечь внимание учителя, и не короткая пауза после чьей-нибудь неудачной шутки. Тишина была тяжёлой и непривычной; казалось, каждый остался наедине со своими мыслями.

Бану неожиданно поймала себя на том, что ей хочется рассмеяться.

Не потому, что происходящее казалось ей смешным: она сама не понимала, откуда взялось это нелепое желание. Возможно, напряжение стало настолько сильным, что она уже не знала, как на него реагировать. Ей вдруг вспомнилось, что никогда прежде весь класс не умел молчать так дружно.

Уголки её губ едва заметно дрогнули.

Бану тут же опустила глаза, опасаясь, что кто-нибудь заметит эту непрошеную улыбку.

— Давайте почтим память Севиль минутой молчания, — тихо произнесла Раиса Ризвановна. — Пусть её душа покоится с миром.

Ученики склонили головы.

Бану тоже склонила голову, стараясь выглядеть такой же скорбящей, как остальные. Она сидела неподвижно, сцепив пальцы под партой, и прислушивалась к тишине, которая с каждой секундой становилась всё невыносимее.

«Осталось совсем немного», — убеждала она себя.

Скоро минута молчания закончится, начнётся урок, а затем один за другим пройдут остальные. Нужно лишь вести себя осторожно, не говорить лишнего и не позволять страху взять верх.

Рано или поздно, убеждала себя Бану, всё вернётся на круги своя.

По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.

Глава 5

Уроки тянулись один за другим. Восемь уроков — именно сегодня, как назло! Не семь и даже не шесть, а целых восемь.

Бану с трудом сдерживала раздражение. Она переводила взгляд с учителя на окно, затем на потолок, стараясь хотя бы ненадолго отвлечься от происходящего. Слова преподавателей сливались в однообразный шум; почти ничего из объяснений не задерживалось в её памяти. Время от времени она поглядывала на часы, надеясь, что стрелки наконец ускорят ход.

Наргиз и Лейла сидели непривычно тихо, стараясь даже не смотреть в её сторону. Они не разговаривали ни с Бану, ни друг с другом, словно между ними внезапно выросла невидимая стена. На переменах все трое оставались на местах, пока остальные ученики выходили в коридор и возвращались, переговариваясь вполголоса. Эти приглушённые голоса лишь усиливали тяжёлое ощущение, поселившееся в классе после смерти Севиль.

Наконец день стал клониться к концу.

Последний урок — анатомия — подходил к завершению. Тиканье часов над доской казалось Бану непривычно громким. Она то и дело поглядывала на циферблат, словно одним взглядом могла заставить время идти быстрее.

Когда прозвучала музыка, возвещавшая об окончании урока, Бану едва заметно выдохнула.

В течение всего дня на переменах звучала одна и та же печальная увертюра. Её мелодия так глубоко засела в сознании, что теперь Бану чудилось, будто музыка продолжает звучать даже в наступившей тишине.

Уроки закончились.

Обрадовавшись, что мучительно долгий день наконец позади, Бану решила первой заговорить с девочками. Ей не хотелось уходить домой в таком напряжённом состоянии. Она была уверена: стоит им поговорить по-человечески, обменяться несколькими шутками, как прежде, — и всё постепенно вернётся на свои места. Они дружили не первый год, и Бану не желала верить, что одна страшная ошибка может разрушить их отношения.

С этой мыслью она подошла к Наргиз и Лейле.

— Девочки, ну хватит на меня злиться. Мне тоже нелегко, если вы думаете иначе. Никто ведь не знал, что всё так обернётся. Мы не могли предвидеть, что случится.

Наргиз посмотрела на неё так серьёзно, что Бану невольно замолчала. Девушка не спешила отвечать, словно подбирала слова, которые не причинят ещё большей боли.

— Мы не злимся на тебя, Бану, — наконец сказала Лейла усталым голосом. — По крайней мере, дело не только в злости. Мы все совершили ошибку. И теперь нам придётся с этим жить. Ты права в одном: мы действительно не могли представить, что Севиль…

Она осеклась, не сумев закончить фразу.

— Но ведь она сама виновата, — поспешно вставила Бану. — Не надо было лезть на дерево!

Наргиз и Лейла одновременно повернулись к ней. В их взглядах было столько потрясения, что Бану на мгновение растерялась. Однако почти сразу она упрямо вскинула подбородок, словно приготовилась отстаивать свою правоту.

— Как ты можешь так говорить? — тихо спросила Наргиз. — Она полезла туда из-за нас, Бану. Мы спрятали её обувь, мы заставили её искать. А теперь её больше нет.

Последние слова прозвучали громче, чем Наргиз хотела. Бану испуганно оглянулась, хотя класс уже опустел. Ей почудилось, что кто-то мог задержаться за дверью и услышать их разговор.

— Ладно, не надо, — поспешно сказала она, понизив голос. — Что случилось, то случилось. Мы уже ничего не изменим. Давайте хотя бы перестанем ссориться и попробуем снова нормально общаться. Мы ведь всегда были дружны.

Бану старалась говорить легко, почти шутливо, словно речь шла об обычной размолвке, которую можно забыть после нескольких примирительных слов. Ей хотелось вернуть прежнее чувство безопасности — то время, когда рядом были подруги и ничто не угрожало привычной жизни.

Но Наргиз не улыбнулась.

— Прежней дружбы я тебе обещать не могу, Бану.

Когда Бану попыталась коснуться её плеча, Наргиз мягко, но решительно отвела её руку.

— Мне нужно побыть одной и разобраться в собственных мыслях. Я больше не хочу делать вид, будто ничего не произошло. И, если честно, мне кажется, что рядом с тобой я слишком часто перестаю думать о последствиях.

Она сказала это без злости, и оттого её слова прозвучали ещё болезненнее.

Не дожидаясь ответа, Наргиз развернулась и направилась к выходу. Бану несколько секунд неподвижно смотрела ей вслед, не веря, что подруга действительно оставляет её одну.

— Наргиз! — окликнула она.

Но девушка даже не обернулась.

Лейла задержалась у двери. На её лице отразились растерянность и усталость, однако она так и не нашла слов, которые могла бы сказать Бану. Наконец она опустила глаза и поспешила следом за Наргиз.

Бану осталась одна в пустом классе.

— Ну и пожалуйста! — пробормотала она, чувствуя, как обида постепенно вытесняет растерянность. — Ещё посмотрим, как вы без меня справитесь.

Слова прозвучали увереннее, чем она себя чувствовала. Бану схватила сумку и выбежала в коридор, намереваясь догнать девочек. Ей хотелось заставить их остановиться, выслушать её и прекратить вести себя так, словно только она одна была виновата во всём случившемся.

Однако за дверью класса она остановилась.

Перед ней стояла незнакомая женщина. По её одежде и строгому выражению лица Бану сразу поняла, что та не принадлежит к школьному персоналу. Раньше девушка никогда не видела её в школе, но теперь незнакомка смотрела прямо на неё, словно заранее знала, кого ищет.

— Агаева Бану?

Бану замерла. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что женщина обращается именно к ней.

— Да, это я.

— Будьте добры, пройдёмте со мной в учительскую. Нам необходимо поговорить.

Бану нахмурилась и крепче сжала ремешок сумки.

— Зачем? Я ничего не сделала. Меня дома ждут, а уроки уже закончились.

— Не волнуйтесь, — ровно ответила женщина. — Разговор не займёт много времени.

Бану не поверила этому обещанию. Она ещё раз посмотрела в сторону лестницы, за которой скрылись Наргиз и Лейла, словно всё ещё надеялась догнать их, а затем повернулась к незнакомке.

— Простите, а вы кто?

— Следователь.

Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы внутри у Бану всё неприятно сжалось.

До сих пор она пыталась убедить себя, что случившееся останется страшным происшествием, о котором какое-то время будут говорить в школе, а потом постепенно забудут. Она надеялась, что жизнь вернётся к привычному порядку и смерть Севиль перестанет стоять между ней и всем, чего ей хотелось.

Но эта женщина пришла не для того, чтобы выразить соболезнования или напомнить о школьных правилах. Само её появление означало, что случившееся не закончится вместе с последним уроком и что кому-то придётся отвечать на вопросы, от которых уже не удастся отмахнуться.

Женщина терпеливо ждала.

Бану медленно кивнула и последовала за ней.

Впервые за весь день ей стало по-настоящему страшно.

Глава 6

Перед дверью учительской Бану остановилась.

Она задержалась у двери всего на несколько секунд, но ожидание показалось мучительно долгим. Мысль о следовательнице заставляла живот неприятно сжиматься, а ладони — покрываться холодной влагой.

Бану глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.

Просто поговорят. Я ведь не хотела, чтобы Севиль погибла. Я не желала ей зла.

Эти слова ненадолго придали ей уверенности, однако почти сразу в сознании возникло другое воспоминание, от которого стало ещё тяжелее.

Но туфли украли мы.

Она стиснула пальцы и медленно разжала их. Ещё вчера эта выходка казалась забавной, чем-то, над чем можно посмеяться вместе с друзьями. Теперь слово «шутка» звучало иначе — в нём больше не осталось ничего смешного.

Шутка закончилась смертью.

Бану толкнула дверь.

В учительской царила непривычная тишина. Несколько преподавателей занимались бумагами, не разговаривая друг с другом. Даже звуки из коридора казались приглушёнными, а напряжение в комнате — почти осязаемым.

За одним из столов сидела женщина лет сорока. Перед ней лежала раскрытая папка, рядом были аккуратно сложены листы бумаги, блокнот и ручка.

— Бану? — уточнила она, подняв голову.

— Да.

— Проходи, садись, пожалуйста.

Бану села напротив, стараясь держаться спокойно. Женщина посмотрела на неё без явной строгости или сочувствия и открыла папку.

— Я хочу задать тебе несколько вопросов о Севиль. Постарайся отвечать спокойно и рассказывать только то, что действительно помнишь. Если чего-то не знаешь или не можешь вспомнить, так и скажи. Хорошо?

— Хорошо, — тихо ответила Бану.

— Ты знала Севиль?

— Да. Мы учились в одном классе.

— Вы дружили?

— Нет.

— А как складывались ваши отношения? Вы хорошо общались?

Бану едва заметно покачала головой.

— Мы почти не общались.

— Часто разговаривали?

— Иногда, но не близко.

Следовательница сделала несколько записей.

— Какой ты её помнишь?

Бану пожала плечами, словно вопрос касался человека, которого она едва знала.

— Обычной. Спокойной. Я не знаю, что ещё сказать. Мы не дружили.

Женщина подняла глаза, но никак не прокомментировала ответ.

— Когда ты последний раз разговаривала с Севиль?

Бану на мгновение замешкалась.

— Вчера, наверное.

— О чём вы говорили?

— Не помню. Кажется, ни о чём особенном.

— После уроков ты её видела?

— Нет.

— Знаешь, куда она направилась?

— Нет.

— Кто из ваших одноклассников оставался в школе после занятий?

— Не знаю.

Следовательница перелистнула страницу блокнота и тем же спокойным тоном спросила:

— Ты знала, что туфли Севиль оказались на дереве и что она пыталась их достать?

Сердце Бану болезненно ударилось о рёбра.

— Нет.

Ответ вырвался слишком поспешно. Бану сама это поняла, но отступать было поздно.

Следовательница лишь сделала очередную запись.

— Хорошо. А вчера ты была вместе с Наргиз, Лейлой и Эльвином?

Бану подняла глаза.

— Да.

— Где именно вы находились?

— В школе. Потом ушли.

— Все вместе?

— Да.

— Вы разговаривали во дворе?

— Кажется, да.

— В какой-то момент вы находились возле дерева?

Бану почувствовала, как пересохли губы.

— Не помню.

Женщина отложила ручку и посмотрела на неё внимательнее.

— Ты действительно не помнишь или не хочешь отвечать?

— Я правда не помню, — повторила Бану, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Следовательница не стала спорить. Она вернулась к записям, а Бану осталась сидеть неподвижно, глядя на край стола.

Бану боялась поднять глаза: ей казалось, следовательница сразу поймёт, что она лжёт. Она цеплялась за короткие ответы и притворное незнание, надеясь избежать признания.

Она не дружила с Севиль. Почти не разговаривала с ней. Не видела, куда та пошла после занятий. Не знала, что произошло возле дерева.

Так было легче. По крайней мере, Бану хотелось в это верить.

Следовательница закрыла блокнот, собираясь задать следующий вопрос, но в этот момент зазвонил её телефон.

— Извини, пожалуйста, — сказала она и поднялась.

Отойдя к окну, женщина ответила на звонок.

— Да, слушаю.

Бану невольно напряглась. Она не могла разобрать слов собеседника, однако слышала негромкие вопросы следовательницы и короткие паузы, во время которых та внимательно слушала ответ.

Разговор длился всего несколько минут, но для Бану они тянулись бесконечно. Она пыталась угадать, кто звонил и что произошло, и тревога росла с каждой секундой.

Наконец следовательница произнесла:

— Хорошо. Поняла. Спасибо.

Она завершила разговор, вернулась к столу и некоторое время молча смотрела на Бану.

— Бану, ты уверена, что хочешь и дальше утверждать, будто ничего не помнишь?

Девушка почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Я… не понимаю, о чём вы.

— Только что я разговаривала с коллегой. Наргиз, Лейла и Эльвин уже дали объяснения.

Бану замерла.

— Что они сказали?

— Рассказали, что вчера вы вместе решили подшутить над Севиль.

Во рту у Бану пересохло. Она хотела что-то возразить, но не смогла выдавить ни слова.

— По их словам, вы взяли её туфли и спрятали их на дереве.

Девушка опустила глаза.

Последняя надежда рассыпалась. Ещё минуту назад Бану верила, что осторожные ответы помогут ей выйти из комнаты, ничего не признав. Теперь эта надежда казалась наивной.

— Я… — начала Бану, но голос подвёл её.

— Я выслушала твоих одноклассников. Теперь хочу услышать тебя. Расскажи, как всё происходило с твоей точки зрения.

Бану молчала.

— Кто предложил спрятать туфли?

— Я не…

Она запнулась, судорожно подбирая слова.

— Я не помню.

Следовательница выдержала короткую паузу и спокойно сказала:

— Бану, я не прошу тебя угадывать или соглашаться с чужими словами. Если ты помнишь, кто это предложил, расскажи. Если не помнишь, так и скажи. Но не пытайся скрыть то, что действительно произошло.

Девушка подняла глаза. В голосе женщины не было угрозы, и от этого ей стало ещё труднее продолжать притворяться.

Следовательница закрыла папку и пересела на стул рядом с Бану.

— Послушай меня внимательно. Я понимаю, что тебе страшно. Вы ещё школьники, и, возможно, вчера никто из вас не думал о том, чем всё закончится. Но сейчас речь идёт о смерти человека. Мне необходимо установить, что именно произошло, а для этого я должна услышать правду от каждого, кто был к этому причастен.

Бану сцепила пальцы на коленях.

— Вы думаете, мы хотели её убить?

— Я пока не делаю таких выводов. Поэтому и задаю вопросы. Вы собирались причинить Севиль серьёзный вред?

— Нет! — вырвалось у Бану. — Нет, конечно, нет!

Впервые за всё время она ответила без колебаний.

— Тогда расскажи, что вы сделали и что собирались сделать.

Бану опустила голову. Ей хотелось снова спрятаться за привычными отговорками, переложить ответственность на остальных, убедить себя, что она всего лишь оказалась рядом. Но теперь она знала: Наргиз, Лейла и Эльвин уже рассказали о случившемся. Продолжать отрицать очевидное означало лишь ещё глубже запутаться во лжи.

— Мы просто хотели пошутить, — наконец произнесла она.

Голос её дрогнул.

— Рассказывай дальше.

— Мы увидели туфли Севиль и решили их спрятать. Чтобы она искала, чтобы… — Бану запнулась и сглотнула. — Чтобы посмеяться над ней.

— Кто первым предложил это сделать?

Девушка задумалась, пытаясь восстановить вчерашний разговор.

— Кажется, Наргиз. По-моему, она первая об этом сказала. Но я не могу поклясться, что всё было именно так.

— Хорошо. А кто взял туфли?

— Мы все были рядом. Я не помню, кто первым их поднял.

— Ты сама брала их в руки?

Бану медленно кивнула.

— Да. Кажется, брала.

— А кто отнёс их к дереву?

Она замялась.

— Мы все участвовали. Я не могу точно сказать, кто именно куда полез и кто оставил туфли на ветке.

— Что вы сделали после этого?

— Ушли.

— Вы понимали, что Севиль может попытаться забраться на дерево?

Бану не сразу ответила.

— Наверное, мы думали, что она попробует достать их. Но я не представляла, что она действительно полезет так высоко.

— Ты хотя бы на мгновение задумалась о том, что она может упасть?

Бану молчала. Она отчаянно пыталась вспомнить, мелькнула ли тогда в её голове хоть тень беспокойства, но перед глазами возникали лишь чужие улыбки, смех и нелепое чувство собственного превосходства, с которым они придумывали очередную выходку.

— Нет, — прошептала она наконец. — Я об этом не думала.

Следовательница не перебивала её и не торопила.

Наконец Бану начала рассказывать всё, что помнила.

Сначала слова давались ей с трудом: она путалась в последовательности, вспоминала отдельные реплики и замолкала, стараясь восстановить подробности. Постепенно рассказ становился связнее. Бану вспомнила, как они заметили туфли Севиль, решили спрятать их, посмеялись над собственной затеей, оставили обувь на дереве и разошлись.

Чем яснее Бану вспоминала тот день, тем меньше он походил на безобидную забаву. Вчера она не думала о чувствах девочки, над которой решила посмеяться. Теперь воспоминания обнажали и безрассудство их поступка, и её собственное равнодушие.

Когда рассказ закончился, в учительской снова стало тихо.

Следовательница вернулась на своё место и некоторое время просматривала записи, уточняя отдельные детали. Бану сидела, опустив голову, и чувствовала, как к горлу подступает тяжёлый ком.

— Я не хотела, чтобы всё так закончилось, — тихо произнесла она.

Женщина подняла глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Бану с трудом сглотнула.

— Я не хотела, чтобы Севиль умерла.

Глаза защипало. Девушка попыталась сдержаться, но голос предательски задрожал.

— Если бы я знала, что она может упасть… Если бы хоть на секунду подумала, что случится такое, я бы никогда не согласилась. Никогда.

Она замолчала, чувствуя, как к стыду примешивается невыносимая горечь.

— Мне очень жаль, — добавила она едва слышно.

Следовательница не ответила сразу. Девушка, ещё недавно скрывавшая своё участие, теперь, возможно, впервые по-настоящему понимала, что случившееся нельзя отменить.

— Я не вижу оснований считать, что вы заранее хотели смерти Севиль, — произнесла женщина. — Но отсутствие такого намерения не отменяет последствий ваших действий. Иногда человек совершает необдуманный поступок за несколько минут, а расплачиваться за него приходится гораздо дольше.

Бану молча кивнула.

— То, что ты решила рассказать о случившемся, важно для установления обстоятельств. Но я должна зафиксировать твои объяснения, сопоставить их с показаниями остальных и передать материалы для дальнейшего рассмотрения. Я не могу сейчас сказать, к каким выводам придут по итогам проверки.

— Меня накажут? — спросила Бану, побледнев.

Следовательница не стала успокаивать её обещаниями, которых не могла выполнить.

— Сейчас я не могу предсказать, какое решение будет принято. Это зависит от установленных обстоятельств и дальнейшего разбирательства. Но скрывать правду было бы ошибкой. Ты должна понимать, насколько серьёзно всё произошедшее.

Бану снова опустила глаза.

— Понимаю.

— Прежде чем закончить, я хочу уточнить ещё одну вещь. Когда вы оставили туфли на дереве, кто-нибудь из вас сказал Севиль, где их искать?

Девушка задумалась.

— Нет. Мы уже ушли.

— Хорошо. Если позже вспомнишь какие-либо подробности, которые могут помочь восстановить события, обязательно сообщи об этом.

Следовательница вернулась к документам. Бану медленно поднялась со стула: ей казалось, будто она провела в комнате несколько часов.

У двери девушка остановилась и обернулась.

— Можно идти?

— Да. На сегодня достаточно.

Бану вышла в коридор. Дверь за её спиной тихо закрылась, отсекая приглушённые голоса учителей и шелест бумаг.

Она сделала несколько шагов и остановилась, прислонившись к холодной стене. Вопросы закончились, но легче не стало. В тишине коридора особенно отчётливо звучали её собственные слова из учительской.

Я не хотела, чтобы Севиль умерла.

Бану закрыла глаза. Она действительно не хотела её смерти. Но почему-то это осознание больше не казалось оправданием.

Следовательница ещё некоторое время оставалась за столом, просматривая записи. На листах были зафиксированы объяснения четырёх учеников, и теперь ей предстояло сопоставить их, отделить достоверные сведения от противоречий и восстановить последовательность событий.

Наргиз. Лейла. Эльвин. Бану.

Все четверо признали, что участвовали в затее с туфлями, хотя подробности их рассказов ещё требовали проверки. Однако один вопрос продолжал беспокоить женщину.

Кто первым предложил спрятать туфли? Кто решил оставить их на дереве и предполагал ли кто-нибудь, что Севиль полезет за ними?

От ответа на эти вопросы зависело не только то, как развивались события, но и то, насколько каждый из подростков осознавал возможные последствия своего поступка.

Следовательница перечитала сделанные пометки, затем откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Школьный двор постепенно пустел. Лишь несколько учеников задержались у ворот, не спеша расходиться по домам.

Женщина тяжело вздохнула.

— Все признаются, что участвовали, — тихо сказала она самой себе. — Но кто первым предложил спрятать туфли на дереве? Кто-нибудь вообще подумал, что Севиль может полезть за ними?

Ответа пока не было.

И следовательница понимала, что без него картина произошедшего останется неполной.

Глава 7

Домой Бану возвращалась одна.

Она шла медленно, хотя всё внутри торопило её поскорее оказаться за знакомой дверью, запереться в комнате и остаться наедине с собой. Ей больше не хотелось отвечать на вопросы, ловить на себе чужие взгляды и притворяться, будто она всё ещё понимает, что происходит вокруг.

Город жил привычной жизнью. По дороге проезжали машины, возле небольшого магазина переговаривались женщины, из открытого окна доносился детский смех. Кто-то спешил домой после работы, кто-то выбирал хлеб к ужину, а в переулке мальчишки гоняли мяч, не обращая внимания на прохожих.

Для всех остальных ничего не изменилось.

Только мир Бану словно сдвинулся с привычного места.

Она снова и снова вспоминала разговор со следовательницей и вопросы, на которые ещё несколько часов назад отвечала с трудом.

Вы хотели причинить ей вред?

Тогда она сказала правду: они не собирались убивать Севиль, не желали ей смерти и не представляли, чем закончится их затея.

Но почему же теперь ей было так тяжело?

Бану пыталась убедить себя, что всё произошло случайно, что никто не мог предвидеть несчастья и что они всего лишь хотели посмеяться, не собираясь делать ничего по-настоящему страшного.

Они просто взяли туфли.

Просто спрятали их.

Просто ушли.

Слово «просто» повторялось в её мыслях, словно могло сделать случившееся менее ужасным. Но с каждым разом оно звучало всё фальшивее: за ним Бану прятала не только собственный поступок, но и ту девочку, которой была ещё вчера.

Если бы я знала…

Если бы она могла хотя бы на мгновение заглянуть в будущее, то никогда не согласилась бы участвовать в этой затее. Не стала бы смеяться вместе с остальными и не подошла бы к Севиль с привычной самоуверенностью, не задумавшись о том, что та чувствует.

Но прошлое нельзя было изменить. И никакие слова — даже самые искренние — не могли вернуть Севиль к жизни.

До дома оставалось несколько минут. Бану вдруг подумала, что родители, возможно, ещё ничего не знают. Следовательница могла не успеть связаться с ними, и тогда у неё оставался шанс войти в квартиру, обнять маму, сказать, что устала, и ненадолго спрятаться в привычном мире домашних забот, ужина и планов на завтра.

И всё же Бану уже чувствовала: прежняя жизнь не вернётся просто потому, что остальные пока не знают, насколько сильно изменилось всё внутри неё.

У подъезда она остановилась, глубоко вдохнула и вошла в дом.

Поднявшись на свой этаж, девушка замедлила шаг перед знакомой дверью. Несколько секунд она смотрела на неё, собираясь с духом, затем нажала на звонок.

Дверь открылась почти сразу.

На пороге стояла мама.

Она внимательно посмотрела на дочь, словно пыталась понять что-то по одному выражению её лица, но ничего не спросила.

Бану тоже молчала.

В глазах матери не было ни гнева, ни открытого упрёка. Только тревога, которую она пыталась скрыть, и такая непривычная печаль, что у Бану сжалось сердце.

— Привет, — тихо произнесла Бану.

— Привет, доченька, — ответила мама.

Мать немного посторонилась, пропуская дочь, и словно хотела протянуть к ней руку, но в последний момент передумала.

Бану сняла обувь, прошла по коридору и направилась прямо в свою комнату.

— Бану… — негромко позвала мать.

Девушка остановилась, но не обернулась.

— Я очень устала, мам. Можно я немного полежу?

В её голосе прозвучала такая беспомощность, что мать не стала настаивать.

— Конечно. Отдохни.

Бану вошла в комнату и тихо закрыла дверь.

Мама осталась в коридоре. Ей хотелось войти следом, обнять дочь и спокойно расспросить обо всём: как Бану оказалась причастна к этой страшной истории и что теперь чувствует.

Но дочь выглядела измученной, и мать боялась, что неосторожное слово заставит её замкнуться ещё сильнее.

Она не знала, как поступить: оставить Бану в покое или всё-таки поговорить с ней, пока между ними не выросла стена молчания.

В комнате Бану переоделась, расправила покрывало и легла на кровать, даже не задвинув шторы. За окном ещё держался дневной свет; солнечные лучи пересекали пол, касались письменного стола и освещали раскрытую книгу, оставленную там несколько дней назад.

Обычно в это время она уже строила планы на вечер, переписывалась с подругами или выбирала одежду. Теперь ей не хотелось ничего. Даже телефон возле подушки казался ненужным.

Бану закрыла глаза, стараясь отогнать воспоминания, но перед ней снова возникло лицо Севиль, а за ним — ветви дерева, чужие улыбки и собственный смех, который теперь казался чужим и неприятным.

Она уткнулась лицом в подушку, надеясь хотя бы ненадолго забыться.

Усталость постепенно взяла верх. Мысли замедлились, тревога отступила, и вскоре Бану уснула, не заметив, как за окном потускнел дневной свет.

Во сне она снова оказалась в школе.

Это была не та школа, которую она знала. Всё казалось светлее, просторнее и добрее, а солнечные лучи ложились на пол широкими золотистыми полосами.

Бану сидела за партой, совсем маленькая, с тонкими детскими пальцами и растрёпанными волосами. Перед ней лежали цветные наклейки, баночки с блёстками, разноцветные карандаши и лист плотного картона, из которого они с Севиль мастерили сказочный замок.

Севиль сидела рядом и, наклонившись над поделкой, внимательно рассматривала две бумажные башни.

— Нет, сюда обязательно нужно добавить ещё золотые наклейки! — заявила она.

— Их и так слишком много, — возразила Бану, пытаясь отодвинуть баночку с блёстками подальше от края парты.

— Замки не бывают слишком блестящими.

— Бывают. Просто ты этого не знаешь.

— Неправда!

Севиль рассмеялась, и Бану не выдержала, тоже прыснув от смеха.

Они одновременно потянулись за одной и той же наклейкой, их пальцы столкнулись, и девочки снова рассмеялись, совершенно забыв о своём споре.

Бану смотрела на Севиль и чувствовала необыкновенную лёгкость. Казалось, так будет всегда: они станут сидеть за одной партой, придумывать игры, спорить из-за пустяков и мириться через несколько минут, не придавая значения тому, кто первым оказался неправ.

Севиль что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, и Бану с улыбкой слушала её, хотя почти не понимала, о чём шла речь.

Затем Севиль внезапно замолчала.

Её улыбка исчезла.

— Севиль? — позвала Бану.

Девочка не ответила.

Бану повернула голову, чтобы спросить, что случилось, но место рядом оказалось пустым.

— Севиль?

На парте осталась незаконченная поделка, возле неё лежали раскрытые баночки с блёстками и несколько золотистых наклеек. Всё остальное было по-прежнему, однако Севиль нигде не было.

Бану заглянула под парту, посмотрела назад, затем поднялась и вышла из класса.

Коридор оказался длиннее, чем она помнила. Вдоль стен тянулись знакомые двери, но за каждой из них царила тишина.

— Севиль!

Её голос прокатился по коридору и затих где-то вдали.

Бану открыла первую дверь.

Пустой класс.

Вторую.

Никого.

Она ускорила шаг, заглядывая в классы один за другим. С каждой секундой всё сильнее крепло ощущение, что происходит что-то неправильное.

Ещё недавно школа была наполнена светом и детскими голосами, а теперь стены казались серыми, окна потемнели, и даже пол под ногами выглядел чужим.

— Севиль, хватит! Это уже не смешно!

Она сама не понимала, почему сказала это. В голосе прозвучало раздражение, но за ним прятался страх, который она пока не хотела признавать.

Ответа не последовало.

И вдруг откуда-то снаружи донеслось тихое птичье щебетание.

Звук повторился — тонкий, негромкий, словно птица звала кого-то из-за окна.

На тонкой ветке дерева сидела маленькая птица. Её перья отливали мягким серым цветом, а тёмные блестящие глаза были устремлены прямо на Бану.

Птица не боялась её и не пыталась улететь.

Она просто сидела на ветке, чуть наклонив голову, словно ждала.

— Ты не видела Севиль? — прошептала она.

Вопрос прозвучал нелепо, и Бану сама не поняла, зачем обратилась к птице. Но едва произнесла эти слова, как почувствовала странную, необъяснимую связь с маленьким существом, словно между ними был смысл, которого она ещё не могла постичь.

Бану невольно потянулась к ней.

Ей хотелось рассмотреть птицу поближе и понять, почему та не улетает и отчего её взгляд вызывает тревогу.

Бану оглянулась на пустой коридор. Теперь ей казалось, что искать Севиль нужно не здесь. Она не могла объяснить почему, но уверенность становилась всё сильнее.

С улицы потянуло прохладным воздухом. Ветка покачнулась, и птица вновь переместилась чуть дальше, будто приглашая её последовать за собой.

Она не думала об опасности и не спрашивала себя, зачем выходит наружу. Всё её внимание было приковано к птице, которая смотрела на неё с непостижимой серьёзностью.

Девушка потянулась за ней, чувствуя, что должна приблизиться, иначе упустит что-то важное, хотя не знала, что именно.

Она попыталась ухватиться за оконную раму, но пальцы соскользнули по гладкой поверхности.

Она резко села на кровати, судорожно хватая воздух.

Несколько секунд Бану не понимала, где находится. Перед глазами всё ещё стоял тёмный оконный проём, а в ушах звучал испуганный крик — словно он принадлежал не ей, а маленькой девочке из сна.

Сердце бешено колотилось, волосы прилипли ко лбу, а пальцы судорожно сжимали край одеяла.

Девушка медленно выдохнула и провела ладонью по лицу. Ей хотелось убедить себя, что это был всего лишь сон, не имевший никакого значения, и что через несколько минут она забудет его, как забывала большинство сновидений.

Но странное чувство, заставлявшее её тянуться к птице, не исчезало.

Пора было вставать и идти в школу.

Умыться, одеться, собрать учебники — привычные дела.

Бану двигалась быстро, почти машинально, стараясь занять себя утренними хлопотами. Она не задержалась перед зеркалом, как обычно, не стала долго выбирать одежду и даже забыла проверить, всё ли положила в сумку.

На ветке дерева за стеклом сидела птица.

Птица была маленькой, серой, самой обыкновенной городской птахой, которая могла случайно присесть на ветку перед тем, как улететь дальше.

И всё же Бану не могла отвести от неё глаз.

— Бану, ты завтракать будешь? — донёсся из кухни голос матери.

Она вздрогнула, словно её застали за чем-то запретным, и поспешно схватила сумку.

— Нет, мам! Я опаздываю!

Выйдя из комнаты, Бану направилась к двери. На кухне мать уже стояла возле стола, собираясь что-то сказать, но дочь торопливо обулась и потянулась к ручке.

— Бану, подожди хотя бы минутку. Ты вчера так и не…

— Мам, пожалуйста, не сейчас. Я правда опаздываю.

В её голосе прозвучало раздражение, за которым скрывалась растерянность. Бану не хотела объяснять сон, говорить со следовательницей или снова вспоминать Севиль. Ей казалось, что стоит задержаться хотя бы на минуту — и мысли, от которых она убегала, настигнут её прямо здесь, в прихожей.

— Хорошо, — тихо ответила мать. — Только будь осторожна.

— Хорошего дня, доченька.

Мать осталась у стола, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Она надеялась, что со временем дочь успокоится и сама захочет поговорить, но тревога не отпускала её. За последние сутки Бану словно отдалилась от семьи, и мать не знала, как вернуть прежнюю близость.

Тем временем Бану быстро спускалась по лестнице, крепко прижимая сумку к боку. Улица встретила её привычным шумом, прохладным воздухом и спешащими по своим делам людьми.

Она ещё не понимала, почему во сне так отчаянно стремилась последовать за птицей и отчего даже наяву ей казалось, что эта встреча была не случайной.

Она ещё не знала, что после гибели Севиль школа никогда не станет для неё прежней. Прошлое возвращается не только в воспоминаниях: порой оно приходит в странных снах и заставляет человека взглянуть на то, от чего он пытается отвернуться.

Глава 8

Через несколько дней после смерти Севиль классный руководитель попросила учеников остаться после уроков.

Когда ребята собрались возле учительского стола, она выдержала короткую паузу, словно подбирая слова, и заговорила негромко, но твёрдо:

— Сегодня мы пойдём к Севиль домой. Её семье сейчас очень тяжело, и наше присутствие, возможно, хоть немного поддержит близких. Прошу вас вести себя сдержанно, не шуметь и помнить: мы идём выразить соболезнования, а не обсуждать случившееся.

Никто не возразил.

Бану стояла среди одноклассников, опустив глаза. Она понимала, что рано или поздно им придётся встретиться с семьёй Севиль, но до последнего надеялась, что этот момент наступит не так скоро. Теперь же от одной мысли о предстоящем визите у неё неприятно сжималось сердце.

Наргиз стояла неподалёку, избегая встречаться с кем-либо взглядом. Лейла молчала, а Эльвин, обычно не упускавший случая пошутить, выглядел непривычно серьёзным. После разговора со следовательницей между ребятами словно выросла невидимая стена: они по-прежнему сидели в одном классе и слышали голоса друг друга, но прежняя лёгкость исчезла.

Никто не решался первым заговорить о том, что не давало покоя каждому из них: о туфлях, дереве и Севиль.

Туфли.

Дерево.

Севиль.

Эти воспоминания преследовали их, хотя каждый, вероятно, пытался справиться с ними по-своему.

— Ну что ж, пойдёмте, — сказала классная руководительница.

Ребята молча направились к выходу.

Дом Севиль находился в стороне от оживлённой улицы, за невысокой калиткой, которая плохо закрывалась и тихо скрипела при каждом движении. Небольшой старый дом стоял в глубине двора. Его фасад давно потерял первоначальный цвет, кое-где штукатурка осыпалась, а возле входа лежали сложенные у стены доски и несколько ненужных вещей.

Бану замедлила шаг.

Она никогда прежде здесь не бывала и, если быть честной, даже не задумывалась, где живёт Севиль. Бану привыкла считать, что одноклассники возвращаются после уроков в обычные квартиры или дома, где их ждут родители, ужин и повседневные заботы. Она знала, что некоторые живут скромнее неё, но никогда не пыталась представить, насколько сильно могут различаться их условия.

Теперь она стояла перед чужой калиткой и почему-то боялась войти.

— Дети, пожалуйста, проходите, — тихо напомнила классная руководительница.

Бану последовала за остальными.

Внутри было тесно. Узкий коридор вёл в небольшую комнату, вдоль стен стояла старая мебель. Доски пола потемнели и истёрлись от долгого использования, а выцветшие обои местами отходили от стен. На простом столе лежала аккуратно расправленная скатерть, рядом стоял шкаф с потёртыми дверцами.

В доме было чисто, однако скромность обстановки невозможно было не заметить.

Бану невольно огляделась. На кухне она увидела старую плиту, несколько кастрюль и маленькую раковину. Здесь не было привычного простора, современной техники и удобств, которые она с детства принимала как должное.

Она вспомнила собственную квартиру: просторную кухню, удобную ванную, горячую воду, мягкие полотенца, шкафы, полные одежды, и множество вещей, которыми пользовалась каждый день, не задумываясь ни об их цене, ни о том, каково обходиться без них.

Всё это казалось ей настолько естественным, что она никогда не воспринимала свой достаток как нечто особенное.

Как же Севиль жила здесь?

Мысль возникла неожиданно, и Бану стало стыдно за сам вопрос. В нём слышалось удивление, будто бедность была чем-то немыслимым, хотя этот дом составлял весь привычный мир Севиль.

Бану стало ещё тяжелее оттого, что раньше она ни разу не задумалась об этом.

Севиль сидела рядом с ними в классе, носила школьную форму, отвечала у доски, писала контрольные и выполняла домашние задания. Она смеялась над шутками и молчала, когда не хотела разговаривать. Для Бану она оставалась просто одноклассницей — человеком, которого можно было не замечать, пока он не оказывался прямо перед глазами.

И всё это время после уроков Севиль возвращалась сюда.

В этот небольшой старый дом, где, возможно, даже самые простые вещи требовали усилий, а привычные для Бану удобства были недоступны.

Девушка отвела взгляд.

Бану отвела взгляд. Ей вдруг стало ясно: она не просто мало знала о Севиль — она никогда всерьёз не пыталась узнать её.

Из соседней комнаты донёсся тихий голос:

— Проходите, дети. Садитесь, пожалуйста.

На пороге стояла мать Севиль.

Мать Севиль выглядела измученной. Лицо осунулось, глаза покраснели от слёз, движения были медленными, словно даже простые действия требовали усилий. И всё же женщина старалась держаться и приветствовала гостей с вежливостью, которая, возможно, помогала ей сохранить хоть какой-то привычный порядок в доме, где теперь всё напоминало об утрате.

— Примите наши искренние соболезнования, — сказала классная руководительница, подходя к ней. — Мы очень скорбим вместе с вами. Севиль была нашей ученицей, и её гибель стала страшным потрясением для всего класса.

Мать Севиль кивнула, пытаясь сдержать слёзы.

— Спасибо, что пришли.

Она пригласила всех в комнату.

Ребята расселись вдоль стен и на стульях вокруг небольшого стола. Некоторое время никто не решался заговорить. Классная руководительница первой нарушила молчание, ещё раз выразив соболезнования и сказав, как тяжело школе переживать потерю ученицы.

Затем заговорили некоторые одноклассники. Их слова были короткими, осторожными, иногда неловкими. Бану же не могла произнести ни единой фразы.

Она смотрела на свои руки и пыталась придумать, что сказать матери Севиль.

Простите меня.

Но как произнести эти слова? За что именно просить прощения?

За то, что вместе с остальными участвовала в розыгрыше? За смех, который тогда казался безобидным? За то, что не остановила друзей и не задумалась, насколько жестокой может оказаться их затея? Или за то, что никогда не интересовалась жизнью Севиль и лишь теперь, когда уже ничего нельзя исправить, впервые попыталась представить, что та чувствовала?

Бану не находила ответа.

Бану боялась, что стоит ей открыть рот — и признание вырвется само собой. Но ещё страшнее было встретиться взглядом с матерью Севиль и увидеть в её глазах вопрос, на который Бану не сможет ответить.

Через некоторое время мать Севиль поднялась и вышла в соседнее помещение. Вскоре она вернулась с подносом, на котором стояли небольшие стаканы с чаем.

— Выпейте хотя бы немного, дети, — сказала она. — Вы ведь после школы, наверное, ещё ничего не ели.

Она разнесла стаканы по комнате, стараясь никого не обделить, и поставила один перед Бану.

— Спасибо, — тихо произнесла девушка.

Она посмотрела на чай, но не прикоснулась к нему.

— Что-то не так? — спросила мать Севиль, заметив это.

— Нет. Просто не хочется.

— Может быть, всё-таки выпьешь? Чай горячий, тебе станет легче.

Бану покачала головой.

— Спасибо. Правда, не хочется.

Женщина не стала настаивать и отошла к другим гостям.

Бану продолжала смотреть на стакан. Ей было стыдно за собственную беспомощность: мать Севиль заботилась о чужих детях, хотя сама переживала горе, которое не могли облегчить ни чай, ни самые добрые слова.

Через несколько минут женщина села неподалёку от классной руководительницы. Она обвела взглядом собравшихся, и на мгновение её лицо смягчилось.

— Вы ведь все вместе учились? — спросила она.

— Да, — ответила учительница. — С первого класса.

Мать Севиль медленно кивнула.

— Она часто рассказывала о школе.

Бану подняла глаза.

— О нас? — неожиданно для самой себя спросила она.

Женщина посмотрела на неё.

— Да. О классе, об уроках, о том, что у вас происходило. Иногда приходила домой и начинала рассказывать обо всём сразу, так что я даже не успевала понять, с чего она начала.

На её лице появилась слабая улыбка, но почти сразу исчезла.

— Говорила, что у неё хороший класс.

У Бану болезненно сжалось сердце.

Хороший класс.

Она опустила глаза, словно эти слова были обращены именно к ней.

— Севиль очень любила школу, — продолжила женщина. — Даже когда дома было трудно, она всё равно старалась идти на занятия. Иногда я говорила ей: «Останься сегодня дома, отдохни, доченька». А она отвечала: «Нет, мама, я не хочу пропускать. Вдруг что-нибудь интересное будет».

Женщина ненадолго замолчала, и в комнате снова стало тихо.

— Она всегда старалась хорошо учиться. Радовалась, когда у неё что-нибудь получалось, даже если это была какая-то мелочь. Могла целый вечер рассказывать, как ей удалось сделать красивую поделку или как учительница похвалила её за работу.

Бану перестала замечать, что происходит вокруг.

Перед её глазами возникли разноцветные наклейки, блёстки и лист картона, из которого они с Севиль мастерили замок.

Во сне они были маленькими. Севиль смеялась, спорила с ней из-за золотых наклеек и тянулась за той же самой деталью, что и Бану.

Это был всего лишь сон.

Это был всего лишь сон, но теперь он казался странно близким — словно воспоминание о чём-то настоящем, чего Бану прежде не замечала. Она подумала, что Севиль, возможно, и правда любила простые вещи, радовалась поделкам, смеялась над пустяками и хранила в памяти обычные школьные дни как нечто дорогое.

Бану никогда не пыталась этого узнать.

Мать Севиль достала из кармана платок и осторожно промокнула глаза.

— Я только одного не понимаю, — произнесла она после долгой паузы.

Классная руководительница повернулась к ней, но не стала перебивать.

Женщина опустила руки на колени и посмотрела куда-то перед собой, словно обращалась не к гостям, а к самой себе.

— Почему это случилось с моей девочкой? За что ей всё это? Она ведь никому не желала зла.

Голос её дрогнул.

— Она просто хотела жить. Учиться, вырасти, найти хорошую работу, помогать мне… У неё столько всего впереди было.

Последние слова прозвучали почти шёпотом.

— Я ведь думала, что у нас ещё много времени.

В комнате никто не двигался.

У Бану перехватило дыхание. Казалось, каждое слово женщины обращено к ней и обнажает то, чего она так боялась признать.

Севиль действительно хотела жить.

Она хотела учиться, строить планы, радоваться мелочам, возвращаться домой и рассказывать матери о школьных событиях. У неё было будущее — то, о котором Бану не думала, когда смеялась вместе с остальными и принимала чужое унижение за забаву.

Теперь этого будущего у Севиль не было.

Бану стало трудно усидеть на месте. Воздух казался тяжёлым, стены будто сдвигались, а ей чудилось, что мать Севиль вот-вот посмотрит прямо на неё и задержит взгляд дольше, чем на остальных.

Она резко поднялась.

Несколько человек обернулись.

— Простите, мне нужно идти, — произнесла Бану, стараясь не смотреть ни на кого.

Мать Севиль удивлённо подняла голову.

— Уже уходишь, доченька?

Бану кивнула.

— Да. Мне пора домой.

Она не знала, как объяснить свою поспешность, и боялась, что любой ответ прозвучит как оправдание. Поэтому лишь тихо попрощалась и направилась к выходу.

— Береги себя, — услышала она вслед голос женщины.

Эти слова оказались для Бану почти невыносимыми.

Бану не обернулась.

Когда она вышла за калитку, дождь уже лил стеной.

Небо потемнело, и улицу затянула серая пелена. Вода стекала с крыш, собиралась в лужи у тротуара и бурными струйками бежала вдоль бордюров. Крупные капли ударяли по лицу, забирались за воротник и быстро пропитывали одежду.

Бану остановилась под навесом у ворот, пытаясь отдышаться.

Ещё несколько минут назад она сидела в маленькой комнате, где каждая вещь напоминала о жизни Севиль, а теперь стояла на мокрой улице, среди шума дождя и проезжающих машин.

Она подняла воротник куртки и двинулась вперёд.

Она просто хотела жить.

Слова матери не отпускали её.

Бану шла, почти не замечая дороги. Перед глазами возникали старый дом, потёртая мебель, фотография Севиль и стакан чая, к которому она так и не притронулась. А затем — лицо её матери и дрожащий голос, когда она говорила о будущем дочери, которого та больше не увидит.

Она просто хотела жить.

Бану прибавила шаг.

Ей хотелось поскорее добраться домой, закрыться в своей комнате и хотя бы на несколько часов перестать думать о случившемся. Она надеялась, что знакомые стены, мягкая постель и привычные вещи помогут ей прийти в себя, что, оставшись одна, она сможет успокоиться и наконец разобраться в собственных чувствах.

Но воспоминания не отступали.

Она снова увидела себя рядом с остальными ребятами: вспомнила смех, спрятанные туфли и то, как легко они разошлись, даже не подумав, что Севиль может оказаться в опасности.

Бану не знала, что именно произошло в последние минуты жизни девочки. Не знала, о чём та думала, когда заметила туфли на дереве, испугалась ли высоты и пыталась ли позвать кого-нибудь на помощь.

Но теперь она невольно представляла, как Севиль смотрела вверх, пытаясь решить, что делать.

От этой мысли становилось невыносимо.

Дождь заливал лицо, смешиваясь со слезами, которые Бану уже не пыталась сдерживать. Она шла всё быстрее, не замечая промокших рукавов, холодной воды за воротником и мокрых прядей, прилипших к щекам.

Ей хотелось убежать от этих мыслей, словно расстояние между ней и домом Севиль могло хоть что-то изменить.

Но чем быстрее она двигалась, тем настойчивее звучал в памяти голос женщины.

Она просто хотела жить.

Бану свернула на знакомую улицу, по которой каждый день возвращалась из школы. Дождь усилился, а сумерки опустились так быстро, что лица прохожих казались размытыми силуэтами. Вода стекала по асфальту, отражая огни витрин и автомобильные фары.

Девушка не заметила, как подошла к перекрёстку.

Обычно здесь она останавливалась, смотрела по сторонам и ждала, пока проедут машины. Теперь же её внимание было поглощено воспоминаниями: перед глазами стояли старая комната, фотография Севиль и лицо её матери.

Бану шагнула с тротуара на проезжую часть.

В тот же миг сквозь шум дождя до неё донёсся звук автомобильного двигателя.

Она не сразу поняла, откуда он раздаётся.

Затем впереди вспыхнули фары.

Бану повернула голову.

Свет ударил прямо в глаза. На мокром асфальте расплылось белое пятно, и на короткое мгновение всё вокруг словно исчезло — улица, дома, дождь и собственные мысли.

Она замерла, не успев осознать опасность.

Водитель резко нажал на тормоз. Шины взвизгнули на скользкой дороге; машина дёрнулась, но не успела остановиться.

Бану попыталась отступить.

Слишком поздно.

Раздался глухой удар.

Сумка выскользнула из её руки и упала на мокрый асфальт. Учебники рассыпались по дороге, страницы раскрылись под дождём, а одна тетрадь медленно поплыла по тонкому потоку воды вдоль бордюра.

Бану не успела понять, что произошло.

На мгновение Бану показалось, будто она снова стоит у школьного окна и тянется к маленькой птице, которая вот-вот взмахнёт крыльями и исчезнет за ветвями.

Затем всё погрузилось во тьму.

Глава 9

Бану сидела в доме Севиль, хотя не помнила, как оказалась там и сколько времени прошло с тех пор, как она переступила порог этого маленького жилища.

Однако её присутствие не вызывало ни удивления, ни тревоги. Напротив, всё вокруг казалось знакомым, почти родным, словно она прожила здесь много лет и наконец вернулась туда, где её давно ждали.

В печи тихо потрескивали дрова, наполняя комнату мягким теплом и разбрасывая по стенам золотистые отблески. Укутанная большим пледом, Бану сидела на низком сиденье, поджав под себя ноги, и медленно пила горячий чай из небольшой чашки. Тонкая струйка пара поднималась над её лицом и растворялась в полумраке, а исходивший от очага жар приятно согревал озябшие пальцы.

За окном занималось раннее утро. Город ещё не успел окончательно проснуться: над крышами лежала сизая дымка, первые солнечные лучи осторожно касались красной черепицы, а белые стены домов будто светились изнутри. Перед Бану простирались улицы, площади и узкие переулки, по которым уже двигались крошечные человеческие фигурки. Глядя на этот спокойный пейзаж, она невольно улыбнулась.

Ей было хорошо — так спокойно, как не бывало уже очень давно.

Здесь ей не нужно было никуда спешить, оправдываться или мучительно перебирать в памяти последние события. Можно было не думать о школе, следовательнице, одноклассниках и трагедии, изменившей всё. Дом казался собственным, а умиротворение было таким глубоким, словно она наконец вернулась туда, где всегда должна была находиться.

Она сделала ещё один глоток чая и вновь посмотрела в окно.

В этот момент она заметила птицу.

На тонкой ветке дерева, росшего неподалёку от дома, сидело маленькое создание с необыкновенно ярким оперением. Красные, золотистые и синие перья переливались в первых лучах солнца, и на фоне сероватого утреннего тумана птица казалась почти сказочной.

Бану заинтересованно прищурилась.

— Какая красивая…

Она поставила чашку на стол, откинула плед и поднялась. Через несколько мгновений уже стояла у окна, стараясь рассмотреть незнакомую гостью получше.

Птица встрепенулась, и Бану замерла, опасаясь её спугнуть. Однако та не улетела далеко: легко взмахнув крыльями, она переместилась на другую сторону и опустилась на деревянную калитку.

Бану улыбнулась. Ей захотелось увидеть птицу поближе, и она направилась к двери, даже не задумавшись, почему вдруг так увлеклась этим маленьким существом.

Выйдя во двор, она почувствовала, что воздух здесь прохладнее, чем казалось из дома. Где-то вдали слышалось негромкое пение птиц, но над всем окружающим словно стояла необычная тишина, не нарушаемая ни человеческими голосами, ни привычным городским шумом.

Бану посмотрела на калитку.

Птицы уже не было.

— Куда же ты делась? — пробормотала она, подходя ближе.

За калиткой начиналась дорога, но разглядеть её было трудно: пространство впереди постепенно заполнял странный белёсый туман. Он стелился по земле, обволакивал деревья, поднимался всё выше, скрывая дома и улицу, словно кто-то медленно опускал на город плотную завесу.

Бану остановилась: ещё минуту назад утро казалось ясным и безмятежным, а теперь всё изменилось так внезапно, что она не могла понять, откуда взялся туман.

Ей следовало вернуться в дом, закрыть дверь и дождаться, пока странная дымка рассеется. Но мысль о птице почему-то не отпускала её. Бану по-прежнему хотелось узнать, куда та улетела, и это желание оказалось сильнее нарастающего беспокойства.

Она открыла калитку и вышла на дорогу.

Сделала несколько шагов, затем ещё несколько, вглядываясь в молочную пелену перед собой. Вскоре туман стал настолько густым, что за ним невозможно было различить даже ближайшие деревья. Бану обернулась, намереваясь вернуться, и только тогда поняла, что не видит дома.

Она посмотрела туда, где должна была находиться калитка, но за её спиной простирался всё тот же бесцветный туман. Исчезла и дорога, по которой она пришла.

— Где я?.. — растерянно прошептала Бану.

Она двинулась вперёд в надежде выйти к знакомой улице, но видимость становилась всё хуже. Туман окружал её со всех сторон, и вскоре, повернув сначала направо, затем налево и снова пойдя прямо, Бану поняла, что потеряла направление.

Тревога, до этого едва ощутимая, постепенно овладевала ею.

И вдруг туман дрогнул и начал медленно расступаться.

В нескольких шагах впереди проступил человеческий силуэт. Сначала Бану различила лишь очертания длинных волос и тонкой фигуры, но чем отчётливее становилось лицо незнакомки, тем сильнее у неё билось сердце.

Это лицо она знала.

Знала так хорошо, что на мгновение у неё перехватило дыхание.

Перед ней стояла Севиль — живая, совершенно живая.

Бану не могла поверить собственным глазам. Растерянность сменилась такой бурной радостью, что она едва не бросилась к девушке.

— Севиль?.. Ты жива?

Севиль не ответила. Она лишь смотрела на Бану, и в её неподвижном лице не было ни радости, ни удивления, ни даже гнева. Только непроницаемая тишина, от которой становилось не по себе.

— Севиль, это действительно ты? — снова спросила Бану, делая шаг навстречу. — Но как?.. Ведь…

Она не смогла закончить. Слова застряли в горле, а сознание отказывалось принимать происходящее. Ей хотелось верить, что всё случившееся было страшной ошибкой, что Севиль каким-то чудом осталась жива и теперь они смогут вернуться к прежней жизни.

Но Севиль по-прежнему молчала.

Вдруг она шагнула вперёд, затем ещё раз. Она приближалась к Бану медленно и неотвратимо, не сводя с неё глаз.

Бану отступила.

— Подожди…

Севиль продолжала идти.

Бану попятилась ещё на несколько шагов и только тогда почувствовала, что под ногами больше нет ровной дороги. Она опустила взгляд, и сердце едва не остановилось от ужаса: за её пятками зиял край обрыва.

Внизу клубился тёмный туман, а далеко под ним лежала чёрная, неподвижная вода, казавшаяся бездонной.

Бану резко подняла голову.

— Севиль…

Та оказалась совсем близко. Не произнеся ни слова, она протянула руки и толкнула Бану в грудь.

Всё произошло так неожиданно, что девушка не успела даже вскрикнуть. Она потеряла равновесие, взмахнула руками, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, но пальцы сомкнулись на пустоте. На одно короткое мгновение ей показалось, что она ещё может удержаться на краю, однако земля ушла из-под ног, и Бану полетела вниз.

Её тело пронзил ледяной холод.

С криком она погрузилась в воду. Та сомкнулась над головой тяжёлой чёрной толщей, мгновенно отрезав её от всего остального мира. Бану отчаянно забила руками, пытаясь всплыть, но вода словно тянула её на глубину. Она не видела ни поверхности, ни берега, ни малейшего отблеска света.

Вокруг стояла непроглядная тьма.

Бану рванулась вверх, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в грудь ворвалась новая волна паники. Лёгкие горели, тело сопротивлялось холоду, а силы стремительно покидали её. Она снова попыталась выбраться, однако руки двигались всё медленнее, и тёмные круги уже расплывались перед глазами.

Я не хочу умирать…

Эта мысль вспыхнула в сознании с такой ясностью, что на мгновение заслонила весь ужас происходящего.

Затем исчезла и эта мысль.

Темнота поглотила Бану.

До самого горизонта простирались пески, золотистые и ослепительно яркие под палящим солнцем. Высокие барханы сменяли друг друга, напоминая застывшие волны огромного моря, и нигде не было видно ни деревьев, ни дорог, ни человеческого жилья. Воздух над раскалённой землёй дрожал, и вдали возникали зыбкие миражи, похожие на водную гладь.

Но воды не было.

Не было ничего, кроме песка, солнца и безмолвия.

Бану медленно открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, не понимая, что видит перед собой. Яркий свет резал глаза, и она инстинктивно прикрыла лицо ладонью.

Где она находилась?

Вопрос возник внезапно и сразу же вызвал тревогу. Бану попыталась пошевелиться, но тело казалось чужим, тяжёлым и непослушным. С трудом опираясь руками о песок, она приподнялась, однако в ту же секунду голова закружилась, перед глазами потемнело, а ноги подогнулись. Ей пришлось поспешно опуститься обратно, чтобы не упасть.

— Ай… — тихо выдохнула она.

Некоторое время Бану сидела, пережидая головокружение. В висках неприятно пульсировало, руки и ноги казались непривычно слабыми, а в горле стояла такая сухость, что даже сглатывать было больно. Она провела языком по потрескавшимся губам, но во рту не осталось ни капли влаги.

Ей хотелось пить. Не просто хотелось — жажда становилась мучительной, вытесняя все остальные мысли.

Бану оглянулась, надеясь увидеть рядом хотя бы одного человека, но вокруг никого не было. Она посмотрела в другую сторону, затем снова назад, словно кто-то мог незаметно появиться за те несколько секунд, пока она отвлеклась.

Однако пустыня оставалась безлюдной.

Девушка закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти события последних часов. Перед внутренним взором возникали отдельные картины: школа, одноклассницы, Севиль, дерево, туфли… Всё это было связано с чем-то страшным, но воспоминания путались, не желая складываться в единую последовательность.

А потом…

Бану резко открыла глаза.

— Что произошло?..

Ответа, разумеется, не последовало.

Она опустила взгляд и только теперь заметила, что на ней нет школьной формы. Несколько секунд Бану недоверчиво разглядывала собственную одежду, надеясь, что усталость и солнечный свет обманывают её зрение.

На ней было длинное, бесформенное одеяние из грубой ткани, испачканное пылью и песком. Материал казался старым и жёстким, а широкие рукава и неровный подол выглядели так, словно одежду сшили вручную много лет назад.

Бану осторожно потянула ткань пальцами.

— Что это такое?..

Она осмотрела руки. Под ногтями забилась грязь, кожа была покрыта песком, а на ладонях и локтях виднелись небольшие ссадины. Волосы спутались и растрепались, несколько прядей липли к лицу.

Бану коснулась волос и с ужасом посмотрела на себя.

— Боже… Что со мной?

Ей стало страшно. Она медленно поднялась на ноги, стараясь удержать равновесие, и огляделась ещё раз. Пустыня окружала её со всех сторон. Ни знакомой дороги, ни здания, ни машины, ни телефона — ничего, что связывало бы её с прежней жизнью.

И тогда в голове возникла мысль, от которой по спине пробежал холодок.

— Кажется… я сошла с ума.

Она произнесла это почти шёпотом, словно боялась, что пустыня услышит её слова.

— Да, наверное, так бывает. Люди ведь видят то, чего нет… Придумывают какие-то миры…

Но объяснение не принесло облегчения. Напротив, Бану почувствовала, как внутри всё сжалось от страха. Она покачала головой, пытаясь отогнать пугающую мысль.

— Нет. Нет, я не хочу в это верить.

Глаза защипало. Она беспомощно оглядывалась по сторонам, надеясь обнаружить хоть что-нибудь, что помогло бы ей понять происходящее.

— Боже, где я? Что случилось? Почему я здесь?

Вопросы срывались с губ один за другим, но отвечать на них было некому.

— Это сон, — наконец сказала Бану, цепляясь за единственное объяснение, которое ещё могло её успокоить. — Да, просто сон. Такого не может быть.

Она ущипнула себя за руку. Сначала осторожно, затем сильнее, пока боль не заставила её поморщиться.

— Проснись…

Бану сжала кожу пальцами ещё крепче.

— Проснись же!

— Ай!

На руке осталось красное пятно. Девушка замерла, глядя на него, а потом медленно подняла глаза к раскалённому горизонту.

Ничего не изменилось. Солнце по-прежнему слепило глаза, песок обжигал босые ступни, а слабый ветер едва заметно шевелил край её странного одеяния.

Это не было похоже на сон. По крайней мере, ни один сон, который Бану помнила, не казался настолько настоящим.

— Мама… Папа…

Голос дрогнул, и к горлу подступили слёзы. Впервые с момента пробуждения Бану по-настоящему ощутила, насколько она одинока и беспомощна. Ей хотелось оказаться дома, услышать голос матери, увидеть отца, почувствовать, что всё происходящее — лишь недоразумение, которое скоро закончится.

Но вокруг были только пески.

Бану быстро вытерла глаза ладонью, сердясь на собственную слабость.

— Нельзя плакать. Нужно отсюда выбраться.

Не зная, куда идти и что делать, Бану всё же решила двигаться дальше: оставаться на месте было ещё страшнее. Она выбрала направление наугад, надеясь, что за следующим барханом обнаружится дорога или хотя бы человек, которому можно будет объяснить своё положение.

За очередным барханом открылись лишь новые песчаные склоны.

Бану продолжила путь.

Солнце поднималось всё выше, и жара становилась невыносимой. С каждым часом силы покидали её быстрее. Губы пересохли и начали болезненно трескаться, голова тяжело гудела, а ноги с трудом передвигались по рыхлому песку. Несколько раз Бану останавливалась, чтобы перевести дыхание, но даже короткий отдых не приносил облегчения.

Она оглядывалась, искала глазами хоть малейший признак жизни, однако пустыня оставалась безмолвной. Ни тени, ни воды, ни человека. Лишь бесконечное море песка, в котором легко было потерять дорогу и ещё легче — последние силы.

Когда Бану уже почти перестала надеяться на спасение, она поднялась на очередной высокий бархан и вдруг заметила внизу нечто необычное.

Сначала ей показалось, что это очередной мираж. Она прищурилась, прикрыла глаза ладонью от солнца и долго всматривалась в даль, боясь поверить тому, что видела.

Среди песков действительно стояло поселение.

Хотя деревней это скопление построек можно было назвать лишь с натяжкой.

Небольшие дома из глины жались друг к другу, словно искали защиты от ветра и палящего зноя. Их неровные стены были выгоревшими и потрескавшимися, плоские крыши поддерживали деревянные балки, а между строениями извивались узкие песчаные дорожки.

Бану прежде видела подобные жилища только в старых фильмах о древних цивилизациях.

— Не может быть…

Она поспешила вниз по склону, но, приблизившись к первым домам, невольно замедлила шаг. Внезапно ей пришло в голову, что она совершенно не знает, кто здесь живёт и как встретят её незнакомые люди.

Впрочем, выбирать не приходилось. Жажда становилась всё мучительнее, и Бану надеялась, что в поселении найдётся хотя бы немного воды.

Она осторожно заглянула в ближайший дом.

Внутри царил полумрак. Вместо привычной мебели стояли низкое деревянное ложе, грубый стол и несколько глиняных сосудов. На полу лежали циновки, а в углу темнела большая корзина, сплетённая из сухих стеблей.

Бану сделала несколько шагов, оглядывая незнакомое жилище. Ни холодильника, ни раковины, ни ванной комнаты, ни электрического освещения — ничего из того, без чего она прежде не представляла повседневной жизни.

Она вышла наружу и заглянула в соседний дом. Там обнаружились глиняные кувшины, деревянные миски, тканые покрывала и несколько непонятных инструментов. В третьем помещении стояли небольшой очаг и горшки, а стены были почти голыми.

Бану медленно обвела взглядом комнату.

Всё выглядело настолько непривычно, что казалось: она попала не просто в чужое место, а в другую эпоху.

— Прекрасно… — пробормотала она, устало прислонившись к стене. — Кажется, меня действительно занесло в древнюю историю.

Она попыталась усмехнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Не удивлюсь, если сейчас появится мой учитель истории и начнёт рассказывать о быте древних народов.

Ответом ей стала тишина.

Бану выглянула на улицу. Поселение производило странное впечатление: казалось, его жители совсем недавно покинули дома и должны были вернуться с минуты на минуту. Однако нигде не было ни людей, ни животных. Не слышалось голосов, детского смеха или лая собак; даже птиц не было видно.

Будто всё поселение опустело задолго до её появления.

Тревога вновь подступила к горлу Бану, но сейчас её занимало прежде всего одно.

Вода.

Она продолжила поиски, заглядывая за дома, обходя глиняные стены и проверяя каждый угол, в котором мог стоять сосуд или кувшин. Однако все ёмкости, которые ей попадались, были пусты.

Наконец девушка остановилась посреди поселения и тяжело вздохнула.

— Как же люди здесь жили без воды? Откуда они её брали?

Она провела языком по пересохшим губам, пытаясь сосредоточиться, хотя от жажды мысли становились всё медленнее.

— Не могли же они просто умирать от жажды…

Бану закрыла глаза и принялась вспоминать школьные уроки истории. Когда-то сведения о древних цивилизациях казались ей скучными, а названия старинных орудий и способы устройства поселений не заслуживали особого внимания. Теперь же каждая крупица знаний могла оказаться полезной.

— Так, Бану, думай. Думай же…

Она нахмурилась, перебирая в памяти всё, что знала о жизни людей в пустыне.

— Колодцы… Конечно! Колодцы или источники.

Девушка огляделась, словно колодец мог обнаружиться прямо перед ней, стоило лишь произнести это слово.

— И где же вы его спрятали?..

Она медленно пошла между домами, внимательно всматриваясь в землю. Сначала ничего необычного не замечала, но за последним строением её взгляд остановился на небольшом участке, отличавшемся от окружающего песка. Здесь земля была утоптана и покрыта плотным слоем глины, а от одного из домов к этому месту тянулась едва заметная дорожка, словно по ней много раз ходили.

Бану направилась туда.

За невысокой глиняной стеной обнаружилось круглое сооружение, сложенное из камней и глины. Сверху лежала деревянная перекладина, а рядом на земле валялась толстая верёвка.

Колодец!

Бану замерла, не сразу осознав, что наконец нашла то, что искала. Несколько секунд она просто смотрела на тёмное отверстие, а затем на её лице появилось выражение почти невероятного облегчения.

— Вот он…

Собственный голос показался ей чужим и слабым.

— Наконец-то…

Она приблизилась, стараясь не думать о том, насколько глубоко мог уходить колодец и сколько усилий потребуется, чтобы достать воду. Сейчас ей казалось, что всё, что она делала с момента пробуждения, было лишь попыткой добраться до этого места.

Оставалось совсем немного.

Бану протянула руку к верёвке.

И вдруг услышала звук.

Тихий, едва различимый, но настолько неожиданный в мёртвой тишине поселения, что она мгновенно замерла.

Это было фырканье.

Девушка медленно подняла голову. Сердце забилось чаще. Спустя мгновение звук повторился — теперь отчётливее, словно кто-то находился совсем рядом, за одним из домов.

Затем раздался лёгкий перестук копыт о твёрдую землю.

Бану перестала дышать.

Она крепче сжала верёвку, не сводя глаз с узкого прохода между строениями. Все мышцы напряглись, а в голове промелькнула мысль, что она, возможно, вовсе не одна в этом заброшенном поселении.

Значит, здесь кто-то был.

Судя по звукам, лошадь — но значит ли это, что рядом находился и её хозяин?

Бану медленно повернула голову в сторону, откуда доносился перестук копыт. Ещё несколько минут назад она готова была отдать всё на свете за встречу с человеком, который мог бы помочь ей выбраться из пустыни. Теперь же, стоя возле колодца в незнакомом поселении, она впервые задумалась, что встреча с обитателями этого мира может оказаться не менее опасной, чем сама пустыня.

Она не знала, чего ей следует бояться больше: бескрайних песков, в которых можно погибнуть от жажды, или людей, чьи обычаи, язык и намерения оставались для неё полной загадкой.

И всё же отступать было некуда.

Бану ждала, затаив дыхание, пока за стенами не прозвучал следующий шаг.

Глава 10

Недалеко от одного из глиняных домов росла высокая финиковая пальма. Её длинные листья едва заметно шевелились под горячим ветром, отбрасывая на раскалённую землю редкую, почти невесомую тень. Под пальмой стояла чёрная лошадь — высокая, стройная, с блестящей на солнце шерстью. Она лениво переступала ногами, время от времени отгоняя хвостом назойливых насекомых.

Рядом с ней, прислонившись спиной к шершавому стволу, спал мужчина.

Бану остановилась и осторожно выглянула из-за угла ближайшего дома. На мужчине была длинная, выцветшая от времени и пыли одежда, на ногах — потёртые сандалии. В другой ситуации Бану назвала бы такую одежду лохмотьями, однако теперь уже не была уверена, что в этом странном мире знакомые ей представления о моде, удобстве и опрятности вообще имели значение.

Мужчина спал, запрокинув голову и вытянув ноги, словно ничто вокруг не могло его потревожить. Бану решила воспользоваться этим: ей нужно было добраться до колодца, набрать воды и попытаться найти людей, которые объяснили бы, где она оказалась.

Она сделала несколько осторожных шагов, стараясь не шуметь, и уже почти скрылась за углом дома, когда неожиданно столкнулась лицом к лицу с незнакомцем.

Бану едва сдержала вскрик.

Перед ней стоял мужчина примерно того же возраста, что и спящий под пальмой, хотя его лицо казалось значительно неприятнее. На голове был повязан тёмный платок, щёки покрывала густая щетина, а глубоко посаженные глаза с нескрываемым любопытством скользили по её одежде и лицу. В этом взгляде было что-то такое, от чего Бану сразу захотелось оказаться как можно дальше.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, словно каждый пытался понять, кто перед ним. Затем мужчина заговорил.

Бану не поняла ни слова. Незнакомый язык звучал грубо и непривычно, изобилуя резкими согласными и странными сочетаниями звуков, которых она никогда прежде не слышала.

Она инстинктивно отступила.

— Пожалуйста, не трогайте меня, — произнесла Бану по-азербайджански, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал.

Мужчина нахмурился и ответил ещё что-то, сопровождая слова выразительным жестом. Бану покачала головой, показывая, что не понимает его, и сделала ещё один шаг назад.

— Я не понимаю. Пожалуйста…

Она попыталась улыбнуться, надеясь, что дружелюбное выражение лица поможет избежать неприятностей, но незнакомец не улыбнулся в ответ. Напротив, его взгляд стал настойчивее, а на губах появилась неприятная усмешка, обнажившая неровные желтоватые зубы.

От мужчины пахло потом, пылью и затхлой одеждой. Бану невольно поморщилась и тут же пожалела об этом: незнакомец заметил её реакцию, и выражение его лица изменилось.

Он произнёс несколько слов, после чего резко повернул голову и крикнул в сторону пальмы.

Спавший под деревом мужчина зашевелился, открыл глаза и медленно поднялся на ноги. Увидев Бану, он сразу перестал выглядеть сонным. Несколько мгновений он разглядывал её, а затем направился к ним.

В этот миг Бану поняла: нужно бежать.

Она не успела ни обдумать происходящее, ни взвесить опасность. Её охватил инстинктивный страх, которому не требовалось понимать чужие слова или знать намерения этих людей.

Беги.

Она резко развернулась и бросилась прочь.

Ещё минуту назад ноги казались ей тяжёлыми, тело едва держалось от слабости, а жажда лишала возможности сосредоточиться. Теперь же страх заставил её забыть об усталости. Бану мчалась между глиняными домами, едва не задевая плечом стены, и слышала за спиной крики преследователей.

Она не пыталась разобрать их слов. Достаточно было слышать, как за спиной всё громче звучат шаги.

Завернув за угол, Бану оказалась в узком проходе, который почти сразу закончился тупиком. Она резко остановилась, развернулась и увидела одного из мужчин в нескольких шагах от себя. Позади, перекрывая выход, уже приближался второй.

На мгновение ей показалось, что они намеренно загоняют её в ловушку, не позволяя выбраться из лабиринта тесных улочек.

— Нет… — выдохнула она.

Бану метнулась в сторону, проскользнула между стенами и снова побежала, не обращая внимания на боль в ногах. Сердце колотилось так сильно, что каждый удар отдавался в висках, дыхание становилось прерывистым, а от жары перед глазами начинали расплываться очертания домов.

Впереди наконец открылось свободное пространство.

Пустыня.

Бану выскочила на песок, надеясь, что вдали от тесных переулков ей удастся оторваться от преследователей. Однако рыхлая поверхность затрудняла бег: ноги проваливались, каждый шаг требовал усилий, а солнце беспощадно жгло непокрытую голову.

Она заставляла себя двигаться быстрее, хотя лёгкие уже горели от нехватки воздуха. Ей казалось, что достаточно продержаться ещё немного, добраться до следующего бархана, скрыться за ним — и, возможно, преследователи потеряют её из виду.

Но тяжёлые шаги за спиной становились всё ближе.

Внезапно чья-то рука схватила её за плечо.

Бану вскрикнула и попыталась вырваться, однако мужчина резко дёрнул её назад. Она потеряла равновесие и упала на горячий песок, больно ударившись ладонями о землю.

— Отпустите меня!

Она закричала изо всех сил, пытаясь отползти, но незнакомец удерживал её. Бану забилась, царапалась, отталкивала его руками, стараясь высвободиться, однако её движения становились всё слабее. Второй мужчина уже подбежал к ним и остановился рядом, глядя на происходящее с неприятной усмешкой.

Бану подняла на него глаза и почувствовала, как страх сковывает всё тело. Ей не нужно было понимать их язык, чтобы осознать: она оказалась во власти людей, которым совершенно безразлично её отчаяние.

— Помогите! — закричала она. — Кто-нибудь, пожалуйста, помогите!

Мужчина, державший её, что-то резко произнёс, словно требуя замолчать, но Бану продолжала кричать. Она не могла остановиться, потому что паника уже лишила её способности мыслить спокойно.

— Не трогайте меня! Я вас умоляю… Пожалуйста!

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с песком. Бану отворачивала лицо, пыталась прикрыться руками и снова вырывалась, но силы стремительно покидали её. Ей хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, проснуться в своей комнате, увидеть знакомые стены и услышать голос матери. Она отдала бы всё на свете, лишь бы происходящее оказалось кошмаром, который можно забыть после пробуждения.

Но солнце по-прежнему жгло кожу, песок обжигал ладони, а над ней склонялось чужое лицо.

Впервые в жизни Бану ощутила, насколько хрупкой была её прежняя безопасность. Раньше она могла раздражаться из-за школьных занятий, спорить с родителями, мечтать о красивой одежде и дорогих вещах, не задумываясь о том, что привычный мир, в котором всё казалось само собой разумеющимся, способен исчезнуть в одно мгновение. Теперь ей отчаянно хотелось вернуться даже к тем дням, которые прежде казались скучными и бессмысленными.

— Мама… — вырвалось у неё почти беззвучно. — Мамочка…

Но рядом не было ни матери, ни отца, ни кого-либо, кто мог бы защитить её.

Бану снова попыталась вырваться, однако мужчина лишь крепче удержал её. От ужаса она зажмурилась, стараясь не видеть его лица, и закричала ещё раз, уже охрипшим голосом:

— Помогите!

И вдруг совсем рядом раздался другой голос.

Громкий, резкий, властный.

Мужчина, державший Бану, замер. Его спутник резко повернул голову, и выражение его лица мгновенно изменилось. Незнакомец произнёс что-то ещё, на этот раз гораздо жёстче, после чего послышались быстрые шаги.

Бану с трудом открыла глаза.

Рядом с ними стоял третий мужчина.

Он был выше обоих преследователей, широкоплечий и крепкий. Тёмная одежда облегала его фигуру, а на лице, обветренном и загорелом, застыло суровое выражение. В его осанке и движениях чувствовалась уверенность человека, привыкшего добиваться повиновения без лишних слов.

Несколько мгновений он молча смотрел на мужчин, удерживавших Бану, а затем произнёс короткую фразу. Она не поняла её смысла, но в его голосе звучала такая непререкаемая властность, что даже ей стало ясно: он требует немедленно прекратить происходящее.

Преследователь что-то торопливо ответил, пытаясь оправдаться, однако незнакомец резко оборвал его. Второй мужчина вмешался в разговор, заговорив быстро и раздражённо, но это лишь усилило гнев третьего.

Он шагнул вперёд.

Теперь между ним и преследователями оставалось всего несколько шагов. Незнакомец снова произнёс несколько слов, и на этот раз в его голосе прозвучала открытая угроза.

Мужчина, державший Бану, медленно разжал пальцы и отступил. Его спутник недовольно сплюнул в песок, бросил на девушку неприязненный взгляд, но спорить с незнакомцем не решился.

Через несколько мгновений оба направились обратно к поселению.

Бану не двигалась. Она сидела на песке, прижав колени к груди, и дрожала всем телом. Волосы прилипли к влажному лицу, песок забился под ногти и в складки грубой одежды, а дыхание никак не желало выравниваться. Она пыталась сделать глубокий вдох, но каждый раз воздух застревал где-то в груди.

Опасность, казалось, миновала, но тело всё ещё не верило в спасение.

Третий мужчина повернулся к ней.

Бану испуганно отшатнулась и попыталась отползти, но он сразу остановился. Не приближаясь, незнакомец несколько секунд молча смотрел на неё, словно понимая, что любое резкое движение может вызвать новую волну страха.

Затем он произнёс что-то негромко, уже без прежней суровости.

Бану не поняла ни слова.

Она лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, не зная, что делать дальше. Ей хотелось верить, что этот человек действительно спас её, но слишком многое произошло за последние минуты, чтобы она могла сразу довериться незнакомцу.

— Я… я не понимаю, — прошептала она, с трудом выговаривая слова. — Вы понимаете меня?

Мужчина внимательно посмотрел на неё, но не ответил. По его лицу нельзя было определить, понял ли он хотя бы отдельные звуки или её речь для него была такой же чужой, как его язык для неё.

Он медленно протянул руку, предлагая помощь, но сам не приблизился.

Бану посмотрела на его ладонь, затем на лицо. Несколько секунд она колебалась, разрываясь между страхом перед незнакомцем и отчаянным желанием выбраться из этого беспомощного положения. Наконец, собрав остатки сил, она осторожно вложила пальцы в его руку.

Мужчина помог ей подняться, придерживая ровно настолько, чтобы она не упала. Когда Бану выпрямилась, ноги едва удержали её, и ей пришлось ухватиться за его предплечье.

Он что-то спросил, указав сначала на неё, затем на поселение. Бану только покачала головой, чувствуя, как вновь подступают слёзы.

— Я не знаю… Я ничего не понимаю…

Её голос дрогнул, и она опустила глаза, стараясь справиться с нахлынувшим отчаянием.

Мужчина некоторое время наблюдал за ней, а затем посмотрел в сторону домов, откуда доносились голоса удалявшихся преследователей. Его лицо снова стало суровым. Он произнёс короткую фразу, жестом предлагая Бану следовать за ним.

Девушка не двинулась с места.

Она боялась идти за незнакомцем, но ещё сильнее боялась остаться одна посреди пустыни, без воды, без знания местных обычаев и даже без возможности попросить о помощи на понятном языке.

Мужчина, словно догадавшись о её сомнениях, не стал торопить её. Он просто ждал, сохраняя расстояние между ними.

Бану оглянулась на поселение, затем на бескрайние пески, простиравшиеся за его пределами. Солнце всё так же безжалостно палило, а слабость после долгого перехода и пережитого страха становилась почти невыносимой.

У неё не было выбора — по крайней мере, сейчас она не видела другого.

Бану сделала первый неуверенный шаг.

Незнакомец повернулся и медленно направился к домам, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что она не отстала. Девушка последовала за ним, стараясь держаться на небольшом расстоянии и внимательно наблюдая за каждым его движением.

Она не знала, кто этот человек, откуда он пришёл и почему вмешался. Не могла быть уверена даже в том, что рядом с ним ей ничего не угрожает. Но впервые с момента пробуждения в пустыне кто-то не пытался причинить ей вред.

И пока этого было достаточно.

Бану шла за незнакомцем, чувствуя, как вместе с каждым шагом в ней понемногу крепнет надежда. Она всё ещё была напугана, измучена и совершенно не понимала, что происходит, однако теперь ей хотя бы не приходилось встречать неизвестность в одиночестве.

Впереди лежал чужой мир, полный опасностей и загадок, а единственным проводником в нём становился человек, чьего имени она пока даже не знала.

Глава 11

Бану всё-таки последовала за незнакомцем, хотя с каждым шагом всё сильнее сомневалась в правильности своего решения. Она старалась держаться подальше от двух мужчин, которые совсем недавно повалили её на песок и напугали до оцепенения. Стоило одному из них обернуться, как девушка замедляла шаг, надеясь сохранить расстояние, которое позволило бы ей отступить, если опасность повторится.

Однако бежать ей было некуда, а оставаться одной посреди бескрайней пустыни казалось ещё страшнее.

Раскалённый песок обжигал ступни сквозь тонкую ткань. Поначалу Бану старалась не обращать внимания на боль, убеждая себя, что нужно лишь немного потерпеть, но вскоре каждый шаг стал даваться с таким трудом, словно ноги налились свинцом. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу, а горячий воздух царапал горло при каждом вдохе.

Солнце стояло высоко, заливая пустыню ослепительным светом. Вокруг тянулись песчаные холмы, растворявшиеся в дрожащей от зноя дымке; нигде не было ни деревца, ни каменного выступа, где можно было бы укрыться от палящих лучей.

Бану потеряла счёт времени. Ей казалось, что они идут уже целую вечность, хотя она не могла бы сказать, прошёл ли час или гораздо меньше. Здесь не было привычных ориентиров, а солнце, казалось, застыло над головой, не собираясь клониться к горизонту.

Почему оно не садится?

Мысль мелькнула и тут же исчезла, уступив место усталости.

Бану опустила голову и сосредоточилась на единственном, что ещё могла контролировать, — на следующем шаге, затем на следующем. Она уже не думала, куда её ведут и что ждёт впереди: все силы уходили на то, чтобы не отстать.

Постепенно перед глазами начали возникать тёмные пятна. Песок под ногами то приближался, то отдалялся, а очертания людей впереди расплывались, словно их разделяла не короткая дистанция, а мутная завеса. Бану попыталась вдохнуть глубже, но грудь болезненно сжалась.

Она сделала ещё один шаг — и ноги внезапно подкосились.

Девушка рухнула на песок, не успев даже выставить руки. Несколько мгновений она лежала неподвижно, ошеломлённая собственным бессилием, затем попыталась приподняться, однако ладони только глубже погрузились в горячую рыхлую поверхность.

— Я больше не могу… — прошептала она, едва различая собственный голос.

Впервые с момента появления в этом чужом мире Бану почти перестало волновать, что произойдёт дальше. Страх будто отступил, уступив место всепоглощающей усталости. Даже боль в ногах притупилась, а палящее солнце словно отдалилось.

Ей хотелось только одного — закрыть глаза и перестать чувствовать.

Но вскоре рядом послышались шаги.

Незнакомец заметил, что девушка отстала, и остановился. Увидев её лежащей на песке, он быстро повернул назад. Через мгновение Бану услышала фырканье лошади, а затем ощутила, как сильные руки осторожно приподняли её.

Она не сопротивлялась: у неё просто не осталось сил.

Мужчина усадил её на лошадь и поддержал за плечи, стараясь устроить так, чтобы она не соскользнула на землю. Однако удерживаться в седле самостоятельно Бану уже не могла. Её тело безвольно склонилось вперёд, и она обхватила шею животного, прижавшись лицом к тёплой гриве.

Лошадь тронулась с места.

Бану едва чувствовала её размеренные движения. Сознание то погружалось в мутную дремоту, то ненадолго возвращалось, позволяя различить золотистые дюны, ослепительное небо и размытые силуэты людей. Она больше не пыталась понять, куда они направляются, и не вспоминала о своих преследователях. Все мысли слились в одно бесконечное желание: пусть это испытание наконец закончится.

Может быть, если я усну, всё исчезнет…

Лёгкий ветер коснулся её лица, но девушка почти не заметила его. Она лишь крепче прижалась к лошадиной гриве и закрыла глаза.

Внезапно впереди послышались возбуждённые голоса. Путники, до этого молча бревшие по песку, словно ожили: кто-то ускорил шаг, кто-то указал рукой вдаль, а один из мужчин даже побежал, забыв об усталости.

Бану с трудом приоткрыла глаза.

Сначала она ничего не поняла. Перед ней по-прежнему простиралась пустыня, но за очередным пологим холмом виднелись тёмные пятна, резко выделявшиеся на фоне песков. Девушка моргнула, решив, что измученное сознание снова обманывает её.

Затем она увидела пальмы.

Настоящие пальмы, раскинувшие над землёй длинные перистые листья. Между ними зеленели кустарники, а в низине серебрилась вода.

Источник.

Не мираж, не обман зрения, а вода, которая действительно была там, совсем близко.

Бану смотрела на неё, не веря своим глазам. Ещё несколько минут назад ей казалось, что пустыня поглотит её целиком, оставив лишь безжизненное тело среди песков. Теперь же впереди блестела прохладная гладь, и от одного этого зрелища в ней пробудилась слабая надежда.

Путники бросились к источнику. Один опустился на колени и зачерпнул воду ладонями, другой смочил лицо и шею, смывая пыль и пот. В их движениях не осталось следа прежней усталости — только отчаянная жажда людей, знавших цену каждому глотку.

Незнакомец не последовал за ними немедленно. Он остановил лошадь у самой воды, осторожно снял Бану с седла и поддержал её, пока она не оказалась на земле. Девушка едва удерживалась на ногах, поэтому мужчина медленно опустил её на песок возле источника.

Перед ней была вода — прозрачная, прохладная, сверкавшая под солнцем.

Бану несколько секунд смотрела на неё, словно боялась, что стоит протянуть руку, и чудо исчезнет. Потом осторожно опустила ладони в воду.

Прохлада коснулась пальцев, и девушка невольно вздрогнула. Она наклонилась к источнику и начала пить, сначала небольшими глотками, а затем всё торопливее, будто опасалась, что кто-нибудь отнимет у неё это спасение. Вода стекала по подбородку, смачивая ворот грубого платья, но Бану не обращала на это внимания.

Лишь почувствовав, что дыхание немного выровнялось, она оторвалась от воды и с трудом перевела дух. Ей хотелось пить ещё, однако даже в своём измученном состоянии она понимала, что не стоит снова торопиться. Девушка смочила лицо, провела мокрыми ладонями по шее и волосам, после чего ненадолго прикрыла глаза, наслаждаясь прохладой.

Незнакомец дождался, пока она немного придёт в себя, и только потом присел у источника, чтобы напиться самому.

На несколько минут Бану забыла о пустыне, чужом языке и страхе, не отпускавшем её с самого пробуждения. Она лежала под пальмами, слушала плеск воды и шелест листьев, стараясь восстановить силы.

Но покой оказался недолгим.

Двое мужчин, утолив жажду, поднялись и переглянулись. Их взгляды были короткими, однако Бану успела заметить, как один из них кивнул другому, прежде чем оба повернулись в её сторону.

У девушки похолодело внутри.

Она приподнялась на локтях, стараясь не показывать, насколько напугана, но тело выдало её: пальцы судорожно вцепились в ткань платья, а плечи невольно напряглись. Один из мужчин двинулся к ней, и в его походке снова появилась та самоуверенность, от которой у Бану сжималось горло.

Однако незнакомец оказался быстрее.

Он поднялся и встал между Бану и нападавшими, заслонив её широкой спиной. Девушка отодвинулась, почти спрятавшись за ним. Ноги всё ещё дрожали, руки ослабли, и пережитый ужас мешал ей собраться с мыслями.

Мужчины остановились и заговорили резко, с явным раздражением. Они указывали то на Бану, то в сторону пустыни, словно пытались убедить незнакомца уступить им дорогу или отдать девушку. Тот отвечал коротко и спокойно, не повышая голоса и не делая ни одного шага назад.

Перепалка продолжалась несколько минут. Бану не понимала слов, но различала угрозы и нарастающую злость. Незнакомец сохранял спокойствие, хотя напряжённые плечи и внимательный взгляд выдавали, что он следит за каждым движением противников.

Только теперь девушка по-настоящему разглядела его. Он был старше обоих мужчин, и в его лице, загорелом и изборождённом мелкими морщинами, читалась усталость долгих лет. Он держался уверенно, однако возраст и утомление после перехода по пустыне нельзя было скрыть полностью.

Он не справится с ними… Их двое.

Эта мысль испугала Бану сильнее, чем ей хотелось признать. Мужчины были моложе, двигались быстрее и, казалось, совсем не сомневались в своём превосходстве. А незнакомец, несмотря на твёрдость, оставался один против обоих.

Бану хотелось исчезнуть, стать невидимой, провалиться под землю, лишь бы больше не встречаться с их взглядами. Но вокруг не было места, где можно укрыться: за спиной шумел источник, впереди стояли двое мужчин, а между ними и девушкой оставался единственный человек, который до сих пор пытался её защитить.

Один из нападавших выкрикнул очередную угрозу. Незнакомец не ответил, лишь чуть расправил плечи, словно окончательно приготовился к тому, что разговор закончится силой.

И всё произошло так быстро, что Бану не успела даже вскрикнуть.

Первый мужчина бросился вперёд. Незнакомец встретил его ударом, заставив отступить, но второй тут же вмешался в схватку. Песок взлетел из-под ног, послышались тяжёлое дыхание, короткие выкрики и глухие удары. Бану отшатнулась, пытаясь следить за происходящим, однако движения мужчин сливались перед глазами в беспорядочную череду.

Незнакомец сумел отбросить первого нападавшего, но тот почти сразу поднялся. Второй обошёл противника сбоку и ударил его в плечо. Мужчина пошатнулся, однако устоял и резко повернулся к обидчику.

— Беги… — вырвалось у Бану, прежде чем она успела подумать.

Но куда ей было бежать?

Она попыталась подняться, опираясь ладонью о землю, однако ноги снова подвели её. Девушка упала на песок, и один из мужчин, заметив это, немедленно бросился к ней.

Бану поползла назад, судорожно цепляясь пальцами за рыхлую землю.

— Нет… Пожалуйста…

Он не обратил внимания на её мольбу и протянул руку. Отчаяние придало девушке последние силы: она вскочила и сделала несколько неуверенных шагов, но тут же споткнулась и рухнула на колени.

Мужчина почти настиг её, когда незнакомец внезапно оказался рядом. Он ударил нападавшего и отбросил его в сторону, вновь заслонив собой Бану. Однако второй противник тут же налетел на него, и мужчины сцепились, толкая и отталкивая друг друга.

Несколько мгновений незнакомец держался, но силы были неравны. Противники действовали слаженно, по очереди отвлекая его и нанося удары с разных сторон. Он успевал отбиваться от одного, но не всегда мог заметить движение другого.

Бану видела, как тяжело он дышит, как кровь выступает на его лице и как с каждым мгновением ему всё труднее сохранять равновесие. И всё же он не отходил от девушки, словно её безопасность была для него важнее собственной.

Теперь даже он вынужден был отступать.

Шаг за шагом.

Один из мужчин снова бросился вперёд. Незнакомец попытался остановить его, но второй ударил сбоку, и мужчина опустился на одно колено, едва успев выставить руку, чтобы не упасть лицом в песок.

Бану застыла.

Один из нападавших сразу же повернулся к ней. Он шёл медленно, уверенный, что теперь никто не помешает ему добраться до девушки. Бану попятилась, пытаясь подняться, но ноги не слушались. Она упёрлась ладонями в землю и с трудом отодвинулась назад, пока не почувствовала под спиной прохладную тень пальм.

— Нет… — прошептала она.

Мужчина оказался совсем близко. Его рука потянулась к её плечу, и Бану зажмурилась, приготовившись к худшему. Она больше не могла ни сопротивляться, ни убежать, а человек, который до сих пор стоял между ней и опасностью, был слишком далеко.

Послышался шаг.

Затем ещё один.

Чужая рука почти коснулась её плеча.

И вдруг раздался короткий, резкий звук.

Мужчина перед ней отшатнулся, словно невидимая сила ударила его в грудь. Он пошатнулся и отступил на несколько шагов, ошеломлённо прижав руку к телу.

Бану медленно открыла глаза.

На мгновение всё вокруг замерло. Даже незнакомец, всё ещё стоявший на одном колене, поднял голову, пытаясь понять, что произошло.

А затем тишина у источника раскололась новым звуком — и Бану поняла, что опасность ещё не миновала.

Глава двенадцатая

Внезапно тишину у источника разорвал оглушительный гул. Земля словно ожила под тяжёлым топотом копыт, а из-за дальних барханов один за другим появились всадники. Их было так много, что Бану поначалу не сумела даже приблизительно определить число: лошади неслись по песку, поднимая золотистые облака пыли, а мужчины выкрикивали резкие, протяжные слова, от которых у неё невольно пробегали мурашки по спине.

Всадники быстро окружили небольшую группу, отрезав ей путь в пустыню. Одни остановились у пальм, другие заняли позиции чуть поодаль, и вскоре стало ясно, что никто из присутствующих не сможет покинуть источник незамеченным.

Бану застыла, не зная, чему радоваться больше: появлению людей, которые, возможно, могли защитить её, или тому, что теперь рядом находились ещё несколько десятков незнакомцев, о намерениях которых она ничего не знала. После пережитого девушка уже не могла доверять первому впечатлению. В её прежней жизни незнакомый человек мог вызвать настороженность, но здесь даже приветливое лицо не гарантировало безопасности.

Двое мужчин, недавно пытавшихся схватить её, словно переменились на глазах. Их самоуверенность исчезла, злобные ухмылки сменились тревогой, а взгляды заметались между всадниками в поисках возможности спастись. Они обменялись несколькими быстрыми фразами, но, судя по их лицам, никакого выхода не нашли.

Бану почувствовала, как внутри всё сжалось.

Неужели теперь будет ещё хуже?

Гул постепенно стих. Всадники остановили лошадей и расступились, освобождая дорогу человеку, который до этого оставался скрытым за их спинами.

Он сидел на высокой тёмной лошади. Чёрная одежда подчёркивала его широкие плечи, а лицо почти полностью закрывал плотный платок, закреплённый под тюрбаном. Видны были только глаза — тёмные, внимательные и необычайно спокойные. В них не читалось ни любопытства, ни удивления, словно происходящее у источника не стало для него неожиданностью.

Всадники замерли, ожидая его распоряжений.

Бану сразу поняла, что именно этот человек здесь главный. Ему не требовалось повышать голос или демонстрировать власть: достаточно было того, как остальные держались рядом с ним, оставляя свободным пространство перед его конём.

Незнакомец медленно оглядел собравшихся. Сначала его взгляд остановился на двух мужчинах, затем — на раненом защитнике Бану и наконец на самой девушке. Он задержался на ней всего на мгновение, но этого хватило, чтобы Бану ощутила себя под пристальным наблюдением человека, привыкшего замечать даже то, что другие предпочитали скрывать.

Затем он едва заметно кивнул всаднику справа.

Этого оказалось достаточно.

Несколько воинов спешились и направились к пленникам. Те сразу заговорили, торопливо оправдываясь и указывая то на Бану, то на её защитника. Один даже попытался отступить, но его тут же схватили за руку. Другой вырвался было вперёд, однако двое всадников быстро скрутили ему руки за спиной.

Их слова остались для Бану непонятными, но теперь ей не требовалось знать язык, чтобы догадаться: объяснения не помогли.

Пленникам связали руки и повели прочь от источника.

К мужчине, который защитил Бану, отнеслись совсем иначе. Один из всадников помог ему подняться, другой подвёл лошадь и придержал стремя. Раненый с трудом опёрся на седло, поморщился от боли и всё же сумел забраться в седло самостоятельно. Он выглядел измотанным, но, прежде чем последовать за остальными, коротко взглянул на Бану, словно хотел убедиться, что с ней ничего не случилось.

Вскоре к девушке подъехал ещё один всадник и протянул руку.

Бану замешкалась. Она не знала, куда её собираются везти, и не могла понять, следует ли считать появление отряда спасением или началом новой опасности. Однако оставаться у источника одной, среди людей, чьих намерений она не понимала, было ещё страшнее.

Она осторожно вложила ладонь в протянутую руку. Всадник помог ей подняться в седло, придерживая за локоть, чтобы она не потеряла равновесие.

Куда они меня везут? Кто они? Что со мной теперь будет?

Ответов не было.

Отряд двинулся в путь.

Бану старалась держаться прямо, хотя тело всё ещё болело после падения и недавней схватки. Она украдкой рассматривала всадников, пытаясь хоть по какой-нибудь мелочи понять, что её ждёт. Их было около тридцати, и все они были мужчинами. На одежде некоторых виднелись следы долгой дороги, оружие висело у поясов, а лица обветрились под палящим солнцем.

Теперь они больше не кричали. Мужчины переговаривались между собой, обсуждали что-то, иногда бросая взгляды в сторону девушки. Но стоило Бану встретиться глазами с кем-нибудь из них, как он почти сразу отворачивался.

Это удивляло её. После случившегося Бану ожидала насмешек, грубых замечаний или хотя бы откровенного любопытства, однако никто не пытался заговорить с ней и не приближался без необходимости.

Впрочем, Бану не спешила принимать эту сдержанность за доброжелательность. Возможно, они просто подчинялись приказу своего предводителя. Возможно, в их мире существовали правила, которых она пока не знала.

Дорога оказалась недолгой. Вскоре за очередным барханом перед ней открылась широкая долина, и девушка невольно выпрямилась в седле.

Там раскинулся огромный кочевой лагерь.

Казалось, шатрам не было конца: они стояли рядами, разделённые широкими проходами, а между ними двигались люди, тянулись повозки и бродили верблюды. Одни женщины занимались хозяйством, другие несли кувшины с водой или раскладывали вещи возле жилищ. Дети играли у шатров, старики сидели в тени, наблюдая за повседневной суетой. Неподалёку несколько мужчин возились с лошадьми, а над одним из костров поднималась тонкая струйка дыма.

Это было целое поселение, жившее по собственным законам, далеко от городов и дорог, знакомых Бану. Здесь каждый, казалось, знал своё дело, а жизнь не останавливалась ни на минуту.

Но стоило всадникам приблизиться, как привычный шум начал стихать.

Сначала замолчали те, кто находился у въезда в лагерь. Затем внимание остальных тоже переключилось на возвращавшийся отряд. Люди выходили из шатров, оборачивались вслед всадникам и расступались, освобождая им дорогу. Вскоре по лагерю прокатилась тишина, в которой особенно отчётливо слышались стук копыт и позвякивание сбруи.

Впереди показался пожилой мужчина.

Бану не знала, кто он, но его положение в лагере угадывалось без труда. На нём было длинное одеяние из добротной ткани и расшитая накидка, а голову покрывал тщательно уложенный тюрбан. Его одежда выглядела богаче той, что носили встречавшиеся девушке люди, однако дело было не только в ней. Несмотря на возраст, мужчина держался прямо, двигался без суеты и смотрел на окружающих с уверенностью человека, которому привыкли подчиняться.

Толпа молча расступалась перед ним. Даже дети, ещё недавно шумевшие у шатров, притихли и прижались к взрослым.

Всадники остановились.

Защитник Бану спешился и, несмотря на ранения, подошёл к пожилому мужчине. Он склонил голову в знак уважения, и тот ответил коротким приветствием. После этого они начали разговаривать.

Бану не понимала ни слова. Незнакомый язык звучал для неё непривычно: одни фразы произносились быстро и резко, другие — медленно, с тяжёлыми паузами. Однако по выражениям лиц она чувствовала, что разговор касается чего-то серьёзного.

Пожилой мужчина внимательно выслушал раненого, задал несколько вопросов, а затем посмотрел в сторону пленников. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах появилась холодная сосредоточенность.

Разговор продолжался недолго. Наконец он повернулся к толпе и произнёс несколько слов.

Из стоявших позади людей вышла пожилая женщина.

Она была очень стара, но шла медленно и прямо, не опираясь ни на чью руку. Лицо её казалось измученным, под глазами залегли глубокие тени, а морщины стали особенно заметны, когда она приблизилась к пленникам. В её облике было что-то такое, от чего Бану невольно стало не по себе: женщина словно давно выплакала все слёзы и теперь не оставила в себе места ни для страха, ни для сомнений.

Она остановилась перед связанными мужчинами.

Оба заметно занервничали. Один заговорил быстро, почти захлёбываясь словами, другой попытался повернуться к пожилому мужчине, будто надеялся найти у него защиту. Но вождь — теперь Бану почти не сомневалась, что перед ней именно он, — не вмешивался. Он лишь наблюдал за происходящим, сохраняя непроницаемое выражение лица.

Женщина молчала.

Тогда вождь медленно потянулся к поясу и вынул короткий кинжал. Бану почувствовала, как сердце неприятно ёкнуло. Он держал оружие за рукоять, направив лезвие вниз, и протянул его женщине.

Та приняла кинжал.

В этот миг пленники, казалось, наконец поняли, что их ждёт. Их спокойствие рассыпалось. Один начал отчаянно вырываться, второй заговорил ещё громче, пытаясь привлечь внимание окружающих. Они дёргались, отступали и бросали быстрые взгляды по сторонам, но несколько мужчин тут же удержали их на месте.

Одного схватили за плечи, другого крепко потянули за связанные руки. Пленники сопротивлялись, однако их усилия были тщетны: никто не собирался отпускать их или выслушивать оправдания.

Бану не могла отвести взгляд. Она ещё не понимала, что собирается сделать женщина, но тревога уже сдавливала ей грудь. Десятки людей наблюдали молча; никто не пытался вмешаться, спорить с вождём или хотя бы выразить удивление.

Нет… Что они собираются сделать?

Женщина подняла кинжал.

Всё вокруг словно замерло. Бану услышала собственное дыхание, слишком частое и громкое, а затем — короткий вскрик одного из пленников. Женщина сделала резкое движение, и лезвие сверкнуло на солнце.

Бану не успела даже вскрикнуть.

Всё произошло за считаные секунды. Женщина перерезала горло одному мужчине, затем второму. Пленники рухнули на песок, а стоявшие рядом люди отступили, освобождая место.

Бану застыла.

Она не сразу поняла, что именно увидела. Сознание словно отказывалось принимать случившееся, пытаясь превратить его в нечто другое, менее страшное, нечто такое, что можно было бы объяснить случайностью или ошибкой.

Но ошибки не было.

Двое мужчин лежали неподвижно. Кровь темнела на песке, и часть её попала на плечо Бану — вероятно, когда один из пленников упал рядом. Девушка медленно опустила взгляд и увидела на ткани и коже чужие красные пятна.

На мгновение ей показалось, что сердце остановилось.

Она не могла пошевелиться, не могла отвести глаз от крови, не могла даже вдохнуть полной грудью. Ещё недавно эти мужчины угрожали ей, и она боялась, что они снова причинят ей боль. Теперь они были мертвы, а Бану не чувствовала ни облегчения, ни радости. Только потрясение и нарастающий ужас от того, насколько легко человеческая жизнь оборвалась прямо перед ней.

В прежней жизни она видела страшные сцены в фильмах, читала новости о преступлениях и чужих трагедиях. Но всё это существовало по ту сторону экрана, в мире, который можно было выключить, закрыть или оставить за пределами собственной комнаты. Даже самые жестокие истории не заставляли её чувствовать себя частью происходящего.

Теперь всё было иначе.

Она стояла всего в нескольких шагах от двух тел. Кровь была на её коже, запах железа смешивался с пылью и жарким воздухом, а люди вокруг продолжали молчать, словно только что произошло нечто суровое, но вполне привычное.

Бану медленно подняла голову.

Пожилая женщина всё ещё держала кинжал. Её лицо оставалось бесстрастным, и по нему невозможно было понять, что она чувствовала. Возможно, для неё это была месть. Возможно, приговор, которого она ждала слишком долго. Бану не знала, что сделали эти мужчины и почему их судьба решилась именно так. Она знала лишь то, что только что стала свидетельницей смерти, которую никто не попытался предотвратить.

Вождь произнёс несколько слов, и кто-то из мужчин подошёл к женщине, чтобы забрать у неё оружие. Та отдала кинжал без сопротивления и отошла в сторону, не взглянув на тела.

Толпа постепенно начала двигаться. Кто-то увёл пленников — теперь уже мёртвых. Другие заговорили вполголоса, и повседневный шум лагеря понемногу возвращался, словно сама жизнь не собиралась останавливаться из-за случившегося.

Но для Бану всё изменилось.

Она по-прежнему не понимала языка этих людей, не знала их обычаев и не представляла, по каким законам они жили. Но теперь осознала, что оказалась в мире, где смерть могла настигнуть человека на глазах у толпы, а решение о чужой жизни принималось без объяснений и без возможности вмешаться. Она не знала, был ли этот поступок местью или приговором, — и именно это незнание пугало её ещё сильнее.

Впервые с момента пробуждения в пустыне Бану ощутила не только страх перед отдельными людьми, но и ужас перед самим миром, в который попала.

И она ещё не знала, что впереди её ждёт гораздо больше испытаний, чем она могла представить.

Глава 12

Внезапно тишину у источника разорвал гул копыт. Земля задрожала под тяжёлым топотом, и из-за дальних барханов один за другим появились всадники. Их было так много, что Бану не смогла сразу сосчитать: кони неслись по песку, поднимая облака пыли, а мужчины выкрикивали резкие слова, от которых у неё холодело внутри.

Всадники быстро окружили небольшую группу, перекрыв дорогу в пустыню. Одни остановились у пальм, другие заняли места чуть поодаль. Теперь никто не мог уйти от источника незамеченным.

Бану не знала, чему радоваться: тому, что появились люди, способные защитить её, или тому, что вокруг стало ещё больше незнакомцев, чьих намерений она не понимала. После пережитого девушка уже не доверяла первому впечатлению. Здесь даже приветливое лицо не обещало безопасности.

Двое нападавших сразу утратили прежнюю самоуверенность. Их ухмылки сменились тревогой, взгляды заметались между всадниками, будто они искали путь к спасению. Мужчины быстро обменялись несколькими фразами, но, судя по их лицам, выхода не нашли.

Бану почувствовала, как всё внутри сжалось. Неужели сейчас случится что-то ещё страшнее?

Гул постепенно стих. Всадники остановили коней и расступились, пропуская человека, до этого скрытого за их спинами.

Он сидел на высокой тёмной лошади. Чёрная одежда подчёркивала широкие плечи, а нижнюю часть лица закрывал плотный платок, закреплённый под тюрбаном. Видны были только тёмные, внимательные глаза. В них не читалось ни удивления, ни любопытства, словно происходящее у источника не стало для него неожиданностью.

Всадники замерли, ожидая приказа. Бану сразу поняла, кто здесь главный: незнакомцу не требовалось повышать голос или демонстрировать власть — остальные сами оставляли перед ним свободное пространство.

Он медленно оглядел собравшихся: сначала пленников, затем раненого защитника Бану и наконец саму девушку. Его взгляд задержался на ней лишь на мгновение, но она всё равно почувствовала себя под пристальным наблюдением человека, привыкшего замечать больше, чем говорят вслух.

Незнакомец едва заметно кивнул всаднику справа. Несколько воинов спешились и направились к нападавшим. Те заговорили торопливо, оправдываясь и указывая то на Бану, то на её защитника. Один попытался отступить, но его схватили за руку; второй рванулся вперёд, однако его быстро скрутили.

Бану не понимала их слов, но по происходящему догадалась: оправдания не помогли. Мужчинам связали руки и повели прочь от источника.

К её защитнику отнеслись иначе. Один воин помог ему подняться, другой подвёл коня и придержал стремя. Раненый с трудом опёрся на седло, поморщился от боли, но всё же забрался в седло сам. Перед тем как последовать за остальными, он коротко взглянул на Бану, словно хотел убедиться, что она не пострадала.

К девушке подъехал другой всадник и протянул руку. Бану замешкалась: она не знала, куда её повезут, и не могла решить, означает ли появление отряда спасение или новую опасность. Но остаться одной у источника было ещё страшнее. Она осторожно вложила ладонь в его руку, и он помог ей сесть на лошадь, придерживая за локоть.

Куда её везут? Кто эти люди? Что будет дальше? Ответов не было, и Бану оставалось лишь держаться в седле и наблюдать.

Отряд двинулся в путь. Девушка старалась сидеть прямо, хотя тело всё ещё болело после падения и схватки. Она украдкой рассматривала всадников. Их было около тридцати; у многих на одежде виднелись следы долгой дороги, оружие висело у поясов, а лица обветрились под палящим солнцем.

Теперь мужчины не кричали. Они переговаривались вполголоса и иногда поглядывали на Бану, но стоило ей встретиться с кем-нибудь взглядом, как тот отворачивался. Девушка ожидала насмешек или грубых вопросов, однако никто не пытался заговорить с ней и не приближался без необходимости.

И всё же она не спешила принимать эту сдержанность за доброжелательность. Возможно, всадники просто выполняли приказ предводителя. Возможно, в их мире существовали правила, о которых она ещё ничего не знала.

Дорога оказалась недолгой. За очередным барханом открылась широкая долина, и Бану невольно выпрямилась в седле.

Внизу раскинулся огромный кочевой лагерь. Казалось, шатрам не было конца: они стояли рядами, разделённые широкими проходами, между ними двигались люди, тянулись повозки и бродили верблюды. Женщины занимались хозяйством, несли кувшины с водой и раскладывали вещи возле жилищ; дети играли у шатров, старики сидели в тени, а мужчины возились с лошадьми. Над одним из костров поднималась тонкая струйка дыма.

Перед Бану было целое поселение, жившее по собственным законам вдали от знакомых ей городов и дорог. Казалось, каждый здесь знал своё дело, и жизнь не останавливалась ни на минуту.

Но с приближением всадников шум начал стихать. Сначала замолчали люди у въезда, затем обернулись остальные. Люди выходили из шатров и расступались, освобождая дорогу отряду. Вскоре в лагере стало так тихо, что отчётливо слышались стук копыт и позвякивание сбруи.

Навстречу вышел пожилой мужчина. На нём было длинное одеяние из добротной ткани и расшитая накидка, голову покрывал аккуратно уложенный тюрбан. Но его положение выдавали не только богатая одежда и спокойная осанка: люди уступали ему дорогу, а даже шумевшие дети притихли рядом со взрослыми.

Всадники остановились. Защитник Бану спешился и, несмотря на ранения, подошёл к старцу. Он склонил голову в знак уважения, и мужчина ответил коротким приветствием. Они заговорили, но Бану не понимала ни слова. По выражениям их лиц она лишь чувствовала, что речь идёт о чём-то серьёзном.

Старец выслушал раненого, задал несколько вопросов и посмотрел на связанных пленников. Его лицо оставалось спокойным, однако взгляд стал холоднее. После недолгого разговора он повернулся к толпе и произнёс несколько слов.

Из стоявших позади людей вышла пожилая женщина. Она шла медленно, но прямо, не опираясь ни на чью руку. Лицо казалось измученным, под глазами залегли глубокие тени. В ней было что-то такое, от чего Бану стало не по себе: словно женщина давно выплакала все слёзы и теперь не оставила в себе места ни для страха, ни для сомнений.

Женщина остановилась перед пленниками. Оба занервничали. Один заговорил быстро, почти захлёбываясь словами; другой повернулся к старцу, будто надеялся найти у него защиту. Но тот не вмешивался и молча наблюдал за происходящим.

Женщина не отвечала. Тогда старец медленно вынул из-за пояса короткий кинжал и протянул ей рукоятью вперёд.

Бану почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Женщина приняла оружие, и пленники, словно наконец поняв, что их ждёт, начали отчаянно вырываться. Они кричали, дёргались и оглядывались по сторонам, но несколько мужчин удержали их на месте. Никто не собирался отпускать их или слушать дальше.

Бану смотрела на происходящее, не в силах отвести взгляд. Она не знала, что сделали эти люди и почему их судьба решилась именно так. Но вокруг стояли десятки свидетелей, и никто не пытался остановить женщину или хотя бы возразить вождю.

Нет… Что они собираются сделать?

Женщина подняла кинжал. Всё словно замерло. Бану слышала только собственное сбившееся дыхание, а затем раздался короткий вскрик. Женщина резко двинулась вперёд, и лезвие сверкнуло на солнце. Через мгновение она перерезала горло одному пленнику, затем второму.

Бану застыла. Сознание отказывалось принять увиденное, словно пыталось превратить случившееся в нечто менее страшное — случайность, ошибку, недоразумение. Но ошибки не было: оба мужчины упали на песок и больше не двигались.

Кровь темнела на земле, несколько капель попали на плечо Бану, когда один из пленников рухнул рядом. Девушка медленно опустила взгляд и увидела красные пятна на ткани и коже. На мгновение ей показалось, что сердце остановилось. Она не могла пошевелиться и не могла вдохнуть полной грудью.

Ещё недавно эти мужчины угрожали ей, и она боялась, что они снова причинят ей боль. Теперь они были мертвы, но Бану не почувствовала ни облегчения, ни радости — только потрясение и ужас от того, как быстро оборвалась человеческая жизнь.

В прежней жизни она видела жестокие сцены в фильмах и читала новости о преступлениях. Всё это оставалось по ту сторону экрана, в мире, который можно было выключить или оставить за пределами собственной комнаты. Теперь же она стояла в нескольких шагах от двух тел. Запах крови смешивался с пылью и горячим воздухом, а люди вокруг молчали так, словно произошло нечто суровое, но привычное.

Бану подняла голову. Пожилая женщина всё ещё держала кинжал, и по её бесстрастному лицу невозможно было понять, что она чувствует. Возможно, это была месть; возможно, приговор, которого она ждала слишком долго. Бану не знала правды и не могла судить о том, что привело к этой расправе. Она знала лишь одно: смерть произошла у неё на глазах, и никто не попытался её предотвратить.

Вождь произнёс несколько слов. Один из мужчин подошёл к женщине и забрал оружие; она отдала кинжал без сопротивления, после чего отошла в сторону, даже не взглянув на тела.

Постепенно люди снова задвигались. Кто-то унёс тела, другие заговорили вполголоса, и привычный шум лагеря понемногу возвращался, словно жизнь не собиралась останавливаться из-за случившегося.

Но для Бану всё изменилось. Она по-прежнему не понимала языка этих людей, не знала их обычаев и не представляла, по каким законам они живут. Теперь, однако, она поняла, что оказалась не просто в незнакомом месте. Здесь человеческая жизнь могла оборваться на глазах у целой толпы, а решение о чужой судьбе принималось без объяснений, которые она могла бы понять, и без возможности вмешаться.

Впервые с момента пробуждения в пустыне Бану испытала страх не только перед отдельными людьми, но и перед самим миром, в который попала. Она ещё не знала, что впереди её ждёт гораздо больше испытаний, чем она могла представить.

Глава 13

Двое убитых лежали на песке неподвижно. Кровь пропитывала раскалённую землю, оставляя вокруг их тел тёмные пятна, и от этого зрелища Бану становилось дурно. Она не могла отвести глаз, словно сознание отказывалось принять то, что произошло у неё на глазах. Ещё несколько минут назад эти люди двигались, говорили, угрожали ей, а теперь от них остались лишь неподвижные тела.

Девушка невольно сглотнула, пытаясь справиться с подкатившей к горлу тошнотой. Она никогда прежде не видела смерть так близко. В прежней жизни даже самые страшные события казались чем-то далёким, существовавшим за пределами её собственного благополучного мира. Здесь же между ней и человеческой смертью не было ни экрана, ни безопасного расстояния.

Постепенно Бану заметила, что внимание окружающих переключилось на неё.

Её спаситель разговаривал с пожилым мужчиной, которого остальные, судя по их почтительному поведению, считали своим предводителем. Время от времени мужчина указывал в сторону источника, затем на пленников, а после — на саму Бану. По его жестам девушка догадалась, что он рассказывает о случившемся: о нападении, о схватке и о том, при каких обстоятельствах она оказалась среди них.

Вскоре к разговору прислушивались уже не только старейшины и воины. Люди, собравшиеся вокруг, тоже смотрели на незнакомку, словно пытались понять, кто она такая и откуда появилась посреди пустыни.

Одни разглядывали её с открытым любопытством, другие держались настороженно, а некоторые молчали, не отводя глаз. Бану чувствовала себя так, словно оказалась в центре огромного зала, где все ожидали от неё объяснений, которых она не могла дать.

Наконец разговор закончился. Пожилой мужчина повернулся к ней и подошёл ближе. Остановившись напротив, он произнёс несколько слов — спокойно, но с такой интонацией, будто задавал важный вопрос.

Бану растерянно моргнула.

Она не поняла ни единого слова.

— Что? — невольно вырвалось у неё.

Мужчина повторил вопрос, на этот раз медленнее, отчётливо произнося каждое слово. Девушка внимательно прислушалась. Может быть, ей всё-таки знаком этот язык? В её прежней жизни она слышала разные иностранные речи, учила языки в школе, смотрела фильмы без перевода и порой улавливала отдельные выражения даже там, где не могла понять общего смысла.

Она попыталась уловить знакомое слово, привычное сочетание звуков, хоть какую-нибудь зацепку.

Но ничего не получилось.

— Я не понимаю, — произнесла Бану, осторожно подбирая слова. — Вы можете говорить на другом языке?

Она не знала, поймёт ли её собеседник, однако тот, к её удивлению, словно уловил просьбу. Немного помолчав, он заговорил иначе. Изменились звучание, ритм и интонация речи, но смысл по-прежнему оставался для девушки недоступным.

Бану покачала головой.

Старец попробовал ещё раз, затем перешёл на другой язык. После небольшой паузы заговорил снова, будто перебирал в памяти все известные ему способы общения с чужеземцами.

Поначалу Бану слушала напряжённо, стараясь не пропустить ни одного знакомого звука. Но после нескольких неудачных попыток растерянность начала сменяться почти невольным удивлением. Она никогда не представляла, что может оказаться в ситуации, когда не поймёт даже простейшего вопроса, сколько бы раз его ни повторяли.

Когда мужчина снова заговорил на незнакомом языке, девушка устало выдохнула.

— Нет, и этот тоже не понимаю.

Она осеклась, заметив, что окружающие внимательно наблюдают за ней, и поспешила пояснить жестом, что не может ответить. Старец, казалось, не обиделся. Он лишь задумчиво посмотрел на неё и попробовал обратиться к ней ещё раз.

Бану уже начинала воспринимать происходящее как нелепое испытание, в котором обе стороны старались изо всех сил, но ни на шаг не приближались к пониманию.

— Неужели вы больше не знаете языков? — пробормотала она по-русски, хотя прекрасно понимала, что её слова вряд ли будут поняты.

И тут ей пришло в голову, что она сама тоже знает не так уж много языков. Русский, английский и немного турецкий — вот и всё, на что она могла рассчитывать. Когда-то ей казалось, что этого достаточно для обычной жизни, поездок и общения с людьми. Теперь же она с неожиданной ясностью поняла, насколько ограниченными были её знания.

Бану попробовала начать с русского. Она представилась, затем произнесла несколько простых слов и коротких фраз, медленно, сопровождая их жестами. В ответ получила лишь недоумённые взгляды.

Тогда она перешла на английский.

— Hello. Do you understand me? Can you help me?

Люди молчали. Кто-то переглянулся с соседом, кто-то нахмурился, пытаясь разобраться в непривычных звуках, но никто не ответил.

Последней надеждой стал турецкий. Бану произнесла несколько фраз, стараясь говорить отчётливо, однако результат оказался прежним.

Она замолчала.

Теперь сомнений не оставалось: среди собравшихся не нашлось человека, который понимал бы хотя бы один из знакомых ей языков. Возможно, где-то в этом мире существовали люди, способные разговаривать с ней, но здесь, посреди пустыни, рассчитывать на такую встречу было бессмысленно.

Надо же было так мало заниматься иностранными языками… — с горечью подумала Бану.

Мысль показалась ей настолько нелепой, что она едва не усмехнулась. Ещё недавно её волновали выпускной вечер, платье, оценки и ожидание результатов экзаменов. Она строила планы на будущее, выбирала, куда пойти с подругами, и была уверена, что самые большие неприятности в её жизни связаны с людьми, которые её раздражают.

А теперь она стояла посреди незнакомого лагеря, не понимая ни слова вокруг, и даже не могла объяснить, кто она такая и почему оказалась здесь.

Старец некоторое время внимательно смотрел на неё. В его взгляде не было явной враждебности, однако Бану не удавалось понять, что именно он думает. Возможно, он пытался решить, что делать с неожиданной гостьей. Возможно, его настораживало её странное платье, чужая речь или само появление девушки в пустыне, где она едва не погибла.

Наконец он повернулся к собравшимся и произнёс несколько коротких фраз.

Люди закивали. Некоторые сразу разошлись по своим делам, другие продолжили наблюдать за Бану, но уже не с прежним напряжением. Затем старец подозвал двух женщин и обратился к ним.

Обе внимательно выслушали его, после чего одна из них кивнула, а другая жестом показала, что поняла поручение.

Женщины направились к Бану.

Одна была постарше, с усталым, но добрым лицом; другая выглядела моложе и держалась чуть настороженнее. Они остановились перед девушкой, обменялись несколькими словами, а затем старшая осторожно взяла её за руку.

Бану напряглась.

Она всё ещё помнила, как легко незнакомые люди превратились для неё в угрозу, и теперь не могла безоговорочно доверять даже тем, кто не проявлял к ней враждебности. Однако женщина не тянула её силой и не пыталась торопить. Она лишь мягко коснулась её запястья, приглашая следовать за собой.

Бану оглянулась на своего спасителя. Он стоял неподалёку, разговаривая с несколькими мужчинами, и, заметив её взгляд, коротко кивнул.

Этот жест не мог гарантировать ей безопасность, но по крайней мере давал понять, что происходящее не было самовольным решением женщин.

Девушка медленно поднялась и позволила взять себя за руку.

Она не знала, куда её ведут, что собираются с ней делать и удастся ли ей когда-нибудь вернуться домой. Её окружали люди, говорившие на непонятном языке и жившие по законам, о которых она ничего не знала. Но оставаться посреди пустыни одной было бы куда страшнее.

Поэтому Бану пошла следом за женщинами, стараясь запоминать дорогу и внимательно смотреть по сторонам. Она ещё не доверяла этим людям, но впервые с момента своего появления в чужом мире позволила себе надеяться, что, возможно, среди них найдётся кто-то, кто не причинит ей вреда.

Глава 14

Впервые с тех пор, как оказалась в пустыне, Бану спала без кошмаров.

Она провалилась в глубокий, почти беспамятный сон на тонкой циновке, расстеленной поверх песка. Под спиной ощущалась твёрдая земля, над головой колыхалось грубое полотнище шатра, а сухой воздух казался непривычно тяжёлым. Но после всего пережитого эти неудобства уже не имели значения: измученное тело наконец получило несколько часов покоя, не омрачённых страхом и мучительными воспоминаниями.

Бану проспала почти до рассвета. Разбудил её лёгкий прохладный ветерок, проникший под край шатра и коснувшийся разгорячённой кожи.

Она медленно открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно, пытаясь понять, где находится. Сознание ещё цеплялось за остатки сна, но стоило ей приподняться, как последние сомнения рассеялись.

Пустыня никуда не исчезла.

Вчерашние события не оказались кошмаром, от которого можно проснуться в собственной постели и с облегчением вздохнуть. Бескрайние пески, чужие люди, незнакомая речь — всё это было реальностью. Теперь к этому добавились старый шатёр, глиняные кувшины по углам и циновка, на которой, похоже, ей предстояло спать и дальше.

Бану устало прикрыла глаза.

— Ну конечно… Куда же без этого, — пробормотала она.

Тут её взгляд упал на одежду, аккуратно сложенную неподалёку.

Простая, грубоватая, сшитая из плотной ткани, она совсем не походила на то, что Бану привыкла носить. Однако по сравнению с её собственным платьем эта одежда выглядела почти роскошью.

Бану невольно опустила глаза и внимательно осмотрела свой прежний наряд. Лишь теперь, при утреннем свете, она смогла как следует разглядеть, во что он превратился: ткань была разорвана и испачкана, подол местами обтрепался, а сбоку, в области груди, зияла широкая прореха, сквозь которую виднелась кожа.

Она вспыхнула от смущения.

Теперь Бану наконец поняла, почему накануне некоторые всадники так пристально на неё смотрели, а затем поспешно отводили глаза. Вчера ей было не до подобных мелочей: она едва держалась на ногах, не понимала, где оказалась, и боялась, что в любую минуту её снова могут схватить или ударить. Но теперь, когда опасность хотя бы на время отступила, мысль о том, в каком виде она предстала перед незнакомыми мужчинами, показалась ей невыносимой.

— Господи, какой позор…

Она поспешно схватила приготовленную одежду и переоделась, стараясь не думать о том, сколько людей успело увидеть её в таком состоянии. Новая одежда оказалась непривычной на ощупь, ткань слегка царапала кожу, а крой казался странным, но Бану решила, что сейчас это наименьшая из её проблем.

Старое платье она отодвинула подальше и несколько секунд смотрела на него с раздражением, словно оно было виновато во всех её несчастьях.

— Отлично. Сначала пустыня, потом какие-то разбойники, теперь ещё и гардероб поменяли. Сериал продолжается, — пробормотала она.

Даже здесь, в чужом шатре посреди неизвестного мира, её привычка прикрываться сарказмом не исчезла. Возможно, именно она пока помогала Бану не поддаваться отчаянию окончательно.

Она попыталась встать, но едва выпрямилась, как тело отозвалось резкой болью. Заныли спина и плечи, ноги будто налились свинцом, а на руках обнаружились ссадины, о которых она прежде даже не задумывалась.

Бану тихо зашипела сквозь зубы и опустилась обратно на циновку.

Несколько мгновений она сидела, пережидая приступ боли, после чего осторожно поднялась ещё раз. На этот раз ей удалось удержаться на ногах, хотя каждое движение требовало усилий. Оставаться внутри шатра не хотелось: неизвестность давила сильнее, чем боль, и Бану решила, что, если уж ей придётся провести здесь какое-то время, нужно хотя бы понять, куда она попала.

Она медленно подошла к выходу и положила пальцы на край плотной ткани.

На мгновение замерла, прислушиваясь к голосам снаружи, затем осторожно приподняла завесу.

Перед ней раскинулось то же поселение, которое она видела накануне. Те же шатры, те же лошади, те же люди, занятые своими делами, и пустыня, уходившая во все стороны, насколько хватало глаз.

Но стоило Бану показаться у входа, как несколько человек обернулись. К ним присоединились другие, и вскоре ей показалось, будто на неё смотрит весь лагерь.

Она невольно отступила на полшага.

В обычной жизни Бану любила внимание. Ей нравилось, когда её замечали и оборачивались ей вслед, когда одно её появление вызывало интерес или зависть. Чужие взгляды льстили её самолюбию и подтверждали, что она умеет привлекать к себе внимание.

Здесь всё было иначе.

Никто не восхищался ею, не пытался заговорить и не спешил улыбнуться. Люди просто рассматривали незнакомку, появившуюся в их лагере неизвестно откуда, и в их любопытстве Бану чувствовала себя не привлекательной девушкой, а чужаком, чьё присутствие ещё предстояло объяснить.

Она неловко поправила одежду и огляделась, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо. Разумеется, таких не нашлось.

Немного помедлив, Бану всё же вышла из шатра.

Утро уже вступало в свои права. Солнце поднималось над далёкими песками, окрашивая их мягким золотистым светом, а прохлада рассвета постепенно уступала место сухому теплу. Над несколькими очагами вились тонкие струйки дыма, слышались голоса, ржание лошадей и звон посуды. Лагерь просыпался, возвращаясь к привычному распорядку, словно вчерашняя жестокая расправа над двумя пленниками была всего лишь одним из многих событий, которые здесь случались и вскоре забывались.

Бану направилась туда, где неподалёку от нескольких шатров собрались женщины.

Они занимались утренними делами. Одна сидела у небольшого очага, следя за лепёшкой, лежавшей на раскалённой поверхности; другая переливала воду из одного глиняного сосуда в другой, третья растирала зерно между тяжёлыми камнями. Чуть поодаль молодая женщина укачивала ребёнка, который, судя по недовольному плачу, вовсе не собирался мириться с ранним пробуждением.

Воздух наполняли запахи дыма, свежего хлеба, пряностей и чего-то незнакомого, но удивительно аппетитного.

Живот Бану предательски заурчал.

Она вдруг осознала, насколько сильно проголодалась. Вчерашние потрясения отодвинули это ощущение на задний план, однако теперь, когда страх немного отступил, организм настойчиво напоминал о себе.

Бану подошла ближе. Ей хотелось не только поесть, но и попробовать наладить хоть какой-нибудь контакт с этими людьми. После долгих часов одиночества и постоянной тревоги она особенно остро нуждалась в простом человеческом общении — в нескольких понятных словах, доброжелательном взгляде, в ощущении, что она не совсем одна в этом огромном и чужом мире.

Женщины заметили её почти сразу.

Их разговор постепенно стих. Несколько пар глаз внимательно скользнули по лицу Бану, задержались на волосах, одежде, руках. Одна женщина негромко произнесла что-то соседке; та ответила короткой фразой, после чего обе снова занялись своими делами.

Бану натянуто улыбнулась, надеясь, что дружелюбный жест будет понятен без слов.

В ответ она не получила даже улыбки.

Она растерялась, но решила не отступать.

— Можно мне немного поесть? — спросила она, указав на лепёшки и миски, стоявшие возле очага.

Разумеется, никто не понял её слов. Однако одна из женщин, проследив за движением её руки, взяла лепёшку, положила рядом небольшую миску с едой и протянула Бану.

— Спасибо, — тихо произнесла та, принимая угощение.

Женщина ничего не ответила, лишь на мгновение задержала на ней взгляд.

Бану отошла в сторону и села на свободную циновку. Еда была простой, непривычной на вкус, но после пережитого казалась ей настоящим спасением. Она ела медленно, стараясь не показывать, насколько сильно голодна, хотя каждый кусок возвращал ей немного сил.

Женщины тем временем снова заговорили между собой. Их голоса то становились тише, то оживлялись, иногда кто-то смеялся, а кто-то возражал собеседнице. Однако всякий раз, когда Бану поднимала глаза, ей чудилось, что разговор на мгновение меняется, а некоторые из присутствующих украдкой поглядывают в её сторону.

Она не могла понять причины такого отношения.

Неужели они ей не доверяли? Или просто не любили чужаков? Может быть, её появление в лагере уже успело стать предметом пересудов, и теперь каждая женщина хотела собственными глазами увидеть ту, которую привезли всадники?

Бану ничего не знала и могла лишь строить догадки.

Она попробовала вслушаться в разговор, надеясь уловить хотя бы знакомое слово, но речь женщин оставалась почти непонятной. Некоторые звуки уже казались ей знакомыми, словно она слышала их накануне, однако связать отдельные слова в осмысленную фразу она не могла.

Чужая речь звучала вокруг непрерывно, напоминая о том, что даже самые простые вещи здесь давались ей с трудом.

Наконец Бану доела, поднялась и вернула миску женщине, которая подала ей еду.

— Спасибо, — повторила она, сопровождая слова лёгким кивком.

На этот раз женщина ответила таким же едва заметным движением головы, но разговор не прервался и никто не попытался задержать Бану.

Она отошла от очага с неприятным чувством, которое не желала признавать даже перед самой собой. Её не прогнали, не оскорбили и не отказали в еде, однако гостеприимства она тоже не ощутила. Ей позволили остаться рядом, но никто не сделал ни малейшей попытки приблизиться к ней.

Бану привыкла считать, что достаточно улыбнуться, подобрать нужные слова или проявить немного обаяния, чтобы расположить к себе человека. Теперь же все её привычные способы словно перестали работать. Здесь она не могла объяснить, кто она, откуда пришла и почему оказалась среди этих людей. Не могла даже попросить о том, что ей было необходимо.

Она впервые почувствовала, насколько беспомощным может оказаться человек, лишённый не только привычного окружения, но и возможности быть понятым.

Бану долго бродила между шатрами, стараясь запомнить всё, что попадалось ей на глаза.

Впервые после своего появления в этом мире она могла рассмотреть лагерь не в панике, не спасаясь бегством и не ожидая нападения, а спокойно, при свете наступившего дня. И чем дольше она наблюдала за окружающими, тем отчётливее понимала, что перед ней не случайное скопление людей, а целое сообщество со своими порядками, обязанностями и привычками.

Шатры располагались небольшими группами, между которыми оставались проходы, напоминавшие узкие улицы. У некоторых входов сушились шкуры и висели связки трав, возле других стояли большие глиняные кувшины с водой. На деревянных шестах развевалась выстиранная одежда, а рядом с жилищами лежали седла, свёрнутые верёвки, луки и копья. Здесь всё имело своё место и назначение; даже вещи, которые в глазах Бану выглядели грубыми и примитивными, явно служили людям не первый год.

Дети носились между шатрами, громко смеясь и толкая друг друга. Один мальчик пытался забраться на низкую деревянную конструкцию, но девочка постарше схватила его за руку и принялась сердито отчитывать. Мальчик вырвался, что-то выкрикнул в ответ и убежал, а девочка бросилась за ним, не переставая возмущаться.

Бану невольно улыбнулась.

В этом шуме, в детской возне, в привычных утренних заботах было что-то удивительно знакомое. Язык оставался чужим, одежда и жилища казались пришедшими из далёкого прошлого, но сами люди не были так уж непохожи на тех, кого она знала прежде. Они тоже спорили, смеялись, сердились на детей, заботились о пище и старались прожить очередной день.

Чуть дальше мужчина чинил кожаный ремень, пропуская через него тонкую полоску кожи. Другой внимательно осматривал уздечку, проверяя каждое крепление. Несколько женщин развешивали тяжёлые ткани, а неподалёку пожилой человек перебирал какие-то небольшие предметы, разложенные на грубом полотне.

В этом мире не было магазинов, автомобилей, телефонов, ярких вывесок и привычного городского шума. Никто не смотрел в экран и не спешил по делам с наушниками в ушах. Здесь время словно текло иначе, подчиняясь солнцу, повседневным нуждам и непредсказуемости жизни в пустыне.

И всё же лагерь жил — напряжённо, шумно, деятельно, по собственным законам, которые Бану ещё только предстояло понять.

Особенно сильно её внимание привлекло место, откуда доносился звон металла.

Она остановилась и повернула голову.

На открытом участке песка тренировались мужчины. Двое молодых воинов стояли друг напротив друга с короткими клинками в руках. Они двигались быстро и собранно, то сближаясь, то расходясь на несколько шагов, внимательно следя за руками и плечами противника. Металл звенел при каждом столкновении, а песок под их ногами взлетал лёгкими облачками.

Чуть поодаль двое мужчин боролись, стараясь повалить друг друга на землю. Вокруг собрались зрители: одни выкрикивали советы, другие смеялись, когда один из борцов едва не терял равновесие.

Бану невольно подошла ближе.

Она никогда прежде не видела подобных тренировок так близко. В фильмах и видеороликах всё выглядело эффектно, почти красиво, но здесь не было ни музыки, ни замедленных кадров, ни безопасного расстояния между участниками. Любая ошибка могла закончиться настоящей раной. Даже тренировочные движения казались ей опасными.

Внезапно послышался короткий свист.

Один из мужчин натянул тетиву, прицелился и отпустил стрелу. Та рассекла воздух и вонзилась в мишень.

Бану вздрогнула от неожиданности.

— Ничего себе… — выдохнула она.

Лучник не стал задерживаться на достигнутом. Он достал следующую стрелу, снова поднял лук и выстрелил. На этот раз наконечник пришёлся почти в самый центр мишени. Кто-то одобрительно крикнул, а стоявший рядом мужчина хлопнул стрелка по плечу.

Бану невольно залюбовалась точностью его движений.

Впервые за долгое время её внимание полностью захватило не желание поскорее выбраться отсюда, не страх перед неизвестностью и не мучительные мысли о доме, а простое любопытство. Ей захотелось понять, как эти люди учатся так обращаться с оружием, почему тренируются с такой серьёзностью и сколько времени требуется, чтобы научиться стрелять столь метко.

Постепенно до неё начинало доходить, что в этом мире умение владеть оружием было не просто развлечением или способом показать силу. Здесь оно могло означать разницу между жизнью и смертью. За пределами лагеря не было ни полиции, ни больниц на каждом углу, ни телефона, по которому можно вызвать помощь. Пустыня, разбойники и враждебные племена были не выдумкой, а реальностью, с которой этим людям приходилось сталкиваться.

Каждый мужчина, похоже, должен был уметь защищать себя, своих близких и своё племя.

Бану задумалась, пытаясь представить, каково это — жить в постоянной готовности к опасности. Ей вдруг стало стыдно за то, как легко она прежде принимала собственную безопасность за нечто само собой разумеющееся.

Но мысль эта оказалась недолгой.

На горизонте показался всадник, и Бану сразу же перевела взгляд в его сторону.

Она узнала его.

Тот самый мужчина в чёрном, который накануне находился среди прибывших всадников и чей спокойный взгляд почему-то запомнился ей даже среди всех пережитых потрясений.

Он приближался к лагерю на тёмном коне, уверенно держа поводья. Даже издали было заметно, насколько естественно он сидел в седле: корпус оставался неподвижным, движения не выдавали ни усталости, ни напряжения, словно долгие поездки по пустыне были для него привычным делом.

Бану невольно проводила его глазами.

Подъехав к одному из шатров, мужчина остановил коня, спешился и передал поводья человеку, который оказался поблизости. Затем откинул завесу и скрылся внутри.

Бану продолжала смотреть на вход.

Она не могла объяснить, почему этот человек так её заинтересовал. Возможно, потому, что с самого начала он отличался от остальных. Вчера, когда вокруг царили суматоха и жестокость, он держался сдержанно, не повышал голоса и не пытался привлечь к себе внимание. Казалось, ему не требовалось доказывать окружающим, что он имеет право отдавать распоряжения или занимать своё место среди них.

Бану заметила, что шатёр принадлежал тому самому пожилому мужчине, которого она видела накануне, — человеку, чьё слово, судя по поведению остальных, имело здесь особый вес.

Она успела подумать, что незнакомец, вероятно, пришёл доложить ему о чём-то, когда завеса вновь откинулась.

Мужчина вышел наружу.

Теперь на нём не было чёрной верхней одежды и чалмы, скрывавших его облик накануне. Он переоделся в простую, удобную одежду, подходившую для жаркого климата, а тёмные волосы, освобождённые от головного убора, слегка растрепались после дороги.

Бану невольно задержала дыхание.

До этого момента она видела его лишь мельком, среди других людей, и не успела толком рассмотреть. Теперь же он оказался перед ней без прежнего одеяния, и она впервые смогла оценить его внешность.

Он был среднего роста, стройный, но крепкий, с хорошо сложенными плечами и сильным телом человека, привыкшего к долгим переходам и физическим нагрузкам. В его движениях не было ни показной резкости, ни нарочитой медлительности. Он просто шёл — спокойно, уверенно, словно прекрасно знал, куда направляется и что собирается делать.

Именно эта естественность почему-то произвела на Бану большее впечатление, чем могла бы произвести самая эффектная внешность.

Она привыкла к другим мужчинам — к тем, кто старался понравиться, привлечь внимание, показать себя с лучшей стороны. К тем, кто говорил громче остальных, демонстрировал дорогие часы, автомобили и модную одежду, словно всё это могло само по себе свидетельствовать о его значимости.

Этот человек ничего не демонстрировал.

На нём не было ни дорогих аксессуаров, ни одежды, по которой можно было бы судить о его положении. Он не оглядывался по сторонам в поисках одобрения и не пытался обратить на себя внимание. В его осанке и манере держаться чувствовалось спокойное достоинство, не нуждавшееся в подтверждении.

Бану поймала себя на том, что несколько секунд не сводит с него глаз.

Но больше всего её поразили его глаза.

Тёмные, глубокие, внимательные.

В них не было суеты, желания понравиться или той самоуверенности, с которой она не раз сталкивалась прежде. Его взгляд казался строгим, однако в этой строгости не чувствовалось бессмысленной жестокости. Скорее, он напоминал человека, который привык замечать больше, чем говорил, и не спешил открывать окружающим собственные мысли.

Бану сама не заметила, как опустилась на низкую деревянную скамью у одного из шатров.

Она продолжала наблюдать за незнакомцем, стараясь убедить себя, что просто рассматривает человека, который показался ей необычным. Ничего больше. В конце концов, в этом лагере почти всё было для неё новым, а он, в отличие от большинства остальных, уже успел дважды привлечь её внимание.

Мужчина прошёл несколько шагов.

Затем, почувствовав на себе чей-то взгляд, он повернул голову.

Их глаза встретились.

Всего на несколько секунд, но для Бану окружающий мир словно отступил куда-то далеко. Она перестала замечать разговоры женщин, детский смех и звон металла, доносившийся с места тренировок. Всё это продолжало существовать, однако внезапно утратило прежнюю отчётливость, будто между ней и остальным лагерем опустилась невидимая завеса.

Незнакомец смотрел прямо на неё.

Спокойно, без улыбки и без видимого удивления.

Бану не знала, что он думал в эту минуту. Возможно, просто узнал девушку, которую накануне привезли в лагерь, и хотел убедиться, что с ней всё в порядке. Возможно, ему было любопытно, почему незнакомка так пристально за ним наблюдает. По его лицу невозможно было прочитать ответ.

И всё же ей показалось, что в его взгляде что-то изменилось — едва заметно, настолько, что она не могла бы поручиться, будто это не игра воображения.

Она не отвела глаз.

Впервые с момента пробуждения в пустыне Бану не испытывала желания спрятаться, убежать или отвернуться от чужого взгляда. Ей по-прежнему было страшно, она всё ещё не знала, как оказалась здесь и что ждёт её впереди, но сейчас страх словно отступил на шаг, уступив место другому, пока ещё непонятному чувству.

Мужчина первым отвёл взгляд и продолжил путь.

Мгновение рассеялось так же быстро, как возникло. Снова стали слышны голоса, смех детей и привычный шум лагеря. Ничего не изменилось: люди продолжали заниматься своими делами, солнце поднималось над пустыней, а впереди лежал ещё один незнакомый день.

Только Бану продолжала сидеть неподвижно.

Она не знала его имени. Не знала, кто он такой, какое место занимает среди этих людей и почему накануне прибыл вместе с остальными всадниками. Она не могла даже предположить, пересекутся ли их пути снова.

И всё же этот короткий взгляд почему-то не отпускал её.

Бану попыталась отвлечься, напомнив себе, что сейчас у неё есть куда более важные заботы: понять, где она находится, научиться общаться с местными жителями и найти способ выжить в мире, правила которого ей совершенно неизвестны.

Но мысли снова и снова возвращались к тёмным глазам незнакомца.

Она ещё не знала, что принесёт ей эта встреча — помощь или новые испытания, спокойствие или тревогу. Пока перед ней был лишь чужой мужчина, о котором она не знала почти ничего.

Однако в тот миг, когда их взгляды встретились, Бану впервые за долгое время почувствовала нечто, чего сама не сумела бы объяснить.

И почему-то ей казалось, что однажды она ещё вспомнит это утро.

Глава 15

После пережитого Бану всё ещё не могла прийти в себя. Она старалась не смотреть туда, где накануне пролилась кровь, и понемногу отходила от людей, надеясь найти укромное место, где можно было бы перевести дух и ненадолго остаться наедине с собой.

Происходящее всё ещё казалось ей нереальным. Она оказалась среди чужих людей, говоривших на незнакомом языке, и не могла объяснить им даже самого простого: кто она и откуда пришла. Здесь действовали свои законы и обычаи, о которых Бану ничего не знала.

Осматривая лагерь, она заметила небольшой источник: из-под камней вытекала тонкая струйка прозрачной воды и собиралась в неглубокой каменной чаше. Над ним раскинуло ветви дерево с густой зелёной кроной, среди которой ярко выделялись спелые гранаты.

На гранаты Бану почти не взглянула — сейчас её занимала только вода.

Она опустилась на колени и жадно напилась, зачерпывая воду ладонями. Потом умылась и снова наклонилась к источнику, позволяя прохладным каплям стекать по лицу и шее. Вода смыла дорожную пыль и на короткое мгновение вернула ей забытое чувство простого облегчения.

Бану закрыла глаза и глубоко вздохнула.

И тут услышала шелест.

Совсем рядом.

Она замерла, прислушиваясь, а затем медленно подняла голову. Сначала ей показалось, что ветер шевельнул листья, но через мгновение ветка снова дрогнула, хотя вокруг почти не было движения.

Бану прищурилась и всмотрелась в густую листву.

На одной из нижних ветвей сидела маленькая девочка, почти скрытая зеленью. На вид ей было лет пять или шесть. Тоненькая, босоногая, с растрёпанными волосами, она крепко держалась за ветку обеими руками и настороженно поглядывала вниз.

Бану невольно улыбнулась.

— Вот это да! Сидишь, как маленькая птичка!

Девочка не ответила, лишь сильнее обхватила ветку.

Улыбка медленно сошла с лица Бану. Увиденное неожиданно задело что-то болезненное в глубине памяти — то, о чём она старалась не думать.

Дерево. Ребёнок. Тот роковой день. Страх.

На мгновение в памяти возникло воспоминание, и Бану болезненно сжалась. Она отвела взгляд, почти силой заставляя себя не возвращаться к прошлому. Но случившееся не исчезало оттого, что она отказывалась о нём думать. И всё же сейчас ей приходилось держаться за настоящее: здесь, в чужом лагере, она едва умела позаботиться о себе.

Она снова посмотрела на девочку.

— А где твоя мама? — спросила Бану, стараясь говорить мягко.

Ребёнок молчал.

— Ты зачем так высоко забралась? Спустись, пожалуйста. Вдруг упадёшь и ушибёшься?

В ответ девочка произнесла несколько слов на незнакомом языке. Голос у неё был тоненький, но уверенный, словно она не сомневалась, что её поймут.

Бану озадаченно нахмурилась. Она по-прежнему не понимала ни слова.

— Ты боишься спускаться? — догадалась она. — Ничего, я помогу тебе.

Она поднялась и подошла к дереву, осторожно протянув руки. Девочка некоторое время раздумывала, глядя то на Бану, то на землю под собой, а затем медленно потянулась к ней.

— Вот так, умница. Держись за меня. Не бойся.

Бану осторожно подхватила ребёнка и сняла с ветки. Девочка оказалась удивительно лёгкой; на мгновение она прижалась к спасительнице, а затем улыбнулась и заговорила, оживлённо помогая себе жестами.

Бану рассмеялась.

— Вот бы я ещё понимала, что ты мне рассказываешь! — сказала она. — Ты, наверное, потерялась? Или просто решила забраться повыше, чтобы все тебя искали?

Девочка внимательно посмотрела на неё, словно пыталась разобраться в сказанном, затем снова произнесла что-то и указала рукой в сторону лагеря.

— Хорошо, пойдём. Попробуем найти твою маму.

Ребёнок не стал вырываться. Напротив, она устроилась у Бану на руках так доверчиво, будто знала её давным-давно, и продолжила свой оживлённый рассказ. Иногда она указывала на шатры, иногда показывала что-то в стороне, а порой просто смеялась, словно делилась с новой знакомой забавной историей.

Бану не понимала ни слова, однако понемногу начала замечать особенности незнакомой речи, которые прежде ускользали от неё.

Интонации.

Повторяющиеся звуки.

Жесты, сопровождавшие отдельные слова.

Некоторые выражения девочка произносила особенно часто, и Бану невольно пыталась запомнить их звучание. Она пока не могла уловить смысл, но впервые за всё время почувствовала, что язык, казавшийся сплошным потоком непонятных звуков, всё-таки можно постепенно освоить.

Они прошли мимо нескольких шатров и вскоре оказались там, где женщины занимались утренними делами. Одна перебирала зерно, другая чистила овощи, третья раскладывала лепёшки на чистой ткани. Несколько женщин сидели у большого котла, переговариваясь между собой.

Бану остановилась и огляделась в поисках той, кто мог бы оказаться матерью ребёнка.

Однако никто не бросился к девочке, никто не воскликнул от облегчения и даже не проявил особенного удивления при виде незнакомки, державшей её на руках.

Бану нахмурилась.

Неужели здесь никто не беспокоился о ребёнке, который забрался на дерево? Или девочка была настолько самостоятельной, что взрослые привыкли не обращать внимания на её проделки?

— Ну и где же твоя мама? — тихо спросила Бану, обращаясь скорее к самой себе.

Девочка ответила, указав куда-то за шатры, но Бану не поняла, что именно она хотела сказать.

Решив пока не уходить далеко, Бану направилась в тень одного из жилищ и села на землю. Она осторожно опустила девочку рядом с собой, чтобы та могла свободно двигаться, а сама огляделась, пытаясь придумать, чем занять ребёнка, пока они ждут.

Ей попалась тонкая сухая палочка. Бану подняла её и провела по песку несколько линий, а затем нарисовала цветок с круглой серединкой и несколькими лепестками.

Девочка сразу заинтересовалась рисунком.

— Цветок, — произнесла Бану, указывая на изображение.

Ребёнок повторил слово на своём языке.

Бану подняла голову.

— Цветок, — повторила она медленно, стараясь отчётливо произнести каждый звук.

Девочка снова назвала предмет, на этот раз чуть громче, словно терпеливо объясняла что-то несмышлённому взрослому.

Бану улыбнулась.

— Хорошо. А теперь давай ещё раз.

Она нарисовала рядом солнце и указала на него.

— Солнце.

Девочка произнесла своё слово.

Бану попыталась повторить его, но, судя по выражению лица ребёнка, допустила ошибку. Девочка засмеялась и снова произнесла слово, выделяя нужные звуки.

— Да поняла я, поняла! — с притворным возмущением сказала Бану. — Не смейся надо мной. Я ведь только учусь!

Разумеется, девочка не могла понять её слов, но по тону, вероятно, догадалась, что Бану шутит, и засмеялась ещё громче.

И тут Бану осенило.

Она посмотрела на рисунки, затем на ребёнка, и в её голове постепенно сложилась простая мысль. Если она не понимает местную речь, то может начать с самого доступного способа обучения — связывать слова с предметами, которые видит вокруг себя. Ей не нужно пытаться выучить весь язык за один день. Достаточно запоминать понемногу, повторять и проверять, правильно ли она поняла значение.

Бану снова взялась за палочку.

На песке появилось дерево.

Девочка тут же назвала его.

Затем Бану нарисовала воду, солнце, дом, хлеб и руку. Каждый раз ребёнок произносил соответствующее слово, а Бану повторяла его, стараясь уловить правильное звучание. Иногда девочка поправляла её, иногда просто кивала, когда произношение оказывалось достаточно близким.

Постепенно рядом с рисунками стали появляться короткие черточки и небольшие знаки, которыми Бану пыталась обозначать для себя услышанные звуки. Она не была уверена, что запомнит всё правильно, но надеялась, что хотя бы некоторые слова останутся в памяти.

Так, сидя в тени шатра, она составляла свой первый маленький словарь.

Впервые с тех пор, как оказалась в этом странном мире, Бану почувствовала, что не полностью зависит от чужой воли и обстоятельств. Она не знала, как вернуться домой, не понимала местных обычаев и не могла объяснить людям даже простейшие вещи, но всё-таки нашла то, что могла сделать сама.

Это было немногое, однако сейчас даже такой крошечный шаг казался ей важным.

Она настолько увлеклась занятием, что перестала замечать всё вокруг. Девочка то показывала на новый предмет, то произносила слово, то пыталась объяснить что-то при помощи жестов. Бану повторяла за ней, иногда ошибалась и сама начинала смеяться над своими неудачами.

Поэтому она не услышала приближавшихся шагов.

Резкий женский голос заставил её вздрогнуть.

Бану вскинула голову.

Перед ней стояла женщина средних лет, высокая и статная, с густыми тёмными волосами, в которых серебрились длинные пряди седины. В её облике сохранялась необыкновенная красота, но сейчас она почти не замечалась за выражением лица: губы женщины были плотно сжаты, а взгляд горел таким напряжением, что Бану невольно отодвинулась.

Женщина заговорила снова — быстрее и резче. Она указала на Бану, потом на девочку и на рисунки, покрывавшие песок.

Бану растерянно взглянула на незнакомку.

— Я… — начала она, хотя сама не знала, как объяснить свои действия. — Я ничего плохого не сделала. Она сидела на дереве, я помогла ей спуститься.

Женщина, конечно, не поняла ни слова. Она продолжала говорить, и в её голосе слышалось всё больше раздражения. С каждым новым движением рук Бану всё сильнее убеждалась, что перед ней не просто встревоженная мать, которая искала ребёнка, а человек, чьё недовольство направлено именно на неё.

— Я не понимаю, — повторила Бану, осторожно показывая сначала на свои уши, затем разводя руками. — Я правда не понимаю, что вы говорите.

Но её попытки объясниться, похоже, лишь усугубляли ситуацию.

На шум стали оборачиваться люди. Несколько женщин оставили свои дела и подошли ближе, за ними появились мужчины, которые до этого находились неподалёку. Кто-то задавал вопросы, кто-то переговаривался с незнакомкой, а кто-то просто молча наблюдал за происходящим.

Через несколько мгновений вокруг Бану и женщины собралась небольшая толпа.

Бану оказалась в центре внимания, которого теперь боялась почти так же сильно, как вчерашней угрозы. Она переводила взгляд с одного лица на другое, стараясь понять хотя бы по выражениям, что происходит, но встречала лишь любопытство, недовольство и настороженность.

Женщина снова что-то выкрикнула, указав на девочку.

Ребёнок, до этого весело сидевший рядом с Бану, вдруг притих и придвинулся к женщине. Та тут же взяла её за плечи, словно хотела убедиться, что с ней всё в порядке.

Бану замерла.

Неужели она сделала что-то плохое?

Она ведь лишь сняла девочку с дерева, чтобы та не упала, попыталась найти её мать, а когда не нашла — заняла ребёнка простой игрой. Она не хотела причинить вреда и даже не подумала, что могла нарушить какие-то правила.

Но здесь могли существовать обычаи, о которых она даже не подозревала. Возможно, чужаку не полагалось приближаться к детям без разрешения родителей; возможно, рисунки показались женщине подозрительными. Бану не знала, в чём именно её обвиняют, и от этой неизвестности чувствовала себя ещё беспомощнее.

Голоса вокруг становились всё громче.

И вдруг из толпы донёсся знакомый голос.

Бану подняла голову.

К ним приближался пожилой мужчина — тот самый старец, которого она видела накануне, когда в лагерь привезли её спасители. Он двигался неторопливо, но люди расступались перед ним, освобождая дорогу. В его присутствии шум постепенно стихал, словно одного его появления было достаточно, чтобы напомнить окружающим о существующих порядках.

Старец остановился рядом и внимательно оглядел собравшихся. Сначала посмотрел на женщину, затем на девочку и, наконец, перевёл взгляд на Бану. На несколько мгновений его глаза задержались на рисунках, нанесённых палочкой на песок.

Он задал женщине короткий вопрос.

Та ответила быстро и сердито, указывая на Бану и ребёнка. Старец выслушал её, не перебивая, после чего произнёс несколько спокойных фраз.

Бану не поняла его слов, но сразу заметила, как они подействовали на окружающих.

Женщина замолчала.

Бану даже не сразу осознала, что произошло. Ещё мгновение назад незнакомка говорила так громко, что её голос перекрывал остальные, а теперь лишь сжала губы и бросила на старца тяжёлый взгляд.

Затем она посмотрела на Бану.

В её глазах по-прежнему читалось раздражение, но к нему примешивалось нечто ещё — настороженность, неприязнь или, возможно, недоверие. Бану не могла определить, что именно, и оттого взгляд показался ей ещё более неприятным.

Женщина резко взяла девочку за руку.

Ребёнок обернулся и посмотрел на Бану. Ещё недавно её лицо светилось радостью, но теперь улыбка исчезла. Девочка словно хотела что-то сказать, однако женщина потянула её за собой, и через мгновение обе скрылись среди шатров.

Бану проводила их растерянным взглядом.

Бану не понимала, почему женщина так разгневалась и что сказала о ней старцу. Она не знала, чем заслужила эту неприязнь, и увидит ли ещё девочку, с которой только что пыталась найти общий язык с помощью рисунков.

Толпа постепенно начала расходиться. Люди возвращались к своим делам, хотя некоторые ещё оборачивались на Бану, словно пытались составить о ней собственное мнение.

Она осталась сидеть на земле, опустив палочку рядом с рисунками.

Старец не спешил уходить.

Некоторое время старец молча смотрел на Бану. Она невольно выпрямилась, ожидая вопроса или упрёка, однако он не повысил голоса и не заговорил с той резкостью, которой она уже успела испугаться.

Вместо этого он опустил взгляд на песок.

Цветок.

Солнце.

Дерево.

Вода.

Дом.

Хлеб.

Старец медленно перевёл глаза с одного рисунка на другой. Затем уголки его губ едва заметно приподнялись.

В его улыбке не было ни насмешки, ни снисходительности. Казалось, он заметил в её занятии нечто, заслуживающее внимания. Старец ничего не сказал; повернувшись, он вскоре скрылся среди шатров.

Глава 16

Наступил вечер. На тёмном небе загорались звёзды, дневная жара отступала, и лагерь постепенно оживал. У костров собирались семьи: женщины приносили еду, мужчины устраивались на коврах и циновках, а дети продолжали носиться между взрослыми, пока кто-нибудь не звал их поближе к огню. Повсюду звучали разговоры, смех и голоса рассказчиков, умевших развеселить слушателей.

Бану сидела поодаль, в тени раскидистой пальмы. Отсюда ей было видно почти всё происходящее, но сама она оставалась в полумраке, словно надеялась раствориться среди теней и хотя бы ненадолго забыть об одиночестве.

Никто не подходил к ней и не пытался заговорить. Казалось, люди уже привыкли к присутствию незнакомки и оставляли её наедине с мыслями, от которых она тщетно пыталась отвлечься.

Впрочем, разве могло быть иначе?

У каждого из этих людей были родные, друзья, знакомые, с которыми их связывали общие воспоминания, привычный язык и уклад жизни. Они понимали друг друга с полуслова, могли часами беседовать о вещах, казавшихся им совершенно обыкновенными, и вместе смеяться над шутками, смысл которых Бану даже не могла уловить.

Она была чужой.

Настолько чужой, что порой ей казалось, будто между ней и остальными пролегла невидимая стена, которую невозможно преодолеть ни улыбкой, ни жестом, ни единственным словом. Она не знала языка этих людей, не понимала их обычаев и даже не могла объяснить, кто она такая и откуда пришла. Её прежняя жизнь, ещё недавно казавшаяся единственно возможной, теперь превратилась в далёкое воспоминание, к которому она не знала, как вернуться.

Бану никогда не отличалась особой терпимостью к тем, кто был ей неинтересен. В прежней жизни у неё всегда находились подруги, знакомые и одноклассники, готовые выслушать её, позвать куда-нибудь или просто провести вместе время. Она сама выбирала, с кем общаться, кому уделять внимание, а кого держать на расстоянии. Если разговор становился скучным или общество начинало её утомлять, она без особых сожалений уходила, уверенная, что при желании всегда найдёт кого-нибудь другого.

Теперь всё изменилось.

Она больше не могла выбирать, с кем ей говорить, куда идти и как проводить время. Ей даже не удавалось попросить о самом необходимом так, чтобы её поняли. Люди вокруг жили своей жизнью, и у них не было причины посвящать чужестранке больше внимания, чем требовалось.

Если бы не голод, Бану, вероятно, и вовсе избегала бы женщин, собиравшихся у костров. Рядом с ними она чувствовала себя неловко, не знала, куда смотреть и как себя вести. Чужие разговоры оставались для неё бессмысленным потоком звуков, а взгляды, которые она время от времени ловила на себе, казались настороженными, порой даже неприязненными.

Поэтому Бану предпочитала держаться в стороне, убеждая себя, что общество этих людей ей неинтересно.

Так было легче, чем признаться себе, что она просто не знает, как к ним приблизиться.

В этот вечер она съела половину лепёшки и выпила немного молока. Этого хватило, чтобы утолить голод, но не ту пустоту, которая постепенно разрасталась внутри. Бану наблюдала за сидевшими у костра людьми: за братом и сестрой, делившими между собой еду, за мужчиной, который заботливо поправлял на плечах жены сползавшую накидку, за детьми, устроившимися возле родителей и то и дело обращавшимися к ним с вопросами.

У каждого, казалось, было своё место — люди, к которым можно было вернуться после долгого дня.

Те, кто замечает твоё отсутствие, тревожится, если ты задерживаешься, и радуется возвращению; те, кому не нужно объяснять, кто ты и почему оказался рядом.

Бану невольно представила собственный дом.

Перед глазами возникла знакомая кухня, мягкий свет над обеденным столом, тарелки, которые мама расставляла к ужину, и папа, рассказывавший о повседневных делах. Мама улыбалась ему, иногда качала головой, а потом снова принималась накладывать еду. Всё это было настолько привычным, что Бану никогда не задумывалась, как много для неё значит.

Вернувшись из школы, она могла бросить сумку в комнате, пожаловаться на усталость, попросить приготовить что-нибудь вкусное и уйти к себе, не замечая взгляда мамы. Она сердилась из-за пустяков, спорила с отцом, раздражалась, когда её просили помочь по дому, и считала семейные разговоры помехой собственным планам.

Тогда ей казалось, что настоящая жизнь ещё впереди: выпускной, новые знакомства, красивая одежда, большие возможности и будущее, в котором она сама будет решать, чего хочет.

Она не замечала, что многое из того, чего теперь ей отчаянно не хватало, уже было рядом.

А теперь…

Теперь Бану отдала бы всё, что у неё осталось, за один обычный вечер с семьёй: услышать мамин голос, увидеть её улыбку, почувствовать запах домашней еды. Даже за замечание, которое прежде показалось бы несправедливым. Она не стала бы спорить, закатывать глаза или убегать в комнату — просто осталась бы рядом, стараясь запомнить каждую мелочь.

— Мама… — едва слышно прошептала Бану, опуская голову. — Где же ты?..

Голос предательски дрогнул.

Она крепче обхватила руками колени и сжала губы, стараясь удержать подступившие слёзы. Ей было стыдно за собственную слабость, хотя рядом не было никого, кто мог бы её осудить. Но чем настойчивее она пыталась успокоиться, тем отчётливее ощущала, как сильно ей хочется домой.

Как же просто всё было раньше — и как мало она это ценила.

Бану хотела не просто покинуть лагерь или выбраться из пустыни. Она мечтала вернуться в свою прежнюю жизнь — туда, где её знали по имени, где её ждали, где она могла быть собой и не опасаться, что каждое неверное движение обернётся бедой.

В тот мир, из которого она словно оказалась изгнана.

Иногда Бану казалось, что нынешние испытания — наказание за её прежние поступки, за жестокость, которой она не придавала значения, и равнодушие к чужой боли. Воспоминание о Севиль возвращалось в самые неожиданные минуты, и теперь отмахнуться от него было уже не так легко.

Бану не знала, связаны ли её прежняя жизнь и нынешние испытания, почему она оказалась в этом мире и сможет ли вернуться. Но теперь она впервые по-настоящему понимала: не всякий поступок можно исправить извинением, а потерянное время не всегда удаётся вернуть.

Если бы только у неё появился шанс…

Один-единственный шанс вернуться хотя бы на день. Остановить себя, найти правильные слова, поступить иначе. Бану не знала, сумела бы исправить всё, что произошло, но теперь хотя бы понимала, что не стала бы относиться к чужим чувствам с прежним безразличием.

Если бы только время можно было повернуть вспять…

Она сидела неподвижно, погружённая в свои мысли, когда тишину прорезали первые звуки музыки.

Бану подняла голову.

Возле большого костра один из мужчин играл на незнакомом ей инструменте. Мелодия звучала то протяжно и печально, словно рассказывала о далёкой разлуке, то становилась быстрой и звонкой, наполняясь радостным движением. Вскоре к музыке присоединился женский голос. Певица исполняла песню на языке, которого Бану не понимала, однако в её голосе было что-то завораживающее: даже незнакомые слова казались частью чувства, которое не нуждалось в переводе.

Люди оживились. Девушки и молодые мужчины поднялись на ноги, дети закружились вокруг костра, а кто-то принялся хлопать в ладоши, подхватывая ритм. Несколько пар начали танцевать, и вскоре к ним присоединились остальные.

Бану невольно увлеклась зрелищем.

Впервые за вечер Бану увидела этих людей не только занятыми повседневными делами, но и праздничными, оживлёнными. Музыка словно позволила им забыть о заботах и опасностях. Девушки надели лучшие наряды: цветные платья струились при каждом движении, пояса подчёркивали талию, а медные украшения поблёскивали в свете огня.

Здесь не было привычной Бану роскоши, дорогих витрин и вещей, ради которых она прежде часами ходила по торговым центрам. Но в том, как эти люди носили свои наряды, смеялись и двигались под музыку, было что-то естественное. Им, казалось, не требовалось чужого восхищения, чтобы чувствовать себя красивыми.

Эта мысль неприятно кольнула Бану.

Она опустила взгляд на себя.

Грубая одежда сидела неловко, ткань казалась бесформенной, а волосы, лишённые привычного ухода и украшений, никак не удавалось привести в порядок. Она привыкла подолгу выбирать наряд, оценивать себя в зеркале, подбирать детали, которые подчёркивали её достоинства. В прежней жизни внешний вид был для неё не мелочью, а частью того, как она представляла себя окружающим.

Теперь от всего этого почти ничего не осталось.

Бану почувствовала себя не просто бедно одетой, а лишённой части привычной себя. Она больше не знала, как выглядеть так, чтобы нравиться хотя бы самой себе.

Даже если бы сейчас ей предложили присоединиться к танцующим, она, скорее всего, не решилась бы подняться.

Она отвернулась от костра и подтянула колени к груди.

Ей не хватало не только дома. Ей не хватало прежней себя — той девушки, которая могла часами выбирать одежду, любоваться своим отражением и строить планы на будущее, не подозревая, что однажды лишится даже самых простых вещей.

Она не заметила, как рядом остановилась женщина.

Лишь услышав голос, Бану вздрогнула и повернула голову.

Перед ней стояла та самая седоволосая женщина, которая днём резко отчитала её за то, что она сидела с маленькой девочкой под шатром. Бану хорошо запомнила её напряжённое лицо и сердитый голос, поэтому теперь невольно насторожилась, пытаясь угадать, чего ей ждать.

Однако женщина ничего не сказала.

Она протянула Бану небольшую глиняную миску.

Бану растерянно посмотрела сначала на женщину, потом на угощение и лишь после короткого замешательства приняла миску обеими руками.

В ней лежала небольшая гроздь винограда и несколько крупных фиников.

Бану подняла глаза.

Женщина по-прежнему держалась надменно, с привычно высоко поднятой головой, однако в её взгляде теперь угадывалось нечто иное. Не совсем доброта — скорее сдержанное участие, которое она не собиралась выставлять напоказ.

Она была одета просто, но со вкусом. Платье глубокого оттенка перехватывал у талии кожаный ремень с небольшими металлическими украшениями. Седые пряди аккуратно вплетались в тёмные косы, а на шее поблёскивала тонкая цепочка.

Бану хотелось поблагодарить её, но она не знала, поймёт ли женщина слова. Поэтому лишь осторожно приложила ладонь к груди и слегка склонила голову.

Седоволосая ответила коротким кивком, словно приняла благодарность, но не желала продолжать разговор. Затем развернулась и ушла обратно к остальным.

Бану долго смотрела ей вслед.

Она не понимала, почему женщина принесла угощение именно ей. Возможно, заметила, что чужестранка весь вечер сидит в одиночестве. Возможно, решила, что та слишком мало ела. А может быть, за суровостью этой женщины скрывалось нечто, чего Бану пока не могла разглядеть.

Как бы то ни было, Бану не стала отказываться от подарка.

Бану взяла виноградину и осторожно поднесла ко рту. Тонкая кожица лопнула на языке, и сладкий сок наполнил рот. Она даже прикрыла глаза от неожиданности: виноград оказался таким сочным и сладким, что ей сразу захотелось попробовать ещё одну ягоду.

Возможно, дело было в том, что за последние дни она почти ничего не ела. А может, после пережитого даже простое угощение воспринималось иначе, приобретая особую ценность. Бану съела виноград, затем принялась за финики, наслаждаясь их мягкой мякотью и медовой сладостью.

Когда она закончила, то заметила, что на дне миски что-то блеснуло.

Бану наклонила её и осторожно отодвинула несколько виноградных листьев, после чего обнаружила лежавшие под ними украшения.

Браслеты и серьги.

Медные, тонко обработанные, с небольшими узорами, которые придавали им неожиданную изящность. Бану взяла один браслет и повертела в пальцах. Металл тихо звякнул, когда она коснулась его ногтем. Затем она подняла серьги и внимательно рассмотрела узорчатые подвески.

Неужели это тоже предназначалось ей?

Она оглянулась, пытаясь отыскать женщину среди собравшихся у костра, но та уже разговаривала с другими людьми и, казалось, совершенно не обращала на Бану внимания.

Возможно, украшения были старыми и больше ей не требовались. Возможно, женщина решила поделиться тем, что имела. Бану не знала, да и спросить не могла.

Некоторое время она просто держала браслет на ладони, не решаясь надеть его. Затем осторожно застегнула украшения на запястьях и вставила серьги, поправив волосы, чтобы они не цеплялись за металл.

Медные браслеты приятно холодили кожу, а при каждом движении тихонько звенели.

Бану коснулась одного из них и впервые за долгое время улыбнулась.

Улыбка получилась небольшой, почти робкой, словно она успела отвыкнуть от самого этого движения. Но она была искренней.

На несколько минут тоска отступила. Бану снова повернулась к костру и стала наблюдать за танцующими, уже не чувствуя себя настолько обделённой. Украшения не могли вернуть ей прежнюю жизнь, не могли заменить дом или близких, однако в тот вечер они неожиданно стали для неё чем-то большим, чем просто медные безделушки.

Это был первый подарок в чужом мире, полученный без просьбы и без необходимости что-либо отдавать взамен.

Ей просто захотели его подарить.

И от этой мысли на душе становилось немного теплее.

Вскоре взгляд Бану скользнул в сторону, где у другого костра сидели несколько мужчин. Они беседовали, время от времени наклоняясь друг к другу, и, судя по сосредоточенным лицам, обсуждали что-то важное.

И тогда она снова увидела его.

Чёрный всадник сидел рядом со старцем — тем самым пожилым человеком, чьё слово, судя по поведению остальных, имело в лагере особый вес.

Бану узнала незнакомца сразу, хотя прежде видела его лишь несколько раз и почти ничего о нём не знала. Он не участвовал в веселье, не смеялся вместе с остальными и не пытался привлечь к себе внимание. Казалось, музыка и танцы занимали его гораздо меньше, чем разговор с вождём. Он внимательно слушал собеседника, иногда отвечал короткими фразами, и каждый раз, когда он начинал говорить, старец сосредоточенно смотрел на него.

Бану незаметно для себя перестала следить за происходящим вокруг.

Всё её внимание сосредоточилось на незнакомце.

Она рассматривала его лицо, стараясь не задерживать взгляд слишком долго на какой-то одной детали, но всякий раз возвращалась к нему снова. Её занимало, как он слегка наклонял голову, когда слушал, как неторопливо произносил слова, как порой сужались его глаза, словно он обдумывал не только сказанное собеседником, но и то, что осталось невысказанным.

В нём не было той нарочитой важности, которую Бану замечала у мужчин, стремившихся подчеркнуть своё положение. Он держался спокойно, без лишних жестов, и всё же в его осанке чувствовалась уверенность человека, привыкшего отвечать за собственные решения. Даже среди других он сохранял внутреннюю независимость, не нуждаясь в постоянном подтверждении собственной значимости.

Бану не могла объяснить, почему всё это так её занимало.

Возможно, дело было в его глазах — внимательных, тёмных, временами суровых. Он смотрел на людей так, будто старался понять их, а не просто оценить. Его взгляд не казался ни приветливым, ни враждебным, и, хотя Бану не могла считать себя в безопасности рядом с человеком, которого почти не знала, он не вызывал у неё той тревоги, которую она испытывала при встрече с некоторыми другими мужчинами в лагере.

А может быть, её привлекал его голос.

Даже на расстоянии, сквозь музыку и разговоры, Бану иногда удавалось различить его речь. Она не понимала ни слова, но сама интонация почему-то притягивала её внимание. Голос у незнакомца был низким, ровным, с лёгкой хрипотцой. В нём слышалась спокойная твёрдость, которой не требовались ни громкость, ни угрозы.

Когда он говорил, Бану невольно прислушивалась, словно могла уловить в незнакомых звуках нечто важное.

Странно, но его голос действовал на неё успокаивающе.

Последние дни она почти постоянно жила в напряжении. Любое незнакомое движение заставляло её настораживаться, резкий звук отзывался тревогой, а неизвестность не позволяла расслабиться даже во сне. Она всё время ждала чего-то плохого, словно мир, в который она попала, не собирался давать ей передышки.

Но теперь, когда до неё доносился голос этого человека, напряжение внутри немного ослабевало.

Страх не исчезал полностью: Бану слишком хорошо помнила случившееся в пустыне, чтобы внезапно почувствовать себя в безопасности. Но тревога немного отступала, уступая место непривычному спокойствию.

Она нахмурилась, удивившись собственной реакции.

Почему именно он?

Этот человек оставался для неё совершенно незнакомым. Она не знала его имени, не знала, откуда он пришёл и какое место занимал среди этих людей. Ей было неизвестно, добр ли он на самом деле, как относится к чужакам и что думает о ней. Более того, его сдержанность и суровый взгляд скорее должны были настораживать, чем вызывать желание снова и снова искать его глазами.

И всё же ей хотелось смотреть на него.

Бану хотелось узнать, о чём он беседует со старцем, почему тот так внимательно прислушивается к его словам и почему другие мужчины относятся к нему с таким уважением. Ей хотелось услышать его голос поближе, понять, каким он бывает, когда не занят серьёзным разговором, и узнать, умеет ли он вообще улыбаться.

Бану вдруг поймала себя на том, что пытается представить его улыбку, и тут же отвела взгляд, словно кто-то мог прочесть её мысли.

Что за глупости?

От этой мысли ей стало немного неловко.

Бану опустила глаза и принялась поправлять браслет на запястье, стараясь отвлечься. Но стоило звону украшения раствориться среди звуков музыки, как она снова посмотрела в сторону костра.

Она не могла назвать это чувством — пока не могла.

В ней возникло осторожное желание узнать незнакомца получше. Оно смешивалось с благодарностью за его помощь, с потребностью понять чужой мир и с едва уловимым теплом, которому она не находила объяснения.

Ей хотелось, чтобы он заметил её.

Не из жалости, не потому, что она была чужестранкой, оказавшейся в беде. Бану вдруг захотелось, чтобы однажды он посмотрел на неё не как на очередную проблему, которую необходимо решить, а как на человека, с которым ему самому было бы интересно поговорить.

Эта мысль оказалась настолько неожиданной, что она на мгновение задержала дыхание.

Раньше Бану думала о том, какое впечатление производит на окружающих, главным образом тогда, когда речь шла о внешности, популярности или положении среди знакомых. Ей нравилось восхищение, нравилось быть замеченной и чувствовать себя особенной. Но теперь ей хотелось не комплиментов, а понять, что скрывается за молчанием этого человека, услышать его мысли о мире, который для неё оставался загадкой.

И впервые с тех пор, как она оказалась в этом чужом мире, будущее показалось ей не только пугающим. Возможно, здесь ещё оставалось что-то, чего она пока не знала, — нечто, что однажды заставит её смотреть вперёд, а не только мечтать о возвращении в прошлое.

Бану снова посмотрела на всадника.

В этот момент он словно почувствовал её взгляд и повернул голову.

Их глаза встретились.

Бану замерла.

Это длилось всего мгновение — не дольше случайного взгляда между двумя незнакомыми людьми. И всё же ей показалось, будто её застали за чем-то постыдным. Она поспешно опустила глаза, ощутив, как к щекам приливает тепло, и принялась рассматривать собственные руки с таким усердием, словно на них внезапно обнаружилось нечто чрезвычайно важное.

Сердце почему-то забилось быстрее.

Бану сердилась на себя за эту нелепую реакцию и одновременно боялась снова поднять голову. Ей хотелось убедиться, что мужчина уже отвернулся, но ещё сильнее хотелось узнать, продолжает ли он смотреть на неё.

Наконец она осторожно взглянула в его сторону.

Он уже вернулся к разговору со старцем.

Ничего не произошло. Незнакомец не улыбнулся ей, не сделал знака и не попытался заговорить. Для него этот короткий обмен взглядами, вероятно, не значил ровным счётом ничего.

Но Бану ещё долго чувствовала на лице остаточное тепло.

И всё же теперь, когда Бану закрывала глаза, перед ней возникали не только лица родных и знакомые комнаты её дома. В памяти снова появлялся незнакомец с тёмными глазами, чей голос она едва различала среди вечернего шума.

Она по-прежнему хотела домой. Тоска по семье никуда не исчезла, и ни музыка, ни угощение, ни медные украшения не могли заменить ей близких. Но в глубине души уже зародилось новое чувство — ещё слишком слабое, чтобы дать ему имя, и слишком непонятное, чтобы довериться ему.

В тот вечер Бану впервые позволила себе подумать, что даже в мире, который отнял у неё всё привычное, однажды может появиться нечто, ради чего захочется жить дальше.

Bepul matn qismi tugad.

29 017,21 s`om
Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
03 noyabr 2026
Yozilgan sana:
2026
Hajm:
620 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: