Kitobni o'qish: «От «Дон-Жуана» до «Муркина вестника “Мяу-мяу”»»

© Галкин А. Б., составление, комментарии, 2017

© ООО «Проспект», 2017

* * *

Составитель:

Галкин А. Б., филолог и писатель, преподаватель литературы и методист ГАОУ ДПО г. Москвы «Центр педагогического мастерства», кандидат филологических наук, специалист по истории русской литературы XIX века, достоевсковед, исследователь и публикатор творчества С. Н. Дурылина, автор романа «Болваны» (М.: Мультиратура, 2005), документальной повести о дуэли А. С. Пушкина «Человек с предрассудками» (Москва. 2012. № 1), книг и статей по русской литературе, в том числе «Русские писатели» (М.: Белый город, 2003), «Прекрасные лица России. Русские писатели XIX–XX вв.» (М.: Арт Хаус медиа, 2008), «Герои и сюжеты русской литературы: имена, образы, идеи» (2-е изд., стер. М.: ФЛИНТА, 2012), составитель и комментатор первого 3-томного собрания сочинений С. Н. Дурылина (М.: Издательство журнала «Москва», 2014).

Любителям поэзии и кошек посвящается

Предисловие составителя

Есть люди, которые становятся синонимами и ярлыками своей эпохи. Таков Пушкин, Чайковский, Шаляпин.

Но есть и такие, которые проходят по жизни почти незаметно. Да, их знают в некоторых узких кругах специалистов. Кто-то что-то о них слышал и в более широких интеллигентских кругах, но их имя не звучит, как набатный колокол. Напротив, их имя тонет в глубоких водах вечности озера Светлояр и уходит на дно культуры, словно невидимый град Китеж.

Они много сделали, но мало кто по достоинству оценил их труды. Они видели и общались с великими, и великие могли однажды к слову их вспомнить и помянуть, но все равно они остались в тени великих, поглощенные их мощной тенью.

Они были летописцами своей ушедшей эпохи, но их рукописи десятками лет пылились в архивах или бесследно исчезали на свалках истории.

Таков Сергей Николаевич Дурылин.

Незаслуженно забытый, вернее, незаслуженно избежавший славы и даже широкой известности. Большой русский писатель, автор романа-хроники «Колокола», повести «Сударь кот», высоко оцененной художником Михаилом Васильевичем Нестеровым, повести «Три беса» и ряда рассказов, не изданных при его жизни. Тонкий наблюдательный свидетель нравов Серебряного века, заметки которого так и остались уделом считанных специалистов-дурылиноведов.

Знаток и исследователь пушкинской эпохи, но недооцененный как литературовед и историк культуры.

Священник, оставшийся без прихода и церкви.

Театровед, историк русского театра, меньше года заведовавший кафедрой истории русского театра ГИТИСа (Государственного института театрального искусства).

Педагог, лектор, воспитавший нескольких замечательных личностей (Игоря Ильинского, например, или литературоведа и директора тютчевского музея в Мураново, правнука Тютчева Кирилла Пигарёва), в своей известности, а иногда и славе далеко затмивших своего учителя, но отнюдь не всегда отдававших дань его подвижническому учительскому труду.

Кто только не пересекался с Дурылиным! Десятки тысяч людей, знаменитых и незнаменитых, оставили краткие свидетельства о его уме, талантливости, оригинальности, остроумии, начитанности, глубине, но эти свидетельства разбросаны там и сям и тонут в океанском шуме громогласных имен творцов культуры XX века.

Немногие любители поэзии Серебряного века знают, что именно С. Н. Дурылин вручил путевку в литературную жизнь поэту Борису Пастернаку. Первое стихотворение будущего лауреата Нобелевской премии по литературе было напечатано в сборнике «Лирика», издаваемого Дурылиным и Сергеем Бобровым. Дурылин разглядел в тогда еще юном гимназисте Пастернаке поэта в большей степени, чем музыканта. И его совет выбрать поэзию, в то время как сам Пастернак еще колебался между поэзией и музыкой, определил творческую и человеческую судьбу Пастернака. Дурылин вспоминал об этом эпизоде 1910 года в книге «В своем углу», когда он вместе с Пастернаком бродил в Сокольниках: «Образ за образом потекли из его души. Все в разрыве, все кусками, дробью, взлетами.

В другой раз, с мукой и тоской, воскликнул он, оскалив белые зубы, как у негра:

– Мир – это музыка, к которой надо найти слова. Надо найти слова!

Я остановился от удивления. Музыкант должен был сказать как раз наоборот: мир – это слова, к которым надо написать музыку, но поэт должен был сказать именно так, как сказал Боря. А считалось, что он – музыкант»¹.

Мало кто знает о дружбе С. Н. Дурылина с Максимилианом Волошиным. Они не раз в голодные и жестокие 20-е годы XX столетия подавали друг другу руку помощи. Дурылин продавал акварели Волошина и отсылал ему деньги в Коктебель, спасая его от голодной смерти, а Волошин, в свою очередь, хлопотал о смягчении участи ссыльного священника Дурылина, отправленного большевистским режимом в Челябинск.

В начале XX века Дурылин – весьма заметный деятель Серебряного века. Он занимается в поэтическом семинаре Андрея Белого, становится бессменным секретарем Московского религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева (МРФО). На его заседаниях Дурылин встречал А. А. Блока, А. Белого, С. Н. Трубецкого, Н. А. Бердяева, М. О. Гершензона, философов и богословов: Эрна, Павла Флоренского, Сергея Булгакова. Дурылин дружил с С. М. Соловьевым, племянником знаменитого философа Вл. С. Соловьева и внуком историка С. М. Соловьева. Оба они занимались поэзией и ритмом под руководством Андрея Белого (Сергей Михайлович Соловьев был близким другом Бориса Бугаева (Андрея Белого) и одновременно родственником и другом Александра Блока).

Дурылин общался с Вячеславом Ивановым, был другом музыкантов Метнеров. С Николаем Метнером Дурылин переписывался также и после его эмиграции в Германию. С Эмилем Метнером ездил по среднерусским городам (Ростову, Ярославлю) и вслушивался в колокольные звоны. Дурылин сотрудничал с издательством «Мусагет» и лично знал В. Я. Брюсова.

Если в начале XX столетия МРФО памяти Вл. Соловьева финансировала миллионерша и меценатка культуры Маргарита Кирилловна Морозова, жена купца Михаила Морозова и урожденная Мамонтова, то в 50-е годы того же века уже Дурылин выплачивал М. К. Морозовой ежемесячную пенсию из собственных, вовсе не столь значительных средств. Бывшая миллионерша, брошенная на произвол судьбы сыном, знаменитым шекспироведом М. М. Морозовым, последние годы своей жизни страшно нуждалась (вспомним знаменитый портрет Мики Морозова В. А. Серова; из этого чудесного кудлатого младенца впоследствии и вырос шекспировед, по каким-то причинам отказавший матери в материальной помощи, и тогда заботы о ней взял на себя Дурылин).

Другом Дурылина был художник М. В. Нестеров, месяцами живший в болшевском доме Дурылина. Он написал портрет Дурылина «Тяжелые думы», специально для Дурылина сделал этюд головы отрока Варфоломея с картины «Видение отрока Варфоломея», и этот этюд до сих пор висит в болшевском Мемориальном Доме-музее С. Н. Дурылина. Дружеские беседы с М. В. Нестеровым стали импульсом для написания нескольких книг о художнике. Биографическая книга Дурылина о Нестерове (вышедшая после смерти Дурылина в серии «Жизнь замечательных людей») – непревзойденный художественный и искусствоведческий труд. В доме Дурылина гостили художники Рафаил Фальк, Федор Булгаков, сын философа и священника Сергея Николаевича Булгакова, эмигрировавшего во Францию. Федор Булгаков, женившийся на дочери Нестерова, в отличие от отца-философа, остался в России. Знаток русской иконописи, Дурылин на равных общался с художниками братьями Кориными.

Дурылин хорошо знал отца Павла Флоренского. Он был близким другом В. В. Розанова, особенно в последние дни его жизни в Сергиевом Посаде. Он хоронил Розанова и оставил подробную летопись дней его кончины. Дурылина хорошо знали и ценили монахи Оптиной пустыни, он был духовным сыном одного из последних Оптинских старцев отца Анатолия (Потапова). Сделавшись священником, он служил под началом ныне канонизированного отца Алексея Мечёва в московской церкви Николы в Клённиках на Маросейке, за что был трижды отправлен советским режимом в ссылку – в Челябинск, Томск и Киржач.

Дурылин был знатоком Москвы купеческой и в книге «В родном углу» нарисовал ностальгические картины той уходящей православной Москвы – хлебосольной и гостеприимной, златоглавой и богомольной, несуетной и безмятежной; Москвы праздничной, разливавшейся в воздухе серебряным пасхальным звоном, и Москвы будничной, трудолюбивой, по узким кривым улицам которой ездили на извозчиках и конке, ходили пешком, пили чай в трактирах, истово молились в сорока сороков московских церквей.

Дурылин служил в московском издательстве Л. Н. Толстого «Посредник» и читал корректуры толстовских статей. Вместе с Иваном Ивановичем Горбуновым-Посадовым, возглавлявшим издательство «Посредник», был у Толстого в Ясной Поляне и провел с великим писателем целый день.

Дурылин сотрудничал в журнале «Свободное воспитание», опубликовав на его страницах серию статей о новой, передовой педагогике, в которой нет места насилию и муштре ученика, а есть любовь и понимание учителя и ученика. Он учился в гимназии у Артема², будущего актера Художественного театра, высоко ценимого А. П. Чеховым. Он был завсегдатаем московской Консерватории, Малого и Художественного театров. В Консерватории Дурылин слушал игру А. Н. Скрябина, А. К. Глазунова, Изаи, Ф. И. Шаляпина, Яна Сибелиуса и написал об этом воспоминания. На закате жизни он написал лучшую биографию М. Н. Ермоловой, которая была детской подругой его матери Анастасии Васильевны.

Одним словом, Дурылин везде оставил свой след, и след немалый, но странная судьба и беспощадное время неустанно смывали этот след, и Дурылин, вместо того чтобы сделаться знаменитым, остался в безвестности. Этот замечательный человек и неутомимый творец художественных ценностей наконец должен выйти из тени.

С. Н. Дурылин. Дон-Жуан.³

Пьеса

Часть 1

Люблю невозможность,

Как все, кто разумен.

Возможности любит

Один лишь глупец.

Из испанских народных песен

Persona poematis⁴:

Дон-Жуан

Лепорелло

Дон-Гомец }

Монах } Лики дьявола

Дон-Альвар }

Фраскрита

Паоло

Долорес

Агата

1 }

2 }

3 } гости Агаты

4 }

5 }

Светлая Синьора

Юноша слепорожденный

Слепой старик

Женщина с ребенком

Девушки

Отец Лоренцо

Капитан

Старый еврей

Мавр

Глашатай инквизиции

Матрос

Слуги инквизиции, матросы, евреи, мавры, марраны, мориски, нищие, слуги альгвазила и коррехидора, женщины, дети, народ.

Действие происходит в Испании в начале XVI века.

Сцена 1⁵

На вилле Агаты. Ночь. Зал. За ужином гости.

1-й гость

Что слышно о Жуане?

2-й

Из Севильи

Исчез бесследно.

3-й

Но следы обычно

Он любит оставлять: один-два трупа

С. Н. Дурылин

Да несколько сердец разбитых женских.

4-й

Я – друг Жуану, но не утаю,

Что ходит слух о нем в Севилье

странный…

Верней, не слух, а целых три. Конечно,

Сказать нельзя, верны ли эти слухи,

Но говорят, что юноша Паоло

Фамилии известной и старинной,

Что был найден убитым под балконом

Фраскиты, девушки фамильи знатной, —

Убит был Дон-Жуаном.

5-й

Очень верно.

Жуан – любитель фехтованья. Он

Урок Паоло дал.

4-й

Идет другой

О нем же слух: что будто бы Фраскиту,

Невесту Дон-Паоло, в ту же ночь

Он обольстил.

5-й

Готов тому поверить⁶.

Кто любит рвать в садах цветы дневные,

Тот и ночные рвать не прочь, затем,

Что пахнут слаще…⁷

4-й

Ходит третий слух,

Уж подлинно невероятный. Я

Ему не верю, – хоть готов порой

Невольно верить. Говорили мне,

Что с ночи той, с Фраскиной проведенной,

Исчез Жуан – и с ним его слуга.

Куда? – Молва не называла. Только

В местах известных боле не встречали —

Хоть много дней прошло с тех пор – Жуана.

Один пастух, передают, признался,

Что видел раз в горах Жуана, – там,

Где все тропы кончаются бесследно,

В пустынном и безлюдном диком месте.

3-й

Пастушкам он дает уроки там

И обученьем увлечен…

4-й

Но нет

Ни пастбища там, ни стад, ни пастухов —

Он встречен был в недобром диком месте,

Где скалы да орлы…

5-й

Нездешней силой

Туда, знать, завлечен был Дон-Жуан.

Душе его покоя пожелаем.

2-й

На горних высях – слышал я – есть церковь —

Так значит, средство к покаянью есть:

Не телом, так душой Жуан спасет<ся>,

Коли попал к чертям он за грехи!..

3-й

(поднимая бокал с вином)

Так мир его душе, а грешной плоти —

Голодный червячок. За упокой

Души, за истребленье плоти!

(Пьют.)

4-й

(указывая на пустое кресло)

Пусто

Обычное Жуана место⁸.

2-й

Пусть

Его займет на вечер тень Жуана,

Когда любить, как он, она умеет.

1-й

Но шутки в сторону. Агата долго

Сегодня медлит что-то.

(Вставая и стуча в дверь)

Эй, Агата!

Не мессу ль там творишь ты

втихомолку?⁹

Голос Агаты

Жуан пришел?

1-й

И не пришел, и вряд ли

Когда придет.

Голос Агаты

Но что случилось с ним?

1-й

Исчез бесследно.

Голос Агаты

Ранен в поединке,

Или убит, иль присужден к и изгнанью?

1-й

Не изгнан, не убит, не ранен.

Голос Агаты

Что ж

Тогда он медлит?

1-й

Вряд ли может он

Теперь спешить иль медлить…

Голос Агаты

Умер он?

1-й

Исчез.

Агата

(появляется в роскошном уборе)

Но если не убит, не ранен,

Не изгнан мой Жуан – он будет здесь,

Хотя бы на край земли был занесен

Неведомой, недоброй силой.

1-й

Что ты!

Добро пожаловать тогда Жуану

Мы скажем, без сомнений, а пока

Пусть тень его пирует с нами!

3-й

Браво!

Пусть полнится вином Жуана кубок.

(Поднимает бокал)

За здравие Агата и Жуана!

5-й

(про себя)

Сказать точнее: за упокой Жуана.

Агата

(к нему)

Худым пророком будешь, – посмотри —

Жуан тебя переживет и будет

За упокой души твоей он пить.

(Ко всем)

Жуана нет – и песни нет. Как скучен

Наш пир! Но дай же мне гитару. Я

Спою вам песню – ту, что пел Жуан, —

Любимую и грустную ту песню¹⁰.

(Поет)

Луна заскучала златая

О солнце в лазурных¹¹ степях,

И ждет его, тихо блуждая,

И скорбь в ее грустных чертах.

До светлой тревоги рассвета,

Тоскуя, томится луна, —

Печалью туманной одета,

О солнце тоскует она.

Так я о тебе, мой желанный,

Тоскую, о солнце мое!

И жду я в печали туманной,

И сердце трепещет мое!

3-й

Но солнца нет – остались только звезды —

Пусть о звезда́х печалится луна.

Агата

Но звёздами всегда окружена,

По солнцу лишь печалится она.

1-й

Печаль напрасна. Светлый хоровод

Вокруг нее ведут, ликуя, звезды —

И пусть улыбкой встретит их она —

Не то во тьме, холодной и тоскливой,

Она бродить одна обречена.

Агата

Но в солнечном она лишь может свете,

В блаженстве угасая, потонуть.

(Повторяет)

Так я о тебе, мой желанный,

Тоскую, о солнце мое!

И жду я в печали туманной,

И сердце трепещет мое!

(Обращаясь к 3-му)

Ты мастер на рассказы, Дон Диего,

Все медлит ночь¹² – ускорить можешь ты

Ее тяжелый ход рассказом легким…

Пусть, как вино, он и́скрится, играя,

И смехом легким, и весельем смелым,

И негою любовной, и умом.

3-й

Задача не легка.

Агата

Но тем сильнее

Она мани́т – та трудная задача,

Тем сладостней решенье.

3-й

А награда

Решившего задачу не минует?

Агата

Как знать: что он потребует в награду?

3-й

Условья приняты.

(Начинает рассказ)

Давно-давно

Жил-был король. Но имени его

Преданье нам не сохранило. Был

Мудрейший он из мудрых, и однажды

Велел он клич трубить по королевству, —

К себе в дворец сзывая отовсюду

Синьоров знатных, рыцарей простых,

Ученых старых, юношей влюбленных,

Мужей суда, наставников духовных,

Прелестных дев и грубых поселян.

Когда, его исполня приказанье,

Стеклись к нему все званые на зов —

Радушно встретил их седой король

Улыбкою ласкающей и мудрой

И тихою к ним речь повел, сказав:

«Я вас созвал – и рыцари, и гранды,

И юноши, и старцы, и прелаты —

Затем, что стар я становлюсь

и скоро

Проститься мне придется с жизнью милой.

Но не хочу покинуть я земли,

Не разрешив единого сомненья, —

Единого, что душу мне мрачнит

И скорбью сердце наполняет, дети!

Ни юношей, ни мужем зрелым я,

Ни старцем, сединами умудренным,

Не мог его решить в душе

не спящей,

Бунтующей и алчущей душе.

Быть может, вы дадите мне ответ —

Одни – младою смелостью,

Другие – длительным¹³ раздумьем

тяжким,

Иной – сомненьем, верою – другой,

Иной – из книг, другой – из божьих

слов, —

Над нами реющих незримо. Вот

Вопрос мой трудный, дети. «Где —

Скажите, – где, о дети, скорби больше,

Что́ тягостней, мучительней, больней —

Со смертию бороться, зная силу,

Твою – о злая смерть! – или с тобой,

С тобой бороться, о любовь благая?

(Слышны шаги)

Ответствуйте на то мне, дети…

(Стремительно входит Дон-Жуан и, пораженный, останавливается недвижно, мертвенно бледный.)

4-й

Ты ль это, Дон-Жуан! Тебя…

Агата

(бросаясь к нему)

Милый

Жуан! Тебя ждала…

1-й

Тебя мы ждали

И рады видеть здесь, Жуан…

Агата

Молчишь ты, бледен, недвижим…

Скажи,

Ты ранен… болен… ранен ты,

Жуан?

Дон-Жуан

(как бы просыпаясь)

Нет… Я здоров… так… легкая усталость.

Далекий путь и трудная дорога.

(Быстро)

Вина, вина мне, Дон-Альвар, дружище!

(1-й наливает)

Блуждал я долго. Ночь же так темна —

Блуждать не мудрено до свету. Я

С дороги сбился – ехал не сюда…

Искал иной я встречи и вина

И жаждал пить из кубка я иного,

Но обманулся… Сумрак так тяжел —

И если рассудить нам трезво, здраво —

То дело ведь не в кубке, а в вине —

Не кубок, а вино нас опьяняет

И темную отраву подает…

Еще вина, Альвар, еще. Я рад,

Что, заблудясь, на пир попал

И пью твое вино, и снова мне

Твои глаза, Агата, здесь синеют,

Как звезд огни меж кипарисов,

Твое здоровье, милая Агата! (Пьет)

Но извиниться должен я,

синьоры,

Что опоздал к началу, ждать заставил…

Ведь почерпнул полезный я урок:

За призраком кто гонится ночным,

Тот невоспитанным окажется невежей

И ждать себя заставит… Для детей

Урок такой полезен, без сомненья.

Агата

Я знала: ты придешь – и я ждала

Тебя давно, ждала, а без тебя

Твою я песню пела, поджидая, —

Любимую и грустную, ту песню

О золотой тоскующей луне…

Дон-Жуан

(целуя Агату)

Любил я прежде песню о луне —

О золотых полях, о тучках светлых,

Что бродят в небе, – вечные бродяги¹⁴;

Но есть другая песня. Я сегодня

Не в голосе – и спеть вам не берусь,

Но вот о чем поется в этой песне.

Она в Кастилье где-то сложена.

«Ты любишь, друг? Но женщины – как книги:

Прочел одну – и новой жаждешь ты¹⁵.

Но вот открыл, перевернул страницу,

Прочел пять строк – и, боже! как старо,

Как скучно все, изведано, известно —

И помнится, что где-то ты читал

Такие же слова, стихи, признанья,

И, проскучав над книгой полчаса,

Зевнешь лениво и закроешь книгу.

Все читано. Чем новые искать

И старое в них вечно находить —

Не лучше ли, о друг, перечитать

Знакомые и милые страницы

Уже изведанных, но сладких

былей,

Затверженных волнующих стихов

И старых, но нескучных повестей?»

В Кастилии поется в песне старой,

И я люблю ее напев старинный,

Немудрый и простой, нелживо-милый.

1-й

Да, признаюсь, та песня хоть куда.

И я не прочь ее мотив запомнить.

Дон-Жуан

Жалею лишь, что я не напеваю

Ее в полях ночных, как тень

блуждая;

Тогда б сюда, я верю, не замедлил.

(К Агате)

Затверженных стихов прелестна

быль —

И в сердце сладкий не умолк сонет:

Как эхо, в нем взаимно повторяют

Созвучья рифму старую: любовь,

Ее живя другою рифмой: вновь¹⁶.

3-й

Жуан – поэт. Стихи б, писать Жуану.

Дон-Жуан

Оставим юношам влюбленным

их —

Созвучия, сонеты и стихи:

Для них любовь – созвучья¹⁷, рифма,

звук —

Им – поцелуи, клятвы и стихи,

Весенний жар, весенние мечтанья.

Им – сев весенний, жатва – нам,

Любовь – им рифма, нам – мгновенный яд,

Обет – для них она, нам – исполненья,

Для них она – мечтаний светлый ряд —

Для нас – лишь Смерти темное забвенье.

(Поднимая бокал)

Вино в бокалах темное играет

И пенится, волнуясь, пеной светлой,

И чем старей – тем аромат сильнее¹⁸,

И тем скорей оно нас опьяняет,

Так будем ли мы думать о любви,

Когда нам время смерть дала любить?

Поплачем ли над кубком полным с думой,

Когда его мы в силах осушить?

Безумец тот, кто думой о любви

Саму любовь из сердца прогоняет.

Безумен тот, кто с думой о вине

Томящей жажды им не утоляет.

Агата

(кидаясь к нему)

Ты – мой, ты – здесь, ты – прежний

Дон-Жуан!

Дон-Жуан

(отвечая ей с улыбкой)

Ты – прежняя, прелестная Агата!

Твои глаза – как звезды – те же тени —

В них тот же свет мерцающий

упорный,

Над ними – прежние ресниц извивы,

Как кипарисов ветви ночью темной,

И тот же голос – с лютней звонкой

схожий,

И те же руки – мрамора изгибы,

И та же прядь чернеющих волос —

Подобных горнему потоку ночью,

Когда он вьется черною змеей,

В волнах меж скал прерывно извиваясь.

Ты вновь моя, ты прежняя Агата!

1-й

(ко всем другим)

По старому обычаю, мы привыкли

Наш поздний пир без ссоры заключать,

И, подчинясь решению Агаты,

Мы покидать привыкли этот дом,

Оставив одного, кто выбран ею.

На этот раз тот выбор совершен

Не ей – судьбой указан он. Жуан

Самой судьбой направлен был сюда

В глухую ночь – и солнце пусть увидит,

Как он оставит дом Агаты. Я

Седлать велю коней, чтобы поспеть

В Севилью на рассвете.

2-й

Я согласен

И думаю, что выбор справедлив.

5-й

В последний раз за здравие Жуана!

(Пьют)

Дон-Жуан

Я ваш привет ценю, друзья, и ваше

Решенье принимаю. На прощанье

Я за здоровье ваше пью и вас.

Желаю быть к рассвету у ворот

Севильи старой.

(Все пьют и готовы уходить. Агата в объятиях Жуана. Шум.)

Лепорелло

(испуганно вбегая)

Ой! Ой-ой! Синьор!

Дон-Жуан

Рехнулся ты, мой бедный Лепорелло?

Лепорелло

Синьор… там, за дверями, ой-ой-ой…

Дон-Жуан

Кто может быть там в этот час?..

Лепорелло

Идет сюда… Шаги ее… Она все ближе…

Пропали мы… О Дева Пресвятая!

(Общее замешательство)

(Появляется предшествуемая ярким лучистым сиянием Светлая Дева. Черты ее недвижны. Взор ее строг и прекрасен, но чуждый земного и земным. Слова ее тихи, как легкое дуновенье, но ясны, как лучи звезд.

Все в ужасе замирают. В мертвенной бледности застывает Агата. Как слепые, склонились гости и бегут взором в темноту, не в силах выносить света, от Нее исходящего. Лепорелло склонился в темном углу. Один Жуан – недвижно-спокойный и бледный – встречает Светлую гостью¹⁹.)

Светлая Дева

Явилась Я на зов твой, Дон-Жуан.

Дон-Жуан

(после молчанья)

Я звал Тебя и рад тебе, Синьора²⁰.

(Новое и темное молчанье. Слова Жуана жутко прозвучали и замерли, бессильные, беспомощно-слабые.)

Светлая Дева

Явилась Я на зов твой, Дон-Жуан.

Но ты безмолвен. Бледные черты

Твои являют ужас тайный. Страх

Твое объемлет сердце. Бог зовет

Тебя – и внемли, Дон-Жуан!

Дон-Жуан

(как бы проснувшись от сна)

О нет!

Нет! Зов иной, ликуя, сердце слышит

И чуткий не обманывает слух.

Привет тебе, Светлейшая Синьора!

Ты скучный озарила пир. Ты зову

Призывному ласкающе внимала

Любовью сердце ты, как утро светом²¹,

Наполнила, Светлая Синьора!

4-й гость

(пробуждается от ужаса)

Остановись, безумный Дон-Жуан!

Дон-Жуан

Когда б уста мгновенно замолчали,

Замкнутые последнею печатью, —

За них бы сердце верно продолжало,

Устало бы сердце – очи не устали б,

Небесную впивая Красоту.

Светлая Дева

Склонись пред ней смиренно, Дон-Жуан.

Дон-Жуан

Как раб склонюсь, Тобой лишь обладая.

(Общее смятение и безмолвный ужас.)

Светлая Дева

Не кончен путь твой скорбный, Дон-Жуан,

И не свершен твой пламенный обет.

Сиял твой свет, ликуя²², сквозь туман —

Но свет долин – не горный вечный свет.

(Исчезает.)

Дон-Жуан

(хочет и не может броситься за ней,

схватывает воздух)

Нет! Призрак лживый, лгущий и мгновенный!

Игра теней – воображенья бред²³,

Алчба души, навек неутоленной, —

Не верю я твоим словам! Проклятие

Обманной бестелесности твоей!

Влачи других, обманом сердце рань —

Но не тебе Жуана обмануть!

(К дрожащему от ужаса Лепорелло)

В погоню, Лепорелло! И коня

Живей! живей коня! Догоним! Если

Мы призраком обмануты пустым —

Его развеем – посмеемся – скажем,

Что нет его, что призрак все – любовь,

И рай и ад, и бог и жизнь. Но если

То был не призрак, если лгал нам Бог

Иль кто другой минутным светлым телом

И явностью речей, и блеском глаз

Нас завлекал, рассеявшись туманом, —

Его вернем, еще настигнем в поле,

В горах – везде, и если он – мужчина,

Мечом его телесным – подтвердим

И сталью острой тело испытуем.

Когда ж Неведомый – Светлейший образец

Сияющей и редкостной жены

Здесь принял, вечной просияв красой —

Клянусь тогда и Госоподом, и адом!

Моей Светлейшая Синьора будет!

Чистейшая из чистых жен и дев —

Одна навек Жуану суждена.

Не разделит нас Смерти темный зев.

Она моя, и мне обручена.

И если нас не обманул Предвечный

Иль Дух иной – как Он, предвечный тоже,

И если здесь красой сияя вечной,

Тобой созда́нная была, о Боже! —

Клянусь! – она навек моя всецело —

Моя душа, и мысль ее, и тело.

И если б мне судил Предвечный дней

Неисчерпаемых, как Вечность, ряд

В блаженстве ангельском отрад —

Отдал я те века – за миг лишь с Ней!

(Быстро уходит.)

(Общее молчание, полное оцепенения.)

Лепорелло

Душа погибла – отставать ли телу?

Конец один – не два ж иметь конца?

(Бредет за Жуаном.)

Агата

(Внезапно воспрянув – как бы

от томительного долгого сна)

Скорбит душа. Слепит глаза сиянье

Огней дрожащих. Скудных, темных. Жгут,

Как жала змей, огни. О, погасите,

Задуйте их – и светом этим злым

Иных огней безумно не мрачите.

Как душно мне! Тоскует сердце. Знаю,

О чем скорбит оно мятежно. Тише,

Обманных слов пусть разорвется цепь.

Солгали дни, солгали поцелуи,

И клятвы лживо прозвучали. Плен —

Давящий плен – теснит мне душу больно.

Как кольца змей, обвившись, давят ткани

И жемчуг на груди, как жалящий удав.

(Срывает с себя ожерелье.)

О больно, больно мне! Безумный пир…

Безумные слова и песни…

Безумны мы – и мир безумен наш.

(Склоняется в слезах.)

Ты, вечная, чистейшая из дев!

Ты, миром петая Святая Дева!

К своим стопам тоскующую душу

Негневная, прощающе прими.

Давно… давно… в далеком детстве…

Боже!

Как далеко оно!.. но помню… я слыхала…

Меня учили… грешная жена

У сына Твоего лобзала ноги

И мирром их, слезами поливала

И прядями волос их отирала…²⁴

Но пасть к ногам Его, не мысля, тихо,

Молю тебя, о чистая из жен, —

К тебе припасть повзволь мне невозбранно,

Края одежд лазурных²⁵ целовать,

И стоп твоих лобзать отображенье,

И пыль от ног слезами поливать…

(Гости в удивлении.)

О плачьте, плачьте безутешно! Скорбь,

Как гостью дорогую, в душу тихо

Впустите; для тревог пустых и лживых

Мятежную замкните душу. Пусть

Привратником печаль отныне будет,

Раскаянье и скорбь единым гостем,

Молитвы – яством, на пиру незримым,

Хвалы Христу – единым житиём.

(В молитвенном экстазе)

Окончен пир. Вы – други, вы – враги —

Печальное творите поминанье:

Здесь умерла Агата. Смрад от трупа

Уже, виясь, здесь оскверняет воздух,

И скорбное свершилось погребенье,

И тело грешное земле возвращено.

О смерти весть и весть о погребенье

Пускай молва широко разнесет.

Из уст в уста ее передавайте,

И знавшим, и незнавшим возвестите

О смерти грешной, неоплаканной Агаты.

И если в час воскресшего моленья

Вас Светлый Дух, как солнце, озарит —

О, пусть мольба мгновенно прозвучит

О грешной и тоскующей душе

Агаты бедной. Меркните, огни, —

Туманные, неверные светила!

Покиньте все ужасный этот зал —

Здесь больше нет знакомой вам Агаты:

Она мертва. Бежит веселья труп

И гонит прочь веселье, и покоя

В сырой земле, тоскуя, ищет. Труп —

Пред вами смрадный лишь Агаты.

А труп гостей не знает. А душе

Друзей земных не надо – тесней

Земных страстей и слов земных пределы,

И лишь свобода – смерть земная ей.

Смерть для теней – для Бога ключ живой

Нетленной, некончающейся жизни.

Простите же – и весть о погребенье,

Весть о кончине темной разнесите.

Последнею услуга это будет.

(Уходит.)

1-й гость

Ну пир! Вот скверная история, право!

2-й гость

Но кончилась она для нас – по счастью —

Еще не слишком скверно, слава Богу.

3-й гость

Как думаешь, синьор Альвар, какой

Конец себе Агата изберет?

1-й

Она о смерти долго говорила,

А говорят, кто хочет умереть —

Тот мало говорит, но, впрочем,

Решить нельзя, чем кончится все это.

4-й

Быть может, в монастырь она пойдет.

2-й

Охваченной безумием внезапным

Мне кажется она…

3-й

Да, разум в ней

Едва ли цел. Жаль. Бедная Агата!

5-й

Но не пойму, с чего всё приключилось?

Я выпил лишнего… Не помню что-то —

С чего всё началось и почему

Жуан куда-то скрылся…

3-й

Я не знаю…

Но мне казалось… странное, и помню

Несбыточное что-то…

2-й

Лучше в полночь

О том не вспоминать…

4-й

Я также

Стою́ на том…

1-й

А я скажу одно:

Что б ни случилось там, а, право, жаль

Агаты мне… Веселая была.

Пойдет ли в монастырь иль ночью темной

Утопится в реке – навряд другую

Такую же Агату мы найдем.

В очах – огонь, и петь, и танцевать,

И жечь огнем – куда была ловка!

Уметь любить – особое искусство.

Уж не найти такую нам гитану!

В ней было всё: огонь, и ум, и чувство —

Она под стать была бы Дон-Жуану.

3-й

Да вспомнят все: тот – губы, грудь,

Иной – извивы рук, другой – так очи.

Случится, может быть, не раз вздохнуть

Не одному из нас. Покойной ночи!

1-й

Покойной. Пожелаем и Жуану

Покойной ночи. Ночью по туману

Ему несладко, думаю, скакать,

А нам не трудно, отправляясь спать,

Ему покойной ночи пожелать.

4–7 декабря 1908

Сцена 2²⁶

Притвор монастырской церкви в горах. Статуя Мадонны. Слышны звуки органа. Нищие и молящиеся из поселян.

Хор

(за сценой)

Чтоб сорадоваться с ними,

Вечно-зрящими Христа —

Ты введи нас со святыми

В рая тесные врата.

Женщина с ребенком

О, Вселенная, Невеста²⁷ —

Мати Неба и Земли!

Ты мольбе моей смиренной

С горних сшедшая, внемли!

Хор

(за сценой)

Похвала небес благая

В лоне Сына и Отца

Ты блаженно-Пресвятая

В свете Вечного Творца.

Юноша слепорожденный

(в молитвенном экстазе)

Радуйся, Дева Святая!

В селения райские вшедшая

Свет святых!

Морей земных

И горних звезда благая,

Над миром восшедшая!

Радуйся, сладкое зрение

Небес и земли!

Радуйся вечное святых озарение!

Радуйся, невеста, не тления,

Светлое обручение,

Небеса земли!

(Все склоняются.)

Хор

Незакатный горних свете,

Осияй и просвети —

Нас, бредущих²⁸ на рассвете,

Изнемогших на пути²⁹.

Юноша слепорожденный

Радуйся, Дева Святая!

Христом вознесенная

В град из камней всесветящих!

Слепой старик

Радуйся, неомраченная³⁰,

Радость скорбящих!

Женщина с ребенком

Радуйся, Дева в жена́х

И Матерь в девах!

Юноша слепорожденный

Лилия в горних садах —

Райских <нрзб.> напевов!

Хор

Утоли печаль земную,

Матерь Светлого³¹ Царя —

Ты, что́ Солнца одесную

Светишь, Вечная Заря!

Дон-Жуан

(стремительно входит)

Ее мелькнула тень в притворе храма.

Ее следы хранят еще ступени,

Здесь всё ее присутствием полно.

Здесь, здесь она! Не обманулся я.

(Обращаясь к молящимся)

Я именем Пречистой Девы – вас

Молю: скажите мне – из вас кто

видел

Неведомую знатную синьору,

Что перед тем за миг в притвор

вступила

Вы слышали шаги ее во храме, —

Она вошла за миг передо мной, —

Вы видели ее —

(Обращается к каждому из них)

Ответьте мне: куда она сокрылась,

Куда исчез ее последний след?

Слепой старик

С младых годов незримый темный³²

Мне Божий мир является³³. От ранних

лет

Я слеп – и отвечать тебе не властен.

Женщина с ребенком

Я видела ее. Я, ниц упав,

Предвечную молила Деву. Тихо

Молитвы Деве здесь звучали.

Я от земли лица не поднимала,

Но слышала я легкие шаги.

То шла она. Сомнений быть не может.

Я видела очей ее мерцанье,

Улыбку тихую безмолвных уст,

Ее убора ясное блистанье

И жемчуга́ в волнах ее волос.

Я слышала: она во храм вступила —

И там – как звон – ее шаги звучали.

Юноша слепорожденный

Глаза мои не видят, но я знаю,

Что здесь она. О, верь мне. Сердце видит.

И тленью <нрзб.> очами зрит.

Ее присутствие я вижу явно.

Спеши, спеши за ней! Она во храме,

Ее молитва сердце явно слышит,

Душа впивает Божью красоту,

А очи – смерти тленной чужды – видят

Ее лица небесные черты,

Ее очей лазурное сиянье.

Дон-Жуан

Тебе, слепец, <я> верю! То – она.

Ты зрел ее незримыми³⁴ очами —

Ее ль очам сияющим не зреть?

Она меж нас. Она с молитвой в храме,

Она пришла молиться и скорбеть.

(Быстро отодвигает завесу, скрывающую вход в самый храм. Храм почти пуст: лишь несколько старух и монах молятся у алтаря. Прямо перед входом статуя Мадонны.

Жуан стоит бледный, в глубоком молчании у откинутой завесой церкви, остановив взор на внутренности пустого храма.)

Хор

Радуйся, благодатная,

Синего моря звезда!

К небу стезя светло-вратная,

Дева и днесь, и всегда!

Старик-нищий

(в притворе)

Радуйся, Небесная, к земным сошедшая!

Хор

Дева, из уст Гавриила приявшая

Ангельских сил и престолов хвалу,

Евы-праматери имя поправшая, —

Миру дай мир, Ратоборница злу!

Молодая девушка

(в притворе)

Радуйся, Светлая Дева,

Светлейшая в женах.

Хор

Нас отреши от оков осуждения,

Светом ослепшим нас днем осени,

Даруй благие нам в мире хотения,

Помыслы злые от нас отжени!

Юноша слепорожденный

(в притворе)

Радуйся, светлое темных очей озаренье!

Дон-Жуан

(закрывая полог, отделяющий храм от притвора. Уже в притворе)

Безумьем взор, как ночью, ослепляет

Я призраком обманут снова. Прочь,

Прочь, облако, мгновенное, как дым, —

Не ослепить тебе мой взор упорный

И не задернуть радостной завесой.

Ни легкого мечтанья, ни о́блака,

Ни призрака мгновенного хочу.

Не сердцу светло-лгущего тумана, —

Я красоты не призрачной хочу.

Я не бесплотного ищу виденья —

Ищу любви последней: единенья

Ближайшего, объемлющего душу

И тело равными цепями. Я

Забыть не в силах тело – и души

Оставить не могу забвенью. Тёмен

Моих исканий непройдённый путь,

Моей алчбы далеко утоленье,

Моя любовь, как прежде, одинока,

И ядом мой насыщен кубок – всё же

Не осушу его, доколе в нем

Вино с водой в напиток новый,

вечный,

Огнем напо́енный, не притворится.

Мне

Мгновенное постыло утоленье

Воды или вином³⁵. Меня давно

Оно не утоляет и не может

Моей растущей жажды утолить,

А если нет – и Бог еще не знает,

И Враг Его не знает – утоленья,

От вечности созда́нного вина —

Погасим жажду средством верным,

старым,

Чтоб не проснулась вновь она.

(Появляется старый монах.)

Монах

Синьор!

Простите мне… я, право, не решаюсь

Молитвенное ваше прерывать

Глубокое, святое размышленье.

Дон-Жуан

Что ж прерывать его вас заставляет?

Монах

Сознанье долга. Наш смиренный храм

За мессой бедной удостоин был

Синьоры знатной посещенье. Я

(Жуан вздрагивает)

Не знаю имени синьоры той.

Мы чужды дел мирских теченью.

Одно лишь ведано: служенье Богу.

От нашего монастыря лежит

В пути недлинном вилла той синьоры.

На мессу к нам сегодня отправляясь,

Синьора путника узрела. Он

Был утомлен, измучен был дорогой

И в отдыхе нуждался. Путь держал

К монастырю тот путник. Помолившись,

Синьора мне изволила сказать,

Чтоб путник тот, когда он в монастырь

Придет склониться пред Мадонной, может

Синьору в вилле посетить и встретить

Там от трудов пути отдохновенье.

По виду вашему – когда ошибся,

Простите мне, – я заключил, что вы

Тот были путник и тогда решился

Вам передать синьоры приглашенье.

Дон-Жуан

Мне странен ваш рассказ, отец святой,

Но путник тот был я, вы не ошиблись,

Я знатную в горах синьору встретил.

Был путь ее сюда. Ее черты

Я помню.

Монах

В красоте земной не можем

Быть судьями, – мы богу отданы.

Но если что зовется красотой³⁶ —

Нелживо красотой зовется – я

Той красоте, какой блестит синьора,

Подобий не видал. Ее черты

Небесными мне кажутся чертами.

Как бы со стен капеллы Ватикана

Сам Рафаэль Мадонны лик создал.

Она сошла – и дивные те краски

Неведомой исполнилися жизнью

И светом звездным заблистали,

И улыбнулися уста безмолвно

Чарующей и нежною улыбкой,

И черные ресницы задрожали,

И губы заалели, как коралл,

И грудь дыханьем вешним

задышала…

И руки протянулись, призывая

К неведомой и сладостной любви,

К пленительным таинственным восторгам…

(прерывая)

И если мой неполный, слабый очерк

Пред вами воскресил черты синьоры,

Что встретилась в горах вам

на пути, —

И если в них признаете ее —

Тогда вас ждет синьоры приглашенье

И ласковый приём…

Дон-Жуан

Нет! Не обманут я тобой, Синьора!

Ее черты солгать не могут. Она! Она!

И не обманет вновь ее явленье.

Не медля ни минуты, мой отец,

Короче путь до виллы укажите. Я

Услуги этой не забуду. Нет!

На свете нет иной, к кому подходит

Ваш очерк легкий, верный и живой.

Единой красотой она блистает,

Не повторяемой, забвенья чуждой.

Когда б Творец открыл передо мной

Все тысячи им созданных существ —

Из мириадов тел – ее одну

Узнал бы в единый миг – клянусь!

Монах

(уводя Дон-Жуана)

С вершины монастырского холма

Виднеется та вилла. Вы легко

Ее найдете, сын мой.

Дон-Жуан

Так полна

Душа веселья, так трепещет

Ликуя и горя, что, кажется, ударь

Еще один удар, подобный³⁷ сердцу —

И переполнится оно до края,

И кровь ручьями из сердца хлынет, —

Нет!

Не в силах я сдержать порыв

безумный…

(Быстро отдергивает покров, статуя Мадонны, озаренная блеском, сияет.)

Зову тебя, Небесная Царица,

Светлейшая Синьора! Посети

Мой Мир… Зову твою любовь…

О, пусть

Она моей любви свидетель будет,

Завидуя блаженству моему!

(Общий ужас и молчанье)

Я жду ответа, Вечная Синьора,

И без ответа не уйду!)

Лепорелло

(из притвора в ужасе смотрит на статую и кричит)

Ой, ой!.. погибли… все погибли мы…

(закрывается руками)

Великая Синьора… пощади!

(Статуя Мадонны медленно кивает Дон-Жуану.)

Монах

(беря его за руку)

Скорей же в путь, не мешкая, мой сын.

(Увлекает Жуана.)

Дон-Жуан

Готов я, мой отец… Скорей, скорей!

(Оглядываясь)

На пир вечерний жду тебя, Синьора!

(Статуя еще раз кивает.)

Дон-Жуан с монахом исчезает. Лепорелло плетется за ними медленно, со страхом.

Хор

(за сценой)

Дева Пречистая! Миру единая,

Тихая Матерь и Высшая сил,

Даруй нам – зревшая язвы гвоздинные —

Мир нескудеющих ангельских крыл!

Юноша слепорожденный

Радуйся, Вечной любви сопричтенная!

Радуйся, Радости вечный сосуд…

Молодая девушка

Радуйся, мира и неба Любовь!

Хор

(за сценой)

Жизнь претвори в наших темных

бореньях,

Путь нам – о Дева Пути! – уготовь,

Да сопричтемся в небесных селеньях

К славящим Вечную в вечных любовь!

8–9 декабря

Сцена 3

В горах. Пастушеская хижина. Показываются, поднимаясь по горной тропе, Дон-Жуан и Лепорелло.

Лепорелло

Проклятая страна!³⁸ Глаза устали

Здесь под ноги смотреть: то буерак,

То пропасть темная, то вдруг обрыв,

Зияющий бездонной глубиной,

То змей клубок, свернувшийся под камнем, —

Проклятые скитанья!

Дон-Жуан

Я устал.

Сегодняшний закончим здесь мы путь,

А утром горною тропой вперед

Отправимся мы бодро. Здесь

Мы набрели на хижину пастушью.

Стучи в окно! И хлеба, и вина

Добудем здесь.

Лепорелло

Не верится мне что-то.

Кому взбредет на этой высоте

Держать вино к услугам Дон-Жуана?

(Стучится)

Эй, люди добрые! Эй, отзовитесь!

Мы путники. Продрогли и больны.

Дон-Жуан

Ну, полно врать!³⁹

Лепорелло

В горах блуждали мы —

Не ев, не пив дней шесть.

Дон-Жуан

(стучит)

Эй, кто там?

Мы голодны, купить хотим мы хлеба,

Вина и сыру…

Лепорелло

(стучит)

Эй, откройте нам!

Мы на ногах едва стоим от жажды.

Дон-Жуан

(стучит)

Эй! Кто там! Отзовитесь!

Лепорелло

Никого.

Проклятые места! Стучи до ночи —

Не достучишься, – только лишь шакалы

Проклятую заводят перекличку.

Помилуй, Дева, нас!..

Дон-Жуан

Откройте! Эй!

Не то – сумеем сами отворить.

Лепорелло

Уж не уйти ли нам по доброй воле?

Не нравится мне этот чертов дом⁴⁰.

Без ужина остаться лучше, право, —

С пустым желудком, с чистою душой,

Чем здесь стучать и звать не весть кого.

Дон-Жуан

В последний раз! Откройте, эй! —

Иль сами мы ответа все же добьемся!

(Молчание.)

Дон-Жуан

Войдем же, Лепорелло, и посмотрим,

Чем угостить нам в хижине себя.

(Напирает на дверь, дверь растворяется – и на пороге девушка необыкновенной красоты, недвижно стоящая.)

Лепорелло

Помилуй, Мать Святая!.. Наважденье.

Лукавый дух нас водит здесь, в горах.

(Молчание.)

Дон-Жуан

Скажи мне, кто ты, имя мне скажи,

Когда его тебе, младенцем, дали, —

Но если нет и не было прозванья

Тебе на языке неполном нашем —

Открой мне, как тебя назвать я должен —

И должен ли тебя я называть?

(Молчание.)

Долорес

Простая я пастушка. Не привыкла

Я здесь, в горах, к словам таким мудреным,

К такой искусной речи. Редко слышу

Я имя свое затем, что редко

Людей здесь вижу. Долорес – мне имя.

Не откликалась я. Боялась сильно.

Боюсь я голосов – здесь по ночам

Незримый кто-то долгий разговор

Ведет в горах – и горе, если кто

В тот разговор вступает, и ответ

Даст на частые вопросы! Я

Боялась, дверь не отворяла. Голос

Мне слышался упорный, незнакомый.

Дон-Жуан

Но твой звучит ясней свирели горней,

Светлей поет нагорного ручья…

Лепорелло

(заглядывая чрез окна и дверь во внутренность хижины. Шепчет Жуану)

Не нравится мне хижина, синьор.

Пречистой Девы нет изображенья,

И вряд ли Pater Noster⁴¹ в ней читали⁴².

Дон-Жуан

Скучна твоя трусливость, Лепорелло

(К Долорес)

Твои глаза – то очи горной лани,

А губы – кровь, а грудь – руки́ белей.

Лепорелло

(Дон-Жуану)

Мы в хижину стучалися, синьор,

Чтоб хлеба и вина достать, и сыру…

(Уходит)

Дон-Жуан

(к Долорес)

Ты как цветок на высях горных, дикий,

Расцветший тихо и никем не зримый, —

Благоухающий цветок ты горный!

Невидим он очам людей докучных,

Свой аромат возносит к небу —

Не для долин расцвел он безмятежно

Не тронут он стопой людей тяжелой.

Его не срежет, серебрясь, коса,

И не сорвет ребенок шаловливый,

И не сомнет его ленивый вол.

Свободный, он в горах благоухает,

Струя природе вольную хвалу —

Мгновенный, дикий, тихий, неповторимый…

Блажен, кто аромат его вздохнул,

Чей светлый взор расцвет его приметил!⁴³

Долорес

Как песня мне звучат твои слова —

Хоть мало я слыхала песен. Только

И помню те, что мать меня учила.

Но много лет прошло тому. Не помню,

Когда то было…

Дон-Жуан

Мать ты помянула.

Но кто они – твои отец и мать?

Долорес

Мать умерла. Была простой пастушкой.

Ее я помню мало. Мой отец

Стада овец на горных пас лугах.

Он был угрюм и неприветлив.

Тоже

Он умер. С братом я живу, а он

Лишь редко – иногда – сюда заходит.

Я здесь одна. На пастбищах последних,

Что перед снегом вечным залегают,

Пасет стада он и сюда приходит,

Чтоб запастись здесь хлебом и вином.

Он там один. Поет он песни там —

Протяжные, унылые – я их —

Те песни – не люблю: печалят только

И грустью сердце полнят, и тоской.

А я одна живу здесь день за днем —

Людей не вижу и боюсь людей.

Они хитры. Их разум так велик,

Им всё понятно, знают всё они.

Я их боюсь. Речей их тёмен смысл.

Я прячусь, я от них скрываюсь.

Дон-Жуан

Мы —

Мы – люди тихие, Долорес. Так что ж —

Что ж не бежишь ты дальнею тропинкой —

Как серна, – не спасаешься от нас?

Долорес

(смотря широко открытыми глазами на Жуана)

Тебя, – тебя я не боюсь.

Дон-Жуан

Кого боишься ты?

Долорес

Однажды утром

Забрел сюда – блуждал он ночью долго —

Старик суровый. Имени его

Я не могла запомнить. Был он в черной

Одежде странной. После мне сказали, —

Он был монах. Ему дала я хлеба

И мяса. Хлеб он съел с водой

холодной,

От мяса отказался и сказал,

Что грех нам мясо есть, что пост

теперь.

Я не слыхала раньше этих слов.

Я старика спросила: что они —

Слова те: грех и пост – обозначают?

Сурово он молчал и на меня

Смотрел угрюмым, хмурым

взглядом. Вышел

Из хижины и молвил, обернувшись:

«Ты злая еретичка!» Непонятны

И эти были мне слова. А он

Мне долго говорил и <нрзб.> мял —

И всё рассказывал, – о чем, не знаю.

Не поняла, – что поняла, забыла.

Он говорил, что небо, что синеет

Так ласково и радостно над нами, —

То золотясь вечернею зарей,

То звездами – как золотом – играя,

Что небо то – не небо, а на нем —

Он говорил – могучее есть царство.

Есть Царь великий там, и у него

Есть Сын, и сына Мать, и кто-то третий —

Прозванье я его забыла. Там,

В том царстве, тысячи людей —

Но не таких, как видим на земле,

А светлых, легких и воздушных.

Я

Смотрела долго на небо зарей,

И в вечер поздний, и глубокой ночью,

И на рассвете. Только не видала

Я там Царя и Сына. Не было полков

Воздушных там с блестящими мечами,

Там не было прекрасного дворца.

Там не цвели чудесные цветы

И яблоки в садах не зрели

там, —

Как говорил старик мне странный.

Там

Лишь облака, как белые барашки,

Стадами шаловливыми бродили.

Их золотило солнце яркими лучами,

Их ветер гнал – те белые стада, —

Они по небу быстро разбредались,

Бесследно исчезали за горой.

А ночью в небе звезды загорались —

И каплями, дрожа, висели тихо, —

Вот-вот они, казалось, упадут,

Прольются капли влаги золотой…

Дон-Жуан

Ты лжи земной в предгорних не узнала,

Речей истлевших ты не поняла.

Но мне скажи, цветок мой горный, —

на ночь

Ты – в поздний час – ужели не шептала

Слова молитвы, с детства затверженной⁴⁴

Из уст не лгущих – материнских уст?

Долорес

Мне слов твоих неясен смысл.

Мне мать,

Когда я отходила к сну, бывало,

Лишь песни напевала. Их я помню.

Я их пою. Но погоди… Она…

Шептала мне какой-то Девы имя…

Я не могу его произнести.

Забыла… Но когда одной мне станет

Так скучно, так уныло в час ночной,

Когда стучится в дверь бесшумно вьюга

И голоса кричат в горах, и им

В ущельях откликают<ся> другие —

Я вспоминаю мать и Деву, – ту,

Что мать, меня качая, вспоминала…

И вьюга – мне казалось – утихала…

И замолкал тот горный разговор,

И я до у́тра тихо засыпала…

Дон-Жуан

Сойдя с тропы, в горах блуждая темных,

Застигнутая ночью и бедой,

Ты – мне открой – свой взор не устремляла

К далекому, синеющему небу?

Не чудился тебе в нем взор иной —

Всевидящий и знающий пути?

Припав к земле, ты небо не молила

Прорвать тебя обставший горный

плен

И путь тебе неложный указать?

Долорес

Блуждала я в горах. С тропинки

узкой

Сойдя, я верный путь теряла. Долго

Искала я утерянной тропы.

Меня страшил звериный рык

и голос,

И пропасть – темная, – как пасть —

зияла…

Я к небу взор невольно обращала,

У звезд искала верного пути.

Я с детства их узнала сочетанья —

Я в них свой путь не лживо узнаю…

И мне не страшны долгие блужданья…

Дон-Жуан

(в сторону)

Ей непонятна речь моя. Она

Не изучала богословья. Разум

Один лишь служит ей, а он не видит

Дворцов на небе и всезрящих глаз

И к воздуху пустому просьб не шлет⁴⁵,

И небо для него – лишь небо, звезды —

Лишь звезды для него.

(К Долорес)

О, Долорес!

Ты правду мне сказла! Но скажи —

Ты будешь умирать. Мы все должны —

Ты знаешь – умереть. Тебе не страшно,

Не жутко будет умереть?

Долорес

Не знаю.

Мне не понять вопроса твоего.

Цветы цветут – и осенью увянут,

И облака в полдневный зной растают —

Чего жалеть? Раскроют лепестки

Весною новые цветы, и снова

По небу облака другие будут

Бежать, сверкать и таять. Я не знаю —

Я Смерти не видала. И страшней

Мне люди, и гроза, что ночью блещет,

И волки, и в горах обвалы.

Дон-Жуан

(про себя)

Мне

В ее речах природа говорила —

Свободная и гордая природа.

(К Долорес)

Ты – горное, чудесное дитя —

Ты радуешь меня, как утро гор,

Как в вечных льдах алмазная заря, —

В глаза твои глядел бы я без сроку,

Простых речей твоих внимая

звуку.

(Они сидят у хижины.)

Скажи мне, Долорес… Когда-нибудь

Случайный путник, бурей занесенный,

Стучался здесь, у хижины твоей,

И на ночлег просился – ты встречала

Его не лаской, не приветом? Ты,

Как мне, ему не отвечала долго

И дверь не отворяла также? Или —

Быть может, кто-нибудь, другую

встречу

Здесь видел? О, скажи мне…

Долорес

Брат, под вечер,

Привел сюда однажды пастуха.

Он молод был.

Дон-Жуан

И был красив, и ты…

Ты лаской встретила его?

Долорес

Я ужин

Собрала им – вина дала и хлеба

И ночи пожелала им покойной.

Дон-Жуан

Но он… он говорил тебе, быть может,

Неясные, но сладкие слова…

Тебе он клялся… Он ласкал тебя…

Долорес

Мне брат сказал – как после

я смеялась! —

Что хижину придется мне оставить,

Что жить я буду вместе с пастухом,

Пасти его стада, готовить ужин,

Что я его должна любить.

Дон-Жуан

Но ты —

Что отвечала ты?

Долорес

Смеялась я

И утром хлеба им дала и сыру…

И проводила их. Мне подарить

Пастух тот обещался на прощанье

Двух коз. С тех пор его я не видала…

Дон-Жуан

(привлекая Долорес к себе)

Ты – мой цветок. И рвать его руками

Неверными и грубыми, и бросить,

И растоптать его красу… Нет! Первый

Раскрою я сплетенья лепестков

И аромат его, как воздух светлый,

Впивать всей грудью буду…

Долорес

Речь твоя

Опять звучит мне песней звучной.

Дон-Жуан

В ней

Еще не прозвучало песен всех

Сладчайшее мгновенное то слово,

Что память не отдаст забвенью… Верно

Его хранят уста, но сердце молит,

И вымолвят уста: «Люблю! Люблю!»

Долорес

О, повтори… как странно это слово…

Дон-Жуан

(целуя)

Люблю тебя, цветок для всех незримый,

Не сорванный, незнаемый цветок…⁴⁶

Люблю тебя, люблю…

Долорес

О, что со мной?!

Мрачится разум… Солнца луг палящий

Меня обвил⁴⁷ и нежит, и жжет, и больно,

И сладко мне…

Дон-Жуан

Лови ж его лучи!

Впивай! Люби! Зови, любовь!

Долорес

Люблю…

Из слов одно еще я не забыла:

Люблю… люблю…

Дон-Жуан

(увлекая Долорес в хижину)

О пусть слова исчезнут,

Сольются в звук один: любовь!

(Уходят в хижину)

Лепорелло

(появляясь из-за хижины)

Надолго —

На ночь, на целый день мы здесь застрянем —

А по горам шататься день-деньской

Мне опостылело… Ну, снег пошел…

Таскайся без толку, без проку…

право,

Скорей бы в путь – назад скорей в Севилью…

Таскаясь по местам таким проклятым,

Невольно воскорбишь здесь о душе,

Да и желудок восскорбить не прочь…

А как в Севилью возвратишься – ну как

Отцы святые примутся за нас

Да испытают твердость нашей веры?

Меня теперь мороз уж пробирает —

И сны тяжелые такие снятся —

Что будто я в Севилье щеголяю

В проклятом балахоне сан-бенито⁴⁸,

И музыка теперь в ущах такая,

Как будто преисподняя сама

Моей прогулке рада по гвоздям

каленым

В испанских сапогах чугунных⁴⁹.

Я

Как пораздумаю, заране плачу

Об участи своей несчастной.

(Доносится слабый колокольный звон к вечернему Angelusy и Ave Maria.)

Никак звонят здесь где-то близко к Ave

Иль это просто наважденье? Нет,

Опять все тот же звон… Ну, не совсем

Мы, знать, погибли!..

(Звон сильнее, сильнее)

Звон сильнее.

Есть монастырь иль церковь здесь в горах.

(Звон сильнее)

Дон-Жуан

(вбегает бледный)

Ты слышал, Лепорелло, слышал?

Звонят… В дорогу… Я не обманулся…

(Звон)

Мгновенный кто-то звал меня

и ждал⁵⁰

Здесь за окном, и путь казал

мне верный,

И образ мне сиял, как утро ясный,

И открывал мне путь – и горы

Пред ним, как облака, дрожали

И таяли, и расступались… В путь!

Безумец я!.. Что медлю? Дни

бегут…

Не кончен путь… Вновь зо́ву я послушен,

И Светлая Синьора предо мной

Прошла, маня и путь мне указуя…

В дорогу, Лепорелло!.. Вечер

тих

Нас осенит прохладою ночною,

И к утру мы у цели будем…

В путь!

Долорес

(выбегая)

Дышать мне нечем! Больно!

Больно!

Дон-Жуан

(исчезая)

В путь!

Лепорелло

(за ним идет)

Дойдет, глядишь, до жаркого костра…!

Неужто хворостом не запаслись мы кстати!

Чтоб было чем гореть.

(Звон)

Долорес

О, больно!

Так больно мне! Я вся горю! Горю!

15–16 декабря

Сцена 4

Горная тропа. Дальний шум ручья.

Удаляющийся мелодичный топот чуть доносится – мерно и раздельно сначала и сливаясь в неявный гул потом⁵¹.

Дон-Жуан

(выбегая в изнеможении из-за скал)

Отвсюду голоса, отвсюду зовы —

Сладчайшие, упорные, как звон,

Влекут, зовут, и сердце раздирают,

И полнят слух – и нет конца призывам!

Ручей зовет в алмазных переливах —

И ветер, окрыленный, гонит, гонит —

И тучи путь, чернея, указуют,

И эхо вторит властному призыву,

И голоса в горах зовут, зовут!

Лепорелло

Погибли мы. Нас водит Дух

лукавый

И кружит по горам и по ущельям,

Незримыми тропами нас ведет…

Над пропастью, зияющей бедой…

Мы гибнем! Дева Пресвятая, нас

Помилуй и спаси!

Дон-Жуан

Все тот же звон,

Все тот же зов, призывный и упорный,

Зовет, гласит мне: Ave Maria. Stella…⁵²

(Облако мчится, как конь с Девой. Жуан бросается к нему.)

Ты слеп, ты Богом ослеплен, несчастный

И темный Лепорелло! На коне,

Как облако белеющем, как снег —

Она мелькнула – Светлая Синьора!

Ты слышал? Конский топ и гул копыт

Так внятны, внятны… Нет, не заглушить

Нам вечного призыва. Медлить

Нельзя! Не властен медлить я.

Вперед!

За ней, за ней!⁵³ – И Смерть пусть

остановит!

17 декабря

Сцена 5⁵⁴

Равнина. Ночь. Вдали, как призрак, сияет и огнями дрожит дворец. Все похоже на мираж.

Действительность явно <нрзб.> и кое-где; остальное – как призрак, как обман.

Монах

Недолог путь. – Он приведет всех скоро

К ступеням лестницы широкой. Там они

Вас приведут к синьоре, без сомненья,

И за беседой мудрою забвенью

Труды пути вы скоро предадите,

А мне пора обратно в монастырь.

Черты мирской на миг хоть

преступить.

Простите же, синьор, когда плохим

Вожатым был для вас смиренный,

темный

Раб Господа и Девы Пресвятой…

И кормчим был, конечно, недостойный.

(Глубокий поклон.)

Дон-Жуан

Чем отплатить – не знаю – вам, но должен

И не хочу оставаться я в долгу.

Монах

Простой привет – бесценнейшая плата.

Я не услугу оказал – я долг

Исполнил свой, как Церковь нам велит,

Как заповедла кормчий наш единый,

Кто вас, синьоры, привел сюда – Христос.

Лепорелло

(с поклоном удаляется)

Готов прочесть я сотню Pater Noster,

Раз двести повторить готов я Ave,

И перечесть не прочь без счету Credo, —

Что кончатся скитанья за блужданья,

И отдохнет душа, а с нею плоть.

Спокойствием хоть на́ день насладиться.

Признаться, я не слишком доверял

Смиренному отцу, что нас довел

Сюда; не по́ сердцу его обличье

И не по вкусу лик его мне был,

А всё ж признателен ему я, право, —

Да милует его Святая Дева!

(<Дон-Жуан> ходит, не слушая, безмолвный смотрит на дворец, как марево, блистающий среди тумана огнями.)

Дон-Жуан

(как бы устремленный ко дворцу и к Кому-то над ним)

О, снизойди от горнего чертога —

Царица дней в сиянии одежд.

Из нитей светозарных тканых! Ты,

Снисшед, как облако в сиянье дня;

Из вышних стран, от горнего предела,

Любовью Ты тоскующую душу

С небесною щедротой напои́!

О, снизойди, – да, раб твой, невозбранно

Я края риз коснусь твоих лучистых

И омрачу на краткое мгновенье

Их вечный блеск мгновенным поцелуем⁵⁵,

О, снизойди до темного предела —

Царица дней и далей незакатных —

Да отблеском наполнятся твоим

Земных долин тоскующие дали!

О, претвори, снисшедшая из горних,

Людских сердец волнуемую кровь

В нетленное и чистое вино —

Источник вечного похмелья, вечной,

Мир наполняющей любви,

Царица!

О, снизойди с ликующих высот —

И новую яви собой любовь,

И вечною венчай ее, Царица,

И солнцем незаконным освети!

18–20 декабря

Сцена 6⁵⁶

Пустынное место в окрестностях Севильи. Первые сумерки. Солнце последним золотом ярко освещает вершины гор. Откуда-то доносится шум ручья. – Дон-Жуан в сопровождении Лепорелло появляется справа. Оба на конях.

Дон-Жуан

Она, как тень, мгновенно промелькнула.

Сюда вели ее следы – и нет,

И нет ее… Пустыня. Одиноко

Струит ручей алмазный ропот свой.

Спокойная, безмолвная природа!

Бесцельною, холодной красотой

Сияешь ты, венча́нная Творцом.

Твой светлый мир от века неизменен,

Неиссякаем вечный ключ веселья,

Необорим поток твоей любви.

Но отчего в людских сердцах безумных,

В малейшем из миров, – в комочке жалком

Горячей крови алой, в сердце малом —

Неиссякаемый, мучительный. Бесплодный

Родник такой же бьется неустанно,

Питает нашу жажду новой жаждой

И утоляет нас, не утоляя?!

(Спускаются лиловые тучи.)

Иль нет и здесь для жажды утоленья?

И тучи вольные – рабы, как мы.

И по́ят землю, жаждущие сами?

И пьет земля, не утоляясь вечно?

И облака летят – куда? не зная,

Но скалы темные покой хранят —

Но чей хранят покой – не видят?

(Задумывается.)

Лепорелло

(поивший коней у источника)

Устали кони. Экая погоня!

Диви бы зверь – на травле, на охоте!

По мне, скакать не ведая куда —

За пылью по дороге гнаться. Скоро

Стемнеет. До жилья далеко. Нет

Дороги дальше: пропасти да скалы,

Да боярышник цепкий, да овраги.

Проклятые места!

Дон-Жуан

Мы здесь ночуем:

Ночь так тепла, а завтра – снова в путь.

Лепорелло

Да, хорошо, когда бы был здесь путь.

Но дальше – только скалы. Лошадям —

Дороги нет, – тропинки – человеку.

Лежит отсюда путь один: назад.

Дон-Жуан

Отсюда путь один для нас: вперед.

Какой-то тенью жуткою вечерней

Она мелькнула, скрылась и манит

Загадкою, очам недостижимой,

Летящим сном, никем не уловимым…

Я поклялся. До горнего предела

За ней, за ней – к очам ее незримым,

К ее стопам, воздушным, неземным.

Лепорелло

Поспорить я готов: обманный сумрак,

Что на рассвете покрывает землю,

Вас обманул, и не было синьоры…

Дон-Жуан

Не верь глазам, мой верный Лепорелло, —

Они обманут; вкус и обонянье

Нам изменяют часто; осязанье

Так лживо, так неверно – все обман.

Но слуху верь – о, не обманет слух!

Ее речей мгновенно-тихих звуки

И музыка ее небесных слов,

Созвучий тайных тайная свирель,

Чистейшее молитв ее воззванье —

Они, звуча, еще владеют слухом,

И, верный, он хранит незримо их.

Так это в поздний час хранит отзы́вы

Умолкших слов и отзвучавших песен,

И клятв, от уст мгновенно отлетевших.

Лепорелло

Но эхо отзвучит, – и тот безумен,

Кто на коня б летел за ним в погоню —

Оно затихло навсегда.

Дон-Жуан

Но снова

Оно звучит – всё громче и властней.

Оно зовет протяжным, долгим зовом,

Оно слова призыва потворяет…

Лепорелло

Спустилась тьма и холодом нагорным

Повеяло. Под утро холод жгучий

Опустится на нас. Я для костра

Сберу ветвей, сухого бурелома,

Опавших листьев рыжих – и костер

Зажжем на слав – он не хуже будет,

Чем инквизиции святой костры,

Что жгут во славу Божию, – не к ночи

Здесь будь помянута она…

(Уходит)

Дон-Жуан

Далеко

Раскинулись златые сети звезд,

И месяц – бледный гость – в них тихо бродит.

Весь мир не сто́ит вечной ласки звездной. —

Вы, звезды вечные, откройте мне

Предвечный смысл сияющих письмен,

Горящих снов лучистые сказанья!⁵⁷

Страна светил и светлых, вечных

смен, —

О, если бы к тебе мои скитанья

Привел лучистый путь сквозь темный

плен

Земных скорбей и тесные мечтанья!

(Из-за камней у источника отделяется темная фигура, как внезапный призрак. Фигура принимает человеческие очертания – не то монаха, не то ученого во всем черном.)

Дон-Гомец

(появляясь перед Жуаном)

В раздумье вы. Простите, что прервал

Мыслительных раздумий ваших нить

Внезапный мой приход.

Дон-Жуан

Но кто вы? Здесь —

В пустынном этом месте, в час

урочный —

Сознайтесь: странно ваше появленье…

И на устах вопрос невольный

Я⁵⁸ —

Дон-Гомец

Он будет краток и немногословен.

Покинув отчий дом и в путь отправясь,

Жуан не знал покоя ни минуты.

Земной предел ему казался тесен

И грань тяжка, влекущая к земле

И от земли пресекшие пути.

Он странствовал, влекомый жаждой

странной,

И утоленья тщетно он искал.

Он, как ловец, навек предавшись лову,

Немыслимой питаемый мечтой,

За призраком блуждающим гонялся,

Томимый жаждой горькой и алчбой.

Ловец безу́стальный в любовном лове

Раскидывать умел он хитро сети —

Но лов мгновенный жажду лишь питал

И утоленье легкое – алчбу,

И вновь ловитве предан был Жуан

И увлечен ловитвою влекущей,

Он по странам неведомым блуждал,

Следы вверял тропам неисходимым,

Незримым высям и полям безбрежным…

Дон-Жуан

Что́ ж приобрел он страстною ловитвой

В полях Италии, на высях Альп,

На средиземных светлых островах,

На радостных равниниах Провансальских,

В Тюрингенских таинственных лесах,

В долинах Андалузии прекрасных?

Дон-Гомец

Я на вопрос отвечу вам простым.

Но верным, уясняющим сравненьем:

Жуан подобен был певцу, который

Мелодией одной пленившись, стал

Ее играть на разных инструментах,

Но все они лишь верно повторяли

Созвучия одни, – и звуки те же,

Лаская, воздух наполняли. Был

Жуану сладостен напев их странный,

Согласные лаская повторенья

Его сначала, – но однообразье

Наскучило Жуану, и созвучья

Лишь скукой тяжкой веяли ему.

И сколько ни менял он инструментов,

Как ни менял мелодии слова, —

Ему постыло стало повторенье,

Гармония слилася в диссонанс, —

И новых звуков стал искать Жуан.

Мелодий неизведанных, созвучий,

Еще не прозвучавших, слов не петых,

Но не найти созвучий тех Жуану —

Хотя б весь мир объехал он. Земным

Звучит земное, а оно таит

Лишь повторенье скучное и слов,

Свободных, ярких, пламенных, не знает.

Небесное ж закрыто для земных —

Вместить не могут люди тех созвучий,

Что полнят небеса и горних стран

Нам чуждые, холодные пределы.

Молва, сплетая слухов темных

ткань,

Жуану прозвище дала: «проклятый,

Алчбы не утоляющий ловец,

Охотник вечный и скиталец

алчный».

Рассказ мой кончен, – так его кончают

Молвы живые алчные уста.

Дон-Жуан

Я за него признателен безмерно.

Но вот – я вас спросить хотел. Когда б

Жуан вам встретился, и ваш рассказ

Прослушал сам, и вас бы вопросил:

«Что ж делать мне и где ловцу

защиты

Искать и счастья для ловитвы? Где

Ему назначен лов счастливый?» Что

Тогда ему б вы отвечали?

Дон-Гомец

Я

Молчаньем ему бы отвечал.

Дон-Жуан

А если б, не довольствуясь ответом,

Жуан ответа нового просил?

Дон-Гомец

Тогда бы сказал ему я очень просто:

Земля и небо есть, Жуан; над нами —

Холодное недремлющее небо —

Бездушное безмерное пространство.

Оно людям ответа не давало.

И холодно людям в его просторах.

Мы – на земле, но, право, тесно нам,

И круг земной расшириить не мешало б —

Да некуда податься – вот беда!

Но если путь закрыт нам в небо, если

Прикованы мы к маленькой земле,

Есть в недрах темные просторы, в них

Порыться нам порой бы не мешало

И не туда ль раздвинуть наш предел

Земных теснин, предельности земной?

Дон-Жуан

Но темен ваш ответ. Ужель искать

Жуану клад придется в темных

недрах,

Соперничать с кротами и мышами?

Дон-Гомец

Не сведущ я в таких вопросах важных.

Я – бедный трав искатель, и по сие

Я разуменья слабого лишь дать

Ответ бы мог Жуану, но едва ль

Ему давать придется мне ответ.

Лепорелло

(облегченно вздыхая)

Светает. Ночь прошла. Святая Дева!

Чем памятна мне будет эта ночь.

Дон-Гомец

(вставая)

За общество я ваше благодарен

Вам бесконечно. Доброго пути!

Пойду отыскивать дорогу…

(Исчезает)

Дон-Жуан

В путь!

И нам рассвет да озарит его.

Лепорелло

(вздыхая)

Да! Памятна мне будет эта ночь!

Закончено 23 декабря.

Сцена 7⁵⁹

Равнина, кончающаяся крутым обрывом у глухо плещущегося моря. Ночь. Туман, синея и чернея, кружит, летает, вьется и застывает стеной у моря. Порывы ветра, мгновеньями открывающие робкие просветы лунного тусклого света. Дон-Жуан и Лепорелло мчатся на конях; Лепорелло заметно отстает. Плащ Жуана вьется, как парус, чернея…

Лепорелло

Захватывает дух, и сердце ноет,

И конь хрипит.

Холодный ветр, кочуя, воет —

Гудит…

О Боже! Сил не стало!

Синьор! Беда, беда!

Хотите ль вы, чтоб сердце замолчало

Мгновенно навсегда!..

Синьор! Откликнитесь! Синьор!

Вы живы?

Глушит слова проклятый хор, —

Все звуки лживы!

Синьор! Синьор!

(Вой ветра.)

Дон-Жуан

Пусть силы все восстанут на меня

Гоня,

Преследуя бедою,

Туманом очи заслоня,

Дождем ликуя и звеня,

Слепя грозою —

Ты мне сияешь неустанно⁶⁰,

Белеет риза, как туман.

Твоя молитва непрестанна.

И не обманут Дон-Жуан,

Полна задумчивости темной

Чрез тесный тлен земных сует

Грядешь Ты светлый, ясно-скромный,

И твой лучится светлый след.

Мне тайн ликующе открыта —

Твоя любовь, твоя печаль!

Пусть небо скорбию повито

И пусть туманом тмится даль!

(Мчится.)

Лепорелло

(изнемогая)

Вперед, мой конь, быстрей!

Звенят

В холодной тьме твои копыта.

Быстрей! Скорей

Летят, летят

Грозящих туч стада⁶¹,

Туманом даль⁶² повита.

Туда⁶³

Неси, мой конь, меня. Скрыто

Ее очей мерцанье,

Где,

Как мирра чистая, ризлито

Благоухание везде —

К ее стопам,

К ее ланитам,

К ее смеющимся очам —

Быстрей

Ты полем мчи меня открытым

Сильней —

Чем ветр дыханием сердечным.

За ней!

(Проносится.)

****

Лепорелло

(изнемогая. Конь его задыхается горячей пеной)

Синьор! Проклятье! Нет пути!