Kitobni o'qish: «Воспоминания через размышления (на русском и татарском языках)»

Name: Воспоминания через размышления (на русском и татарском языках)
Author: Рузаль Юсупов
ISBN: 978-5-298-02450-1

Рузаль Юсупов

Shrift:

Предисловие

У многих из тех, кто прожил большую и богатую событиями жизнь, появляется желание поделиться с собеседниками или читателями своими воспоминаниями.

Испытывая такое желание, я тоже решил описать отдельные этапы своей жизни и высказать свои соображения по некоторым животрепещущим вопросам сегодняшнего дня, которые не могут оставить равнодушным меня, вероятно, как и многих других.

В каждом деле имеются свои сложности. При написании воспоминаний трудность заключается в том, чтобы, перебирая в своей памяти многие эпизоды, среди тысяч деталей суметь выбрать лишь те, которые будут интересны, прежде всего, для читателя. Определить грань между тем, что важно для автора, и тем, что имеет значение для читателя, довольно сложно. И я как мог старался уловить её.

Что и как получилось, судить читателю. Если где-то увлёкся описанием сугубо личных или слишком мелких деталей, прошу меня извинить.

Детство и юношество

Моё детство, годы учёбы в школе и техникуме были полны лишений и суровых испытаний.

Родился я незадолго до Великой Отечественной войны в Заказанье, в селе Кышкар (Наянгуш) Атнинского (ныне Арского) района Татарстана в крестьянской семье третьим ребёнком.

Природа здесь небогатая: лесов, просторных лугов, полноводных рек нет, земля скудная. Люди жили бедно, сводили концы с концами благодаря своему самоотверженному труду. Жестокий колхозный режим военных и послевоенных лет не позволял крестьянам пользоваться благами своего неимоверного труда.

Отец, получив ранение в финской войне, вскоре ушёл на фронт Великой Отечественной, возложив участь четверых детей на плечи жены. Вернулся домой в конце войны с ранениями. Мать на него получила похоронку (это я уже помню), которая, к счастью, оказалась ошибочной.

Те военные годы сохранились в моей памяти как страшный сон. Вот лишь некоторые эпизоды.

Зимой нам с младшим братом Анасом нередко приходилось просиживать целыми днями голодными в холодном доме. Двое старших братьев – Равиль и Наиль – ходили к речке ломать ивовые ветки для растопки, собирали в поле торчащие из-под снега кустики полыни, тайком забирались в овин, чтобы надёргать сена и притащить его домой. Дров не было: печку топили соломой, сырыми ивовыми прутьями или такой же сырой полынью. От такого «топлива» печка не успевала даже прогреться.

Мама целый день пропадала на работе – «наматывая» раз за разом расстояние в 30 километров между Кышкаром и Арском, вместе с другими женщинами возила на санях колхозное зерно то ли на элеватор, то ли на станцию.

Нашей основной едой были картошка и суп из затирухи, сделанной из снятого молока – обрата. Летом – снова картошка и катык из того же обрата. Впрочем, долгое время и после окончания войны еды в доме хватало лишь на то, чтобы не умереть с голоду. Молоко полностью уходило на изготовление масла, которое вместе с мясом трёх-четырёх овец, куриными яйцами мы отдавали государству в виде налога: самим не доставалось ни масла, ни мяса, ни яиц. Если после уплаты налога и оставались какие-то крохи, их продавали на базаре: нам семерым (отец, мать, пятеро сыновей) надо было одеваться или хотя бы залатать ту одежду, которая была. В колхозе за работу с утра до ночи, разумеется, ни копейки не платили. За целый день работы записывали один трудодень, за который осенью полагалось от 500 до 800 граммов (а если год выдавался урожайным, то один килограмм) зерна. Потому всячески экономили и хлеб пекли с добавлением протёртого картофеля. Поскольку семья была большая, то и съедалось много (пища-то была некалорийная): каждую неделю с братом Наилем заготавливали каждый по ведру тёртой картошки. Работали на грубой тёрке, изготовленной при помощи напильника. Брат был старше меня на четыре года, а потому выносливее. Когда у меня не оставалось сил, я работал стоя, и пальцы от острых зазубрин тёрки расцарапывались в кровь.

В конце марта – начале апреля с полей начинал сходить снег и появлялись проталины, которые становились для нас дополнительным источником питания, обнажались поля, на которых осенью собирали картофель.

Наверное, многие знают или слышали, что в голодные годы картофель, перезимовавший в земле, весной считался довольно сытным продуктом. Из него пекли лепёшку. Калач из гнилой картошки в то время нам, голодным ребятишкам, казался вкусным.

Этой лепёшкой из гнилой картошки мы питались ещё долгое время – и во время войны, и после неё. Обязанность собирать такую картошку лежала на мальчишках вроде нас. Взяв в руки вёдра, мы отправлялись в поле. На ногах у нас были лапти на своеобразной «платформе» – деревянной подставке, привязанной к подошве лаптей – или деревянные башмаки. Раскисшая земля проваливалась под ногами, засасывая в себя обувь, шагать было трудно. Чтобы облегчить передвижение, у края поля мы разувались и босиком ступали в это размякшее месиво воды, снега и земли. В некоторых местах под тонким слоем земли ещё оставался лёд, и там ноги разъезжались. Пока наполняешь ведро, проходит час, два, а то и три-четыре… Удивительно, как мы, проведя столько времени босиком на холодной земле, впоследствии не стали инвалидами. Наверно, нас уберёг Всевышний…

Когда земля покрывалась растительностью, для нас начинался сезон подножного корма – мы поедали растения. Щавель, тысячелистник, свербига, сныть, борщевик, козлобородник, щавелёк и ещё какие-то растения составляли нашу пищу. Всё это было настоящим кладезем витаминов, только слабо утоляло голод.

Нужда донимала нас неимоверно. Однажды летом (мне было лет 10–11), разбудив спозаранку, мама вручила мне свёрток шерсти. Мне предстояло отправиться за 15–16 километров, в село Атня, и продать шерсть за 30 рублей. Кое-как добравшись до Атни, я начал расхаживать по базару. Время от времени кто-нибудь меня останавливал, чтобы посмотреть товар, но 30 рублей никто так и не дал – все как один предлагали мне 25 рублей. Вскоре торговля начала сворачиваться, и я от безысходности продал шерсть какому-то человеку за 25 рублей – ведь не понесёшь же её обратно!

Дорогу я преодолел с грехом пополам: половину пешком, половину на телеге какого-то сердобольного человека. Домой я вернулся вечером… Реакция мамы меня огорошила – она рассердилась и начала кричать на меня: «Я же велела тебе продать за 30 рублей, почему ты отдал за 25?!» Даже сейчас, когда я вспоминаю ту историю, у меня больно сжимается сердце. Но я понимаю, что на маму грех обижаться: наверно, тогда нам очень нужны были деньги. Ведь время было жестокое…

…Немного отмотав время назад, расскажу ещё две истории, случившиеся в годы войны, да и некоторое время после войны. Люди тогда мучились без соли и спичек. Но мальчишки моего поколения обладали удивительной способностью к изобретениям. Мои старшие братья, например, научились высекать огонь при помощи кремня. Запомнилось, как иногда соседи приходили к нам за угольками, чтобы разжечь свои очаги. Поговаривали, что старушка Хасби могла нести горящий уголёк прямо в ладонях…

Ещё хорошо помню, как женщины в годы войны, собравшись у кого-нибудь в доме, при свете семилинейной лампы, а иногда и коптилки (керосин был дорогим, его не хватало) занимались рукоделием и обсуждали деревенские новости: на кого пришла похоронка, кто с ранением попал в госпиталь. Не обходилось без слёз, иногда, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, женщины пели песни. У нашей мамы был красивый голос, поэтому её часто просили спеть.

Жизнь крестьянина в нашей стране и сегодня нелёгкая, а в 50-е годы прошлого века (о военных годах и говорить не приходится!) она была особенно тяжёлой. Это хорошо знают люди старшего поколения, выросшие в деревне, поскольку вынесли всё на своих плечах. Люди среднего поколения знают об этом понаслышке, из книг и фильмов. Невозможно описать все тяготы и лишения, которые пережил наш народ в те годы. Моё детство пришлось именно на это время.

…Природа вокруг нашего села, как уже было сказано, не богата: нет ни леса, ни реки, ни просторных лугов, так что условия жизни были достаточно суровы.

Правда, были три оврага. В один из них деревенское стадо не пускали: он был покосный для колхозной скотины. В двух других паслись и деревенское стадо, и колхозное. Трава там всегда была съедена под корень, и скотина возвращалась домой не насытившись. Поэтому нам с младшим братом Анасом приходилось вечерами до наступления темноты выводить нашу корову попастись возле деревни на небольших участках сохранившейся травы.

А как люди должны содержать скотину зимой и весной, пока нет и такой травы?..

Заготовка сена для скотины – сенокос – сама по себе была драматической эпопеей. И эта работа на протяжении нескольких лет лежала в основном на моих плечах и на плечах брата Анаса. Впрягшись в ручную тележку, мы уходили за четыре-пять километров от деревни и там, по краю полей, на межах, в закоулках, куда не мог попасть плуг, по стебельку выкашивали траву, грузили её на тележку и привозили домой. В некоторые дни мы совершали по два рейса. Затем, просушив траву, закидывали её на сенник.

Работа эта была сопряжена с элементом опасности: если председатель колхоза увидит тебя с сеном, то заставит сдать его на ферму, а тележку могут и сломать. Наказание могло быть осуществлено и в любой другой форме: любые попытки сельчан заготовить сено были категорически запрещены под предлогом того, что корма не хватает колхозной скотине. Поэтому, чтобы не попадаться председателю на глаза, сено мы привозили не по улице, а украдкой, по дну глубокого оврага, тянувшегося вдоль деревни.

В процесс заготовки сена свой вклад вносила и наша мама. В те годы существовала традиция полоть сорняки на хлебных полях. Эту работу выполняли женщины. Из собранной травы они отделяли ту, которую могла съесть скотина – «благородную» траву, связывали её в снопы и на плечах приносили домой. Поле, на котором работали женщины, располагалось от деревни на расстоянии трёх-четырёх километров или больше. Известно, что сырая трава бывает очень тяжёлой. Как можно было пронести на себе такой груз за четыре-пять километров?! Середина лета, солнце печёт нещадно, а женщины полуголодные, к тому же некоторые держат пост – уразу (наша мама тоже никогда её не пропускала).

Вот почему нельзя осуждать суровость людей того времени…

Участие детей моего поколения в заботах по дому и в колхозной работе – само по себе весьма поучительное явление, и знать об этом было бы очень полезно для сегодняшних детей…

И какой только работы мне не пришлось выполнять на протяжении тех 14 лет, которые я прожил в деревне с момента своего рождения до поступления в техникум в Казани…

Нас в семье росло пятеро мальчишек (четверо родились до войны, пятый – после). Поскольку я был средним, то домашняя работа чаще доставалась мне. Соседские тётушки в шутку называли меня «дочерью Лотфикамал» (это имя моей мамы). Лето было для меня особенно «горячим сезоном». Мама – весь день на колхозной работе, отец тоже. Впрочем, у меня был хороший помощник – брат Анас, который был младше меня на два года. Невозможно перечислить тех дел, которые тогда входили в наши обязанности. Назову для интереса лишь некоторые из них.

Утром, встав спозаранку и наскоро перекусив, надо было вымыть посуду, подмести полы, затем отвести телёнка на выпас и привязать его там. Затем начинались приготовления к обеду. Осторожно нащупав клубни картофеля, надо аккуратно вытащить те, что крупнее. Потом тщательно закопать корни: пусть растёт себе дальше.

Почистив картошку и разведя огонь в печке, мы клали картошку вариться в казан. Затем ставили самовар, доставали из погреба катык и накрывали на стол.

После обеда мы должны были убрать со стола, помыть посуду, подмести полы. Иногда, заперев двери, мы мыли полы (запирались, чтобы нас не увидели соседи – почему-то тогда считалось, что пацанам стыдно заниматься женской работой). Воду с родника мы привозили на самодельной тачке (опять-таки полагая, что мальчишкам носить воду с коромыслом и несподручно, и стыдно).

Накосив у речки конского щавеля, мы мелко нарубали его топором и, добавив отрубей, готовили корм для кур и гусей.

А тут уж и вечереет, а значит надо снова набрать на огороде картошки и почистить её. Тем временем пора привести телёнка, развести огонь в очаге и сварить суп. А там уже и стадо возвращается… Так что, получается, на игры у нас времени вовсе не оставалось.

Не представляю, как нашей маме удавалось и хозяйство вести, и нас, пятерых детей, обслуживать: стирать одежду и постель, кормить, воспитывать. Нередко ночами она, борясь с дремотой, латала нашу одежду.

С 9–10-летнего возраста мы во время летних каникул начали ходить на колхозные работы. Рано утром приходил бригадир Хафиз-абый и давал наряд. Мне доставалась работа на лошади, чему я был очень рад. Потому что мелкая домашняя работа очень надоедала, а работать на лошади было и интересно, и почётно.

Мне едва исполнилось 14 лет, когда я, по окончании семи классов, уехал учиться в Казань. К тому времени у меня за плечами уже был 4–5-летний опыт летних работ в колхозе. Не знаю, будет ли это интересно читателям, но мне всё же хочется перечислить виды работ, которые в те годы поручали мальчишкам вроде нас. Пусть хотя бы останется для истории.

Сначала, когда мы были ещё совсем маленькими, сев верхом на лошадь, месили жидкую глину вперемешку с мелкой соломой. Когда масса становилась однородной, её раскладывали в формы и сушили на солнце – получался саманный кирпич. Из него складывали стены фермы. Правда, надолго такого кирпича не хватало, через несколько лет он разрушался от дождей.

Во время уборки урожая работы выполнялись следующим образом. Поскольку в те времена комбайнов не было, поспевшую рожь косили при помощи лобогрейки, которую тащила лошадь. Скошенные стебли женщины связывали в снопы и укладывали в копны. Эта работа называлась «вязать снопы».

Затем снопы, погрузив на телегу, привозили в овин. Там они проветривались, подсыхали в ожидании обмолота. На гумне стояла специальная молотилка. Она работала не от бензинового двигателя, а при помощи так называемого «привода» – специального приспособления, приводившегося в движение при помощи конной тяги. «Привод» устанавливался на гумне. В середине него было расположено устройство с большой осью – своеобразное колесо с лопастями в виде четырёх длинных жердей, с сужающимися концами, прикреплённых к колесу на равном расстоянии друг от друга. К концам этих жердей привязывали лошадей: к каждому крылу по лошади. Двигаясь по кругу, они крутили колесо. Прикреплённая к колесу ось приводила в движение молотилку. В неё с одной стороны совали снопы, с другой стороны выходила солома, вниз сыпалось зерно. Зерно собирали и тут же, подбрасывая лопатами в воздух, провеивали, очищая от мякины. Затем солому на лошадях отвозили в сторону от гумна и складывали в скирды. Эта часть работы называлась «ставить скирду».

Так вот, погонять лошадей, раскручивающих «привод», поручалось таким мальчишкам, как я. Года два я участвовал в этой работе. Потом, когда немного подрос, мне стали доверять возить солому к скирде. Это была довольно ответственная и сложная работа. Солому, выходящую из молотилки, женщины складывали в копну, я должен был арканом подхватывать её снизу, затягивать аркан и фиксировать его сзади копны толстой палкой, затем, прижав ногами аркан и палку и одновременно управляя при помощи вожжей лошадью, волоком довозить копну до скирды. Эта работа называлась «вывозить солому».

Несколько раз я участвовал в более серьёзной работе – возил на лошади снопы с поля. Снопы подавали женщины специальными деревянными вилами, а я, стоя на телеге, складывал их один на другой. Вскоре воз становился довольно высоким, и довезти его, не опрокинув, до овина – дело довольно сложное: хитрость в том, что для устойчивости груза надо уметь равномерно складывать снопы. Не могу сказать, что я стал большим мастером в этом деле: однажды по дороге к овину мой груз опрокинулся…

Года два летом я выходил пасти лошадиный табун. Днём эта работа совсем нетрудная, для мальчишек даже интересная. А вот ночью – другое дело. В те годы возле деревни то и дело появлялись волки, к тому же ночью и спать очень хотелось.

Один эпизод, связанный с этим, крепко запечатлелся в памяти. Пастухов при табуне обычно бывает трое. В ту ночь главный табунщик – Вали-абый – охранял лошадей на вершине холма, на границе с озимым полем (не забывая о том, что могут появиться волки), а мы с мальчиком по имени Ванцит расположились внизу, возле огородов. Уже светало, когда мы, то и дело отгоняя лошадей от огорода, заметили шалаш сторожа. Решив немножко посидеть, мы забрались в шалаш. Однако «посидеть» не получилось: когда мы открыли глаза, солнце стояло высоко, табуна не было – Вали-абый увёл его в одиночку… Хорошим он был человеком, понимал ребятишек, он и ругать нас потом не стал, посмеялся только по-дружески, мол, «кулёмы сонные»…

Ну, что же, наверное, довольно! Я, кажется, рассказал достаточно много о той работе, которую мне пришлось выполнять – по-детски и не только по-детски – в этот короткий промежуток моей жизни, называемый детством… Пора рассказать и о другом. И самое главное среди «другого» это, разумеется, учёба!

В те годы детей принимали в первый класс только после достижения семи лет. В моём случае к началу учебного года мне не хватило до заветной цифры совсем чуть-чуть. В середине учебного года мне нестерпимо захотелось в школу. С помощью старших братьев я научился читать, писать и считать. Откуда-то мне достали азбуку, сколотили из фанеры сумку и покрасили её в красный цвет. Я начал донимать родителей: хочу в школу! После моих настойчивых просьб кто-то из них – то ли отец, то ли мать – переговорил с заведующим школой (в нашей деревне тогда была лишь начальная школа, поэтому был не директор, а заведующий). Тот сказал: раз уж мальчик так сильно хочет, пусть ходит, место найдётся – попривыкнет, на следующий год учиться будет легче (к тому времени уже закончились зимние каникулы и началось второе полугодие).

И однажды утром я взял свою красную фанерную сумку и отправился в школу. Урок ещё не начался. Отыскав первый класс, я сел за последнюю парту, сумку засунул под парту. Так начался мой школьный период жизни. И в тот же год я с оценками «4» и «5» перешёл во второй класс.

Когда я заканчивал четвёртый класс, нашу школу реорганизовали в семилетнюю. Для меня это было большой удачей, потому что до этого детям с пятого по седьмой класс приходилось учиться в соседней деревне Кишит. Зато ребята из деревни Симетбаш, ходившие в школу в Новый Кишит, начали ходить в нашу школу. До сих пор, вспоминая, жалею тех детей: 11–14-летним ребятишкам приходилось дважды в день пешком преодолевать расстояние в три километра между деревнями Симетбаш и Кышкар. А каково им приходилось в зимние трескучие морозы или в бураны!

В школе я всегда учился хорошо – только на «пятёрки». Учителя ставили меня в пример. Когда заканчивали седьмой класс, учитель Шамиль-абый после экзамена по математике даже привлёк меня к проверке письменных работ моих одноклассников: когда класс разошёлся, мы с ним вместе проверили все работы.

Наконец свидетельство об окончании семилетки лежало у меня в кармане. Что теперь делать? В те годы мальчишки вроде меня, как правило, поступали на учёбу в ремесленные училища. Резон был. На протяжении двух лет тебя бесплатно кормят, одевают, дают место в общежитии и обучают ремеслу.

Но я не пошёл по этому пути. Мне в голову взбрела идея, что я должен учиться в техникуме. В те годы в Казани было несколько техникумов. Разузнав, что престижными считались механико-технологический, химико-технологический и авиационный, я рассчитывал поступить в один из них. Однако обстоятельства оказались против меня: по окончании школы мне забыли выдать почётную грамоту за завершение семилетки на одни «пятерки», а без неё в техникум принимали только по результатам вступительных экзаменов. Но разве мыслимое это дело, чтобы мальчик из маленькой татарской деревни, проучившийся семь лет на татарском языке, мог сдать вступительные экзамены на русском языке? Секретаря школы, который должен был выдать мне грамоту, долгое время не было в деревне, а когда я получил грамоту, оказалось, что приём документов в техникум закончился. Впрочем, я всего этого ещё не знал и, прихватив свидетельство о семилетнем образовании, впервые в жизни отправился в Казань.

Из нашей деревни в Казань маршрут был такой: до Арска надо было добираться на лошадях и иногда на попутных грузовиках, затем до Казани на поезде.

Середина лета, самый разгар уборки. В колхозе порядки очень строгие, можно сказать, военный коммунизм. Поэтому из дома меня отправили одного, без провожатого. Адрес мне дали такой: Колхозный рынок, там будет дом с воротами на круглых столбах, в этом доме живёт Зулейха-апа (знакомая родителей, у которой они останавливались, когда приезжали в Казань).

На Колхозном рынке ворот с круглыми столбами оказалось несколько: пришлось долго искать. Наконец, я добрался-таки до похожего по описанию дома. Возле ворот, завернув руки в фартук, стояла симпатичная женщина и с кем-то разговаривала. «Вы не Зулейха-апа?» – обратился я к ней. «Это я, – улыбнулась она. – А ты кто?» – «Я из деревни Кышкар, сын Абдуллазяна», – представился я.

Вот так у мальчишки, которому не исполнилось ещё и четырнадцати лет, началась самостоятельная жизнь. Немного пообвыкнув в городе, я узнал (то ли услышал от кого, то ли прочитал уличное объявление), что в кооперативный техникум ещё принимают заявления. Это был новый техникум, только-только открывшийся после войны, поэтому народ о нём почти не знал, в связи с чем и срок приёма документов был продлён. Как я уже сказал, к тому времени приём в другие техникумы, на которые я рассчитывал, уже закончился.

Отыскав техникум, я с трудом (соответственно моим скромным познаниям в сфере русского языка) написал заявление и стал учащимся Казанского кооперативного техникума.

Это было среднее специальное учебное заведение, готовившее товароведов, бухгалтеров, экономистов-плановиков для сельской торговой (кооперативной) системы. Поступая на учёбу, я даже не представлял себе, что это за специальности. Для меня важно было учиться в техникуме.

Видимо, в те годы была острая необходимость в этих специальностях, и надо было срочно готовить кадры. В первый год у нас даже не было своего здания: учились во вторую смену в здании техникума лёгкой промышленности, расположенном на улице Марджани (бывшая Комсомольская), возле озера Кабан. На второй год мы перебрались в здание Татпотребсоюза, расположенное на пересечении улиц Пушкина и Профсоюзной, и в этом здании учились до самого окончания техникума.

Я поступил на специальность товароведа. Условия были очень жёсткими. Время обучения – всего три года. За это время надо было изучить специальные предметы, предметы по общему среднему образованию, пройти практику на втором и третьем курсах и дважды в год сдавать экзамены по предметам. Обучение, разумеется, велось на русском языке.

Каждый день по семь-восемь уроков, для нас – четверых мальчишек, окончивших семилетку на татарском языке, – два-три дополнительных урока в неделю по русскому языку. Учительница русского языка Тамара Лазаревна Чудновская заставляла нас писать какое-нибудь длинное сложноподчинённое предложение на всю доску, и мы, пыхтя и потея, делали синтаксический и морфологический анализ. Зато я потом всю жизнь ощущал ту пользу, которую принесли мне полученные тогда знания по русскому языку.

Можно себе представить, каково учиться в техникуме по-русски человеку, окончившему татарскую школу! Но мы старались, учились. Оценки во время экзаменационной сессии должны были быть не ниже «четвёрки». Получишь одну «тройку» – и целый семестр о стипендии даже не мечтай. Такое уж было время. На помощь из дома рассчитывать не приходилось.

На первом курсе мы получали 14 рублей стипендии, на втором – 16, на третьем – 18 рублей. Сумму дотошно, до копейки, я рассчитывал на месяц. Утром – хлеб с маргарином и чай, днём в столовой техникума горячая еда – суп без мяса, каша (также без мяса) и хлеб с чаем. Вечером снова хлеб и чай. Изредка, если кто-нибудь приезжал из деревни, через него передавали фунт масла. Одним словом, жил впроголодь: постоянно хотелось есть. Впрочем, был в нашем скудном меню и деликатес: во время большой перемены мы выбегали на улицу и покупали за четыре копейки ливерный пирожок. Для меня тогда не было ничего в мире вкуснее этого пирожка.

В самом начале первого курса, в октябре, нас отправили на уборку картофеля в совхоз Куралово Верхнеуслонского района. Одежонка на мне была плохонькая, а тут дождь со снегом, ветер, до картофельного поля идти три-четыре километра. Холодно неимоверно… Работали мы около двух-трёх недель. Большинство ребят спали на соломе на полу в нетопленом здании церкви. А нас четверых устроили на квартиру в одну русскую семью. Спали все вместе на полатях валетом, потому что лечь в ряд не хватало места.

В конце второго курса нас отправили в Красный Бор на первую практику. Мы работали в магазине помощниками продавца, там я научился делать разные бумажные пакеты – умею до сих пор.

На третьем курсе практика была в Азнакаевском районе. Азнакаево было тогда деревней с домами под соломенной крышей. Мы работали уже помощниками товароведа.

Хотя учёба в техникуме была трудной, но в памяти сохранились добрые воспоминания. Я жил на квартире на улице Каюма Насыри (у техникума не было общежития), хозяйка – Наджия-апа – была приятной, симпатичной женщиной. У неё было два сына (Рафаэль и Шамиль) и дочь Альфия. Ребята были примерно моего возраста. С Рафаэлем и Шамилем мы зимой ходили на каток, летом купались в озере Кабан, иногда катались по озеру на лодке под парусом.

В те годы Кабан был прекрасным озером, местом отдыха горожан. Зимой там катались на лыжах, проводили соревнования, летом на озере было ещё более людно и весело: на обоих берегах были расположены несколько спортивных лодочных станций, поверхность воды была буквально усеяна вёсельными и парусными лодками, часто проводились соревнования по водным видам спорта, молодёжь и детвора весело купались, ловили рыбу, на том месте, где ныне стоит Татарский академический театр имени Г. Камала, женщины полоскали бельё – вода в озере была чистой. Горько видеть, в каком состоянии находится озеро сейчас: его засорили, загрязнили, от него ушла прежняя благодать…

Раньше, в 50-е годы, для молодёжи и детей было больше возможностей заниматься спортом и культурно отдыхать. И хотя экономическое положение страны было несравнимо тяжелее нынешнего, правительство проводило в этом вопросе умную политику: для детей и подростков функционировали многочисленные бесплатные спортивные кружки, спортивные залы, бесплатно выдавались спортивный инвентарь и одежда, в городе было много зимних катков, и плата за вход была небольшой.

Пролетели годы учёбы в техникуме, вместе с ними закончилось и отрочество. Мне не исполнилось ещё и семнадцати лет, а я уже, окончив Казанский кооперативный техникум и получив диплом товароведа, стал специалистом со средним специальным образованием.

Государство просто так бесплатное образование не даёт. В то время порядки были жёсткими: ты обязан отработать там, где прикажут. Вот и нас, специалистов-кооператоров, разослали в самые разные уголки России. Меня направили товароведом в один из райпотребсоюзов Курганской области.

Августовским утром 1955 года я высадился с поезда на железнодорожном вокзале города Кургана. В руках у меня был старенький чемодан, в нём была подушка, которую дала мама, и ещё что-то – наверно, рубашка, теперь уже точно не помню. Одетый в поношенный дешёвый костюм (а что ещё на мне могло быть?!), я некоторое время стоял на площади перед вокзалом, весь во власти новых чувств. «Что ждёт меня здесь? Как всё сложится? Смогу ли работать?» Меня охватил вихрь мыслей. Ведь это же не шутка: юного паренька, всего лишь три года назад уехавшего из родной татарской деревни, теперь ждёт новая ответственная работа в незнакомом месте, среди русских.

Жаловаться и бояться – не мужское дело. Только вперёд, дороги назад нет.

Расспрашивая встречных, я разыскал областной потребсоюз. Когда я объяснил начальнику отдела кадров, что меня прислали сюда на работу товароведом, он довольно долго рассматривал меня с удивлением, но в то же время с улыбкой, а потом сказал: «Ох, какого молодого товароведа прислали!».

Здесь меня должны были определить в какой-нибудь район. Но процесс этот почему-то затянулся: я провёл в ожидании три дня. Что такое устроиться в гостиницу, я тогда не знал, впрочем, у меня на это и денег не было. Ночи я проводил в отделе кадров – дремал на столах, подложив под голову папки с бумагами.

Наконец решился вопрос с тем, где мне предстояло работать. «Направляем тебя в самый интернациональный район – в Усть-Уйский райпотребсоюз», – сказал начальник отдела кадров. Добравшись до места, я узнал: окружённый с одной стороны Челябинской, с другой – Свердловской областью, с третьей – Целиноградской областью Казахстана, это был действительно настоящий интернациональный район, где, кроме русских, проживали украинцы, казахи, немногочисленные сибирские татары, молдаване, немцы и представители ещё многих других национальностей.

Когда-то в эпоху царской России на территории Усть-Уйского района жили казаки, охранявшие границу России, и административным центром района была казачья станица Усть-Уйка. В год моего приезда центр районной администрации перенесли в село Ново-Кочердык – довольно раскиданное. Усть-Уйский райпотребсоюз, в котором мне предстояло работать, тоже переехал в это село.

Из города Кургана на поезде я доехал до маленького городка Шумиха, откуда, проехав 100 километров на попутном грузовике, добрался до села Ново-Кочердык. О моём приезде уже сообщили из Кургана, поэтому, несмотря на выходной день, в райпотребсоюзе меня ожидал первый заместитель председателя райпотребсоюза по торговле – завторг Анатолий Александрович Катаев. Познакомились. Как товаровед я в основном должен был работать с ним, под его руководством. Иначе говоря, я был его заместителем.

Наверно, Анатолий Александрович ожидал увидеть на моём месте человека постарше и посолиднее. Увидев перед собой подростка, он удивился. Однако ничем себя не выдал, смотреть с презрением не стал. Среди работников райпотребсоюза он был человеком справедливым, прямым и впоследствии не раз защищал меня от незаслуженных нападок со стороны председателя.

Свою новую жизнь мне пришлось начинать с обустройства бытовых условий.

Мне выдали комнату в деревянном доме без всяких удобств, который исполнял функции общежития райпотребсоюза. Печь топилась дровами. Уже был сентябрь, повеяли холодные ветры. Я познакомился с татарином по имени Равиль, работавшим в райпотребсоюзе, который был старше меня. Он помог мне заготовить дрова. В тех краях лесов много. Прихватив пилу, мы отправлялись в лес, валили берёзу и распиливали её на части.

Тогда я впервые увидел, какими бывают комары в сибирских лесах, о которых раньше только слышал. Их было много, они были крупные и кровожадные. Пока я работал и мои руки были заняты, они в кровь кусали мне спину. И вот удивительно: Равиля они почти не трогали, наверно, признавали в нём «своего».

Привезённые брёвна мы нарубили на поленья. Таким образом, проблема с дровами была решена.

Встала необходимость раздобыть тёплую одежду. Было очевидно, что с моим старым костюмом и лёгкими ботинками мне долго не протянуть. Дни становились всё холоднее. Я решил купить пока самые дешёвые вещи – телогрейку и кирзовые сапоги. Но денег и на это не было: в Казани нам выдали денег немного, так, чтобы хватило лишь на дорогу, а здесь до зарплаты было ещё далеко. Кто-то предложил попросить у председателя райпотребсоюза Калугина аванс. Я так и сделал, но он отказал. Это был первый урок моей самостоятельной жизни: добро и зло ходят рядом, на свете есть хорошие люди и есть люди недобрые, жестокосердые, безжалостные. Разве на телогрейку и кирзовые сапоги понадобилось бы много денег?.. И что должен был делать приезжий молодой парень, у которого здесь никого не было?! За тот год с небольшим, что я работал там, мне не раз пришлось испытать на себе недоброжелательство и зловредность Калугина. А телогрейку и кирзачи я всё равно купил: главный бухгалтер как-то умудрился выдать мне аванс.

Мои должностные обязанности состояли в следующем: организовать приём по счёт-фактуре товара, поступающего в райпотребсоюз с межрайбазы на станции Шумиха, с базы в городе Кургане и от других поставщиков; составлять от имени комиссии акты о недостаче товара, указанного в документе, и отправлять на их основании претензии нерадивым поставщикам; списывать по акту испорченные или не соответствующие требованиям продукты со склада райпотребсоюза; составлять разнарядку для снабжения дефицитными товарами сельпо, относящиеся к райпотребсоюзу; время от времени навещать сельпо, проверять ход торговли; ездить на товарные базы и к товаропроизводителям в Шумиху и Курган за товаром, и ещё ряд разных дел.

Но я начал рассказывать, как налаживал свой быт. Продолжу.

Пустая комната. Мебели нет никакой. Нет ни кровати, ни постели. С первой зарплаты я купил недорогую железную кровать. Подушка у меня уже была – мама дала. Но нужно было ещё что-то подстелить под себя и чем-то накрываться.

На складе райпотребсоюза я углядел порванные матрас и одеяло. Составив акт и снизив на них цену, я их купил (новые-то стоили дорого, а у меня зарплата всего 600 рублей, у простого инженера она составляла, около 1000 рублей). Матрас и одеяло я зашил, и получилась вполне приличная постель.

Вот так началась моя жизнь в Усть-Уйском районе Курганской области. Прожил я там недолго, но прошёл жизненную школу, богатую событиями, научился преодолевать трудности, закалил характер.

Время от времени меня посылали за товаром на межрайонную базу в небольшой городок Шумиху, расположенный в 100 километрах от райцентра. Устроившись в конторе у постоянного экспедитора нашего райпотребсоюза Ивана Бабушкина (отчество забыл), я на протяжении нескольких дней (благо, в конторе было где ночевать) отправлял со складов базы в райпотребсоюз разные товары.

Бабушкин был очень интересным и своеобразным человеком. Крепкого телосложения, он ступал грузно, как медведь, говорил неспешно. У него было десять дочерей. Младшая училась в десятом классе. Мы с ней познакомились. Она была приветливая, ласковая, разговорчивая. К тому же, была красивая. Наверно, я тогда уже начал заглядываться на девушек. Она рассказала мне, что одна из её старших сестёр вышла за армянина, другая за еврея, третья ещё там за кого-то… Может быть, она хотела мне намекнуть, что в знакомстве с татарином не видит ничего предосудительного?.. Но мне тогда и в голову не приходило обсуждать такого рода отношения…

Так вот, отправка товара с этой Шумихинской базы была тяжёлой и опасной работой. Надо было сначала отыскать на станции порожний грузовик, отправляющийся в райцентр, уговорить шофёра, привести его на базу, с разных складов по счёт-фактуре получить товар, самому погрузить его (иногда из жалости некоторые шофёры помогали мне). Закончив грузить, надо было составить накладную, получить подпись шофёра, принявшего товар, и отправить один экземпляр вместе с ним. Доставив товар на базу райпотребсоюза, шофёр сдавал товар заведующему складом по накладной. Бывали дни, когда я отправлял с базы до десяти машин с товаром. Отправив в течение нескольких дней по заранее составленной счёт-фактуре весь товар, я возвращался в райпотребсоюз и сдавал по документам заведующему складом весь отправленный мной товар.

Однажды, отправляя с Шумихинской базы разные товары, я забыл вписать в накладную шесть ящиков кофе. Шофёр выгрузил на склад райпотребсоюза вместе со всем грузом эти шесть ящиков – он и не посмотрел, что в накладной их нет. Приехав, я начал проверять груз по счёт-фактуре, а завскладом Николай Васильевич начал отрицать, что принял у шофёра шесть ящиков кофе. Получалось, раз товар принимал я и подпись на счёт-фактуре моя, то и стоимость потерянного кофе в несколько тысяч рублей должен платить я. А я помнил даже то место в машине, куда поставил эти злополучные ящики. Несколько раз я просил заведующего: поищите, кофе здесь, он должен быть на продуктовом складе. Нет, отвечал он мне, в машине кофе не было… Отправившись в автохозяйство в деревню Половинное, я разыскал того шофёра. К счастью, оказалось, что он запомнил те ящики, сам их выгружал, а потому может подтвердить мою правоту заведующему складом и руководству райпотребсоюза. Я доложил об этом начальству и потребовал провести на складе инвентаризацию. Почувствовав, что дело принимает серьёзный оборот, на утро следующего дня завскладом выставил к моему приходу ящики с кофе. А мне объяснил, что их привёз накануне вечером тот шофёр. Таким образом заведующий с помощником планировали присвоить кофе стоимостью в несколько тысяч рублей, а мне пришлось бы выплачивать его из своей зарплаты за несколько месяцев.

Таких явных проявлений по отношению ко мне несправедливости было несколько. Разумеется, обо всех рассказывать нет необходимости. Но ещё об одном случае всё же не могу не рассказать.

Как-то, в конце марта или начале апреля, я отправлял с товарной базы в Шумихе грузы в райпотребсоюз. Получил две машины дрожжей: наш Усть-Уйский район был большим, магазинов много. Дрожжи были свежие, только что произведённые, и запах настоящий. Когда я их брал на базе, температура воздуха была минусовая. Тем временем по каким-то своим делам на базе появились уже упоминавшийся заместитель председателя райпотребсоюза Анатолий Александрович и тот самый Равиль, который помог мне с дровами. Увидев, что я занимаюсь погрузкой дрожжей, они посмотрели товар и никаких изъянов не нашли.

Погрузив ящики с дрожжами на две машины, я отправил их в райпотребсоюз. Сам, занимаясь отправкой других товаров, задержался в Шумихе ещё на несколько дней. Вернувшись, я обнаружил на складе дрожжи, которые, раскиснув, уже вытекали из ящиков: дни потеплели, а отправку дрожжей в сельпо не организовали. Ответственный за эту халатность – уже знакомый читателю заведующий продуктовым складом Николай Васильевич. В таких случаях полагалось создать комиссию и по акту списать испорченный товар – это входило в мои обязанности. Так я и поступил. В акте написал: продукт испорчен вследствие того, что в условиях тёплой погоды долго хранился на складе. Обычно в таких ситуациях испорченный товар списывают за счёт райпотребсоюза. Я рассчитывал, что так будет и на этот раз…

Прошло некоторое время, я вернулся из командировки в Курган, а мне сообщают: «На заседании правления райпотребсоюза тебя обвинили в порче партии дрожжей на сумму в несколько тысяч рублей. Вынесено решение удержать эту сумму из твоей зарплаты». Выходило, что я должен был несколько месяцев работать бесплатно. Таким образом, была совершена ещё одна подлость председателя Калугина и заведующего складом Николая Васильевича.

Но и я оказался упрямым – платить не собирался. Я не стал давать согласия на вычет стоимости дрожжей из моей зарплаты, поскольку был уверен в своей невиновности.

В таких случаях по закону деньги с меня могли взять лишь по решению суда. Моё дело передали в районный народный суд. Я подготовился, принял необходимые меры: взял на метеорологической станции справку о том, что в день, когда я получал с Шумихинской базы дрожжи, была минусовая температура (следовательно, товар не был испорчен). Эту справку я представил в суд. Анатолий Александрович – заместитель председателя (и второй по значимости руководитель!) – пришёл в суд и выступил свидетелем в мою защиту, подтвердив, что в день отправки с базы товар не был испорченным.

Суд прошёл в соответствии со всеми правилами.

По обе стороны от женщины-судьи сидели два народных заседателя. В зале я (впереди) и ещё несколько человек. Судья объявила о начале заседания, познакомила с его повесткой и дала слово представителю истца – главному бухгалтеру райпотребсоюза. Истец изложил суть предъявляемых ко мне претензий.

Затем судья предоставила слово мне. Сначала задала мне несколько вопросов, касающихся моих анкетных данных (фамилия, имя, год рождения, место работы). Услышав ответ, судья улыбнулась: «Очень молодой товаровед». Мне тогда не было и 18 лет. В соответствии с законом, меня даже не имели права назначать на должность, связанную с материальной ответственностью.

Судья велела мне изложить суть дела. Я рассказал.

Слово дали свидетелю – Анатолию Александровичу Катаеву. Он высказался в мою защиту, не скрывая своего раздражения на председателя Калугина, притеснявшего невинного человека. Своё выступление он закончил словами: «В порче дрожжей виноват не Юсупов, а заведующий складом и председатель, и стоимость испорченного товара надо заставить выплатить их!».

Вот насколько отличаются люди друг от друга своей натурой и характером: один ненавидит людей и получает удовольствие, заставляя страдать невинного человека, другой всеми силами борется против несправедливости. Анатолий Александрович потом ещё не раз выручал меня в трудных ситуациях.

Решение суда, к счастью, оказалось в мою пользу. Требования истца удовлетворены не были.

Расскажу ещё одну поучительную историю и на этом завершим курганскую эпопею.

Как-то из вышестоящей организации – облпотребсоюза – пришёл приказ: специалисты, имеющие среднее специальное образование, должны организовать курсы обучения для продавцов, не имеющих специального образования. В Усть-Уйском райпотребсоюзе тут же приступили к реализации этого мероприятия. К каждому специалисту со средним специальным образованием прикрепили по одному сельпо. За мной закрепили сельпо Матвеевское. И я, раздобыв где только мог, специальную литературу, и оживив в памяти полученные когда-то скудные знания, составил для предстоящего курса что-то вроде программы и приготовился исполнять эту весьма сложную для себя миссию.

Дело было зимой. В контору сельпо в селе Матвеевка, расположенном в 15–20 километрах от райцентра, из отдалённых деревень на лошадях съехались женщины-продавцы. Из Ново-Кочердыка прибыл и я – 17-летний паренёк.

Моё смущение и волнение трудно было передать словами. Ведь прошло всего три года, как я окончил семь классов татарской школы. Мой русский язык тогда, наверно, был не ахти какой. А слушатели-курсанты – русские женщины среднего и старшего возраста!

Но, как говорится, чему быть, того не миновать. Поднапрягши мозги, я что-то там рассказывал, поглядывая в книги. К счастью для меня, эти курсы (ликбез) продолжались не очень долго.

За период работы в Курганской области я преодолел немало сложностей. Всякое бывало: зимой и весной застревал в дороге, сидел в поле, мёрз в машине с товаром – тогда кабины ещё не обогревались, в них ветер гулял. Ладно ещё не пристрастился к спиртному: сфера торговли – особая, я – молодой да неопытный, а надёжных советчиков – родных и близких – рядом нет.

Нам впрок быть кавалеристом, поработать журналистом и стать педагогом

Проработав полтора года, я взял отпуск и вернулся в Казань. Так закончилась моя курганская эпопея. Обратно туда я уже не поехал. Полгода я проработал товароведом в Казанском пищеторге, и затем был призван на срочную военную службу.

В военном комиссариате, где проходил медицинскую комиссию, я, улучив удобный момент, спросил, куда меня отправят служить. Мне ответили: будешь кавалеристом. Я решил, что надо мной подшутили, но ошибся: оказывается, в горах Памира границу с Афганистаном охраняют конные пограничники. Вот туда я и попал.

Двенадцать дней мы добирались до киргизского города Ош в товарном вагоне. Спали на трёхэтажных нарах, питались сухим пайком. Мне достался второй этаж, чтобы лечь, надо было вползать в узкое расстояние между первым и третьим этажами. Сидеть, разумеется, было тем более невозможно, вдобавок сверху сыплется пыль, мусор, иногда и капало. В вагоне было неимоверно жарко, все в поту, а помыться возможности нет.

В городе Ош Киргизской республики, выгрузившись из поезда, мы пересели в машины. Нам выдали старые рваные тулупы и валенки. И это в августе месяце в Средней Азии! Но вскоре мы получили ответ на свой немой вопрос. Потому что нам предстояло ехать по знаменитой высокогорной трассе Ош – Хорог, которая временами взмывала на высоту до пяти километров, а на перевалах уже кое-где шёл снег.

Нас погрузили в грузовики, совершенно не приспособленные для сидения. Мы устроились на корточках, а сверху нас накрыли брезентом. Моя привычка вести себя чересчур культурно привела к тому, что в момент погрузки я не стал толкаться и суетиться, и в результате оказался в конце кузова. Я сидел скрючившись, ноги нещадно затекали и ныли, к тому же была ещё одна беда – выхлопные газы вызывали у меня нестерпимую тошноту. В таком состоянии мы пробыли двое с половиной суток, за которые, преодолев 838 километров, добрались до маленького городка Хорог.

Дорога была проложена в форме серпантина, который извивался то вверх, то вниз, пробивая себе дорогу среди скал. За весь период моей службы в армии самым трудным эпизодом стала та самая дорога Ош – Хорог.

Хорог был административным центром Горно-Бадахшанской автономной области в составе Таджикской союзной республики. Городок располагался на высоте двух с половиной километров среди Памирских гор на самой границе с Афганистаном. Всюду были горы, высоченные скалы. Солнце показывалось где-то около десяти утра, а в четыре-пять уже скрывалось за вершинами гор. На Памире, в отличие от Кавказских гор, мало растительности, в основном голые скалы. И всё же в некоторых местах среди гор прятались небольшие долины с зеленью и деревьями, там и располагались населённые пункты.

С антропологической точки зрения – говоря проще, по внешнему виду – бадахшанские таджики заметно отличаются от большинства таджиков, населяющих город Душанбе, расположенный у подножия гор, и другие города и сёла этого региона. Они светлокожие, голубоглазые, с тонкими чертами лица. Иногда во время занятий, когда мы с карабинами в руках отрабатывали стойку рук, мимо нас по ту сторону колючей изгороди проходили девушки-таджички, и что-то по-своему говорили и смеялись. Запомнилось, что они были очень красивые…

Наше подразделение являлось Хорогским пограничным отрядом Среднеазиатского военного округа. В отряд входило несколько пограничных застав. Мы должны были пройти в этом отряде учебные курсы.

Армейская жизнь – это армейская жизнь. Порядки такие строгие, что мало не покажется. В отряде невозможно было даже ходить спокойным шагом: только бегом или с песней. Со снаряжением бежать трудно, да и петь не особо хочется – часто не до песен бывало.

Обещанная в Казанском военном комиссариате кавалерия не заставила себя ждать: у нас было много занятий верховой езды. К каждому солдату прикрепили коня, вернее, к каждому коню прикрепили по бойцу. Мы должны были кормить их, чистить, убирать за ними. Кони были хорошие, обученные. Сидя верхом, мы на всём скаку преодолевали препятствия, срубали саблей специально установленные прутья; переходя на рысцу, выполняли на лошади различные упражнения. Пока не закончился срок обучения, мы не расставались с саблей, прикреплённой к обмундированию специальными ремнями, похожими на шлею. А ещё очень страдала наша «пятая точка»: она была вся в ссадинах и кровоподтёках, у многих брюки были насквозь пропитаны кровью. Раны долго не заживали, потому что горный воздух содержит меньше кислорода. Эта злая участь не обошла и меня.

В целом я пришёл к мнению, что порядки в нашей армии строятся на психологии унижения и издевательства. Вот пара эпизодов из личного опыта.

Начало ноября. Холодно. Рано утром мы умываемся, разбив корку льда на поверхности воды в арыке. На нас только гимнастёрки: шинели не выдают. Спим в холодном гараже.

На подъём отведено две минуты: надо успеть намотать портянки, надеть сапоги, натянуть гимнастёрку, всю обвитую, как конская шлея, ремнями (когда торопишься, эти ремни имеют обыкновение путаться – увы, кавалеристская форма!), нацепить саблю и заправить постель. Это сущее наказание!

Целый день тебя гоняют туда-сюда. Дороги – сплошь камни. Шагать, бегать трудно.

Поскольку находишься постоянно в напряжённом движении, чувство голода наступает очень быстро. Питание наше было скудное. Я себя никогда прожорливым не считал, но и у меня почти всегда сосало под ложечкой.

Однажды вечером я заболел: поднялась температура, появился жар. Я попросил командира разрешить пойти в санчасть. Но он не отпустил меня. На следующее утро у меня опять не получилось пойти: оказывается, там принимают только после обеда. Получается, и в санчасть нельзя пойти, и в казарме нельзя отлежаться. Пришлось с высокой температурой идти на стрельбище…

Пришло время обеда. Аппетита у меня не было, но нас всех строем повели в столовую на обед. Санчасть была рядом со столовой. Казалось бы, зайди по дороге. Так нет, надо сначала вернуться со всеми в казарму, а потом специально пойти в санчасть. Вот такие дела творятся иной раз в армии.

Когда я наконец попал в санчасть, температура приближалась уже к сорока градусам. Меня тут же госпитализировали, и я провалялся там несколько дней.

Известно, что в армии закаляют боевой дух, учат солдат противостоять трудностям. Но во всём должна быть мера. И не следует без нужды рисковать здоровьем человека.

Много лет спустя мы с женой Дилярой и дочерью Диляфруз поехали навестить сына Фаниса, который проходил службу в Челябинской области. Была зима. В казарме температура воздуха ниже десяти градусов. Кому было нужно так мучить людей и рисковать их здоровьем?.. После окончания службы сын уже не расставался с кашлем: его бронхи были хронически застужены.

Вернёмся в мой пограничный отряд.

На Памире, в Хороге, нас обучали секретам пограничной службы. По каждому виду подготовки: политической, по стрельбе, навыкам конной езды, пограничной и прочим – нам выставили оценки. У меня по всем предметам были «пятёрки». В качестве поздравления в мой адрес даже была выпущена газета-«молния». По этой же причине меня не отправили вместе с другими на заставу, а командировали в школу сержантов в Сталинабад (ныне Душанбе). После прохождения школы меня должны были вернуть на одну из застав Хорогского отряда. Но мне не суждено было вновь оказаться на Памире: два года с половиной я прослужил в школе сержантов, а перед возвращением из армии полгода служил в Ташкенте.

Служба проходила успешно. Я был активистом: редактором стенгазеты, комсоргом. Был награждён почётной грамотой Центрального Комитета комсомола Таджикистана, различными значками.

Вряд ли можно утверждать, что три года службы принесли мне большую пользу. Вместо того чтобы учиться, получать образование, расширять кругозор, мне пришлось проводить время в безысходном однообразии и условиях несвободы. Но что делать… Что было, то быльём поросло. Во всяком случае, свой долг перед государством я выполнил и научился ценить свободу.

Демобилизовавшись, я снова оказался в родной Казани. За три года моей службы в нашей семье произошли большие перемены. Самый старший брат – Равиль и следующий за ним брат – Наиль друг за другом отслужили в армии и устроились на работу в Казани. Когда я уходил в армию, они уже начинали строить дом в посёлке Северный. Закончив строительство, Равиль женился. Из деревни, продав дом и хозяйство, переехали в Казань и родители с самым младшим из детей – Муниром (он ещё был школьником). Образ их жизни в городе поначалу был похож на деревенский, они даже корову держали. Теперь, когда вернулся в этот дом и я, мы снова стали большой семьёй. Дом изначально был задуман и построен большим: места всем хватало.

Чем я буду заниматься после армии, я продумал ещё во время службы. В этом вопросе у меня была своя, достойная внимания, особенность. Хотя после окончания седьмого класса мне не пришлось больше учиться на татарском языке, я решил подавать документы на отделение татарского языка и литературы Казанского университета. Поступить на другие специальности для меня было бы легче. А здесь предстояло сдать вступительные экзамены по татарскому языку и литературе (напомню, что в 8–10-х классах я уже не учился в татарской школе). К тому же, конкурс составлял 6–7 человек на одно место. И всё-таки несмотря на это я подал документы на отделение татарской филологии.

Надо заметить, что мой выбор не был никем подсказан. Наоборот, впоследствии, когда я уже стал студентом, мой школьный учитель по математике Шамиль-абый даже отругал меня: «Что ты наделал, ведь ты должен был стать математиком!». Действительно, математика давалась мне легче других предметов.

Но во мне с младых ногтей жил некий национальный, гуманитарный дух. И работая в Курганской области, и во время службы в армии я очень скучал по татарским песням, даже писал стихи (разумеется, на татарском). Тогда-то мне и пришла в голову мысль: я должен изучать татарский язык и литературу. Эта мысль крепла день ото дня, пока я не стал студентом отделения татарского языка и литературы историко-филологического факультета Казанского государственного университета.

Интересный факт: в те годы (начало 60-х) среди татарских юношей и девушек царил какой-то душевный подъём. Большинство юношей из нашей группы отслужили в армии, девушки поступили с двух-трёхлетним опытом работы – одним словом, это была целеустремлённая и серьёзная молодёжь. Впоследствии большинство из них стали известными людьми, внёсшими достойный вклад в развитие татарской культуры. Достаточно назвать такие имена, как Равиль Файзуллин, Фарсель Зиятдинов, Шамиль Маннапов, Фирдаус Гарипова, Флёра Баязитова, Ленар Замалетдинов, Шарипзян Асылгараев, Анвар Шарипов, – всё это бывшие студенты нашей группы, а ныне известные писатели, учёные, общественные деятели.

С самых первых дней наша группа показала себя достойной во многих отношениях: мы хорошо учились, активно участвовали в общественной работе, увлечённо занимались литературным творчеством, журналистикой. Равиль Файзуллин, Шамиль Маннапов, Фарсель Зиятдинов и Ленар Замалетдинов уже в момент поступления в университет были «заражены» неумолимой тягой к творчеству. В этой области особенно больших успехов достиг Равиль. Сейчас он – один из самых видных татарских поэтов.

Фарсель был удивительным парнем: он писал стихи, печатал статьи в газетах и журналах, готовил радиопередачи, активно работал в комсомоле и, к тому же, как оказалось, заочно учился в сельскохозяйственном институте. Впоследствии он стал членом Союза писателей, известным садоводом-агрономом, журналистом, доктором экономических наук, профессором.

Для всех нас студенческие годы были очень плодотворными и прошли в атмосфере духовного подъёма. Мы получили хорошее образование, сформировались как активные члены общества, вступили на стезю творчества и науки. Наши выезды всей группой в десятки сёл и деревень с концертами, лекциями, с помощью колхозам стали фундаментом для наших будущих успехов.

Нашими учителями были видные учёные и опытные педагоги – первый татарский философ, профессор Мансур Ибрагимович Абдрахманов, литературоведы: Юлдуз Галимзяновна Нигматуллина, Хатип Усманович Усманов, языковеды: Мирфатых Закиевич Закиев, Диляра Гарифовна Тумашева и другие видные люди.

После того как профессор М. З. Закиев был назначен заведующим кафедрой татарского языка, по его инициативе на факультете было принято важное нововведение. Некоторые студенты – по желанию и с учётом их индивидуальных способностей – с третьего курса были переведены на индивидуальный план обучения. В нашей группе по такому плану обучались Равиль Файзуллин, Ленар Замалетдинов, Шарипзян Асылгараев и я. Поскольку я учился в техникуме на русском языке, затем работал в Курганской области среди русских, да и в армии отслужил три года, я неплохо знал русский язык, а потому меня обучали по специальному плану для получения квалификации «переводчик-филолог». Получение соответствующего диплома сыграло решающую роль в моей последующей карьере.

Поскольку мы учились по индивидуальным планам, то нам была предоставлена возможность самостоятельно готовиться к зачётам и экзаменам и досрочно их сдавать. Из-за нехватки на селе учителей нашу группу на четвёртом курсе перевели на один год на заочную систему обучения и отправили работать в школы. Но нас, четверых «индивидуальщиков», оставили. Зачёты и экзамены за четвёртый курс мы сдавали самостоятельно, в то же время посещали занятия со студентами пятого курса, выполнив учебный план и за этот курс. Таким образом обучение, рассчитанное на пять лет, мы закончили за четыре года. Оставалось только написать и защитить дипломную работу. Это мы сделали уже вместе со своей группой в обычные сроки.

Я готовился стать переводчиком. Изучал теорию перевода, постепенно осваивал практику. Сделав перевод небольших книжечек-брошюр, отнёс в книжное издательство, и они, к моей радости, опубликовали их. Настроение было прекрасным: и опыт накапливался, и небольшой гонорар выплачивали. Впоследствии мне пришлось выполнять и более серьёзные работы – в частности, переводы трудов Ленина.

Закончив с опережением программу пяти курсов за четыре года, Фарсель Зиятдинов устроился на радио сотрудником отдела сельского хозяйства. Тем временем появилась вакансия в отделе музыки, куда тут же приняли Ленара Замалетдинова (он у нас был с литературно-музыкальными способностями). А тут засобирался на пенсию Абдулла Тухватуллин, много лет проработавший на радио переводчиком. Об этом тут же сообщил Фарсель и посоветовал мне сходить к руководству и поговорить насчёт моего трудоустройства на вакантное место. Так я и сделал.

Меня приняли переводчиком с испытательным сроком. Для меня эта работа стала поистине серьёзным испытанием. Опыта совсем не было. Абдулла-абый проработал в этой должности тридцать лет: он был уже матёрым переводчиком – настоящим асом. Взяв с телетайпа последние новости из Москвы, он шёл в машбюро и с ходу переводил, а машинистка Суфия-апа тут же печатала текст. Затем текст просматривал редактор, вносил необходимые поправки и передавал его диктору. Новости по радио должны были передаваться быстро.

Меня предупредили: «Раньше, чем через год, ты не сможешь с ходу диктовать машинистке». Но я чувствовал: никто меня год ждать не станет, надо как-то быстрее научиться. Взяв тексты последних новостей с телетайпа, я прочитывал их, про себя переводил (записывать времени нет!) и шёл в машбюро. Суфия-апа уже ждала меня. Глядя в русский текст, я диктовал татарский перевод. Было тяжело, очень тяжело. Только тот, кто переводил, знает, насколько сложна эта работа. Но отступать было не в моем характере. Поэтому я старался, как мог. Разумеется, иногда ошибался. Приходилось тут же исправлять. Мне становилось стыдно, потому что Суфия-апа печатала быстрее, чем я успевал произнести слово до конца. Но она была очень умной женщиной, понимала меня и не сердилась.

Промучившись так месяц, я научился вполне уверенно диктовать перевод сразу. Тогда проснулась и надежда: у меня получится! Ведь, кроме последних новостей, я ещё переводил тексты для разных тематических передач. Но их, поскольку спешки не было, я делал вечером, после работы, в письменном виде.

Напряжённая учёба – сдача в один год экзаменов и зачётов за два курса (и все их надо сдавать только на «пять», поскольку я – ленинский стипендиат), а также освоение новой сложной работы привели к истощению организма: несколько раз вечерами после работы у меня открывалось обильное носовое кровотечение и стали болеть глаза. Но, слава Аллаху, вскоре это прошло.

Прошёл месяц с тех пор, как я пришёл на радио. Коллектив готовился к торжественным проводам Абдуллы-абый на пенсию. Однажды начальник радиокомитета Фатхи Фазулзянович вызвал меня в кабинет и деликатно завёл разговор: «Сынок, ты сам видишь, работа у нас очень сложная, здесь нужно переводить и одновременно диктовать. Тебе будет не по силам, пожалуй, нам придётся поискать другого человека». Разумеется, здесь не обошлось без мнения редактора. Потому что ему и в самом деле приходилось исправлять больше, чем раньше. Я вышел из кабинета, едва сдерживая слёзы. Но что поделать, мир так устроен. Я постарался утешить себя мыслью, что неудачи в жизни тоже бывают.

Однако на проводы Абдуллы-абый я всё же зашёл: он сам пригласил меня.

Дали слово виновнику торжества. А он возьми да скажи, кивнув в мою сторону: «Вот, вместо меня остаётся хороший парень, я верю, что он справится с этой работой». Тут я робко вставил: «Мне уже сказали, что мне придётся уйти». Абдулла-абый вспыхнул: «Что за ерунда, кто сказал, почему со мной не посоветовались? Если уволите этого юношу, я ввек не прощу!» Эти его слова оказались для меня решающими: меня приняли на радио Татарстана переводчиком на постоянную работу.

Я успешно проработал в этом качестве около полугода. Когда на телевидении образовалась вакансия редактора передач на татарском языке, руководство, посовещавшись, решило назначить на эту должность меня. Объяснение было простое: радио и телевидение представляли собой одну организацию – «Комитет по радио и телевидению при Совете Министров Татарстана», в котором был председатель и два его заместителя, отвечающие один за радио, другой за телевидение. Значит, перевод работника с радио на телевидение примерно соответствовал тому, чтобы перевести колхозника из одной бригады в другую.

И хотя работа на телевидении была для меня совершенно новой сферой (у меня самого тогда ещё не было даже дома телевизора), долго уговаривать меня не пришлось – я согласился. Главный редактор телевидения Итфал Исхакович сам заехал за мной на радио и повёз знакомить с работниками телевидения.

Так начался ответственный и интересный период моей жизни: я начал работать редактором редакции пропаганды Казанского телевидения.

Годы работы на телевидении были очень плодотворными, они стали хорошим подготовительным периодом для моей последующей жизни. Здесь я освоил профессию тележурналиста, научился готовить передачи и на татарском, и на русском языках, приобрёл навыки выступления перед телекамерой – в целом эта работа значительно расширила мой кругозор, обогатила духовную жизнь.

Тематика передач, которые готовила наша редакция пропаганды, была очень широкой: общественно-политическая жизнь, образование, наука, медицина, милиция, памятные даты и прочие темы. Старшим редактором была кандидат филологических наук, доцент, опытный журналист Людмила Михайловна Пивоварова. Она отвечала за передачи на русском языке, а я в основном готовил передачи на татарском языке. Но когда Людмила Михайловна по каким-то причинам отсутствовала, приходилось делать передачи мне и на русском языке.

Наряду с освоением профессии тележурналиста я писал дипломную работу, посвящённую теории перевода. Получился довольно серьёзный и объёмный труд. Рецензент – ныне большой учёный, академик – Фуат Ашрафович Ганиев, оценивая работу, сказал тогда, что она тянет на диссертацию.

Окончив университет и получив диплом, я с ещё большим рвением и желанием принялся за работу. Это были очень активные и успешные годы. Готовя передачи, я бывал на многих предприятиях, в организациях, районах, знакомился с известными людьми, интересными личностями. Одновременно с этим я писал статьи в русские и татарские газеты, стал членом Союза журналистов.

По окончании университета руководитель моей дипломной работы профессор Мирфатых Закиевич Закиев предложил мне остаться в аспирантуре. Но я вежливо отказался, объяснив, что хотел бы сначала немного поработать. Закиев сказал, чтобы через некоторое время я всё же пришёл к нему.

И в самом деле, став сначала проректором Казанского педагогического института, а вскоре и ректором, он снова пригласил меня в аспирантуру.

Работа на телевидении мне нравилась. Она была живой, творческой, увлекательной и, конечно, ответственной. Я успел привыкнуть к коллективу, и коллектив принимал меня уже как своего. Работа ладилась.

И всё же желание учиться в аспирантуре, защитить диссертацию и стать кандидатом наук победило. К тому же – меня приглашал в аспирантуру сам ректор!

Когда я уходил с телевидения, председатель Комитета Фаик Газизович Надыров выразил своё недовольство: ему не хотелось меня отпускать. Однако возражать не стал: наверное, решил не мешать моей карьере.

Таким образом в сентябре 1967 года я был зачислен аспирантом Казанского государственного педагогического института. Моим научным руководителем стал профессор Мирфатых Закиевич Закиев.

Обучение в аспирантуре завершалось сдачей трёх экзаменов, называемых кандидатскими минимумами, написанием кандидатской диссертации, защитой её и получением учёной степени кандидата наук.

Кандидатские экзамены можно было официально сдать ещё до поступления в аспирантуру. Так я и сделал. Поэтому в аспирантуре я сразу же принялся за диссертацию. Тема – «Лексические вопросы перевода с русского языка на татарский».

Одновременно с диссертацией я занимался и переводческой практикой, опубликовав в книжном издательстве несколько переводных книг.

А тут настала пора жениться. Но сначала следовало позаботиться о жилье. В посёлке Северный с помощью родителей и родственников мы с братом на двоих построили дом.

И вот свершилось: моей избранницей стала Диляра – студентка Казанского авиационного института, родом из соседнего села Большой Менгер. Сыграли свадьбу. Жена у меня трудолюбивая, умная, симпатичная, слава Аллаху, мы до сих пор с ней вместе.

Родились сын Фанис, дочь Диляфруз. Сын трагически погиб в тридцатилетнем возрасте. Наверно, нет ничего тяжелее, чем потерять ребёнка. Сердце до сих пор не может превозмочь эту боль. У него осталась дочь Фарида. Она уже закончила школу с золотой медалью, стала студенткой Санкт-Петербургского университета экономики и финансов, учится на отлично.

Дочь Диляфруз окончила факультет иностранных языков Казанского педагогического университета, работала в международном отделе. Зять Айдар, выпускник двух вузов – преуспевающий бизнесмен и порядочный человек. Живут дружно, у них растут двое сыновей: Ислам – учащийся и Карим – будущий ученик.

Я успешно защитил кандидатскую диссертацию досрочно, в 1970 году. Ректор тут же принял меня на работу старшим преподавателем на кафедру татарского языка историко-филологического факультета.

С тех пор прошло много лет. Мне приходилось выполнять разную работу, занимать ответственные должности, бывали и радости, и огорчения. Но жизнь моя не прошла напрасно, я всегда достигал поставленных целей и наполнял жизнь смыслом. Возможно, было в ней и немало такого, что послужит уроком для молодых.

Вероятно, следует хотя бы коротко описать мою работу на историко-филологическом факультете, где я трудился в 70-е годы, и события, происходившие в институте.

Скажу без хвастовства: я всегда работал с желанием, засучив рукава, активно и результативно участвуя в жизни коллектива. После защиты диссертации общественная жизнь полностью поглотила меня. Факультет был большим, на нём велась подготовка специалистов по татарскому языку и литературе, русскому языку и литературе, истории и английскому языку, русскому языку и литературе для татарских школ. На факультете работали такие видные учёные-педагоги, как профессора: М. З. Закиев, Л. З. Шакирова, Е. Г. Бушканец, С. П. Лопушанская, Й. Г. Трунский, Р. Ш. Тагиров, Ф. Ю. Ахмадуллина.

В те годы коммунистическая партия ещё играла значительную роль в обществе. Спустя некоторое время меня избрали членом бюро парторганизации факультета. Я был партийным с двадцати лет (приняли во время службы в армии). А вскоре я стал секретарём партийной организации.

Секретарь парторганизации факультета, наряду с деканом, отвечает за учебный процесс, воспитание, науку, короче говоря, – за всё. За те четыре года, что проработал секретарём, я приходил на факультет рано утром и уходил только вечером. Проведение праздников, политические кампании, организация воспитательной работы среди студентов – десятки, сотни видов работ лежали на бюро партии и, в первую очередь, на его секретаре. И всё это – на общественных началах, совершенно безвозмездно. Вдобавок к этому надо было справляться и с основными обязанностями – преподавательской и научной деятельностью.

Однако всё это стало хорошей школой перед той ответственной административной работой, которая ожидала меня в скором будущем.

Тем временем мне в голову пришла мысль сесть за докторскую диссертацию. С целью поддержки меня перевели с должности преподавателя на должность старшего научного сотрудника сроком на два года. Это было то, что надо. Я с головой окунулся в науку.

Когда-то, работая над кандидатской диссертацией, а также при написании статей и монографий, занимаясь переводами, я рассматривал татарский и русский языки в сравнительном плане, отмечая для себя, с одной стороны, одинаковые и схожие явления, то есть общность языков, и с другой – особенные черты, свойственные каждому из них.

В докторской диссертации я подверг сравнительному изучению общие и особенные явления в лексике и фразеологии татарского и русского языков, с целью выявить диалектическую связь между ними. Эта тема была интересной, важной и актуальной. Изучение межъязыковых взаимосвязей – перспективное направление. Написание диссертации, особенно докторской, дело непростое: оно требует много сил и терпения. В университете, профессор Энвер Махмудович Ахунзянов как-то сказал, что нет ничего труднее, чем писать научный труд. Он был прав. Иногда многочасовая писанина настолько надоедала, что хотелось расшвырять все бумаги и уйти. Но я перебарывал себя. Чтобы успешно заниматься наукой, достичь положительных результатов, имея голову, нужны такие качества, как усидчивость, умение заставить себя, большая сила воли. Я понял это ещё в молодости и всегда старался поддерживать в себе эти качества.

Наконец, докторская была написана. Оказывала помощь мне жена Диляра – спасибо ей за это. Помогала она при сборе материалов, затем на примитивной пишущей машинке «Москва», купленной нами в комиссионке, она напечатала всю диссертацию, тексты статей и книг (ещё мою кандидатскую и докторскую она напечатала на той же машинке).

Диляре никогда не было легко. Домашние дела, воспитание детей преимущественно ложились на её плечи. Она работала на заводе, заочно училась в институте, впоследствии работала председателем профсоюзной организации на большом предприятии. Мы жили в посёлке Северный, в доме без удобств. У нас росли два ребёнка. Обоих пришлось в годовалом возрасте отдать в детский сад. Возили далеко, автобусы ходили редко, приезжали переполненные и, не открывая дверей, проезжали мимо…

Я работал в центре города: добирался на трёх транспортах. Работы было много: преподавание, общественная работа, наука. Семейный бюджет приходилось поддерживать дополнительной работой: переводами, написанием рецензий. И всё равно денег не хватало. Часто приходилось брать в долг у соседей. Понятное дело: крестьянскому сыну, не имея поддержки, встать крепко на ноги очень нелегко…

Диссертацию я закончил, приготовил автореферат для защиты.

После этого началась вторая стадия эпопеи – стадия защиты. Передо мной возникли новые трудности, новые испытания…

Диссертации защищают в специализированных советах, разрешённых Высшим аттестационным комитетом (раньше – комиссией) при Министерстве образования России (СССР).

Поскольку моя диссертация «Общее и специфическое в лексико-семантической и фразеологической системе русского и татарского языков» была связана с двумя языками, соответствующего совета не нашлось: её можно было защитить только создав, по разрешению ВАК, временный совет на основе одного из существующих, включив в него дополнительных членов. В Казани сделать это было невозможно. Я поехал в Москву. Обратился к председателям нескольких советов, но безрезультатно: никто не хотел брать на себя дополнительные заботы.

Тогда я решил поговорить с очень авторитетным и большим учёным – Эдхамом Рахимовичем Тенишевым, который когда-то выступил оппонентом на защите моей кандидатской диссертации.

Эдхам Рахимович – человек благородный – проблему понял и, не заставляя себя упрашивать, повел меня к директору Института русского языка Академии наук СССР Ф. П. Филину и подробно объяснил ему суть дела. Директор дал разрешение принять мою работу к защите. Это был решающий момент в моей судьбе.

Совет по русскому языку, работавший в стенах этого института, был очень авторитетным. Он состоял из учёных, известных не только в СССР, но и в мире.

Дополнительно в состав совета были включены четверо учёных-тюркологов: профессора Э. Р. Тенишев, А. А. Юлдашев, С. К. Мусаев и. Н. С. Иванов. Утверждения дополненного и обновлённого состава совета пришлось ждать около полугода. Тем временем скончался директор института. Пришлось ждать, пока назначат нового человека.

Защита была уже на носу, когда одного из моих оппонентов срочно отправили за границу. Нужен был дополнительный оппонент. Но кого я знал в Москве? К кому обратиться? И снова я отправился к Эдхаму Рахимовичу, ставшему настоящей опорой для меня. Э. Р. Тенишев договорился с Л. И. Скворцовым – профессором Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы.

Наконец настало время защиты. Назавтра защита, а от одного из моих оппонентов – академика Н. М. Шанского – отзыва на мою диссертацию всё нет (ему будто бы было некогда). И всё же накануне вечером Николай Максимович Шанский дал мне свои замечания к диссертации. Всю ночь я готовил ответы на них.

Нетрудно представить, как я волновался до и во время защиты. Да и как могло быть иначе: паренёк, родившийся и выросший в маленькой татарской деревне, обучавшийся в татарской школе, сейчас защищает докторскую диссертацию в Москве, в Институте русского языка Академии наук СССР! Ладно ещё рядом были хорошие люди: Эдхам Рахимович (он уже второй раз выступал моим оппонентом), заместитель директора института профессор Валерий Васильевич Иванов, который всячески старался мне помочь, секретарь совета Белоусов – человек воспитанный и снисходительный… В целом многие члены совета и сотрудники института оказывали мне моральную поддержку. В дни защиты рядом со мной была и Диляра. Поскольку ночью накануне защиты я писал ответ на отзыв и толком не спал, да ещё нервничал, голова утром была чугунная. Диляра дала мне успокоительные таблетки…

Наверно, в тот день меня охраняли ангелы, раскинув надо мной свои милосердные крылья… После того как я ознакомил членов совета с основными положениями диссертации, меня не стали мучить множеством вопросов. Мои оппоненты, в том числе академик Н. М. Шанский, дали работе положительную оценку. В конце защиты наступает кульминационный момент – путём тайного голосования решается главный вопрос – присуждать или нет ученую степень. Не знаю, как выдержало сердце то волнение и напряжение, с которым я ждал результата голосования, процедуры подсчёта счётной комиссией бюллетеней и момента объявления председателем совета результатов голосования.

И – о Аллах! – председатель совета оглашает решение членов совета обратиться в Высшую аттестационную комиссию с просьбой присудить Рузалю Юсупову учёную степень доктора филологических наук!

Эта была большая победа, пожалуй, самое радостное событие в моей жизни. Шёл 1982 год.

Всемирно известный учёный, академик Эдхам Рахимович Тенишев после объявления результатов голосования первым обнял меня. В его глазах были слёзы – слёзы радости за меня. Вот каким человечным человеком был этот выдающийся учёный!

Защита докторской диссертации, получение учёной степени доктора наук, а вскоре и звания профессора предопределили дальнейшие серьёзные повороты в моей жизни.

На факультете и кафедре дела мои складывались хорошо. Свои обязанности я выполнял добросовестно. Вскоре декан историко-филологического факультета ушёл в отставку, и появилась вакансия. На арену выступила кандидатура Рузаля Юсупова. Инициатива исходила от ректора. После некоторых раздумий я принял предложение и взялся за новую работу. Факультет был большим, сложным: здесь готовились специалисты разных профилей.

Но поскольку я здесь работал уже значительное время, четыре года был секретарём партийной организации, работать деканом этого факультета мне было не очень сложно. Впрочем, в новой должности я пробыл недолго.

В связи с назначением нашего ректора Мирфатыха Закиевича Закиева директором Института языка, литературы и истории, кресло ректора оказалось свободным. Как обычно, начался подбор кандидатов. Скажу честно: до того мне и в голову не приходила мысль стать ректором. Если не считать того, что однажды, когда дочка была совсем маленькой, она с детской непосредственностью как-то спросила: «Папа, почему ты не ректор?» (М. З. Закиев бывал в нашем доме, и дочь не раз слышала слово «ректор»). Мы с женой, разумеется, рассмеялись, восприняв её слова как детский лепет. Но, как говорится, устами младенца глаголет истина…

Вызвав в обком партии, меня спросили: кого в институте можно выдвинуть на должность ректора? Я назвал несколько имён. Мне задали ещё несколько вопросов, поинтересовались жизнью института.

Через несколько дней меня снова вызвали, и снова расспросы. В конце разговора вдруг спросили: «Что скажешь, если на должность ректора рекомендуем тебя?» Я всегда считал, что эта работа очень масштабная и крайне сложная, а потому никогда не примерял её на себя. Так я и ответил. Мне предложили: «И всё же подумай». Через несколько дней меня опять вызвали. На этот раз разговор был более серьёзным и завершился предложением принять должность ректора.

Я придерживался бытовавшего мнения, что руководители, особенно крупные, обычно бывают очень серьёзными, суровыми, привыкшими командовать, якобы иначе подчинённые не будут их слушаться и считаться с ними. Точнее говоря, это был стереотип начальника (и большого, и маленького), сложившийся в советской системе.

Себя я считаю человеком сдержанным, со спокойным нравом, и я не люблю повышать голос, одним словом – эдакий стеснительный демократ. Зная свой характер, я сомневался: сможет ли такой человек, как я, быть начальником, в данном случае – руководителем большого многотысячного коллектива. Но поскольку в те годы мне часто приходилось выезжать по туристическим путёвкам за границу, то я видел, что там руководители, высокопоставленные люди общаются с подчинёнными не повышая голоса, как с равными, никому не грубят, и вообще, в других странах, особенно в странах Западной Европы, руководитель и рядовой служащий, богатый и бедный (впрочем, там нет такой резкой дифференциации) внешне не особо отличаются друг от друга. Так что когда секретарь обкома партии Раис Киямович Беляев (у меня о нём остались добрые воспоминания) сказал мне: «Мы в тебя верим, ты справишься», – я решил испытать себя и попробовать работать в демократическом стиле, как в цивилизованных странах…

Раис Киямович представил кандидата в ректоры первому секретарю обкома Гумеру Исмагиловичу Усманову. Кабинет был очень большим, и обстановка в нём какая-то тревожная, напряжённая. Гумер Исмагилович разговаривал несколько свысока, словно подчёркивая, кто здесь «первый». К счастью, разговор был недолгим: чувствовалось, что моя кандидатура его устраивает.

С направлением обкома партии, подписанным Г. И. Усмановым, и характеристикой, написанной от имени Р. К. Беляева, я отправился в Москву в Министерство образования РСФСР. Пока готовили приказ о моём назначении, прошло три-четыре дня, в течение которых я бегал по Москве и пережил немало трудностей.

Сначала я познакомился с заведующими отделами министерства, затем меня отправили в Министерство образования СССР. Там я побывал у заместителей министра и у министра. Затем меня отправили в Министерство высшего и среднего специального образования СССР. После беседы с министром я побывал на коллегии министерства. Всё казалось грозным, строгим. Меня донимали разными вопросами. Как может человек, всего лишь пару лет проработавший деканом, ответить на такие вопросы, как перспективы вуза, системы высшего образования?.. Я уже начинал раздражаться от этих вопросов. Наверно, потому на коллегии на вопрос: «Вы хотите работать ректором?» – я ответил: «Не сказал бы, что горю желанием». Мой ответ, впрочем, недовольства присутствующих не вызвал – все только улыбнулись.

Но одиссея назначения на ректорство на этом ещё не закончилась. Я отправился в Совет Министров РСФСР – в Белый дом. Там меня принял завотделом Андриянов – представительный человек, когда-то работавший завотделом в Совете Министров Татарстана. Он принял меня тепло, как земляка, и мы довольно долго проговорили.

И, наконец, я побывал в Российском бюро Центрального Комитета КПСС. Обстановка здесь была ещё более напряжённой и мрачной. Пришлось проходить через множество проходных по отдельным пропускам. Какой-то завсектором провёл со мной беседу. Но особо ярких впечатлений от этого визита у меня не сохранилось.

Только после того, как я прошёл все эти инстанции, меня принял министр образования РСФСР, и был вскоре издан приказ о моём назначении. Вздохнув с облегчением, я взял приказ и вернулся в Казань.

Но мои мытарства, связанные с назначением, как оказалось, ещё не закончились. После моего возвращения из Москвы Раис Киямович Беляев провёл процедуру официального представления меня в качестве нового ректора. Он пригласил в кабинет ректора Казанского педагогического института профессора М. З. Закиева, секретаря Бауманского райкома партии В. Н. Липужину, секретаря по идеологии городского комитета партии Ф. Г. Зиятдинову, проректоров, деканов нашего института и ещё некоторых лиц.

Ознакомив присутствующих с приказом министра, Раис Киямович поздравил меня с новой работой и пожелал успехов. Затем предложил мне сесть в ректорское кресло. До сих пор помню: я сел в кресло со смущением, словно совершал что-то непозволительное. Не могу сказать, что в те минуты переживал чувство радости: видимо, тревожили предстоящие большие дела и серьёзная ответственность.

Затем происходило что-то странное. Меня ещё вызывали на заседания бюро Бауманского райкома, бюро Казанского горкома партии – якобы для утверждения моего ректорства. И это после того, как я побывал в ЦК партии, получил «благословение» обкома партии и приказ министра! Вот какие парадоксы случались у нас!

Во времена работы прежнего ректора профессора М. З. Закиева было предпринято немало действенных мер в институте, в его эпоху вуз поднялся на очередную ступень своего развития.

Но время продолжало ставить новые требования, надо было дальше развивать вуз, дать ему современное ускорение. Нового ректора ждали важные дела – улучшение и совершенствование качества учебного процесса, работы преподавателей, расширение научных исследований, повышение авторитета педагогического вуза, укрепление материальной базы и многое другое.

Я не стал, как некоторые руководители, начинать свою работу со смены руководителей среднего звена вуза. А постарался рационально использовать организаторские способности и опыт каждого, одновременно учился и сам. Моим главным принципом было сохранение баланса между требованием качественной работы и добрым отношением к работникам и обучающимся, заботой о них. Самое важное качество для руководителя – быть человечным, не зазнаваться, не задевать чести человека, не смотреть на людей свысока. Каждый – неповторимая личность. У каждого есть своя гордость, никто не вправе унижать другого.

Одной из своих приоритетных задач я считал создание в коллективе атмосферы взаимопонимания и дружеских отношений. На общих собраниях, заседаниях я всегда напоминал: «Коллеги, давайте стараться, насколько это возможно, создавать обстановку искренности, дружелюбия и внимательного отношения к мнению другого. Если мы будем только хвалить и хвалиться, вперёд идти не получится, наоборот, мы можем потерять даже то, чего достигли».

Учебно-педагогическая и административная деятельность

1986–2002 годы – период моей работы ректором – стали для Казанского педагогического института (университета) поистине реформенными годами. За эти годы институт преобразился, вырос качественно и количественно. Развитие происходило во всех его сферах, он стал одним из ведущих вузов России и Татарстана, заняв по рейтингу место в первой десятке среди ста педагогических вузов.

Перед коллективом была поставлена нелёгкая, но благородная задача – добиться нового качественного уровня в подготовке высококвалифицированных, эрудированных, культурных учителей-педагогов. И в выполнении этой задачи были достигнуты немалые успехи.

За этот период количество факультетов, кафедр удвоилось: было 6 факультетов – стало 12, было 30 кафедр – стало более 60, соответственно намного вырос контингент студентов и преподавателей, были введены новые специальности, создан Набережночелнинский филиал КГПУ, установились и из года в год развивались международные связи вуза, стали функционировать три новых совета по защите докторских диссертаций, укрепилась учебно-материальная база, повысилось благосостояние работников и обучающихся. В этот период значительно вырос научный потенциал вуза: если в 1986 году было 16 докторов наук и профессоров, то к 2002 году их количество превысило 60. Также намного увеличилось количество кандидатов наук, доцентов, преподавателей с различными почётными званиями, членов академий наук, соросовских профессоров и доцентов.

В результате напряжённого, эффективного труда многотысячного коллектива в 1994 году Казанский педагогический институт получил новый статус, став педагогическим университетом.

Задача обеспечения республики учителями-воспитателями с разносторонними знаниями, навыками, более подготовленными к воспитательной работе, потребовала от педагогических учебных заведений введения новых специальностей и дисциплин, пересмотра и усовершенствования учебных планов, программ, повышения качества знаний будущих специалистов. Эту задачу я и поставил во главу угла, добиваясь её чёткого выполнения, не жалея для этого сил и энергии. Именно на исполнении этой главной задачи я старался сплотить коллектив вуза в нашем общем движении к цели, всячески поддерживая каждого и повышая требовательность ко всем и к себе. В этот период по моей инициативе в учебный план были введены весьма востребованные в деле обучения и воспитания молодого поколения дисциплины: основы музыкального воспитания, культура речи, техника речи, риторика, хореография, и были созданы соответствующие специальные кафедры.

Введение в учебные планы этих и других культурологических дисциплин позволило успешно решать задачу эстетического воспитания будущего учителя и его профессиональной подготовки в целом. Было продуманным и продиктованным жизнью решение руководства Казанского педагогического университета открыть такие специальности, как педагогика и методика начального образования, педагогика и методика дошкольного образования, психология, юриспруденция с педагогическим уклоном, которые быстро завоевали широкую популярность в республике. На эти специальности в КГПУ каждый год поступали сотни молодых людей.

В Казанском педагогическом институте традиционно изучались три западноевропейских языка – английский, немецкий, французский. Учитывая, что в последние годы расширяются связи нашей страны с восточными странами, мы начали готовить специалистов, владеющих, дополнительно к английскому, ещё каким-нибудь восточным языком – арабским, турецким, фарси, хинди, китайским, японским. Сейчас среди специалистов, работающих в восточных странах, нередко можно встретить наших выпускников.

С первых же дней своего ректорства я считал важным условием правильного руководства близкое знание деятельности кафедр, хозяйственных отделов. Я старался чаще бывать на местах, встречаться с преподавателями, студентами, сотрудниками-рабочими, участвовал на факультетских собраниях, заседаниях учёных советов, иногда кафедр, студенческих собраниях. Моим кредо было: общаться с людьми напрямую и разговаривать начистоту. Моя осведомлённость о состоянии дел на местах очень способствовала успешности моей работы.

Для кого-то может показаться странным, однако это было так: в студенческих общежитиях я заходил в каждую комнату, кухню, душевую, а если нужно, то и в туалеты, и непосредственно знакомился с условиями жизни студентов. Разумеется, это делалось не ради развлечения, а чтобы устранить неисправности в сантехнике. Таким образом, мы всегда держали в поле зрения поведение студентов в общежитии, добивались совершенствования системы студенческого самоуправления, стимулирования активистов. Одним словом, предпринимали всё для того, чтобы жизнь студентов – будущих учителей – была упорядоченной, сами они были воспитанными, культурными. Не случайно общежития Казанского педагогического университета многие годы оставались образцовыми среди общежитий других вузов и занимали в конкурсах призовые места. Во время экзаменационных сессий я старался присутствовать на экзаменах на различных факультетах и слушать ответы студентов. Это давало мне ценную информацию о качестве знаний студентов.

Как известно, обычно руководители с докладами перед коллективом выступают по текстам, подготовленным их сотрудниками. Я с самого начала работы ректором для себя принял за правило свои выступления, в том числе большие доклады, готовить самому и никогда не выступал по тексту, подготовленному другими.

Ежегодно 31 августа или 1 сентября, собрав весь преподавательский состав в актовом зале, я обязательно проводил расширенное заседание Учёного совета. Проанализировав учебный, воспитательный процесс, научную и хозяйственную деятельность за прошедший учебный год, озвучивал успехи и недостатки, выдвигал предложения по улучшению работы. На протяжении многих лет мне выпадали лишь две недели очередного отпуска (три-четыре года я вообще не отдыхал). Если же уезжал куда-нибудь отдыхать, то забирал с собой целый чемодан нужной информации, чтобы написать отчётный доклад.

Вот в таком жёстком режиме я и работал. Не утверждаю, что это был правильный режим и правильный стиль работы, но я не умел работать неспешно, не создавая себе трудностей. Моей целью было – отдавая все силы, поднять престиж вуза, выполнять свою работу хорошо, если возможно – очень хорошо. Насколько мне удалось достичь этого – об этом, думаю, знают другие. Но мне не о чем жалеть: я делал всё, что было в моих силах, не щадя себя.

Понимая, что качество научно-исследовательской работы – важный показатель деятельности вуза, я старался по мере сил помогать преподавателям Казанского педагогического университета в научном росте.

Казанский педагогический университет по рейтингу находился в первой десятке вузов. А это означало, что научно-исследовательская работа в вузе ведётся на высоком уровне, ею занимаются активно и результативно, и в этой сфере, действительно, были достигнуты немалые успехи.

Доктора и профессора составляли более 10 процентов от общего числа преподавателей. Преподавателей с учёными степенями и званиями в университете более 60 процентов. Главный источник подготовки научно-педагогических кадров – аспирантура. К тому же нам удалось открыть по нескольким специальностям докторантуру.

Чтобы иметь преподавателей с учёными степенями, вузу важно иметь советы по защите кандидатских и докторских диссертаций. Помня об этом, мы добились открытия трёх советов по защите докторских диссертаций. Это совет по педагогике (председатель – профессор Ж. Г. Нигматов), совет по физиологии (председатель – профессор Ф. Г. Ситдиков), совет по сравнительному языкознанию (председатель – профессор Р. А. Юсупов).

Эффективность научно-исследовательской работы преподавателей была довольно высока. Учёные университета ежегодно публиковали десятки монографий, сотни учебников и учебных пособий для студентов и учащихся школ.

Период моей работы ректором характеризовался дальнейшим восхождением Казанского педагогического университета на спортивный олимп. В 90-е годы ХХ века КГПУ из года в год набирал новые высоты в спорте. А за последние лет десять результаты в этой области были особенно впечатляющие: в Спартакиаде республики команды педуниверситета всегда занимали призовые места почти по всем видам спорта. На традиционной апрельской легкоатлетической эстафете спортсмены-педагоги все эти годы были первыми. В эти же годы студенты Казанского педагогического университета становились призёрами многих всероссийских, международных спортивных соревнований, а также Всемирной Олимпиады в Австралии.

В КГПУ традиционно большое внимание со стороны ректората и деканатов уделялось обеспечению культурного быта студентов, их морально-этическому состоянию и примерному поведению в общежитиях. В вузе выработана стройная система эффективной воспитательной работы со студентами в общежитиях. Для студентов были созданы соответствующие условия, проводился своевременный ремонт помещений.

По результатам республиканского смотра-конкурса общежития КГПУ несколько раз подряд завоёвывали призовые места.

Степень активности и эффективности сотрудничества университета с зарубежными учебными заведениями, научными организациями и учреждениями культуры является одним из важных критериев при определении рейтинга вуза.

Имея это в виду, я с самого начала уделял серьёзное внимание развитию связей КГПУ с зарубежными странами. В Казанском педагогическом университете впервые был создан международный отдел, установлены плодотворные контакты с университетами ряда стран.

На созданном нами подготовительном отделении КГПУ русскому языку обучалась молодёжь из разных стран Европы, Азии, Африки, и эта география из года в год расширялась.

Иностранцы проходили в Казанском педуниверситете аспирантуру по различным специальностям, некоторые из них защищали здесь диссертации.

Значительно расширились масштабы выхода за рубеж студентов, аспирантов, докторантов и преподавателей КГПУ. Пребывание их за границей носил различный характер: обучение студентов в зарубежных университетах, стажировка, краткосрочные командировки. Руководство и преподаватели КГПУ и зарубежных университетов регулярно обменивались делегациями, составлялись договоры и соглашения о сотрудничестве. В педуниверситете побывали с визитом руководители высокого уровня из-за рубежа. Мне приходилось принимать у себя послов Франции и Ирана, культурных атташе из Японии и арабских стран и других высоких лиц.

В 2001 году по предложению департамента внешних связей Аппарата Президента Республики Татарстан на базе нашего университета был создан Поволжский центр иранистики. Целью центра было содействие развитию сотрудничества Татарстана и в целом России с Ираном.

Между тем установление связей с зарубежными странами и их развитие было делом нелёгким. В Казанском педагогическом университете не было ни опыта сотрудничества с иностранными вузами, ни соответствующих условий и материальной базы. Сотрудничать с развитыми странами на равных условиях было особенно сложно. И всё же несмотря на это ректорат взял твёрдый курс на развитие международных отношений и не сходил с него.

В период моего руководства было много сделано для укрепления материальной базы университета. Между тем, КГПУ пережил очень тяжёлый период в финансовом отношении: пять-шесть лет Москва выделяла деньги только на зарплату и стипендии. На все остальные нужды нам приходилось самим добывать миллионы рублей. И в эти годы, когда во многих вузах материальная база разрушалась, Казанский педуниверситет не только выжил, но даже окреп.

Я по природе человек хозяйственный, строитель: построил себе дом, гараж, сад. Однако не ошибусь, если скажу, что для обустройства своего вуза я сделал гораздо больше, чем для своей семьи.

Для меня было принципиально важно, чтобы учебные помещения, рабочие кабинеты были чистыми, ухоженными, красивыми, зимой – тёплыми. Думаю, что я сумел убедить своих коллег в том, насколько всё это важно. Для того чтобы воплотить в жизнь перечисленные условия, мы, руководство, сотрудники и работники вуза, очень много сделали. Напомню: во время войны Казанский педагогический институт был вынужден переехать в старые, полуразрушенные здания, оставив свои очень хорошие здания суворовскому училищу. Вуз расположен в десятке старых зданий, разбросанных по разным частям города. В дополнение к этому имеется несколько общежитий, спортивно-оздоровительный лагерь «Яльчик», агробиостанция возле посёлка Победилово. Понятно, что содержать подобное хозяйство в порядке и исправности – дело весьма нелёгкое. Хорошо ещё Мирфатых Закиевич, в бытность свою ректором, при поддержке Раиса Киямовича Беляева построил два больших общежития.

Одним словом, когда я вступал в должность ректора, проблема ремонта и содержания зданий стояла очень остро. Поэтому хозяйственные вопросы я постоянно держал в центре внимания и добивался сплочения коллектива на организацию и успешное выполнение этой работы.

Чтобы содержать многочисленные здания в исправном состоянии, мы создали ремонтную группу, состоявшую из нескольких постоянно работающих бригад, и две строительно-ремонтные фирмы. Результаты были превосходные. Вскоре у нас не осталось неотремонтированных зданий и кабинетов. Каждые два-три года, самое большее – четыре-пять лет, в каждой аудитории, лаборатории, кабинете, коридоре, холле и т. д. производился современный, по-настоящему добротный ремонт.

Фасады пяти учебных зданий мы покрасили так, что они вошли в число самых красивых зданий города. Мэр Казани Камиль Шамильевич Исхаков похвалил нас и поблагодарил за это.

Много сил пришлось потратить на то, чтобы привести в порядок спортивно-оздоровительный лагерь «Яльчик». Построенная когда-то, в основном силами студентов и преподавателей, база была очень старой, во многих домиках уже невозможно было жить. Была поставлена задача обновить лагерь. И работа началась: были построены новые дома, отремонтированы те, что лучше сохранились, проделаны многие другие виды работ.

Не успели привести в надлежащий порядок только агробиостанцию, расположенную в живописном месте неподалёку от Казани. Там тоже многие объекты находятся в полуразрушенном состоянии. Кое-что мы, конечно, сделали, но не все мои планы были реализованы, я просто не успел: пришлось оставить кресло ректора.

Вторая важная часть материальной базы – учебное оборудование, приборы, инвентарь, учебная литература. В кризисные годы в должной мере обеспечить вуз техническими средствами, литературой было очень трудным делом. И всё же в этой области многое удалось достичь: мы в основном обеспечили факультет физики всем необходимым учебным и научным оборудованием, не оставили без внимания и факультет математики. Для кафедры химии приобрели современную дорогостоящую лабораторию. Купили многочисленные приборы, технические средства, оборудование, мебель, учебные принадлежности и для других кафедр.

За последние десять лет закупили много компьютеров, всего их в нашем вузе насчитывалось уже сотни. Многие были снабжены лазерными принтерами. Наладили и выход в Интернет. Снабдили каждую кафедру компьютерами и ксероксами. Это сейчас в этом нет ничего особенного, а тогда всё это было для нас большим достижением.

Тогда же мы начали помногу покупать для университета учебники и художественную литературу. В библиотеке КГПУ в период моей работы было миллион наименований книг.

Святая обязанность педагогического вуза – не только давать знания будущим учителям, но и воспитывать их. Коллектив Казанского педагогического института (университета) всегда держит возложенную на него задачу в центре своего внимания.

Ректорат, деканаты и кафедры, не увлекаясь идеями демократизации 90-х годов, не стали отказываться от проверенных временем форм воспитания студентов и разрушать продуманную прочную систему. Напротив, руководство университета встало на путь ещё большего укрепления и усовершенствования воспитательной работы, усиления требовательности и к преподавателям, и к студентам.

Воспитание студентов КГПУ проводилось целенаправленно, комплексно, масштабно, и как результат – студенты-педагоги отличались от студентов других вузов тем, что они более скромные, воспитанные и культурные.

Благодаря тем серьёзным мерам, которые предпринял ректорат в деле воспитания, морально-этическое лицо студентов сильно изменилось в лучшую сторону. В годы моей работы наркомании не было, в коллективе практически не было грубых нарушений общественного порядка, царили порядок, чистота, аккуратность. Усилив контроль, увеличив требовательность и ответственность, мы избавились от привычки студентов рисовать безобразные картинки, писать на столах и пачкать другую мебель. Время от времени я сам проверял аудитории и лаборатории.

Студенты относились к преподавателям, сотрудникам и работникам вуза культурно, уважительно.

Не стану утверждать, что мы достигли идеального порядка в том, что касается воспитания студентов. Ещё осталось то, что вызывает недовольство, и то, что мы не довели до конца. Я считаю, что в педагогическом учебном заведении студенты должны быть образцовыми и культурными во всём. Мы не смогли избавиться от такого явления, как курение. Не то чтобы мы не боролись с этим – мы боролись. Но, видимо, не хватило твёрдости и упорства. Курение некоторых студенток – будущих учителей и мам – разумеется, явление ненормальное. Есть и другие явления, не украшающие студентов педагогического вуза.

У меня ещё была мечта – одеть всех студентов нашего вуза в единую красивую форму. Но и это я не успел сделать.

Воспитательная работа – очень большая и широкая сфера. Невозможно пересказать все её особенности, все успехи, которые были достигнуты. И всё же не могу не рассказать об одном её направлении – эстетическом воспитании студентов.

Конец 90-х – начало 2000-х годов в жизни Казанского педагогического университета стали периодом своего рода культурной революции. В эти годы широко развернулась работа по эстетическому воспитанию студентов, которая принесла серьёзные результаты. В те десять-пятнадцать лет музыкальное творчество студентов КГПУ стало общим явлением, занятие искусством стало их потребностью и духовной пищей.

Тяга студентов к музыке, искусству и их энтузиазм особенно ярко проявлялись в периоды подготовки и проведения студенческих фестивалей.

Участники фестиваля Казанского государственного педагогического университета ежегодно в марте и апреле переживали большой подъём, вдохновение, радостные чувства, на всех факультетах царствовал дух соревнования. Фестиваль с каждым годом приносил всё больше успехов: на протяжении многих лет Казанский государственный педагогический университет занимал первое место на фестивале «Студенческая весна». А в 2000 и 2001 годах удостоился «Гран-при».

Говоря об эстетическом воспитании, не будет лишним сказать о том, что в те годы по инициативе ректора в Казанском педагогическом университете впервые был организован студенческий театр. В качестве режиссёра был приглашён народный артист Татарстана, Заслуженный артист РСФСР Марсель Заббаров. Студенческий театр завоевал популярность, его спектакли показывали со сцен Казани и транслировали по телевидению.

Для всех студентов ввели предмет «Эстетика и основы культуры», которого не было в учебном плане Министерства образования России. Его задачей было повышение культурного уровня будущих учителей, воспитание в них способности к пониманию прекрасного и обучение правилам хорошего тона. Этот курс был очень востребован, и, думаю, польза от него для будущих учителей была немалая.

Затем, основываясь на принципе, что будущие педагоги должны уметь танцевать, петь и, если нужно, обучать этому других, а также владеть музыкальной грамотой, уметь, насколько это возможно, играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, мы начали внедрять на всех факультетах курсы «Основы музыкального воспитания» и «Хореография». Для этого мы создали специальные кафедры, приобрели музыкальные инструменты, для занятий по хореографии создали специально оборудованные классы.

Надо сказать, что и этих курсов в учебных планах, присланных из министерства, не было, и эти и другие меры, предпринятые с целью усиления эстетического воспитания, предпринимались по моей личной инициативе.

Наверно, каждому понятно, насколько важно в условиях царящей у нас суровой действительности находить возможности социальной защиты работников бюджетной сферы, особенно учителей, сводящих концы с концами, или студентов, живущих в сложных условиях.

Поскольку я сам с детства рос в тяжёлых условиях, да и в бытность свою рядовым преподавателем пединститута не жил легко, во мне всегда было понимание положения тех, кому трудно, и желание помочь им. Поэтому в те годы я старался помочь особо нуждающимся сотрудникам и преподавателям, даже иногда подставляя себя под удар.

Одной из форм такой помощи стало внедрение системы дифференциальных платежей для обучающихся по договору (тех, кто не набрал на вступительных экзаменах необходимое количество баллов). Вот в чём состояла её суть.

На основании порядка, общепринятого во всех вузах России, абитуриенты, не поступившие по результатам вступительных экзаменов на бюджетное отделение, могут по желанию заключить с вузом договор и платить за обучение определённую сумму. В этой системе есть большая несправедливость: тот, кто не добрал для поступления на бюджетное отделение одного балла, и тот, кто не добрал четырёх-пяти, за обучение платят одинаковую сумму. Бывает так, что нередко обучающиеся по договору учатся даже лучше, чем те, кто поступил на бюджетное отделение, следовательно, учится бесплатно. Этот контраст особенно ярко проявляется во время экзаменационных сессий.

Получается, наша система приёма на учёбу несовершенна: мы не можем объективно оценить уровень знаний абитуриентов. В результате, студенты, которые должны были бы учиться за счёт бюджета, то есть бесплатно, часто вынуждены пять лет платить за своё обучение.

К тому же, тем, кто учится по договору, не выплачивается стипендия, не может оказываться материальная помощь. И плата за проживание в общежитии для них гораздо выше, чем для бюджетников.

Не желая мириться с такой несправедливостью, я ввёл для учащихся по договору дифференцированную систему оплаты за обучение. Система состоит в следующем.

Студенты, не добравшие одного балла на бюджетное отделение, за обучение на первом курсе платят, скажем, только три тысячи (в то время плата за обучение в педуниверситете была очень маленькой), те, кому не хватило двух баллов, платят четыре, кто недобрал трёх баллов – пять тысяч… Короче говоря, за каждый недобранный балл накидывается одна тысяча.

Начиная со второго курса и до конца обучения размер ежегодной платы определяется по результатам летней сессии: если средний балл по сданным экзаменам составляет пять, то студент в следующем учебном году платит лишь две тысячи, если средний балл равен четырём с половиной, то плата составит две с половиной тысячи. То есть за каждые полбалла сумма уменьшается на полтысячи. Такой порядок стимулировал студентов на хорошую учёбу. Иначе получалось, что и слабый троечник, и отличник платит одинаково. Это было несправедливо по отношению к тем, кто хорошо учится.

Обучавшимся по договору мы на протяжении нескольких лет выплачивали и стипендию, особо нуждающимся выдавали материальную помощь, и за проживание в общежитии все платили одинаково.

Впоследствии эта моя «щедрость» дорого мне обошлась: во время финансовой ревизии эта инициатива была расценена как серьёзное нарушение. И всё-таки я думаю, что если брать плату за обучение, как это делали мы, по дифференцированной системе, то это бы стало стимулом для повышения качества успеваемости. И за это нововведение следовало меня не наказывать, а, наоборот, поощрять и внедрить эту систему во все вузы.

При моём ректорстве преподавателям и сотрудникам университета, получавшим невысокую зарплату, систематически оказывалась материальная помощь. Многим работникам выплачивалась единовременная надбавка за счёт внебюджетных и бюджетных средств. Так, лишь в 2002 году за счёт бюджетных средств была выплачена единовременная надбавка на более чем 5 миллионов рублей. В 2002 году студентам была выплачена разовая надбавка к стипендии на 1,5 миллиона рублей. К тому же, в этом году студенты получили четыре дополнительные стипендии.

Особую заботу ректорат проявлял о малооплачиваемой категории работников – преподавателях без учёной степени, лаборантах, работниках хозяйственной службы. Доплаты к их основной заработной плате стали правилом. Многим из них предоставлялась возможность проживать в служебных квартирах и общежитиях университета за очень небольшую, скорее, символическую плату. Таких в университете было немало.

В начале 90-х годов мы в Казанском педагогическом университете изыскали возможности обеспечить многих сотрудников жильём. При этом взяли за основу справедливое распределение квартир – в строгом соответствии с очередью, которая существовала в профсоюзе. Таким образом, квартиры с удобствами получили и рядовые рабочие. Уборщица Сания-ханум, всю жизнь прожившая в плохих жилищных условиях, получив трёхкомнатную квартиру, от радости не могла поверить в это. Потом она на протяжении долгих лет, встречаясь со мной, всегда со слезами радости благодарила меня.

Когда в стране закончилась система обеспечения жильём бесплатно, университет сумел выделить около 50 сотрудникам квартиры с частичной выплатой стоимости.

Перед руководителем, нацеленным на положительные результаты деятельности, не всегда лежит накатанная дорога. В нашем вузе некоторые сотрудники, особенно в хозяйственной сфере, приобрели вредную привычку работать «по-своему», в соответствии со своими интересами и потребностями. Один из таких был руководителем хозяйственной службы. Были установлены факты самоуправства, нарушений порядка. Пришлось принимать жёсткие меры и снять его с должности. После этого дела наладились, впоследствии было сделано немало хорошего, университетское хозяйство укрепилось.

На историческом факультете также назрели проблемы. Я сходил туда один раз, второй, сделал предупреждение. Но декан не мог навести порядок. Пришлось назначить на его место другого человека. После этого жизнь факультета наладилась.

Позже я понял: некоторые из моих коллег, на которых я опирался в каждодневной работе, например, отдельные проректоры, предпочитали ни с кем не ругаться, ничего не требовать и оставаться для всех «хорошими». Видимо, я оказался слишком демократичным и старался действовать на всех лишь добрым словом. Но не все, как оказалось, понимают такой стиль руководства. Мне следовало вовремя заменить тех, кто привык работать без конфликтов и без требований. Впоследствии некоторые заместители и деканы, которые ранее подхалимничали передо мной, стали доносить на меня и клеветать. Об этом я расскажу чуть позже. Быть руководителем – дело непростое: следует хорошо знать и опасаться тех, кто, работая бок о бок с тобой, на всё с готовностью соглашается.

Тех, кто говорит тебе правду, даже если эта правда тебе не нравится, не следует опасаться и отдалять от себя. Один пример. В каком-то году физический факультет не очень хорошо выступил на студенческом весеннем фестивале. Подытоживая результаты выступления, я сказал, что на следующий год физикам придётся больше постараться. Декана факультета мои слова, видимо, обидели, и он грубовато возразил мне. Я не стал обращать внимания на его бурную реакцию: у молодых порой так бывает – действуют не подумав, категорично.

Но этот декан был деловым человеком и факультет его преуспевал. И вскоре я предложил ему более высокую должность – проректора по учебной работе. Он очень удивился, видимо, был уверен, что я затаил на него злобу за тот инцидент. Но мне и в голову такое не приходило. Проректором он оказался хорошим и умным, мы проработали с ним несколько лет в тесном взаимопонимании и в добрых отношениях.

За годы моего ректорства было много успехов, добрых дел, хороших начинаний и нововведений. Обо всём невозможно рассказать, да и не нужно. Я коротко обрисую лишь некоторые из них.

Роль руководителя в коллективе – в умении правильно организовать дело, сплотить членов коллектива на выполнение стоящих перед ними задач и, самое главное – уметь видеть человека, поддержать его, помочь ему в меру своих сил и относиться к каждому как к достойному человеку.

Основа успешной работы вузовского коллектива – здоровый микроклимат. А он формируется из высоконравственных, цивилизованных, человеческих отношений между сотрудниками и руководством, преподавателями и студентами. Я понял это сразу, как только принял руководящую должность, и первой своей задачей определил создание хорошего микроклимата и его сохранение во всех подразделениях вуза. Достичь этого было нелегко, но, думаю, в целом мне это удалось.

Я действовал, опираясь на главный принцип: внимательно выслушивать собеседника, понять его проблему и постараться решить её, даже если тебе самому это создаёт трудности. И ещё важное условие для руководителя: решая вопросы, никогда не оказывать давления на подчинённых, не применять авторитарных методов, а считать главным метод объяснения, убеждения. Думаю, что если руководитель посчитает мнение собеседника более верным и согласится с ним, то никакого вреда от этого работе не будет, и авторитет руководителя не пострадает, а возможно, и возрастёт. Умение прислушиваться к мнению другого человека – важное качество для руководителя, но сегодня, как мне кажется, нашим руководителям этого не хватает, и от этого – вред для общества иногда весьма большой.

* * *

Как правило, в организациях, государственных учреждениях систематически проходят финансовые ревизии. В нашем вузе в период моей работы ректором такие ревизии случались примерно раз в пять лет. Они бывали из Москвы, из нашего ведомства – Министерства образования России. Проверяли, находили мелкие недостатки, высказывали предложения по улучшению и совершенствованию работы, мы в свою очередь их учитывали, исправляли. Это нормальное явление.

Однако с конца 2000 года отношение вышестоящих инстанций, некоторых руководителей к нашему университету, его ректору начало резко меняться.

Зачастили из Контрольно-ревизионного управления Министерства финансов Российской Федерации по Республике Татарстан: раз пришла ревизия, на следующий год снова, на третий год ещё раз… Стало понятно: это не к добру. Значит, есть план снять ректора с должности: кому-то он начал не нравиться, кому-то понадобилось его кресло.

Bepul matn qismi tugad.