Kitobni o'qish: «У нас была великая культура. СССР: искусство и повседневность»

Серия «Non-fiction специального назначения»

© Рустем Вахитов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

От автора

Чем дальше советская цивилизация уходит от нас в пучину прошлого, тем острее большинство нашего общества (не только те, кто жил в СССР, но и представители молодого поколения, родившиеся уже в постсоветский разор) осознаёт: у нас была не только великая держава, у нас была великая культура. Культура, которой в подмётки не годятся поделки современной литературы, кино, театра «капиталистической» России. «Прорабы перестройки» обещали нам, что, стоит убрать препоны советской цензуры, как забьют неиссякаемые творческие фонтаны. Убрали препоны. Напечатали всё запрещенное – и эмигрантское, и заграничное. Стали ждать творческих фонтанов от деятелей искусств, инженеров человеческих душ и любимцев Муз, обретших долгожданную свободу. Но из фонтанов прерывистыми струями выстреливает только грязная водица – и ничего больше.

Не случайно ведь теперь народ с придыханием смотрит советское кино, перечитывает старые советские книги. Даже диссиденты и антисоветчики не создали ничего значительного, как только их оторвали, как Антея от матери, от ненавидимой ими советской почвы. Поэтому и либералы если зачитываются, то старыми романами своих поседевших, перепевающих прежние мотивы кумиров.

Эта книга – о нашей великой ушедшей советской культуре – литературе, кино, идеологии, феноменах социальной истории. Об их тайных смыслах, потаённом контексте, отражавшем то общество. Если мы поймем своё прошлое, то станем понимать и себя сегодняшних.

К советской культуре нужно возвращаться и возвращаться. Теперь, по прошествии лет, она прочитывается и видится иначе. Это возвращение и происходит в этой книге. На её страницах читатель снова встретится с Ефремовым и Булгаковым, Аксёновым и братьями Вайнерами, фильмом «Ирония судьбы» и песнями Высоцкого, задумается о подоплеке советского Нового года или о… культурном контексте плацкартного вагона и магазинов «Берёзка».

Если книга заставит вас перенестись в прошлое, задуматься о нём, что-то в нём понять, то я буду считать свою задачу выполненной.

Моей жене Ане

Глава 1
«Инженерия человеческих душ»

Поэт и народная революция
(О Блоке)

1

В далёкий, теперь уже баснословный год, когда автор этих строк только родился, Евгений Евтушенко, бывший тогда ещё советским поэтом, а не антисоветчиком в клоунской кепке, так написал об интеллигенции Серебряного века, подвергшей Блока обструкции за признание Советской власти:

 
Вам, кто руки не подал Блоку,
затеяв пакостную склоку
вокруг «Двенадцати», вокруг
певца, презревшего наветы,
вам не отмыть уже навеки
от нерукопожатья – рук.
….
Для мелюзги всегда удача
руки надменной неподача
тому, кто выше мелюзги.
Всегда слепцы кричат: «Продался!» —
тому, кто взглядом вдаль продрался,
когда не видно им ни зги.
 

Затем Евтушенко, правда, сам примкнул к столь презираемой им в 1970 году «мелюзге», «слепцам», которым не дано подняться до уровня Художника, слушающего «музыку времён»… Этим и отличается небольшой ухватистый талантик от гения. Первый очень часто, по причине слабости к бытовым удобствам и глупой славе, легко предаёт высокие идеи, которые на мгновение открылись ему в «волшебном кристалле» вдохновенья.

Но вернёмся к Александру Блоку. Блоковский поворот к большевикам, действительно, был ударом для людей его круга – Мережковского, Гиппиус, Философова и прочих томных девушек в платьях и штанах, любивших мудрено рассуждать о гностицизме, мистике и творческом экстазе и называвших себя по последней французской моде символистами. Блок был единственным гением среди них (как Маяковский – у футуристов, Есенин – у имажинистов). Он был знаменем школы символистов. Он был тем, что лукаво богословствующая и словоблудящая толпа из писателей и поэтов средней руки могла предъявить в качестве свидетельства истинности и плодотворности свой эстетической программы. Чуть ниже, но рядом с ним были лишь Брюсов и Белый, но к ужасу Гиппиус, любившей звать себя «Антоном», и её бородатой жены – Мережковского, и Брюсов с Белым приняли Октябрьскую революцию. По-своему, с истерическими вывертами, но приняли!

Причём нельзя сказать, что Гиппиус, Мережковский и их друзья были ярыми консерваторами, охранителями царской старины, истово ненавидевшими революцию как таковую. Напротив, они куда больше Блока заигрывали с огненной стихией социального мятежа и водили дружбу не с кем-нибудь, а с эсерами-террористами. В частности, со знаменитым Борисом Савинковым, который, отдыхая в Париже между убийствами царских министров, писал слёзно-мутные повестушки с образами из Апокалипсиса. Интересно, кстати, что после Великого Октября и Савинков, как и его декадентствующие приятели, оказался в рядах антибольшевистских сил и воевал на стороне белых, против социалистической власти и народа, хоть и называл себя «социалистом» и «народником».

Получается,разница между Блоком, с одной стороны, и Мережковским, с другой, не в том, что первый принял революцию, а второй, желая сохранить этическую девственную чистоту, отверг её. Нет, они оба приняли сначала Февральскую революцию (Блок даже входил в комиссию, которую образовало Временное правительство для расследования вопроса о «предательстве царской семьи в пользу Германии»). Но, приняв эту интеллигентскую, верхушечную «революцию», по сути, политический переворот, Блок в ней быстро разочаровался, а когда на смену ей пришла как девятый вал настоящая, народная революция, он решил быть со своим народом. А Мережковский с Гиппиус отказались, назвав этот народ «толпами хамья». Об этом хорошо написал Евтушенко в уже процитированном мной стихотворении:

 
Художник, в час великой пробы
не опустись до мелкой злобы,
не стань Отечеству чужой.
Да, эмиграция есть драма,
но в жизни нет срамнее срама,
чем эмигрировать душой.
 
 
Поэт – политик поневоле.
Он тот, кто подал руку боли,
он тот, кто понял голос голи,
вложив его в свои уста,
и там, где огнь гудит, развихрясь,
где людям видится Антихрист,
он видит всё-таки Христа.
 

Сам Евтушенко, кстати, как мы теперь знаем, «великой пробы» не выдержал, до «мелкой злобы» опустился и стал «Отечеству чужой».

2

У Блока есть замечательная по содержанию статья – «Интеллигенция и революция», написанная в январе 1918 года и напечатанная в левоэсеровской газете «Знамя труда» (Блок был не большевиком, а левым мистиком-народником и среди партий многопартийной ещё Советской власти ему были ближе левые эсеры). В этой статье поэт полемизирует с теми своими знакомцами из интеллигентского сословия, кто, испугавшись хаоса и буйства революции, завопил: «Россия гибнет!», «России больше нет!». Блок не соглашается с этим и говорит пророческие слова: «России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и – по-новому – великой». Так оно и вышло.

Но откуда поэт почерпнул такую уверенность? Полагаю, он верил в силу и мощь своего народа, в его энтузиазм, в целеустремлённость и волю вождей, которых выдвинет революционный народ. Короче, Блок верил в творческую состоятельность народной революции.

Он увидел разницу между интеллигентской февральской и подлинно народной, по Блоку – почти космической – революцией Октября: «Теперь, когда весь европейский воздух изменён русской революцией, начавшейся „бескровной идиллией” февральских дней и растущей безостановочно и грозно, <…> поток, ушедший в землю, протекавший бесшумно в глубине и тьме, – вот он опять шумит; и в шуме его – новая музыка». И эта революция, охватившая многомиллионные низы империи, революция поднявшегося народа несла с собой не лозунги «парламента», «разделения властей», «конституции», о чём твердили февралисты, а требование… обновления мира, прихода более справедливой и чистой жизни! «„Дело художника, обязанность художника – видеть то, что задумано, – пишет Блок, – слушать ту музыку, которой гремит разорванный ветром воздух”. Что же задумано? Переделать всё. Устроить так, чтобы всё стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, весёлой и прекрасной жизнью».

Ни больше, ни меньше! Декадентская интеллигенция ползала по земле, пища об европейских демократических институциях, о национальном демократическом государстве, не идя дальше требований политических свобод a la буржуазная Европа, а народ мечтал о царстве справедливости! И с кем по пути поэтам и художникам – спрашивает Блок – с пресмыкающимися перед обветшалыми кумирами буржуазной Европы или с народом, рвавшимся в новую эру, в новый эон? Ответ очевиден.

И затем поэт констатирует, будто припечатывая к доске позора своим чеканным словом тех, кто сейчас любит посплетничать об «Октябрьском перевороте»: «Когда такие замыслы, искони таящиеся в человеческой душе, в душе народной, разрывают сковывавшие их путы и бросаются бурным потоком… – это называется революцией. Меньшее, более умеренное, более низменное – называется мятежом, бунтом, переворотом. Но это называется революцией».

Итак, Октябрьская революция против Февральского переворота. Народная стихия против интеллигентского кривлянья с красными бантами на лацканах. Принять путь восставшего народа – значит последовать за высшими гениями русской национальной культуры – уверен Блок. «Передо мной – Россия: та, которую видели в устрашающих и пророческих снах наши великие писатели, тот Петербург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь назвал несущейся тройкой», писал он и заключал: «Русские художники имели достаточно „предчувствий и предвестий” для того, чтобы ждать от России именно таких заданий. Они никогда не сомневались в том, что Россия – большой корабль, которому суждено большое плавание. Они, как и народная душа, их вспоившая, никогда не отличались расчётливостью, умеренностью, аккуратностью… Для них, как для народа, в его самых глубоких мечтах, было всё или ничего».

3

Вадим Валерианович Кожинов ещё в 1990-е годы открыл тот факт, который усердно замазывали в былые времена те, кто хотел превратить историю Великой Революции в хрестоматийный глянец. В 1917–1921 годах борьба велась не между революционерами, мечтавшими о социализме и коммунизме, и белыми – реакционерами, желавшими вернуть монархию и старый строй. Реакционеры, монархисты, черносотенцы проиграли свою борьбу в марте 1917-го, когда царь отрёкся от престола. С октября 1917-го друг другу противостояли не роялисты и революционеры, а сторонники Октябрьской революции и Февральского переворота, как об этом и написал Блок в «Интеллигенции и революции». «Белыми» (на манер французских роялистов) защитников Учредительного собрания и объявленной им «Российской демократической республики» именовали только большевики, желая уличить их в том, что они якобы мечтают о «царском троне». Сами же колчаковцы, деникинцы и врангелевцы именовали себя «добровольцами», «демократами», «русскими националистами». И были они за демократию европейского типа. Некоторые из них, правда, желали установления монархии, но не той, что была в России до февраля, а конституционной, на английский манер, с парламентом…

Понятно, что эти идеи – конституционализм, либеральный национализм, парламентаризм – были мало понятны простым крестьянам, которые и слов-то таких не знали. Крестьянам гораздо яснее были большевистские лозунги о земле, мире и власти Советов. Крестьянами двигала вековечная мечта о царстве справедливости, отразившаяся в фольклоре, сказаниях и песнях, в многочисленных народных ересях, что так ярко изобразил Бердяев в «Истоках и смысле русского коммунизма». И Блок принял Октябрьскую революцию и Советскую власть, встав на сторону этого народа, в отличие от своих бывших сотоварищей – писателей и поэтов-декадентов Серебряного века, взявших сторону февралистов – представителей обуржуазившихся высших классов. Те вопили, что «победил хам!». Надо сказать, действительно, народное возмущение сопровождалось перехлёстами и даже варварством и вандализмом – это правда, которую тоже скрывать нельзя. Восставшие крестьяне, рабочие, солдаты сжигали библиотеки, уничтожали шедевры искусства во дворцах и имениях, которые они занимали. Революционная стихия, как и вешняя вода, не может не нести с собой грязную пену и мусор.

И Блоку не меньше, чем антисоветчикам-декадентам, было горько видеть это. Поэт был далёк от того, чтоб оправдывать вандалов. Но он понимал, что у такого поведения есть свои причины. В той же статье Блок пишет: «Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? – Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? – Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему – мошной, а дураку – образованностью». При этом Блок уверен: революция, как и всё, имеющее в своей основе высокую мечту, в итоге переплавит зло в добро. Открыв широчайшие перспективы детишкам крестьян, рабочих, извозчиков, прачек, кухарок, революция породит новую культуру – достойную наследницу старой, и дети тех, кто жёг в 1918-м библиотеки и столетние парки в барских усадьбах, сами станут учёными, писателями, поэтами, педагогами, инженерами… Вслушайтесь, какая вера в творческую силу народа сквозит в словах поэта! «Не бойтесь разрушения кремлей, дворцов, картин, книг. Беречь их для народа надо; но, потеряв их, народ не всё потеряет. Дворец разрушаемый – не дворец. Кремль, стираемый с лица земли, – не кремль. Царь, сам свалившийся с престола, – не царь. Кремли у нас в сердце, цари – в голове». Так и должно быть, Блок ведь – великий русский поэт, а великий художник всегда отталкивается от народной культуры, его творчество народно, он с народом связан теснейшей и глубинной связью.

И Блок оказался прав. Появились из выпущенного на свободу половодья народного крестьянские сыны – поэт Твардовский, полководец Жуков и тысячи, тысячи тех, без кого уже невозможно представить русскую культуру, культуры других народов СССР.

А что же старорежимные интеллигенты, гордившиеся своей «культурностью» и не подавшие руки Блоку, поскольку он-де «продался хамам»? Возьмём, к примеру, ту же Гиппиус. В 1918 году она подарила знакомцу по символистскому цеху свой сборник «Последние стихи», буквально нашпигованный ядом ненависти к Октябрьской революции. Блок ещё довольно осторожно и мягко на него отреагировал:

 
И что Вам, умной, за охота
Швырять в них солью анекдота,
В них видеть только шантрапу?
 

Мог бы и посильнее что-нибудь сказать. Совсем другие слова, похлеще, вспоминаются, когда читаешь эти злобные строфы:

 
Мысли капают, капают скупо,
нет никаких людей…
Но не страшно… И только скука,
что кругом – всё рыла тлей.
 
 
Тли по мартовским алым зорям
прошли в гвоздевых сапогах.
 

«Мартовские алые зори» – это идеалы февральской революции (по новому стилю она была в марте). А «нелюди» с «рылами» – это… родной русский народ в серых шинелях с большевистскими красными флагами… Настоящий, реальный народ, а не тот цветистый лубок, который за него принимали завсегдатаи декадентских салонов.

Для этой «восставшей черни» «изящная» символистская поэтесса не жалеет самых грубых ругательств. Они у неё и «дьяволы и псы», и «ночная стая» и «серые обезьяны»!

 
Ночная стая свищет, рыщет,
Лёд по Неве кровав и пьян…
О, петля Николая чище,
Чем пальцы серых обезьян!
 

«Петля Николая» – это та самая петля, которой были удушены декабристы – Пестель с товарищами по приказу Николая Первого. Стихотворение Гиппиус обращено к декабристам (она даже называет их – «Рылеев, Трубецкой, Голицын») и как бы упрекает их: «…смотрите что творит ваш „освобождённый народ”»! Теперь ей, «певице Свободы» Гиппиус, мил уже Николай с его виселицами и шпицрутенами! Теперь она желает, чтоб «хамьё» загнали в «старый хлев самодержавия», который декадентка ещё недавно проклинала:

 
И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь!
 

Кстати сказать, что за святыни имеет в виду дама, которая воспевала со своим мужем половые извращения и мерзкий антихристианский оккультизм? Известно какие – для этих господ нет ничего святее… западной, либеральной, буржуазной «демократии» – с парламентом, с чинными депутатами, спорящими о процедурах, в то время как народ продолжает бедствовать… Казалось бы, кому придет в голову поэтизировать, воспевать громоздкую политическую машину с трудно произносимым и ещё труднее лезущим в стих названием «Учредительное собрание»? Но Гиппиус смогла!

 
Наших дедов мечта невозможная,
Наших героев жертва острожная,
Наша молитва устами несмелыми,
Наша надежда и воздыхание, —
Учредительное Собрание, —
Что мы с ним сделали…?
 

Разве способна понять эта «либеральная Муза» слова Блока о народе, мечтающем о справедливости и о том, что настоящий художник должен быть непременно на стороне мечтающего и страдающего народа? Она же настоящая зомбированная сектантка, только сектанты хоть Богу молятся, скудно и худо ими понимаемому, а наши интеллигенты-декаденты – Учредительному Собранию! Понятно, что Ленин на пару с матросом Железняком, распустившие это собрание (поскольку для них оно было никаким не Богом, а кучкой политиканствующих буржуа, не имеющих отношения к истинному народному волеизъявлению), – «ужасные кощунники», которым «прощения нет».

И как же кончили эти господа, проклявшие свой народ, объявившие его «обезьянами» и «хамами»? Плохо кончили. Господин Мережковский – муж Гиппиус – тем, что в оккупированном немцами Париже по радио приветствовал Адольфа Гитлера, сравнив усатого фюрера с… Жанной д‘Арк! Его поклонники уверяют, правда, что не в Париже, а в Биаррице и не Гитлера с Жанной д‘Арк, а Сталина с антихристом… Но при этом он сделал это в присутствии немцев, вызвав их аплодисменты, в то время, когда его стране грозило немецкое вторжение! Это ли не коллаборационизм?

Зинаида Николаевна недалеко ушла от мужа. Правда и её нынешние антисоветчики-литературоведы пытаются «отмазать». Пишут, что она осудила речь мужа, что в своих дневниках обзывала немцев «чёрными роботами». Но давайте заглянем в эти её дневники. Июнь 1941 года. Гиппиус получила известие о нападение Германии на Россию-СССР, на её Родину, что ни говори. Гиппиус пишет: «Два слова только: сегодня Гитлер, завоевавший уже всю Европу, напал на большевиков. Фронт – от Ледовитого океана до Чёрного моря. Помогают Финляндия, Румыния и др. Объявление войны любопытно». То есть Гитлер у неё напал не на Россию, а «на большевиков», и ей, видите ли, любопытно, чем же всё кончится? Будто речь не о родном народе, а о подопытном лабораторном животном.

Ах да, она же сама в «Последних стихах» называла всю Россию помимо горстки демократствующих декадентов и декадентствующих демократов «серыми обезьянами».

Ненависть к своему народу всегда только так и кончается. Тем, кто сегодня осуждает поэта Блока за то, что он принял советскую народную революцию, стоит подумать о бесславном конце «руки не подавших» Блоку.

«Чтоб жить не в жертву дома дырам…»
(О Маяковском)

1

Каждый год 19 июля – в день рождения поэта Владимира Маковского – я думаю о том, что если бы сохранился Советский Союз, то в этот день проходили бы громкие торжества. По телевизору показывали бы фильмы и передачи о «пролетарском трибуне», в музее Маяковского были бы конференции… Сейчас же в этот день полная тишина. Нынешняя власть предпочитает «не замечать» эту дату.

Думаю, сам Владимир Владимирович был бы этому очень рад. Нелюбовь к себе со стороны власти, которая уничтожила социализм, поливает грязью Ленина и Сталина, всячески восхваляет Колчака и Шкуро, поэт революции без сомнений воспринял бы как комплимент. Он ведь писал в одной из статей: «Если встанет из гроба прошлое – белые и реставрация – мой стих должны найти и уничтожить за полную для белых вредность».

Но мы, для кого советский социализм – не тупик, а напротив – высший взлёт истории нашей Родины, не можем не вспоминать В. В. Маяковского. Поэта, который всю свою творческую силу – а она у него была велика! – поставил на службу «атакующему классу», рабочим и крестьянам, поднявшимся на своих господ, скинувшим их прогнившее государство и впервые начавшим величайшее в мире строительство – социализма!

2

Для меня есть в этом и личный момент. Ведь именно через творчество Маяковского мне некогда открылся огромный и полный чудес Континент Поэзии. Конечно, ещё в детстве я слышал стихи Пушкина, конечно, я знал стихи Есенина и других русских поэтов, но, увы, как-то это не особо трогало меня – мальчишку с рабочей окраины приуральского города. Но однажды, когда мне было 14 лет, я раскрыл книгу стихов Маяковского, прочитал:

 
Вам ли понять,
почему я спокойный
насмешек грозою
Душу на блюде несу
К обеду идущих лет…
 

и тут же влюбился в его космическую ширь и образность, в его силу и пафос. Надо ли говорить, что тогда я начал писать и свои первые юношеские стихи (а кто из советских ребятишек не писал стихи? Тогда ведь мечтали стать поэтами, а не банкирами!) – и они были «под Маяковского»…

Стихи я потом писать бросил, но любовь к Маяковскому осталась на всю жизнь. В юности, пришедшейся на перестройку, открывшую нам русский Серебряный век, я, конечно, больше ценил его ранние, футуристические вещи – «Владимир Маяковский», «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник» (последнюю я столько раз перечитывал, что выучил наизусть!). С годами мои эстетические вкусы изменились, я стал ценить ясность и глубину классики, полюбил Пушкина. И у Маяковского (который, кстати, тоже прошел путь от футуристического отрицания Пушкина до благоговения перед ним) я полюбил его более зрелые и поздние вещи: «Люблю», «Про это», «Владимир Ильич Ленин», «Хорошо», «Во весь голос»… Всякий классик (трибуну, правда, это определение не понравилось бы, но факт есть факт!) многогранен, и для каждого возраста у него – своя грань.

Про Маяковского обычно говорят: поэт революции. Это правда, но правда сама по себе мало что говорящая, почти бессодержательная. Мало ли кто принял Октябрьскую революцию! Маяковский и Брюсов, Есенин и Клюев, Блок и Устрялов, Махно и Брусилов… Их сотни! И каждый по своим причинам. Устрялов её принял как патриот, увидевший в Ленине собирателя России, Махно – как анархист, увидевший в Ленине предтечу Коммунии, Блок – как мистик-символист, для которого большевики – новые варвары, разрушающие старую культуру и открывающие «новые зори», Клюев – как сектант-народник, которому декреты Ленина напомнили старообрядческий «игуменский окрик». У каждого была своя революция и свой резон отвергать «старый мир».

Почему же Маяковский встал на сторону большевиков? Неужели потому, что он был футурист, ниспровергатель в области искусства, для которого, дескать, естественно и логично поддерживать и политическую революцию?

Думаю, что нет. Во-первых, самые проницательные из читателей раннего Маяковского, когда он ещё щеголял в жёлтой «кофте фата», не признавали его футуристом. Художник Репин, восхитившийся свежестью восприятия нового поэта, говорил Чуковскому: «Да какой же он футурист? Он – реалист!» И, во-вторых, сам Ленин отказывался признавать сомнительный силлогизм «революционер в искусстве обязательно сторонник большевизма». Ленин не любил футуризма, считал его не социалистическим, а крикливо-анархистским искусством (а анархизм он определял как «вывернутую наизнанку буржуазность»). Михаил Лифшиц потом подвёл под это суждение Ильича солидный философский базис и доказал неизбежность смычки классического, в глубине своей народного и реалистического искусства и социализма. По Лифшицу, Пушкин гораздо более антибуржуазен, чем футурист Бурлюк, который даром что эпатировал буржуа, рисуя на лбу аэроплан, а закончил жизнь в буржуазнейшем благополучии в Нью-Йорке и отказался в 1965 году от предложения принять советское гражданство!

Буржуазность в области культуры – это мещанство (как в классическом его виде – с канарейками и слониками, так и в превращённом – с аэропланом на лбу). А Маяковский больше всего в жизни ненавидел мещанство. Им двигала мощная энергия антимещанства (как Горьким, только тот веровал в «народушко бессмертный», а Маяковский – в пролетариат как в символ творческой мощи). Маяковский больше всего не терпел лицемерия и пошлости. Не терпел физически, до боли (а он был очень нежным и ранимым человеком, несмотря на огромный рост, монументальную внешность и бас!). Бенедикт Сарнов написал про него: «Это очень несчастный человек. Бесконечно уязвимый, постоянно испытывающий жгучую боль… одинокий, страдающий. Главные чувства… – огромная жажда ласки, любви, простого человеческого сочувствия». Для Маяковского коммунизм был идеальным обществом, где нет одиночества, боли от обмана и предательства, фальши и пошлости. Где все честны друг с другом, все друг друга уважают, стараются понять, если любят или не любят кого-то – так и говорят! Он и писал об этом своём идеале:

 
Чтоб не было любви – служанки
замужеств,
похоти,
хлебов.
Постели прокляв,
встав с лежанки,
чтоб всей вселенной шла любовь.
Чтоб день,
который горем старящ,
не христарадничать, моля.
Чтоб вся на первый крик: – Товарищ! —
оборачивалась земля.
Чтоб жить не в жертву дома дырам.
Чтоб мог в родне отныне стать
отец по крайней мере миром,
землёй по крайней мере – мать!
 

Всемирная община братьев и сестёр, мир всеобщей любви – вот идеал! Дореволюционная Россия с её чиновничеством, рангами, показной религиозностью, карьеризмом и скромными мечтами о мещанском уюте, которые так едко высмеял Чехов (и столь идеализируемая сейчас антисоветчиками) была для Маяковского апофеозом пошлости, невыносимого лицемерия и притворства. Революция же была для него, напротив, «глотком свежего воздуха», возможностью сконструировать новое общество, основанное на откровенности, искренности, правде, справедливости. Перестроить всё сверху донизу – от государства до семьи. Таков был пафос наших российских «ревущих двадцатых» – утопичных, революционных, экспериментаторских.

Именно этот пафос честности в отношениях, откровенности, доходящей до трагизма, и подкупает в Маяковском.

3

А ещё Маяковский был человек откровенно городской. Он вырос на улицах города (об этом хорошо написал в своих воспоминаниях Асеев), он в своих стихах разговаривал с водосточными тубами и трамваями, он придумывал новый язык, чтоб дать его безъязыкой улице, городской толпе. Одиночество Маяковского – это одиночество в толпе большого города. Характерная для него смесь ранимости и внешнего, показного нахальства – это тоже свойство городского жителя, который, если нужно, умеет и локтями пробить себе дорогу в «подземке». Маяковский был восхищён индустриализмом, прогрессом, наукой. Он с его тончайшим эстетическим чувством, разумеется, понимал и ценил красоту природы, и даже чувствовал вину перед «багдадскими небесами», но всё же природа для него – «вещь неусовершенствованная». Лирическое очарование русской деревни ему незнакомо, говоря языком Есенина, жеребёнку он бы предпочел поезд…

И все эти его особенности опять-таки были совершенно противоположны духу стареющей романовской империи, которая некогда начиналась с бритья бород и переодевания в западные костюмы (и, думаю, это Маяковскому понравилось бы, недаром Синявский находил в его стихе сходства с державинским!), а закончилась фальшивым стилем а-ля рюс при Александре Третьем и Николае Втором, когда великие княгини появлялись на балах в кокошниках, а наследник Петра на русском престоле сам обзавёлся бородой.

Элита стала славянофильствовать, причём именно в то время, когда России стали как воздух необходимы инженеры, техника и университеты… Многим стало ясно, что это лжеславянофильство – не столько патриотизм (как провозглашал официоз), сколько прикрытие довольства тем, что страна превратилась в «аграрный придаток». Мечта об индустриальном рывке, о техническом преображении страны – это тоже то, что сблизило Маяковского с большевиками.

Итак, адресатом стихов Маяковского был горожанин. Но, как мы выяснили, никоим образом не мещанин, который формально ведь тоже горожанин (само слово «мещанин» пришло к нам из польского языка, где mieszczanin означает «житель города»). Но нельзя сказать, что Маяковский и интеллигентский поэт (за исключением, может, раннего, экспериментаторского периода, творения которого, действительно, до сих пор интересуют интеллигентов-радикалов и авангардистов). Тогда кто же те обитатели городской улицы, к кому обращается поэт? Сам он называл их пролетариями, но я бы, скорее, обозначил как «демиургов-мастеров» (я ведь писал, что пролетарии для Маяковского – символ творцов, для которых Хлебников придумал особое имя – «творяне»). И не случайно пик популярности Маяковского приходится на 1930-е (Сталин в 1935 году запретил нападки на поэта со стороны рапповцев, а Сталин хорошо чувствовал настроения масс!) с их пафосом индустриализации, строительства городов и заводов, полетов через полюс и в стратосферу… Это они, молодые люди 1920-х – 1930-х, охваченные энтузиазмом трудовых свершений, покорители полюса и неба, беззаветно любили Маяковского, учили его стихи, подражали им в своих виршах… Что осознавал и сам Маяковский, который с гордостью говорил от лица газеты «Комсомольская правда»: «Наш чтец – это вузовская молодёжь, это рабочая и крестьянская комсомолия, рабкор и начинающий писатель». Советская молодёжь всегда окружала Маяковского при жизни, искренне приветствовала его выступления (за редкими исключениями вроде рокового, предсмертного его вечера в Плехановке), молодёжь продолжала его любить и после его ухода.

Эти молодые мастера – в отличие от мещан, которые оторвались от народа и презирают его, считая, что он не понимает «изячного»! – были плоть от плоти выходцы из народа. И ещё и по-этому Маяковский был им понятен. Литературовед В. Тренин хорошо показал, что зрелый и поздний Маяковский напоен мотивами фольклора, его стих все больше походит на народный раек, причём это не подражание, это растет из самой сути поэтики Маяковского, но парадоксально похоже на народное творчество. Пример – сокращенные слова, вроде «ясь». Тренин правильно отмечает, что Маяковский здесь похож на Пушкина, которого современная ему критика тоже ругала за выражения вроде «конский топ», не замечая, что так говорит народ.

И, кстати, именно поэтому стихи Маяковского нельзя просто просматривать глазами как интеллигентски-модернистскую поэзию. Их, как народный стих, нужно обязательно читать вслух, что любил делать и сам Маяковский.

4

Если уж мы заговорили о Пушкине, то есть и ещё одна параллель, которую почти не замечают. Я говорю о фатализме обоих поэтов. Маяковский верил в судьбу и как бы играл с ней. Его любимой игрой были карты, и в них он «резался» отчаянно, ночи напролёт, тяжело переживая проигрыши. А ведь в основе карточной игры тоже вера в счастливый случай.

Но самое главное – самоубийство Маяковского тоже было игрой. В его револьвере в то роковое утро был всего один патрон. По сути это была «гусарская рулетка» (русская – как её ещё называют). Кстати, это был не первый случай для Маяковского. Он стрелялся до этого дважды – в предреволюционный период. И оба раза так же – с одним патроном в револьвере.

Фатализм, как я сказал, сближает Маяковского с Пушкиным. Пушкин тоже был отчаянный картёжник, верил в приметы (из-за перебежавшего дорогу зайца он не поехал в Петербург и не принял участие в восстании 14 декабря). Его несокрушимая вера в судьбу отражена в повести «Метель», в «Капитанской дочке». Многие философы, кстати, считают, что идея судьбы – базовая для русского национального самосознания с его вечной надеждой на «авось» и что фатализм Пушкина – очень русская черта. Тогда то же можно сказать и о Маяковском. И это подтверждает вывод литературоведа Тренина о народности творчества, да и личности пролетарского поэта.

Однако не в меньшей мере характерным свойством русского мировоззрения считается стремление к абсолютному, жажда победы над злом и смертью. При этом невольно вспоминается, что Маяковский был страстным сторонником идеи всеобщего воскрешения. Поэт считал, что при коммунизме наука разовьется так, что учёные получат возможность возвращать к жизни (по сохранившимся биоматериалам) как минимум лучших представителей ушедших поколений. Об этом он прямо пишет в поэме «Про это», где изображена «лаборатория человечьих воскрешений» ХХХ века, и поэт вполне серьёзно обращается к ученому той эпохи и страстно просит воскресить его, Владимира Маяковского, потому что:

 
Я своё, земное, не дожил,
на земле своё недолюбил…
 

В сатирической пьесе «Клоп» учёные будущего воскрешают мещанина Присыпкина, правда, не целенаправленно, а по случайности (его тело оказалось в глыбе льда во время пожара в 1920-х).

Идея воскрешения в будущем была у Маяковского ещё в ранних произведениях, так, в дореволюционной поэме «Человек» её лирический герой – поэт Маяковский – переносится через тысячу лет и с удивлением обнаруживает, что улица Жуковского, где он жил – «уже Маяковского тысячу лет».

Всё это не случайно. В 1920-е годы идея «научного воскрешения», восходящая к философии русского мыслителя-космиста Николая Федорова, была очень популярна среди многих коммунистов, даже высокопоставленных. Например, её поклонником был А. В. Луначарский. Возможно, таков был один из аргументов за сохранение тела Ленина – чтобы легче воскресить вождя учёным коммунистического будущего. Маяковский страстно верил в собственное будущее воскрешение, об этом есть воспоминания современников. Возможно, это помогало ему преодолевать страх смерти (одну из его многочисленных фобий). Но есть и ещё одно объяснение: любая значительная идеология должна так или иначе ответить на вопрос о смертности и бессмертии, иначе она ведёт к мещанскому гедонизму под лозунгом «однова живём!». Для Маяковского коммунизм был мировоззрением, соразмерным христианству и тоже дающим людям надежду на вечную жизнь. Современный исследователь творчества Маяковского Камиль Хайруллин вообще отводит Маяковскому место в ряду русских мыслителей-космистов, наряду с Федоровым, Циолковским, Умовым, Чижевским, Вернадским. Только Маяковский излагал эти идеи не в философских трудах, а в стихах, полных вселенских гипербол, и тут рядом с ним нужно поставить другого литератора-космиста – Андрея Платонова, для которого тоже свойственна была «космическая ширь», у которого солнце тоже – «пролетарий», вырабатывающий свет.

Потому Маяковский и поддержал народную революцию – потому что он был поэт-космист, поэт-антимещанин, поэт – выразитель мировоззрения народа-творца, мечтавший, как и сам этот народ, строивший социализм, о преобразовании природы и человеческой натуры, о победе над равнодушием, злом, косностью, смертью. И поэтому Маяковский ненавидим нынешней властью – властью мещан, за колбасу, джинсы и жвачку продавших социалистическую Родину – СССР, за виллы и яхты за рубежом предавших и ограбивших свой народ.

Но ненависть эта бессильна. Поэт, как Гулливер среди обезумевших от злости лилипутов, стоит под градом криков и оскорблений и только смеётся над ними своим грохочущим басом. И снова, как в 1920-е годы, вокруг него собирается молодёжь, чутко прислушивающаяся к громам его бессмертных стихов.

Советское общество
в зеркале фантастики И. А. Ефремова

1. Люди высшей формации

Выдающемуся советскому писателю-фантасту Ивану Антоновичу Ефремову принадлежит трилогия, в которой изображается жизнь коммунистического общества будущего. В неё входят произведения «Туманность Андромеды», «Сердце Змеи» и «Час быка». Первое и последнее из них представляют собой развернутые художественные полотна. В «Туманности Андромеды» изображена Эра Великого Кольца (ЭВК) – эпоха гипотетической истории будущего, когда достигшее коммунизма земное человечество вступило в братство разумных существ Галактики – Великое Кольцо, общение по которому производится при помощи радиоволн. В «Часе быка» речь идёт о следующей эпохе – Эре Встретившихся Рук (ЭВР), когда человечество изобрело Звездолёты Прямого Луча (ЗПЛ) – корабли, движущиеся со сверхсветовой скоростью и оказывающиеся в любой точке вселенной за короткое время. Если человечество ЭВК могло общаться с другими цивилизациями лишь при посредстве радиоволн, в ЭВР посланцы людей – отважные звездолётчики отправляются на отдаленные звёзды и планеты, чтоб встретиться с братьями по ра-зуму. По футуристической хронологии Ефремова между двумя этими эрами – около 300 лет (в «Часе быка» в заседании Совета по звездоплаванию участвует Вел Хэг, который прямо называется правнуком Рена Боза – физика, персонажа «Туманности Андромеды»).

И. А. Ефремов как марксист был убежденным сторонником теории прогресса, из которой следует, что каждая новая стадия развития общества представляет собой ещё одну, более высокую ступеньку на лестнице социальной эволюции. Отсюда, по Ефремову, чем дальше продвигается общество по пути прогресса, тем ближе люди этого общества к идеальному, совершенному, гармоничному человеку. Об этом говорил сам И. А. Ефремов в интервью журналу «Молодая гвардия»: «Герои моих романов во многом отличаются от героев литературных произведений, отражающих сегодняшний день нашей жизни… Прежде всего это люди очень далёкого будущего, это люди высшей формации многовекового коммунистического общества. Они отличаются от нас своим совершенством во всём» и далее: «Эти люди продукт совершенно другого общества. Их горе не наше горе, их радости не наши радости. Следовательно, они могут в чём-то показаться непонятными, странными, даже неестественными»¹. И. А. Ефремов иллюстрирует это рассуждение интересным примером: «Мне приходилось наблюдать, как воспринимали наших людей за границей и как мы воспринимаем иных иностранцев. Мы люди высшей формации, социалистической. Мы отрешились от многих старых привычек. Поэтому иностранцам мы кажемся иногда непонятными, странными. А иностранцы кажутся нам подчас просто чудаками. Нас разделяют каких-нибудь пятьдесят лет. А героев моего романа отделяют от современного человека многие и многие века существования всеобщего коммунистического общества»².

Естественно, Ефремов должен был считать, что эта закономерность ещё в большей степени должна распространяться на общество коммунистическое, ведь при коммунизме, по учению марксизма, будут преодолены классовые противоречия, вражда между народами и цивилизациями, отчуждение людей, и уже ничто не будет мешать духовному, культурному, гуманитарному прогрессу идти самыми высокими темпами. Из этого следует, что герои «Часа быка», люди Эры Встретившихся Рук (ЭВР) – Фай Родис, Гриф Рифт, Чеди Даан и другие члены команды звездолёта «Темное пламя» – должны быть совершеннее звездолётчика Эрга Ноора, историка Веды Конг и смотрителя внешних станций Мвена Маса и других людей предыдущей Эры Великого Кольца (ЭВК), персонажей «Туманности Андромеды». Действительно, И. А. Ефремов так и считал, и прямо писал об этом в «Часе быка». Там изображается, как Фай Родис и Чеди Даан просматривают «звёздочку» памятной машины с голограммой Веды Конг, и, в частности, говорится: «Фай Родис отражала ещё одну ступень повышения энергии и универсальности человека, сознательно вырабатываемой в обществе, избегающем гибельной специализации. Фай Родис во всем казалась плотнее, тверже женщины ЭВК (то есть Веды Конг. –Р. В.)… Помимо этих внешне архаичных черт большей психофизической силы и крепости тела, Родис и внутренне отличалась от Веды Конг. Если к Веде любой потянулся бы безоговорочно и доверчиво, то Родис была бы ограждена чертой, для преодоления которой требовались уверенность и усилие. Если Веда вызывала любовь с первого взгляда, то Родис – преклонение и некоторую опаску».

Вместе с тем одно дело – сознательная цель автора литературного произведения, а совсем другое – результат творчества. Творчество тем и отличается от рационального конструирования, что связано с работой подсознания, неконтролируемой и зачастую непредсказуемой для самого автора. Вспомним, с каким неподдельным удивлением А. С. Пушкин отзывался о том, что «его Татьяна» вышла замуж за генерала. Очевидно, что, берясь за перо, Пушкин вовсе не ожидал такого поворота событий в своём романе в стихах. В определённом смысле литературные персонажи этого романа «ожили» и стали действовать по внутренним законам, заложенным в самом произведении (и вытекающим из законов общества и языка). Автор же превратился из демиурга в простого наблюдателя, скриптора, которому остаётся лишь фиксировать происходящее³. Этот закон распространяется и на творчество Ефремова. Если мы внимательно присмотримся к романам «Туманность Андромеды» и «Час быка», то увидим, что вопреки желанию Ефремова представить людей Эры Встретившихся Рук (ЭВР) более гармоничными, сильными, мудрыми, преисполненными жизненной и творческой энергии и в то же время сдержанными и аскетичными, чем их предки из Эры Великого Кольца (ЭВК), на деле все получилось наоборот. Персонажи «Туманности Андромеды» с позиций ефремовского идеала человека сильно выигрывают при сравнении их с героями «Часа быка». И если до сих пор этого не замечали, то виной тому восторженно-некритическое отношение к произведениям Ефремова со стороны читателей⁴.

2. Герои и инфантильные натуры

Персонажи «Туманности Андромеды» – люди героического склада, для которых жизнь – это борьба. Они сильны, цельны, ценят взаимовыручку и всегда готовы прийти на помощь, но при этом умеют рассчитывать только на себя, не превращаются в инфантильные натуры, зависящие от действий коллектива. Они способны на решительные поступки, на твёрдость, не ломаются под грузом обстоятельств, трудности только добавляют им силы. Рассмотрим это на примерах. Эрг Ноор, командир 38-й звёздной экспедиции, спас своих друзей-звездолётчиков от гибели на Железной Звезде, бесстрашно сражался с инопланетными чудовищами – крестами, парализующими людей, сам чуть не погиб от такого чудовища. Пережив тяжелое ранение своей любимой Низы Крит, которая была в параличе пять лет, он не пал духом, не утерял вкус к путешествиям и приключениям. По возвращению на Землю Эрг Ноор вызвался участвовать в ещё одной экспедиции, на корабле «Лебедь», экипаж которого никогда не вернётся на Землю, так как до точки назначения – звезды Альфа Эридана ему лететь 47 лет по корабельному времени и 84 года по времени Земли. Эрга сопровождает в этот путь без возврата его выздоровевшая любимая Низа Крит. Перед отправлением Эрг Ноор вдохновенно восклицает: «Мой опыт звездоплавания ещё более нужен, чтобы довести “Лебедя” до цели»… довести по пути, не пройденному ещё ни одном кораблем Земли и Кольца!» Не случайно Веда Конг говорит ему при последнем решительном объяснении: «Вы настоящий герой и поэтому ненасытны в подвиге».

Мвен Мас, смотритель станций Великого Кольца, ослушался решения Совета и вместе с физиком Реном Бозом пошел на рискованный, опасный эксперимент ради мечты преодолеть световой барьер и встретиться с инопланетными братьями по разуму воочию. Он погубил искусственный спутник, своих сотрудников и чуть было не погиб сам с Реном Бозом. Коря себя за смерть товарищей, он уединился на Острове Забвения – месте пребывания антисоциальных элементов – и там спас девушку по имени Онар от нападения насильника. Примечательно, что Мвен Мас чуть было не убил насильника вопреки отвращению к убийству, воспитываемому у людей коммунистического общества: «Он припомнил всё, чему его учили для битвы врукопашную с опасными животными. Мвен Мас неторопливо поднялся, бросил взгляд в искажённое яростью лицо врага, намечая точку сокрушительного удара…» Насильника спасло только то, что Мвен Мас узнал в нём одичавшего знаменитого математика Бета Лона, который удалился на Остров Забвения также после проведения эксперимента, окончившегося трагически.

Показателен и эпизод, когда на Мвена Маса нападают дикие тигры. Он не теряется, не отказывается от действий, ожидая помощи со стороны, он готов сражаться и даже погибнуть, но только в борьбе: «…как противодействие древнему ужасу загорелась не менее древняя ярость борьбы – наследие бесчисленных поколений безымянных героев, отстаивавших право человеческого рода на жизнь среди мамонтов, львов, исполинских медведей, бешеных быков и безжалостных волчьих стай, в изнуряющие дни охот и в ночи упорной обороны». Заметим, что и здесь поведение Мвена Маса характеризуется как героическое.

И Дар Ветер, оказавшись с Ведой Конг в степях Сибири после поломки винтолёта, также ведёт себя как герой. Безоружный, оказавшийся в безлюдной местности, где помощи ожидать было неоткуда, он спасает Веду от дикого быка: «Дар Ветер, повинуясь могучему инстинкту, стал перед быком, заслонив собой Веду, как тысячи тысяч раз делали его предки». Когда опасность миновала – Дар Ветер прогнал быка разрядом из кабеля винтолёта – благодарная Веда Конг восторженно говорит ему: «Что ж, ведите… герой!» Да и сама Веда Конг не лишена мужества и отваги. Она, будучи историком, раскапывает склады с оружием, сохранившиеся от ставшей тысячелетней древностью эпохи капитализма. Несмотря на древность, оружие это несёт в себе опасность, нередки случаи гибели историков-археологов, так что такая работа также требует настоящего героизма. Веда, как и все женщины романа, лишена кокетливости, женской игривости и несерьёзности, например, она прямо, без обиняков говорит Эргу Ноору о своей любви к Дару Ветру.

Далее, люди, населяющие Эпоху Великого Кольца, отличаются прямодушием, неспособны на ложь, даже ради сострадания, как это видно, например, по отношениям Веды Конг и Эрга Ноора, каждый из которых полюбил другого: Эрг – Низу Крит, а Веда – Дара Ветра. Они самоотверженны, готовы поступиться ради великого идеала не только жизнью – это был бы, так сказать, «героизм одного мгновения», но и материальным благополучием. По предложению Дара Ветра вся планета на год отказалась от увеселительных путешествий и драгоценностей, дабы накопить топливо для полета экспедиции на Альфу Эридана.

Теперь обратимся к людям Эры Встретившихся Рук, изображенным в «Часе быка». Разумеется, они тоже воспитаны в коллективистском гуманном обществе, они признают необходимость жертвовать собой и своим благополучием ради других, они подтверждают это действиями, спасая ценой жизни нескольких человек планету Торманс и её обитателей от пут капиталистического инферно. Но если мы приглядимся к их поведению, то обнаружим некоторые мелкие, но складывающиеся в показательную картину отличия их от людей предыдущей эпохи. Звездолётчики «Тёмного пламени», подлетев к планете Торманс, принимают решение остаться на некоторое время на орбите, дабы изучить жизнь тормансиан, в частности просматривая их телевидение. Поначалу это предложение у некоторых из них вызывает протест, ведь получается, что будут подглядывать за жизнью тормансиан, что не согласуется с коммунистической моралью. Но инженер-пилот Див Симбел развеивает эти сомнения: «…мы… сможем ловить только те передачи, какие предназначены для всей планеты. Иначе говоря, мы увидим и услышим только открытую общественную жизнь». Однако, когда тормансиане обнаружили звездолёт, земные коммунисты Эпохи Встретившихся Рук без зазрения совести подключаются к альтернативной информационной сети Торманса, которую смотрят правители планеты, дабы получать истинную информацию. Они наблюдают за картинками камер слежения, расставленных в лабораториях, на заводах, и вовсе не вспоминают о своём обещании наблюдать лишь открытую общественную жизнь. Затем уже сев на планету, Фай Родис также включала связь с кораблем в присутствии инженера Таэля, ничего не говоря ему об этом, чтоб командир звездолета Гриф Рифт мог рассмотреть инопланетного инженера.

Далее, звездолётчики при помощи обмана получают разрешение на посадку на планету. Фай Родис разыгрывает перед правителем планеты Чойо Чагесом комедию. Она показывает ему запись давнего заседания Совета Земли и убеждает его, что это сеанс связи с Землёй, и что Совет принял решение уничтожить столицу Торманса, прислав второй звездолёт, если правители не разрешат посадку. Многие звездолётчики были возмущены таким поступком, и сама Фай Родис тоже им тяготится, но были и такие, которые им восхищались. Фай Родис пришлось прибегать к обману и для того, чтобы показать некоторым жителям Торманса фильмы о Земле (ведь она обещала правителю планеты этого не делать). Конечно, и в данном случае это ложь ради благого дела, но в то же время она остаётся нарушением коммунистической морали.

У Ефремова говорится об особой осторожности людей коммунистического общества Эры Встретившихся Рук: «Любой человек Земли так осторожен в своих поступках, что проигрывает в сравнении с властителями нашей древности». Но с этой характеристикой резко контрастирует поведение звездолётчиков на планете. Члены экспедиции в другое полушарие планеты, в древнейший заброшенный город Кин-Нан-Тэ Ген Атал, Тор Лик и Тивиса Хенако беспечно скакали на своих роботах – СВФ наперегонки, как дети, попусту расходуя их энергию. Потом они об этом горько пожалели, когда оказались в окружении агрессивных дикарей и им требовалась энергия для создания защитного поля, но было поздно. Естественно, оказавшись на капиталистической планете, полной диких зверей и озлобленных масс людей, они должны были предполагать нечто подобное, но они вели себя как школьники, катающиеся на СВФ на далёкой, давно уже безопасной Земле (собственно, они и вспоминают школу, где Тивиса была чемпионом в скачках на СВФ). И про этих людей Ефремов говорит, что их отличительная черта – осторожность! То же самое можно сказать про поведение Фай Родис во дворце повелителя планеты Чойо Чагеса. Зная, что перед ней коварный тиран, она доверяет ему спасение своих товарищей, попавших в беду во время экспедиции в заброшенный район планеты, и, по сути, по её вине товарищи гибнут. Но Фай Родис во всем винит лишь Чойо Чагаса.

Особого разговора заслуживает её женское кокетство и легкомыслие. К примеру, оказавшись в подземелье с диктатором, она неизвестно зачем флиртует с ним, показывая свою женскую силу только ради забавы и попутно оскорбляя его: «Сексуальная магия действует лишь на низкий уровень восприятия Красоты и Эроса. Хотите попробовать? – предложила Родис и, неописуемо преобразившись, устремила на владыку взгляд широко открытых повелительных глаз, надменно изогнув свой царственно прямой стан. Тёмная сила скрутила волю Чойо Чагаса». И это не единичный случай, что было бы простительно, это манера поведения. Находясь во дворце жестокого и капризного диктатора, уже убедившись в его жестокости (по его тайному приказу только что погибли три её товарища) Фай Родис специально одевается так, чтобы подразнить его, вызвать у него эротический интерес к себе: «Женщины Земли, прирождённые артистки, любили играть в перевоплощение. …Родис,вертясь перед зеркалом (курсив мой. – Р. В.) и перебирая подходящие обличья, остановилась на женщине старой Индии – магарани. Одежда индийской женщины – сари – подходила к случаю. …Сари… может становиться броней и как бы растворяться на теле, открывая все его линии». Конечно, Фай Родис добилась этим лишь ревности со стороны жены правителя, которая обвинила её в том, что она – обольстительница (с чем Родис охотно согласилась, сказав, что такова каждая женщина Земли), и приступа ярости со стороны диктатора планеты, который захотел ею насильно овладеть, а она его оттолкнула (и честное слово, хочется верить Чойо Чагасу, который говорит, что она сама виновата и благодаря её чарам он потерял голову; собственно, это понимала и Родис, которая раньше говорила, что мужчины на таком уровне развития, как Чагас, не властны над инстинктами). А ведь первоначально Чойо Чагас воспринимал её индифферентно, просто как руководителя экспедиции, и так бы и продолжалось, если бы Родис ходила в скафандре и будничной одежде и вела себя сдержанно. На мой взгляд, это поведение весьма неосторожной и даже беспечной и легкомысленной женщины. И ладно бы Фай Родис была какой-нибудь простой жительницей коммунистического общества, плохо знакомой с нравами и психологией диктаторов эпохи инферно. Но она – специалист по эпохе капитализма, прошла специальную психологическую подготовку, позволяющую понимать людей этой эпохи, изучала их ценности. Она знает: в какую опасную игру она играет, но… продолжает это делать, рискуя собой и своими товарищами ради простого женского кокетства!

А во время сеанса связи со звездолётом, когда земляне показывали диктатору и его приближенным земные танцы, Фай Родис, чтоб показать Чагасу, что женщины Земли могут быть эротичными, исполняет перед ним специально подготовленный танец, ритм которого таков, чтобы воздействовать на подсознание мужчины. Даже Олла Дез, другой член экспедиции, замечает, что Родис, будучи командиром экспедиции, ведёт себя как «школьница третьего цикла» (правда, Гриф Рифт не соглашается с этим, и возражает, что Родис владел не эмоцио-нальный порыв, она специально подготовилась к такому танцу; но очевидно, что легкомысленность поступка Родис вовсе не в его спонтанности).

Однако самый впечатляющий эпизод такого рода – это противостояние членов экспедиции в другое полушарие и дикарей на развалинах. Отгородившись от толпы защитным полем, звездолётчики не придумали ничего лучшего, чем медитировать на глазах разъяренных дикарей, вести спокойные философские беседы и много часов ждать помощи с корабля, даже не пытаясь самостоятельно спастись! Конечно, в их смерти виноват и коварный Чойо Чагас, специально подстроивший всё так, чтоб самолёты с солдатами, которые могли их спасти, опоздали. Но трудно винить его одного, они могли бы предвидеть это, в конце концов, они могли бы и должны были не просто ждать, но и самостоятельно предпринять что-либо в это время. Ведь у них было 8 часов, пока работали батареи роботов – СВФ, обеспечивая им безопасность. Правда, они пытались поговорить с дикарями. Выясняется, что те – отказавшиеся подчиняться диктатору планеты и его режиму отщепенцы. Вот вроде бы готовый материал для бунта, который могут возглавить земные коммунисты! Однако звездолётчики решают, что в дикарях нет ничего человеческого, и оставляют их в покое.

Но вот выясняется, что помощь запоздает. И звездолётчики решают не бороться, а… принять смерть! Они мотивируют это тем, что не могут убить даже дикарей, так как этому препятствует коммунистическая мораль. Но в конце концов они всё равно взрывают себя и погребают под останками башни вместе с собой множество дикарей, коммунистическая мораль не мешала им сделать это! Кроме того, одно дело – рациональные рассуждения о том, что выхода нет и нужно просто ждать, а другое – инстинкт жизни, который заставляет действовать, даже когда разум говорит о безвыходном положении. Это до какого упадка жизненной энергии нужно дойти, чтоб вести себя так, как Ген Атал, Тор Лик и Тивиса Хенако в окружении дикарей!

Наконец, в самом начале романа говорится, что вернувшиеся из путешествия на Торманс «жили недолго от сверхнапряжения пути и страшных испытаний». Перед нами опять-таки свидетельство упадка жизненной силы у людей ЭВР. Трудности вместо того, чтоб закалить их, настолько их сломали, что они не нашли в себе сил дальше жить!

Все это являет собой совершенный контраст с героями «Туманности Андромеды». Представим себя на месте Гена Атала перед толпой разбушевавшихся дикарей. Уж Мвен Мас точно не стал бы ждать помощи с корабля и за много часов попытался бы вступить в борьбу с дикарями и спасти себя и своих товарищей, пусть ценой их жизней, если это не удается сделать без крови. Он боролся бы с ними как с дикими животными, даже если бы знал, что это бесполезно и что он погибнет в борьбе (и благодаря этому, скорее всего, он выжил бы, ведь дикари, без сомнений, оценили бы такую волю к жизни и наверняка дрогнули бы)! И точно так же Веда Конг не стала бы кокетничать с диктатором капиталистической планеты, который к тому же сначала и не думал ни о какой эротичности землянки, считая её слишком холодной. Она бы не навлекла на себя гнев его жены, да и самого его не ставила бы в глупое и унизительное положение отвергнутого любовника. Наконец, Эрг Ноор, оказавшийся на месте Грифа Рифта, не сломался бы, не умер бы преждевременно от переживаний и депрессии. Он ещё бы вернулся на Торманс следующим звездолётом – на помощь оставшимся товарищам и возглавил бы коммунистическую революцию!

Итак, каким бы странным это ни казалось на первый взгляд, люди Эры Встретившихся Рук у Ефремова получились беспечными, неосторожными, излишне эмоциональными и игривыми, а главное инфантильными, рассчитывающими лишь на помощь извне, не умеющими защитить себя самостоятельно, не способными пережить настоящие трудности. В них как будто меньше жизненной энергии, воли, цельности. Кроме того, они считают возможным прибегать к обману, подглядыванию, если это во благо других и если это распространяется не на равных им людей такого же коммунистического общества, а на «отсталое» население планеты, застрявшее на этапе капитализма.

3. Будущее – это идеализированное настоящее

Как же это объяснить? Ведь сам Ефремов стремился к совершенно противоположному впечатлению… Мы получим ключ к разгадке, если осознаем, чтолюбое фантастическое произведение, изображающее отдаленное будущее, на самом деле изображает лишь идеализированное настоящее. Будущее, да ещё отстоящее от нашей эпохи так далеко – а Ефремов пишет о людях, которые будут жить через 2–3 тысячи лет после нас, – предсказать практически невозможно. За такой огромный срок происходят разительные качественные изменения в социальной структуре, технологиях, психологии людей. Эру Великого Кольца разделяет с нашим временем такой же промежуток, как нас и классическую античность. Но мог ли античный ученый, опирающийся на физику Аристотеля, предсказать теории современной механики? Это совершенно исключено, потому что в основе физики Аристотеля лежали принципиально иные мировоззренческие положения – о конечности пространства, об энтелехиях вещей, о пяти элементах и т. д. Тогда просто не существовало таких фундаментальных для современной физики понятий, как система отсчета, изотропное пространство, инерция. Более того, если бы античный аристотелианец каким-нибудь чудом о них узнал, они бы показались ему абсурдом. Инерционное движение – это движение без непосредственного воздействия силы, такое физика Аристотеля запрещает. Точно так же ученику платоновской Академии не удалось бы предсказать даже сам принцип современного обучения, ведь представления о книге как источнике истины возникли лишь в средние века, в рамках христианской цивилизации, в античности книга была лишь письмом и безусловно стояла ниже устного знания. И, кроме того, сама классно-урочная система не была известна ни в античности, ни в средневековье, она возникла лишь в Новое время.

Отсюда можно смело заключить, что ефремовские описания школ отдалённого будущего, средств передвижения, научных теорий также могут иметь отношение к чему угодно, но только не к самому этому будущему. Это ярко видно на примере его рассуждений о химических заводах, которые создают искусственную пищу: сахар, пищевые жиры, витамины, гормоны в нужных человечеству количествах (в «Туманности Андромеды» говорится, что человечество ещё не научилось синтезировать животный белок, а в «Часе быка» уже описываются заводы по производству искусственного мяса, молока и желтка). Прошло всего 50 лет со времени написания «Туманности Андромеды» и около 40 лет – со времени написания «Часа быка», а развитие науки уже показало, что решение продовольственной проблемы, скорее всего, лежит не на путях химического синтеза, как считали люди 1950-х – 1960-х годов, когда и писались романы Ефремова, а на путях развития генной инженерии. Генетически модифицированная пища, правда, пока не очень высокая по качеству и небезопасная для здоровья, уже обеспечивает потребности множества людей в развитых странах (вопреки байкам наших либералов эпохи перестройки, в тех же США люди обеспечены продуктами не за счёт фермерства, которое даже при поддержке государства, не прокормило бы и треть населения США, а за счёт продуктов огромных сельскохозяйственных предприятий, где широко используется генная инженерия). Что же можно сказать о способах производства пищи, которые будут через 2 тысячи лет?

Впрочем, и сам Ефремов признавал, что люди такого отдалённого будущего должны казаться нам странными и непонятными. Повторим ещё раз слова писателя-фантаста: «Эти люди продукт совершенно другого общества. Их горе не наше горе, их радости не наши радости. Следовательно, они могут в чём-то показаться непонятными, странными, даже неестественными». Это, действительно, так. Древнему греку, убеждённому в естественности института рабства и лишённому понимания феномена личности в современном смысле слова, странными и непонятными показались бы рассуждения наших современников о равенстве всех людей и о правах человека как такового, неважно: где и от кого рождённого. Но точно так же изображение людей будущего по определению должно быть малоинтересно для людей настоящего. Следовательно,сверхзадача, поставленная Ефремовым перед собой, оказалась невыполненной, и, как ни парадоксально, именно поэтому роман и получил популярность, а не был воспринят публикой как некие абстрактные, не имеющие отношения к нашей реальности фантазии. Герои романа – Эрг Ноор, Мвен Мас, Веда Конг вовсе не выглядят абстрактными и неестественными, они были понятны и близки современникам писателя. Точно так же, как Мвен Мас, какой-нибудь советский ученый тоже пошёл бы на рискованный эксперимент, несмотря на запрет начальства, так же, как Эрг Ноор, какой-нибудь капитан дальнего плавания или лётчик отправился бы в опасное путешествие, из которого практически невозможно вернуться – ради блага всего общества.

Вот и разгадка тайны ефремовских романов о будущем:на самом деле – это романы ни о чём ином, как о настоящем писателя и его первых читателей, о советской цивилизации, в которой они жили, трудились, боролись, мечтали и дерзали. Именно о ней Ефремов только и мог писать, потому что дышал её мировоззренческими флюидами, впускал их в свою плоть и кровь и воспринимал как норму. Конечно, ЭВК и ЭВР Ефремова – это заметно идеализированное советское общество, из которого вычеркнуты все недостатки и изъ-яны, которые были в нём, как и во всяком обществе, в изобилии. Но поскольку действие перенесено в отдалённое будущее, такая идеализация не выглядит искусственной, как было бы, если бы действие разворачивалось в 1950-х годах. За такой масштабный промежуток времени советское общество – своеобразный «костяк» коммунистического общества из романов Ефремова – успеет, по убеждению Ефремова и его читателей, эти недостатки изжить (может, исходя из этой интуиции, писатель так чудовищно отдалил это будущее от наших дней).

Действительно, если внимательно приглядеться к коммунистическому обществу, изображенному Ефремовым, то в нём легко угадываются черты реальной советской цивилизации. Усиленно подчёркиваемое фантастом смешение всех народов и рас – аллюзия настоящего смешения народов в Советском Союзе, где было огромное количество смешанных браков и детей от них, и на уровне бытового общения фактор национальности и даже расы вообще не имел никакого значения. Спиральная дорога, огибающая всю планету – это конечно, сеть железных дорог, покрывшая весь Советский Союз – от Бреста до Владивостока. Идея искусственного производства жиров, витаминов, мяса и молока навеяна успехами советской химии, приведшими к тому, что в быт людей пришли новые вещества и материалы. Бригады работников в Сибири, живущих там во временных городах, так как их постоянное место жительства – тёплые регионы планеты – не что иное, как переосмысление существовавшей в СССР работы «вахтовым методом». Даже школы первого, второго и третьего циклов примерно, с некоторыми отклонениями соответствуют яслям и детскому саду (1-й цикл), начальной школе (2-й цикл) и средней школе (3-й цикл). Знаменитые подвиги Геркулеса, которые венчают школьное образование и подготавливают к первому высшему образованию, тоже имеют прямой аналог в советской действительности. Только нужно отвлечься от псевдоантичного антуража, который лишь вводит в заблуждение, и взглянуть в корень. По Ефремову, подвиги Геркулеса – это работа юношей и девушек в госпиталях, на отдалённых островах, где нужны люди для борьбы с болезнями и дикими животными, то есть это общественно-полезная деятельность, в ходе которой раскрываются склонности молодого человека (к греческому Гераклу это, кстати, не имеет никакого отношения: он очищал Авгиевы конюшни не из любви к человечеству, а исполняя приказы Еврисфея и получая возмездие за преступление). Но в СССР тоже было распространено убеждение, что после окончания средней школы юноше или девушке хорошо бы поработать на производстве, «увидеть жизнь» и лишь потом идти в вуз, получать специальность. Эту мысль Ефремов и облёк в античные формы, присовокупил клятву из «Агни-Йоги», и получился красивый рассказ о подвигах Геркулеса.

Остров Забвения, где живут антисоциальные элементы, не желающие участвовать в коллективном труде Большого Мира – развернутая метафора советской тюрьмы. Отличие состоит лишь в том, что нарушители коммунистических норм жизни прибывают на Остров Забвения добровольно, а в тюрьму помещают насильно. Сходство же в системе ценностей Острова Забвения и тюрьмы полное. И. А. Ефремов пишет: «Отправлявшиеся на остров Забвения уходили из-под опеки общества, в котором каждый охранял другого и помогал ему», и далее конкретизирует: «Остров Забвения – глухая безыменность древней жизни, эгоистических дел и чувств человека. Дел, забытых потомками, потому что они творились только для личных надобностей, не делали жизнь общества легче и лучше, не украшали её взлетами творческого искусства». Перед нами точное изображение психологии тюрьмы, где каждый сам за себя, где нельзя никому доверять, никого просить о помощи, так как рискуешь в ответ на наивное доверие получить изощренное издевательство и унижение. Особенно резким контраст перехода от нормальной жизни к тюремной был для человека советского общества, где господствовал пафос коллективизма и взаимопомощи (капитализм с его духом конкуренции ближе к мировоззрению тюрьмы, и не случайно и у нас, и на Западе развитие капитализма сопровождается ростом преступности).

Наконец, даже мелкие несообразности в «Туманности Андромеды» выказывают скрытый смысл романа, связь его с контекстом советской действительности. Так, в одной из глав романа описывается заседание всепланетного Совета, где разбирается поступок Мвена Маса и Рена Боза, приведший к трагедии – смерти их сотрудников-добровольцев. Председатель Совета Гром Орм заявляет: «Для Рена Боза я вообще исключаю ответственность. Какой ученый не воспользуется предоставляемыми ему возможностями, особенно если он уверен в успехе». Ответственность Гром возложил на одного лишь Мвена Маса, так как он, будучи руководителем станции Великого Кольца, предоставил её для проведения эксперимента. «Мудрость руководителя заключается в том, чтобы своевременно осознать высшую для настоящего момента ступень, остановиться и подождать или изменить путь, – говорит Гром Орм и делает вывод: – Я предлагаю Совету оправдать Мвена Маса в личных мотивах поступка, но запретить ему занимать должности в ответственных организациях планеты». Сам Гром Орм также добровольно подает в отставку с поста председателя Совета, так как именно он предложил кандидатуру Мвена Маса на должность руководителя станции.

Всё это выглядит как абсурд с точки зрения правил организации коммунистического общества. При коммунизме, по учению марксизма, нет разделения труда, и, более того, наука становится уделом не узкой элиты, а всего общества в силу развитой системы образования; значит, Мвен Мас – такой же учёный, как и Рен Боз. Либо они должны отвечать вместе, либо не должен отвечать никто. Кроме того, коммунизм – это общество, где нет институтов власти, которые могли бы запрещать кому-либо участвовать в управлении обществом. Да и непонятна сама формулировка «ответственные организации планеты». Коммунизм – это свободная федерация самоуправляющихся общин, каждая из которых – ответственная организация. В рамках этой системы не может быть отдельных организаций, чьи решения не значимы для входящих в них людей и не влекут за собой ответственности. Итак, Ефремов описывает совершенно невозможную ситуацию для общества коммунистического типа. В коммунистическом обществе никто бы не осуждал Мвена Маса и Рена Боза за их поступок, тем более сотрудники, погибшие при эксперименте, были добровольцами, и Мвен Мас, и Рен Боз не принуждали их к участию в эксперименте и, значит, не должны нести за них ответственность. Более того, и сами Мвен и Рен подвергали себя смертельной опасности (Рен Боз чуть не погиб при взрыве) и, следовательно, были с ними в одинаковых условиях. Зато всё это очень хорошо отражает реалии советского общества, ведь в нём в случае такого трагического исхода эксперимента, действительно, обвинили бы не столько ученых, сколько руководителя научного учреждения, в котором происходил эксперимент, и если бы не нашли его личной вины в трагедии, то как минимум лишили бы права занимать руководящие должности.

4. Сталинизм и застой

Но советское общество имело несколько периодов развития (впрочем, как и коммунистическое общество Ефремова).Какой же период был отражён в «Туманности Андромеды»? Вопрос риторический; естественно – период позднего, послевоенного сталинизма, когда этот роман задумывался и обдумывался писателем (напомним, что «Туманность Андромеды» вышла в свет в 1957 году, а была написана в 1955–1956 годах, следовательно, она вызревала в творческой лаборатории фантаста в конце 1940-х – начале 1950-х). Этому предположению очень легко найти подтверждения в самом тексте. Эпоха, описываемая в романе, носит название Эры Великого Кольца, так как именно тогда земляне открыли для себя братьев по разуму и вступили в Великое Галактическое Кольцо – союз цивилизаций нашей галактики, позволяющий им обмениваться информацией, научными, культурными достижениями (правда, лишь при помощи теле-и радиопередач, так как перелёты с планеты на планету заняли бы сотни и тысячи лет). Заметим, что во всех этих цивилизациях достигнут коммунистический уровень социального развития. Если добавить к этому, что до начала Эры Великого Кольца человечество Земли ощущало себя единственной цивилизацией в галактике, то вопрос прояснится. Рубеж 1940-х – 1950-х годов в СССР также стал периодом, когда Советский Союз, до этого бывший единственным социалистическим государством на Земле, обрёл своеобразных «братьев по социальному строю». В Восточной Европе на Дальнем Востоке, затем и в Северном полушарии, на острове Куба, после войны возникли другие социалистические государства. Появился Варшавский Блок, Союз Экономической Взаимопомощи (СЭВ) – некое кольцо социалистических держав. Это и есть неосознаваемый самим Ефремовым прототип его Великого Кольца. Что же касается того, что Ефремов постоянно подчёркивает: непосредственные контакты между цивилизациями Кольца пока невозможны (между прочим, вследствие горячего желания непосредственного контакта Мвен Мас и пошёл на рискованный эксперимент), то здесь, как бы забавно это ни звучало, отображается тот общеизвестный факт, что в 1940-е – 1950-е годы рядовому гражданину СССР практически невозможно было попасть за границу, даже в страны соцлагеря. Советские люди знали, что есть и другие «социалистические миры», но судили о них, как правило, лишь по книгам, газетам, фильмам, радиопередачам, а затем и телепередачам. Чехи, поляки, венгры, болгары для простого советского гражданина той эпохи были не менее недоступны, чем краснокожие люди с Эпсилон Тукана, которых Мвен Мас наблюдал лишь на экранах Внешней станции ВК.

Далее, аскетизм Эры Великого Кольца, когда вся планета с лёгкостью отказывалась от увеселений ради полёта новейшего звездолёта, вполне может быть соотнесена с аскетичностью послевоенной жизни в СССР, когда даже продуктов не хватало, не говоря уже о предметах роскоши, но люди были готовы и последнее отдать ради коммунистического идеала. Вот мы подошли и к характерам персонажей «Туманности Андромеды» – Эрга Ноора, Мвена Маса, Дара Ветра, Рена Боза и других, про кого сам Ефремов говорит, что они – настоящие герои. Нетрудно теперь догадаться, что эти характеры списаны с других героев, современников Ефремова – представителей поколения участников Великой Отечественной войны, которые защищали Родину от врага, вопреки всем опасностям и смертям, и затем, вернувшись домой после победы, занялись восстановлением хозяйства СССР, систем культуры и образования, просто нормальной человеческой мирной жизни. Причём они делали это также не жалея себя, рискуя жизнью, думая про других, а не о собственном благополучии. Это было их новым, хоть и не столь броским подвигом, и мы знаем, что многие бывшие фронтовики, надорвав себя во время восстановления страны после войны, погибали. Но именно ими были заложены основы не только ядерного щита нашей страны, но и космонавтики (хотя проекты, связанные с космосом, были доведены до завершения уже в следующую, хрущёвскую эпоху).

Как тут не увидеть параллель между Эргом Ноором, рискующим жизнью в далёкой экспедиции на Железной Звезде, и послевоенными героями труда, осваивавшими труднодоступные северные территории, между Ведой Конг, раскапывавшей древние склады оружия, и послевоенными сапёрами, обезвреживавшими снаряды и бомбы, оставленные противником, между героями Ефремова, готовившими экспедицию звездолёта на Альфу Эридана, и героями послевоенного восстановления СССР, готовившими прорыв в космос.

Эпоха же, описываемая в «Часе быка», – следующая за ЭВК. В эту эпоху были изобретены Звездолёты Прямого Луча (ЗПЛ), позволяющие почти мгновенно преодолевать расстояния между планетами Великого Кольца, на что ранее субсветовым кораблям нужны были столетия и тысячелетия. Земляне не просто встретились со своими разумными братьями, они установили с ними тесные контакты, доходящие до дружеского общения и совместных браков. По Земле прокатилась мода на влюблённость в краснокожих людей с Эпсилон Тукана, и биологи Эры Встретившихся Рук совместно с биологами расы с Эпсион Эридана работают над проблемой генетической совместимости двух разумных и внешне очень схожих рас. Думаю, внимательный читатель уже догадался, что перед нами своеобразный отзвук перехода СССР в эпоху Хрущёва и раннего Брежнева к открытости внешнему миру. В период, когда писался роман «Час быка», то есть в 1960-е годы, советские люди уже почти беспрепятственно могли выезжать за границу, в страны соцлагеря. Для этого существовало множество каналов: работа в качестве специалиста на иностранных предприятиях, учёба в заграничных вузах, научные конференции и симпозиумы, интернациональные комсомольские лагеря, где встречалась молодёжь социалистических стран. Более того, в принципе стал возможным и выезд в капстраны, хоть он и был связан с большими трудностями. И если вдуматься, то это тоже нашло отражение в романе Ефремова: ведь звездолётчики с «Тёмного пламени», сыны и дочери коммунистической земли отправляются не куда-нибудь, а на практически единственную капиталистическую планету Галактики – Торманс (правда, строй Торманса, по Ефремову, – не чистый капитализм, наряду с чертами западного общества, он имеет черты и «лжесоциализма», коллективистской, идеократической олигархии, которую сам Ефремов связывает с Китаем, но в которой легко узнаётся и реальное советское общество⁵).

Конечно, новая эпоха в истории СССР породила новых людей. Появилось поколение людей, которые либо вовсе не видели войны, либо застали её в раннем детском возрасте. Ко времени выхода в свет «Часа быка» представителям этого послевоенного поколения было уже от 20 до 25 лет.Они по своему характеру, ценностям, жизненным установкам разительно отличались от поколения фронтовиков, отображённого Ефремовым в «Туманности Андромеды», зато были похожи на персонажей «Часа быка» – тоже молодых людей следующей эпохи коммунистического общества (звездолётчики «Тёмного пламени» по меркам своего времени, когда люди живут до 200 лет, довольно молоды, Фай Родис, руководителю экспедиции, всего 40 лет, недаром её упрекают в детской шаловливости).

Итак, молодые люди эпохи ранней брежневщины выросли в обществе, заботившемся о них, не допускавшем голода, эпидемий, не позволявшем остаться без образования, медицинского ухода, без работы. Государство заботилось о повышении уровня жизни, постепенно переселяло из бараков и коммуналок в отдельные квартиры, причём часто это им ничего не стоило, это был аванс молодому специалисту, которому ещё предстояло показать себя на производстве. Им, в отличие от их отцов, не пришлось участвовать в жесточайшей жизненной борьбе, пережить голод, войну, репрессии. Они с детства были окружены заботой и потому воспринимали блага коллективистского общества – социализма как должное. Поэтому они были инфантильнее, легкомысленнее, слабее своих отцов. Они станут своеобразной массовкой эпохи застоя, когда высокие слова уже станут восприниматься как необходимая дань протоколу, а на первый план выдвинутся мещанские ценности – где что достать, купить, перепродать (а в 1980-е – 1990-е большинство из них составят так называемую «демшизу» – истеричных обличителей советского строя, воспевающих на все лады капитализм, но в силу инфантильности, как оказалось, не могущих выдержать капиталистической конкуренции⁶). Однако в 1960-е годы, когда писался роман Ефремова, они были ещё молоды, полны коммунистической романтики, в идеалы которой пока что свято верили, хотя червь безынициативности, несамостоятельности, потребительства в них был уже тогда. И это они отражены в образах Гена Атала и его экспедиции в Кин-На-Те, которые сидели и ждали помощи со звездолёта, не пытаясь выбраться из ситуации своими силами, и досиделись до неизбежной гибели.

Особого разговора заслуживают девушки этого поколения. В отличие от своих матерей, представительниц поколения сталинской, аскетической эпохи, когда было не до любовных игр, они подчеркнуто женственны. Их матери были убежденными феминистками, считали, что главное в жизни – работа и общественная деятельность, курили как мужчины, одевались безвкусно и неопрятно, выглядели как бесполые существа и воспринимали комплименты, обличавшие их принадлежность к женскому полу, как оскорбление. Это не значит, что они вообще не считали себя женщинами как феминистки 1920-х годов. Они просто берегли свою женственность для одного-единственного мужчины – своего мужа. Для всех остальных они были не женщинами, а «товарищами». Этот образ у Ефремова воплощен в Веде Конг – красавице, которая бережёт свою женскую кокетливость и лукавство лишь для одного мужчины – любимого Дара Ветра.

Молодые девушки 1960-х уже не таковы. Им свойственна тотальная женственность. Они хотят, чтобы их воспринимали как женщин, точнее как сексуальный объект, все мужчины. Образ «женщины для всех» глубоко проникает в культуру 1960-х и 1970-х. Появляются модницы, женская одежда становится более элегантной, намечается определённая эротичность в кинематографе (в подполье же именно в эту эпоху в СССР появляется порнографическая фотография, очень плохого качества, продававшаяся спекулянтами из-под полы). Всё это достигнет апогея в эпоху застоя, когда даже женщины-руководители, которых было так много в СССР на среднем и низшем уровне государства, будут стремиться сочетать командный стиль и женскую соблазнительность, чтобы и подчиненные видели в них сексуальный объект. Знаменитый фильм Э. Рязанова «Служебный роман» как раз об этом – о превращении руководительницы минувшей революционной эпохи – бесполого существа в плохой одежде в соблазнительную сексуальную женщину. Образ Фай Родис воплощает именно эту тенденцию советского общества. Осознав социальные корни этого образа, мы уже не станем удивляться, почему она, вопреки элементарной осторожности и здравому смыслу, кокетничает с диктатором Чагасом и будит в нём мужчину.

Конечно, можно найти и другие параллели между персонажами «Часа быка» и людьми советского общества начала эпохи «застоя». Но уже приведённых, думаю, достаточно, чтоб доказать главный тезис моей статьи – трилогия Ефремова о будущем повествует на самом деле о советском обществе, только идеализированном, причём, вопреки сознательному стремлению показать его прогресс, Ефремов отобразил возрастание в нём инфантилизма, конформизма и всех прочих негативных черт, которые его и разложили изнутри, по мере того, как на смену поколениям героической эпохи СССР приходило поколение, выросшее при мирной жизни, не знавшее трудностей и избалованное социалистическими благами.

Василий Аксёнов
как зеркало либеральной контрреволюции

1

«Ура! Поехали! – Молодёжь поднялась и, приплясывая, прихлопывая и напевая модную в этом туристическом сезоне песенку „Город Запорожье”, удалилась…

 
Город Запорожье!
Санитэйшен фри!
Вижу ваши рожи,
Братцы, же ву при!
 

Русско-англо-французский хит замер в глубинах „Каховки”».

Это не отрывок из безграмотной статьи музыкального обозревателя современной «бульварной» газеты о модной тусовке в клубе под названием «Каховка». Нет, это отрывок из нашумевшей в своё время повести Василия Аксёнова «Остров Крым», написанной в 1978–1979 годах и в СССР распространяемой в Самиздате, а опубликованной тогда лишь на Западе. Прошло около двадцати лет, и аксёновская фантазия, кажется, воплотилась в жизнь. Утончённый рафинированный скандальный модернизм диссидентствующего писателя превратился не просто в грубую реальность – в безвкусицу и пошлость бульварных газет и телеконцертов. Только пророчество всё же получилось странное, как говорится, «с точностью до наоборот». Не СССР поглотил маленькую либеральную Россию, зацепившуюся за несуществующий остров в Чёрном море, как это случилось в конце концов у Аксёнова, а наоборот, аксёновский Крым стал заправлять на пространствах бывшей сверхдержавы. Но этот отход жизни от фантазии Аксёнова не умаляет актуальности его повести и по сей день. Её персонажи легко узнаваемы, хотя давно уже нет ЦК КПСС и КГБ, её идеи волнуют умы и соответствуют мировосприятию определённого круга людей – пусть небольшого, но зато сконцентрировавшего в своих руках идеологическую, экономическую и политическую власть после 1991-го.

Поэтому не лишним будет ещё раз вспомнить «Остров Крым» В. Аксёнова.

2

Сюжет повести общеизвестен. Крым у Аксёнова является не полуостровом, а островом. В 1921 году Красная Армия не смогла форсировать залив, разделяющий Крым и материк, и таким образом Россия как бы распалась на две неравные части – коммунистический Советский Союз и белогвардейский, не признанный большинством государств мира Крым. В 1940-х годах либералы Белого движения добились от барона Врангеля конституции, и с тех пор Крым превращается в демократическую республику, в беспрецедентный пример процветающей русской либеральной демократии. В парламенте Крыма заседает дюжина партий – от черносотенного Союза за Возрождение Родины и Престола и националистической «Волчьей сотни» до кадетов и трудовиков, коммунистов и даже крымских националистов, которые утверждают, что в Крыму в результате смешения британцев, русских, татар, греков, турок, болгар уже возникла своя особая нация, отличная и от советских, и от эмигрантских русских – «яки» (помесь англо-американского «о‘кей» и татарского «якши», и то, и другое, естественно, означает «хорошо»). Зарубежные инвестиции, таланты и трудолюбие русских капиталистов, доходы от туристского бизнеса превратили Крым в сказочный оазис, страну богачей, остров развлечений и ничегонеделанья, остров О‘Кей, как называют его по всему миру. Симферополь (в просторечье – Симфи) – один из самых причудливых, авангардных городов мира. Население Крыма – космополитическая тусовка, где можно встретить всех – от отдыхающего советского партбосса до американских вершителей сексуальной революции и где по-английски и на «яки» – искусственном языке крымских националистов говорят уже чаще, чем на русском. Супермаркеты ломятся от продуктов, что резко контрастирует с полупустыми магазинами на материке, в советской части России, телевидение – скандальное, наглое, захватывающее, сверхпрофессио-нальное, нравы – настолько свободные, что Амстердам, как говорится, отдыхает, городовые – на манер американских шерифов – с иголочки одетые, жующие чуингам и, если надо, одним ударом сворачивающие скулу…

Главный герой повести – Андрей Лучников – редактор симферопольской газеты «Русский курьер», политик-эксцентрик и стареющий прожигатель жизни и денег, крайний либерал в жизни и в идеологии. При всем при том он – патриот России, каковой персонаж редкость для диссидента Аксёнова: обычно он живописует богемных бездельников из космополитической тусовки. Впрочем, за исключением своего патриотизма Андрей Лучников ничем от оных не отличается. Конечно, они тут представлены также – диссидент-кинорежиссёр Гангут, полушлюха-полумуза и агент КГБ поневоле, спорткомментаторша и гёрл-френд Лучникова Таня Лунина, «прогрессивный партбюрократ» Марлен Кузенков, клоун-дипломат непризнанного Крыма Петя Сабашников, крымский плейбой и по совместительству политик формально несуществующего государства Фредди Бутурлин и многие-многие, мало чем отличающиеся от Эндрю Луча, пришедшего к патриотизму в зрелом возрасте, а до этого бывшего джазменом, сердце-едом, всеевропейским бродягой, которому всё равно было, как получать адреналин – в ресторанных драках с американскими лётчиками или в баррикадных боях с советскими войсками в Будапеште в 1956-м. Впрочем, патриотизм Лучникова – это не патриотизм окопавшихся в Крыму остатков «белых» и не патриотизм московского элитарного «Русского клуба» – и те, и другие выведены у Аксёнова крайне карикатурно, как зажравшиеся полумафиози и сексуальные извращенцы. Это патриотизм космополитического либерала, пытающегося по-честному полюбить свой народ. Лучников – создатель Идеи Общей Судьбы, идеи воссо-единения Крыма с Советской Россией, дабы дать ей новые жизненные силы, которые помогли бы выйти СССР-России из «коммунистического тупика».

Повесть заканчивается трагически – вместо ожидаемого Лучниковым «сосуществования двух систем» – социализма в СССР и капитализма в Крыму, благотворного влияния демократической «второй России» на свою северную старшую сестру, все старания сторонников Общей Судьбы приводят к тому, что Крым захватывают советские войска и с особой грубостью и жестокостью уничтожают крымскую демократию. Свершается то, о чём предупреждали Лучникова его московские друзья – диссиденты и его приятели с Запада, ненавидящие «Совдепию» и влюбленные в «другую Россию», западнический и либеральный, жиреющий и бесящийся с жиру мир Крыма. Не только сам Лучников, но и его идея, патриотическая идея вообще, по Аксёнову, терпит фиаско.

3

На первый взгляд фантастическая аксёновская Республика Крым (или «Крым-Россия», как она именовалась официально) есть, действительно, перенос на территорию России-СССР мирка русского зарубежья. В повести Аксёнова старательно выписаны все детали жития первой, белогвардейской эмиграции и их отпрысков: в этом Крыму есть площадь барона Врангеля, действуют, как уже говорилось, дореволюционные партии, влившиеся в Белое движение, старожилы острова – ветераны гражданской войны со стороны белых до сих пор именуют себя временными эвакуантами, а своё фантасмагорическое государство – Базой Временной Эвакуации Вооруженных Сил Юга России, крымская валюта – ассигнации, выпускаемые банком Вооруженных сил Юга России; наконец, среди граждан Крыма постоянно упоминаются выходцы из аристократических родов, которые после революции оказались в эмиграции – Несельроде, Беклемишевы, Оболенские. Конечно, присутствуют и веяния новых времён – бары и казино, ультрасовременные небоскрёбы самых парадоксальных форм, агрессивное телевидение, сексуальная революция среди молодёжи. Потомки белогвардейцев называют себя Эндрю и Фредди, пьют виски и таскаются за американками, увлекаются джазом и панк-роком… Казалось бы, перед нами картина растворения русской послеоктябрьской эмиграции в окружающей её среде западной культуры.

Причём так понимает всё и сам Аксёнов. В повести он открыто пишет об этом. Андрей Лучников рассуждает на парижских улицах между посещением «приема диссидента из СССР» и покушением на него – редактора просоветского «Курьера» со стороны «волчесотенцев» о том, что суть Идеи Общей Судьбы – поворот интеллигенции, бросившей свой народ к этому самому народу, «страдающему от коммунистической тирании». Естественно, под интеллигенцией Аксёнов имеет в виду дореволюционную, имперскую интеллигенцию, которая якобы чудом сохранилась на острове Крым, под защитой французских истребителей, британских подводных лодок и нот протеста всесильных правительства и Конгресса США. Несмотря на трагическую концовку повести, в ней есть элемент надежды – опальный кинорежиссёр Гангут как-то оговаривается, что всё московское либеральное подполье смотрело на Крым как на модель будущей России. Как известно, остров Крым писался ещё до перестройки и либерального переворота, но тем не менее он прекрасно вписывается в идеологию новой постсоветской власти. Согласно ей Советский Союз был неудачным и безумным экспериментом, уведшим Россию со «столбового пути» цивилизации. Нынешняя РФ – это возрождение старой капиталистической дореволюционной России – процветающей и высококультурной европейской державы, которая была якобы страной сказочного богатства и широких демократических свобод и которую «мы потеряли». Естественно, о мерзостях и язвах жизни дореволюционной России скромно умалчивается, а современное бедственное положение народа и государства рассматриваются как издержки «переходного этапа».

Но всегда ли писатель правильно понимает своё произведение? Увы, сплошь и рядом мы видим, что «перо» умнее человека, и сам писатель склонен трактовать своё произведение исходя из своих личных стереотипов, симпатий и антипатий, а на самом деле оно имеет иные, более глубокие и многомерные смыслы, кстати, вполне понятные читательским массам, на уровне интуиции. Думается, так же дело обстоит и с «Островом Крым».

4

По тексту повести разбросаны всевозможные намёки, «проговорки», указания на то, что всё гораздо сложнее и что перед нами – не чистая фантастика в жанре альтернативной истории, и что по большому счёту русская белогвардейская эмиграция и имперская интеллигенция, пусть и сильно «оевропеившаяся», тут ни при чём.

Так, СССР в повести неоднократно называется «проклятой исторической Родиной». В устах белоэмигранта, каковым должен быть аксёновский крымчанин, это совершенно немыслимо, большинство эмигрантов (за редкими исключениями вроде «инфант террибле» русского зарубежья евразийцев) считали СССР не Россией, а неким искусственным образованием, построенным большевиками на руинах России – «Совдепией». Да и те немногие бывшие белые, которые с этим были не согласны, также не считали и не могли считать СССР своей «исторической Родиной», ведь такой была для них Российская империя. То же можно сказать и об их детях и внуках.

Далее, в повести есть эпизод, где дед главного героя – бывший участник Ледового похода Белой армии, а ныне богатый, уважаемый крымский эвакуант, думец-кадет Арсений Николаевич Лучников восхищается комсомольской песней гражданской войны «Каховка» (и даже называет в честь неё своё поместье). Он объясняет это тем, что сам воевал в Каховке, и у их медсестры – княгини Волконской тоже были голубые глаза, как и у сестрички из советской песни. Это тоже довольно искусственно. Всякий, кто хоть немного знаком с историей Белого движения, знает, что белые пели совсем другие песни, наполненные совсем другими настроениями и пафосом. Неофициальным гимном Белых армий был романс «Белой акации гроздья душистые» (который не нужно путать с песней на другие слова и с другой музыкой, написанной специально для кинофильма «Дни Турбиных» в 1970-е годы – по иронии истории, эту песню, как и многие другие псевдобелогвардейские «новоделы» вроде популярного «Поручика Голицына», сейчас большинство принимает за подлинные песни Белого движения). Романс «Белой акации гроздья душистые» с его тоской по невозвратной юности и с «аполитичной» несчастной любовью был в Белых армиях гораздо популярнее бравурных маршей о готовности «пролить за Россию кровь молодую» (в стане «красных» была противоположная ситуация). Да и в этих маршах вроде песни дроздовцев никакой положительной цели не ставилось, кроме разгрома большевиков и спасения совершенно абстрактной России, которую каждый белый мог трактовать как ему угодно – не секрет, что для монархиста Шульгина «освобождённая Россия» означало одно, для эсера Чернова – другое, для кадета Милюкова – третье. В общем-то белые были настолько разношёрстной компанией, что их ничто не объединяло, кроме ненависти к большевикам, а этого для победы чудовищно мало, и на уровне интуиции они сами это прекрасно понимали.

Много уже написано о том, что белые были охвачены «волей к смерти», они понимали свою миссию совершенно в духе интеллигентского романтизма – «умереть за Родину». Но чтобы избежать кривотолков, приведем в качестве примера миро-ощущения белых первоисточник – стихи Марины Цветаевой из сборника «Лебединый стан», написанные в 1918 году, когда белое дело только зачиналось, когда только бы и верить в победу:

 
Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая
Белым видением тает, тает…
Старого мира – последний сон:
Молодость – Доблесть – Вандея – Дон.
 

Так что белогвардеец Арсений Лучников, наслаждающийся у Аксёнова бодро-лирической большевистской песней о Каховке, выглядит как-то ненатурально…

Кроме того, удивительна для белоэмигранта Андрея Лучникова симпатия к Ленину, Троцкому, Бухарину, Тухачевскому и всем прочим «жертвам сталинизма». Очень неубедительно выглядит Эндрю Лучников, сын участника Ледового похода, выросший на белогвардейской романтике, восхваляющий в своей газете, пусть и с оговорками, Ленина и Троцкого с Бухариным и Тухачевским и в то же время смешивающий с грязью Сталина. Для «белого» все они – «одного поля ягоды» и разницы принципиальной между Троцким, Бухариным и Сталиным нет. Тот же Троцкий для «белого» не «талантливый публицист» и «оригинальный мыслитель», а палач русского народа, создатель конц-лагерей и трудовых армий, фанатик-космополит, не скрывавший того, что Россия для него – полигон для разжигания мировой революции. Тухачевский для «белого» – не «выдающийся полководец и новатор военной науки», а кровавый душитель крестьянского восстания, который хладнокровно и цинично приказывал применять против собственного населения, крестьян, вооружённых топорами и обрезами, боевые отравляющие газы. «Белые» в большинстве своём нисколько не сочувствовали «опальным оппозиционерам», когда пришёл «роковой» 1937-й и коммунисты стали убивать коммунистов. Напротив, для «белых» это выглядело как справедливое возмездие, павшее на головы вчерашних кровавых комиссаров-русофобов Гражданской войны, а Сталин для них даже приобретал некий позитивный ореол, ведь Сталин воплощал собой, хотел он того или нет, Бич Божий. У «белых» были другие «роковые даты» и другие мученики – убитая царская семья, погибшие «добровольцы» Гражданской, «вычищенные» Советской властью «бывшие»: аристократы, чиновники, купцы, священники. Все эти даты – до 1937-го, а 1937-й является «роковым» для самих большевиков, не вписавшихся в сталинский национал-большевистский проект, и, конечно же, их детей. Но Лучников вроде к ним не принадлежит.

Да и друзья Лучникова – этого типичного крымчанина, который, хоть и придерживается левых взглядов, во всём остальном – от походов по барам до увлечения йогой, ничем не отличается от других крымских космополитов, прямо называют его «своим» в СССР. «Ты будто бы один из них, некий либеральный советчик…» – говорит ему в самом начале повести Фредди Бутурлин. Это действительно, так, Лучников чувствует себя как рыба в воде в московской либеральной тусовке, у него там друзья, любовница, высокие покровители из партноменклатуры, тоскующие по западному стилю жизни. И этих его друзей и покровителей – опального кинорежиссёра Виталия Гангута, партийного начальника и тайного либерала Марлена Кузенкова – легко можно представить живущими в Симфи, якобы в логове «белогвардейской буржуазной республики», кутящими в ресторанах, сидящими на скамье Крымской Временной Думы, схватывающимися в полемике в газетах… Более того, Крым Аксёнова вообще является зеркальным отображением Москвы. В Крыму есть свои либералы – это сам Лучников, его отец-кадет, свои правые мастодонты – врэвакуантское правительство, состоящее из членов Союза за Возрождение Родины и Престола, черносотенная организация «Волчья сотня», представленная в повести слюнявым придурком Игнатьевым-Игнатьевым, к тому же испытывающим гомосексуальную неразделенную любовь к Лучникову. В Москве монархистам из крымского правительства, «Волчьей сотне» и Игнатьеву-Игнатьеву соответствуют старики-сталинисты из партноменклатуры и сросшиеся с ними русофилы-антисемиты, идеологом которых изображен у Аксёнова некий Олег Степанов – знаток русских дворянских родов, юдофоб и националист и в то же время сторонник коммунизма как истинно русского, общинного мировоззрения и… онанист и пьяница (вообще Аксёнов охотно наделяет своих политических оппонентов – патриотов сексуальными аномалиями, всё же либералы-западники у него, напротив, сугубо нормальные гетеросексуальные, удачливые плейбои; в жизни, как обратит внимание читатель, всё зеркально наоборот – за гомосексуализм и прочие «сексуальные свободы» ратуют именно либералы).

Наконец, сам стиль речи, лексика, разговоры крымчан резко отделяют их от субкультуры «русского зарубежья». Русские эмигранты, даже во втором и в третьем поколении, не говорят на такой смеси мата, советских канцеляризмов и жаргона американ-инглиш.

5

Ясно, что мифический остров Крым Аксёнова не имеет ни малейшего отношения к белым и их потомкам. Зато он в точности воспроизводит повадки, стиль жизни, речь элитарной, столичной, либеральной диссидентской тусовки, к которой принадлежал и сам Аксёнов. Они – выходцы из партийной и советской номенклатуры, поэтому их «историческая Родина», действительно, ненавидимый ими СССР, а вовсе не Имперская Россия. Их отцы и деды, действительно, лихие рубаки Гражданской войны, только не со стороны белых, а со стороны красных, те самые комиссары, интернационал-большевики, которые горели мечтой о мировой революции и ради неё кровью умыли Россию, а затем сами попали под каток репрессий сталинской национал-большевистской органической контрреволюции. Вспомним, что и мать Аксёнова – большевичка Гинзбург, да и родители и деды и бабки других наших либералов из той же когорты, взять хоть Гайдара. Поэтому легко можно представить нашего шестидесятника, наблюдающего за тем, как его отец наслаждается песней про Каховку и про лихую винтовку, тогда как престарелый белоэмигрант за таким занятием выглядит крайне странно. Нелюбовь к Сталину и скрытая симпатия к Бухарину, Зиновьеву, Каменеву, Тухачевскому тоже естественна для детей и внуков репрессированных бухаринцев и троцкистов, но никак не для белогвардейцев.

И речь героев Аксёнова – это речь московского застойного интеллигента-западника, перемежающего рассуждения о Сартре англицизмами и матюками, а не рафинированного интеллигента или аристократа из «русского зарубежья». Это речь Ерофеева, Пелевина, Пригова, Рубинштейна, всех тех, кто вышел из диссидентских кухонь и ныне стал заслуженным мастером культуры постсоветской «Крым-России».

Итак, на самом деле остров Крым – это никакое не белогвардейское логово, а элитарная столичная диссидентская, западническая тусовка, к которой принадлежал в годы написания этой повести и сам Аксёнов. Это и естественно, писатель обычно пишет о том, что он знает изнутри, пусть даже облекая знакомые темы и персонажи в фантастическую ауру. Нашпигованность острова Крыма агентами американской и советской разведки, постоянный страх островитян перед ударом северного, «коммунистического гиганта» – все это только добавляет сходства с диссидентской либеральной тусовкой: ведь и в ней полным-полно было и кагэбэшников, и цэрэушников, замаскированных под «внутренних диссидентов», и богатых и щедрых иностранцев, и все эти постоянные полубезумные карнавальные пьянки со стихами и битьём морд, русскими разговорами и беспорядочным сексом, весь этот стиль жизни неофициального застойного интеллигента – это тоже атмосфера «Острова О‘Кей». Наконец, яки-национализм, смесь осколков русской, татарской, английской и других культур – это, конечно, особая субкультура либеральной тусовки, где переплелись элементы культур русской, еврейской и англо-американской, образовав эклектичный коктейль, в сущности, имеющий мало отношения к традиционным, настоящим русской, еврейской и американской культурам (кстати, и сам Аксёнов с его лексикой, которой при перепечатке «узка» кириллица, также пишет на своеобразном «яки» – русско-американском языке).

Как уже говорилось, осознание того, что «Остров Крым», как бы это сказать, – повесть с двойным дном, и что белогвардейцы тут ни при чём, в общем-то присутствует. Так, Ксения Зорина пишет в «Русском журнале»: «Сейчас произошло именно то, что описано у Аксёнова: Россия превратилась в остров Крым. Всё это не о несуществующем острове, а о сегодняшней Москве, о двойственности жизни в постперестроечную эпоху». Понятно, имеется в виду, что победили не потомки белых, а диссиденты и, шире говоря, интеллигенты-либералы, нашедшие общий язык с антисталинистской партноменклатурой, Гонгуты и Кузенковы.

Остается лишь развить эту мысль и в свете этого рассмотреть основную идею повести, вокруг которой крутится весь сюжет, детище её главного героя Андрея Лучникова – Идею Общей Судьбы.

6

Андрей Лучников среди них – самый народолюбивый. Он идеалист, готовый ввергнуть любимый им бесшабашный и прекрасный остров О‘Кей в пасть ощерившемуся ядерными ракетами имперскому гиганту ради «возрождения русского народа», он сам готов пойти в Сибирь и принять смерть, если потребуется… Он ненавидит старых врэвакуантов с их белым патриотизмом и снобистским презрением к народу, оставшемуся на том берегу залива. «…шесть десятилетий вы на своей Базе Временной Эвакуации наслаждаетесь комфортом, свободой и спокойствием, в то время, когда наш народ кровью истекал под сталинскими ублюдками, <…> прозябает в бесправии, темноте духовной, скудости и лжи…» – восклицает он в самом начале повести. В конце повести, на рауте, посвящённом его победе в традиционных крымских автогонках «Антик-ралли». Лучников так формулирует перед журналистами Идею Общей Судьбы: «…мы призываем <…> в конечном историческом смысле к воссоединению с Россией, то есть к дерзновенной и благородной попытке разделить судьбу двухсот пятидесяти миллионов наших братьев, которые десятилетие за десятилетием сквозь мрак бесконечных страданий и проблески волшебного торжества осуществляют неповторимую нравственную и мистическую миссию России…» (курсив наш. – Р. В.). При этом характерно, какая судьба – уж простите за каламбур – ждет по мере развертывания повествования идею общей судьбы…

А ждет её крах, сопровождающийся крахом в личной жизни её создателя и пропагандиста – Андрея Лучникова. Впрочем, Лучников, кажется, с самого начала не очень-то уверен в ней. Достаточно потрясения в личной жизни – предательства московской любимой – и Лучников не стесняется в выражениях по поводу всех советских людей, всей Большой России: «Вот моя Родина и моё счастье – остров Крым посреди волн свободы. Мы никогда не сольёмся с вами, законопослушные, многомиллионные, северная унылая русская сволочь. Мы не русские по идеологии, мы не коммунисты по национальности (очень интересно, что коммунизм здесь связывается с национальностью, и именно русской, Аксёнов понимает укоренённость общинных идеалов в национальном характере русских, он только не приемлет этого и за это ещё больше презирает русский народ. –Р. В.), мы – яки-островитяне, у нас своя судьба, наша судьба – карнавал свободы…» В конце же повести, оглушённый и подавленный аннексией острова советскими войсками, ранением отца, гибелью журналистов под прикладами советских автоматчиков, танками на улицах мирного Симфи, готовящегося встречать «русское войско» цветами и флагами, Андрей вообще разочаровывается во всякой политике: «Вдруг в этот момент вся история, философия и политика сгорели словно куча старых газет, и он ощутил себя лишь мешком протоплазмы, жалкой живой сферой, вместилищем чего-то дрожащего, жаждущего защиты». Эксцентрик, джазмен и богемный прожигатель жизни Эндрю Луч честно пытался стать народолюбцем-патриотом, русским человеком Андреем Николаевичем Лучниковым, но в конце концов не вышло, он вернулся к себе, к своей самозамкнутой монаде личности вполне в либеральном духе, он так и остался яки-островитянином, участником нескончаемого постмодернистского карнавала. И в конце, перед самым арестом Лучникова, его духовник, отец Леонид, читает место из Евангелия о соблазнителях и их горькой доле, и понимаешь, что сама идея общей судьбы – крымчан и русских, либеральной интеллигенции и русского народа – есть для Аксёнова соблазн, смертельно опасный для интеллигенции.

Почему же такая «замечательная» либеральная интеллигенция не может быть со своим народом, разделять его тяготы, тащить его в «передовое» демократическое общество? Почему вечно пьяный, почти бессмысленный, если не считать экзальтированного самовыражения, карнавал она предпочитает серьёзной, исторически благородной работе по воспитанию своего народа? Аксёнов даёт в повести совершенно определённый ответ на этот вопрос: перевоспитание русского народа в либеральном духе, дабы он также вошёл в семью «исторически избранных», «цивилизованных», где уже давно находятся европейцы, бесперспективно и прямо невозможно. По Аксёнову, русский народ обладает неполноценным национальным характером, который виной всем вывертам его истории, её отличиям от истории «цивилизованного» Запада. Мы должны подчеркнуть: согласно Аксёнову дело не в коммунистическом тоталитаризме, который «отбросил» русских от «западной цивилизации», нет, дело в пресловутой русской ментальности. Мы уже приводили цитату, где герой Аксёнова Лучников называет русских «коммунистами по национальности», естественно, в устах диссидента – это оскорбление, он ведь признаёт полноценными только «либералов по национальности». Приведем и другую, цитату, ещё более выразительную. В самом начале повести Лучников рассуждает: «Значит, нечто общее есть в Москве и в Симферополе? Общее нежелание замечать существующие, но неприятные факты, цепляние за устаревшие формы: все эти одряхлевшие “всероссийские” учреждения в Крыму <…> и московское непризнание русских на Острове…» Лучников делает из этого характерный вывод: «…но раз и у нас тут существует такая тенденция, значит, может быть, и не в тоталитаризме тут отгадка, а может быть, просто в некоторых чертах национального характера-с?». Дальше идёт неповторимое аксёновское ёрничество, граничащее с оскорблениями, про гадости, вытекающие из особенностей национального характера… Любопытна между прочим выборочность обвинений Аксёнова. Евреи, воссоздав собственное государство, сделали в нём официальным языком уже тысячелетия мёртвый библейский язык иврит, это выглядит так же, как если бы Сталин сделал государственным языком в России церковнославянский – и ничего, Аксёнова не удивляет консерватизм евреев и привычка сохранять устаревшие формы. Англичане давно уже по сути разрушили институт монархии, в стране в действительности веками правят буржуа, королю или королеве остаётся вполне бутафорская роль, даже вопрос: сколько денег должен расходовать королевский двор – решает парламент. Недавно одного из членов королевской семьи, по сообщениям газет, оштрафовали за то, что он вздумал охотиться в Королевском парке! Казалось бы, это просто издёвка над настоящей монархией, лучше уж откровенная демократическая республика, чем этот гнусный спектакль, но нет, англичане цепляются за анахронизм монархии, и Аксёнова это вовсе не удивляет и не вызывает у него желания порассуждать о национальной неполноценности англичан. В США давно уже установилась двухпартийная система, никакая другая организация, помимо республиканцев или демократов, заведомо не имеет шансов пройти в Конгресс, причём эти две партии даже не имеют своих политических программ, а лишь предвыборные обещания, их лидеры, придя к власти, ведут примерно одинаковую политику. Ситуация мало чем отличается от «выборов без выбора» в Верховный Совет СССР… Тем не менее у Аксёнова неполноценные именно русские, но никак не американцы.

Как говорится, что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Никакой логики в рассуждениях Аксёнова, конечно, нет. Просто Аксёнов животно ненавидит русских и, замечая в их поведении даже малейшие несообразности, не желая ни в чём разобраться, сразу же клеймит их как «исторических уродов», а то же самое у евреев, англичан, американцев он либо не замечает, либо оправдывает. А ведь так рассуждает наиболее русофильски настроенный аксёновский герой. Все же другие вроде кинорежиссёра Гангута без мата говорить о нацио-нальных особенностях русских не могут. И одна из основных идей повести, пронизывающая всю её и являющаяся опорой для её трагической развязки – это идея о некоем врождённом мазохизме русских, об их стремлении сделать себе хуже, уничтожить себя… В этом обвиняют русских, не особо стесняясь в выражениях, и режиссёр Гангут и татарин Мустафа – друг сына Лучникова, и его гёрл-френд и осведомительница КГБ Таня Лунина, и многие другие. Авторский текст последних глав просто вопиёт: идея Общей Судьбы, которая охватила Крым благодаря умелой пропаганде сторонников Лучникова, была популярна лишь в силу подспудного маниакального желания даже «лучших, либеральных русских» погибнуть ради великой идеи и сгубить всё хорошее, что у них было. В этом смысле символично самоубийство либерального партфункционера Кузенкова перед самым захватом острова советскими войсками, он бросается в море с полубезумным бредом об основополагающей идее, которая манит и зовёт умереть…

7

Конечно, как уже говорилось, любое произведение литературы, особенно если оно написано на общественно-политические темы, отражает имеющиеся в определённом сегменте общества тенденции, их борьбу, предлагает определённое разрешение этой борьбы. «Остров Крым» писался в конце 1970-х годов и именно для либеральной интеллигенции российских мегаполисов, в основном двух столиц – Москвы и Ленинграда. Это было время, когда интеллигенция внутри страны постепенно стала разочаровываться в социалистическом идеале, пусть даже в «демократическом» «цивилизованном» варианте, который предлагала, например, теория конвергенции раннего Сахарова, и переходит на позиции откровенного антикоммунизма и антисоветизма. Л. М. Алексеева отмечает, что в течение 10–15 лет после ХХ съезда партии оппозиционная интеллигенция пыталась вписаться в рамки Системы, а потом превращается в непримиримого врага советского строя (Л. М. Алексеева «История инакомыслия в СССР»). Диссидент В. Буковский также отмечал, что ещё в 1960-е годы, когда действовал полуофициальный советский Гайд-парк – площадь Маяковского, где собирались фрондирующие литераторы, среди тамошней молодёжи много было неомарксистов и сторонников социализма с человеческим лицом (сам Буковский с гордостью сообщает, что он уже тогда был либералом-западником и антикоммунистом) (В. Буковский «Гайд-парк по-советски»).

Конец 1970-х годов – время написания Аксёновым «Острова Крым» – это время образования в СССР подпольных хельсинкских групп, которые открыто выдвигают к СССР те же претензии, что и либерально-демократические режимы Запада – нарушения прав и свобод человека в их либеральном прочтении. Очевидно, что большинство диссидентствующей интеллигенции уже не ведёт речь о реформировании СССР, о придании социализму человеческого лица.

И в это время и возникает вопрос: как относиться к народу, к стране, которая была и остаётся Россией, хоть и несколько десятков лет носила другое название – СССР? До этого он не ставился по вполне понятным причинам: пока диссиденты хоть немного были «левыми», заявления о том, что главное – благо народа, были для них самоочевидными. Ещё Сахаров воспринимал себя как борца за «народное дело» против «антинародной» коммунистической власти (другое дело, что в действительности всё обстояло наоборот: Советская власть при всех её издержках, бюрократизме и грубости была именно народной, а Сахаров был объективным пособником Запада в деле её разрушения). Теперь же, когда диссиденты стали либералами, народолюбие для них перестало быть обязательным (в конце концов и генерал Пиночет был либералом, и именно ради либеральных экономических реформ он проехался по чилийскому народу катком военно-полицейских репрессий). А на этот судьбоносный вопрос, возможно, было два ответа. Первый: российская либеральная интеллигенция имеет с народом общую судьбу, она будет бороться с ненавидимым ею коммунистическим строем за народ, а после победы будет проводить либеральные реформы в интересах народа и в «щадящем режиме». Второй: российская либеральная интеллигенция не имеет с народом общей судьбы. Русский народ обладает неполноценной ментальностью, коммунизм – это не роковая случайность в его истории, а вполне закономерное явление. Поэтому никаких попыток щадить народ, учитывать его интересы, защищать его быть не должно. Народолюбие погубит интеллигенцию. Если советскому режиму предстоит рухнуть, то реформы должны проводиться самым беспощадным способом, если они ударят по русскому народу, тем лучше, его судьба – сгинуть в истории, либеральная интеллигенция постепенно вырастит из его остатков новый народ, «россиян-яки», говорящих на смеси русского и американ-инглиш и впитавших «демократические ценности» с молоком матери.

Как уже говорилось, в повести Аксёнова предпочтение отдаётся второму ответу. Рассуждения героев Аксёнова, особенно сына Андрея Лучникова – Антона, перед самым падением Крыма расшифровываются очень легко: никакой жалости к «этому народу», фатально неполноценному и тоталитарному в основах своей культуры, никаких компромиссов с советским государством, с этой действительно «истинно народной», то есть как раз подходящей для «этого народа» тоталитарной властью, главное сохранить свой «остров О‘Кей», мирок либеральной интеллигенции, который есть проект будущей «демократической России», нужно ещё два-три поколения, чтобы появился и окреп не русский, а «российский народ», «яки-новые русские», которые будут лишены комплексов и неполноценности русских и которые и станут полноценными гражданами «новой нетоталитарной России».

Ответ Аксёнова был услышан и принят; видимо подспудно в сознании либеральной интеллигенции уже шла борьба, которая всё больше склонялась в сторону такого ответа, Аксёнов лишь придал ему удачную литературно-художественную форму. И с этого момента характер и стиль будущих реформ в России, начавшихся – к удивлению будущих реформаторов – очень скоро после опубликования «Острова Крым», а именно – их беспрецедентная жестокость и равнодушие по отношению к простому народу были предрешены.

Итак, «Остров Крым» – произведение веховое для истории советской либеральной интеллигенции. Он являет собой символ полного отрыва её от народа, сознательного нежелания разделить его судьбу, более того, перехода к презрению собственного народа. «Остров Крым» вскрывает ту мировоззренческую лабораторию, в которой формировались чубайсы с их циничными откровениями о том, что гибель 30 миллионов советских пенсионеров, презренных «совков» – лишь благо для «новой России».

Неизвестно, на что рассчитывали реформаторы – на то, что народ будет смиренно терпеть экономический и культурный геноцид, сопровожда-емый нескончаемыми оскорблениями в адрес всего русского со стороны придворных «мастеров культуры»? Неужели наши либералы настолько поверили в ими же сочиненный чёрный миф о стране рабов? Когда же народ – о нет, не поднялся, всего лишь зашевелился и угрожающе заворчал, что выразилось в том, что он «прокатил» на выборах в Госдуму представителей крупнейших либеральных партий, которые с присущим им самомнением не сомневались в своей победе, и поддержал президента Путина за патриотическую риторику, за аресты олигархов, за атаку на антинациональное НТВ, прощая ему даже связь с ненавидимой ельцинской Семьёй, либералы «дали задний ход». Нет, конечно, такие глыбы российского неолиберализма, как Гайдар и Чубайс, остались непреклонными и заявили, что каяться им не в чём. Оно и понятно: в народе их настолько ненавидели, что в «покаяния» их всё равно никто не поверил бы, а вот последних сторонников из среды стареющей перестроечной демшизы и, главное, заграничных спонсоров за такие экзистенциально-психологические курбеты запросто лишиться можно… Но опальный олигарх Ходорковский, скажем, уже мог себе позволить разворот на сто восемьдесят градусов, и вот он в письме из тюрьмы сетовал, что «демократы» превратили Россию в «поле для охоты», совсем забыв об интересах её народа. А затем и И. Хакамада, возглавив движение «Наш выбор», стала заявлять об ошибках либеральных реформаторов девяностых годов и о забвении «социальной проблемы» при «переходе к капитализму».

Скорее всего, это была лишь хитроумная политическая тактика. Во всяком случае большая часть либеральной интеллигенции, если судить по «демпрессе», продолжает по-прежнему относиться к России как к «полю для охоты», а к её народу – как к аборигенам, численность которых нужно свести до экономически необходимого минимума… Иначе говоря, мировоззрение, пронизывающее аксёновский «Остров Крым», остаётся актуальным для теперь уже постсоветской либеральной интеллигенции. И потому трагический конец повести в конце концов оказался пророческим – не «с точностью до наоборот», а буквально.

Страсти по Зулейхе:
Сталинизм и проблема катарсиса

1

Несколько лет назад на российские телеэкраны вышел сериал «Зулейха открывает глаза». Он заставил российских любителей кино и литературы снова заговорить о романе Гузели Яхиной, который был опубликован в 2015 году и лёг в основу сюжета телесериала. Разговор получился, как и следовало ожидать, эмоциональный и большей частью бесплодный. Однако тема настолько важна, что к ней обязательно нужно вернуться. Понимать своё прошлое необходимо, чтобы разобраться в настоящем.

Отзывы были противоположные – от выражений восторга до проклятий и даже оскорблений. Это понятно, роман не рядовой, написан на непростую тему – 1930-е годы, раскулачивание, да ещё на фоне отношений русских и татар, можно было ожидать такую разноголосицу. Удивляет другое – насколько трафаретно восприняло роман (и сериал) политизированное большинство, причём независимо от партийной принадлежности. Одни кричали, что это блестящий памфлет, обличающий «людоедскую политику Сталина». Другие отвечали – это возмутительный пасквиль на прекрасную эпоху первых пятилеток, создания социалистической деревни, культурной революции… Отчасти в этом виноваты и создатели сериала, которые превратили в антисталинский лубок экзистенциальное произведение Яхиной, которое вообще-то называется «Зулейха открывает глаза», а не «Сталин убивает крестьян»… Сама автор, кстати, вежливо предупреждала своих не очень понятливых доброхотов: «Я хотела донести мысль о том, что даже в очень большом горе может быть спрятано зерно будущего счастья. <…> По большому счёту это книга о преодолении мифологического сознания»⁷. Но похоже такие персонажи, как Чулпан Хаматова (исполнитель главной роли в сериале), сказавшая, что ненавидит праздник Победы, потому что это трагедия русского и немецкого народов⁸, неспособны понять это. Они лишены того органа, который позволяет чувствовать диалектическую сложность правды жизни. Ненавидя «ежовских костоломов», они превратились в их точные подобия и на всё смотрят лишь с точки зрения политики… Тот следователь, который бил Заболоцкого, вероятно, тоже искренне думал, что причудливые персонажи поэта-обериута – всего лишь намеки на тех или иных политиков.

2

Не будем им уподобляться. Зададим себе простой вопрос: почему роман называется «Зулейха открывает глаза»? (эта фраза повторяется в тексте как рефрен несколько раз – сперва в самом начале, когда речь идёт о деревенской жизни Зулейхи, а потом – в конце, когда в Сибири она уже стала совсем другим человеком). Очевидно, перед нами иносказание. Для того, чтобы открыть глаза, Зулейха должна была жить с закрытыми глазами, а потом, в результате тех событий, что описаны в романе, она стала видеть мир… Кем же была Зулейха в начале романа?

Забитой, покорной женой своего супруга Муртазы – жёсткого деревенского кулака, который её бил и насиловал. Уже отсюда, кстати, видно, как далека Яхина от наших антисоветских обличителей коллективизации, рисующих кулаков «справными добрыми хозяевами» и прекрасными людьми. Кулак Муртаза мало что бьёт жену и держит её в «черном теле», заставляя её спать на сундуке и превратив в золотаря при своей полусумасшедшей матери! Он ещё и прячет зерно от властей на кладбище… в могилах своих умерших дочерей, прикопав туда гроб с зерном! Не боится Муртаза ни Бога, ни кладбищенских духов, а всё потому что он сам – живой мертвец, упырь, как и полагается любимому сынку своей матери Упырихи, которая во время голода конца XIX века, когда Муртаза был грудным младенцем⁹, уморила своих девятерых маленьких детишек ради любимого упырёнка Муртазы (на деревне сплетничали, что она, чтоб выжить и иметь молоко, ещё и съела их тела – старуха так фальшиво этим возмущается, что видно: слухи правдивые).

Жестоковыйный злодей, выросший на крови своих невинных братьев – вот образ кулака, который предлагает Гузель Яхина! Как тут не вспомнить, что русские крестьяне тоже называли своих кулаков «кровопийцами», то есть вампирами-упырями.

Муртаза перед угрозой потерять обожаемую собственность («Моё!» – нутряно вопит он) жестоко убивает беззащитное животное, их единственную корову, кроша её ещё живую, только оглушённую – топором (корову, кстати, зовут Кубелек – бабочка. Забрызганный кровью Упырь, зарубающий топором бабочку – да это ведь губитель души – душегуб!). Он пытается отравить коня – причём руками жены, которой подсовывает отравленный сахар (жену схватят – не жалко, они с матерью уже сговорились, что он заведёт другую семью после смерти Зулейхи). Да и погибает Муртаза не «безвинной овечкой», а потому что бросается с топором на представителей власти – такого пристрелили бы на месте в любой самой демократической стране мира!

Но вернемся к Зулейхе. Над ней издевался Муртаза, издевалась его мать Упыриха, убийца своих детей. Чего стоит эпизод, где она просит невестку сильнее попарить её в бане, а потом обвиняет в избиении и провоцирует сына на жестокое наказание, которое закончилось изнасилованием. Тот факт, что Зулейха из-за своей забитости ещё и хвалит мужа (мол, не сильно бьёт, а мог бы и вовсе убить или бросить в лесу!), только подчёркивает бесчеловечность происходящего.

И дальнейшая её судьба в этой семейке была столь же легко предсказуема, сколь и печальна. Независимо от того, что бы с ней ни произошло – то ли умерла бы от побоев, то ли дожила бы до старости и, возможно, превратилась в такую же Упыриху при своём сыне Юзуфе – Зулейха так бы и «не открыла глаза», так бы и не осознала себя личностью, достойной любви и свободы (не в либеральном, политическом, а в экзистенциальном смысле). Любая попытка открыть глаза, почувствовать себя человеком разом погубила бы её.

Между прочим, в классической русской литературе есть точное соответствие этому сюжету Яхиной – это драма Катерины в «Грозе» Островского. У бедной Катерины была своя Упыриха – свекровь Кабаниха и свой Муртаза, хоть и, скорее, малахольный, чем грозный, но от этого не менее, а даже более, как-то иезуитски жестокий – Тихон. Катерина попыталась найти отдушину в любви – и погибла.

Островский тоже рисует разложившееся традиционное общество, которое уже утеряло все свои светлые стороны – искреннюю религиозность, уют родственной близости, тепло круговой взаимопомощи. При этом его тёмные стороны выросли до чудовищных размеров. Нарождающаяся индивидуальность, личность, задыхается в этом затхлом умирающем мирке, она обречена на гибель, даже бунт её бессмыслен.

Таким мирком была русская провинция XIX века и татарская (да и русская!) деревня начала ХХ века. И, как я уже говорил, печальная доля ждала Зулейху – либо смерть физическая, от побоев, либо смерть духовная, превращение в Упыриху. Упыриха ведь тоже не всегда была такой, в конце романа выясняется, что в молодости свекровь Зулейхи (по характеру больше похожая не на свою невесту, а на Катерину Островского – по-своему сильная, задиравшая своего слабовольного мужа и терпевшая от него побои) тоже бунтовала. У неё была несчастная любовь и она сбегала в священный лес-урман – «смерти искать».

Но в судьбу Зулейхи властно ворвалась Советская власть, которая искореняла старый быт и строила новую жизнь, которая производила модернизацию. Спору нет, она делала это жестоко, так что жизни отдельных людей гнулись и ломались, как щепки под железным колесом (а где модернизация происходила безболезненно? – наши вздыхатели по всему западному пусть почитают романы Диккенса, описывающие эпоху модернизации в Англии!). Но эта жестокость несла с собой зёрна добра – иногда бессознательно, а иногда и сознательно, как это всегда бывает в нашем подлунном мире, где добро перемешано со злом.

Советская власть разрушила традиции крестьянской общины, она боролась с религией. В этом большая трагедия, потому что речь идёт о сломе вековых устоев, в которые люди вросли мясом и плотью. Вместе с тем община уже разлагалась, а что касается религии, то роман о Зулейхе показывает, что в качестве живой веры к этому времени сохранились в основном языческие суеверия. Формально Зулейха – мусульманка, но ни разу в ходе повествования не читает намаз, в мечети бывает лишь дважды в году, зато постоянно приносит жертвы духам околицы, дома и бани. Бог для неё – не милосердный Творец, а аналог античного рока, который не знает добра и зла и безжалостно убивает одного за другим её маленьких дочек (да и сына бы добил, но нет ему права заглянуть в сибирский Семрук, где живут посланные на страдания и на рабство, но всё равно по сути – весёлые и свободные люди!). Даже красноармейцы, зайдя в дом Зулейхи в Юлбаше, плюются: «язычники!» О таком же фольклорном характере православия большинства русских крестьян начала ХХ века хорошо свидетельствуют революционные поэмы Есенина, где герой молится… корове.

Но она же – Советская власть, уничтожив общину и религию, принесла в деревню электрический свет, грамоту, детсады и школы, больницы и элементарную гигиену. Она же оторвала людей от идола рода и открыла для них возможность стать личностями. Причём это касается даже тех, кто от неё пострадал, как Зулейха и её сотоварищи по «сибирскому аду». У Зулейхи убили мужа, её арестовали, услали в Сибирь. Но итогом страданий Зулейхи в Сибири стало её раскрытие как женщины, как личности в любви к Игнатову, превращение её «из забитой женщины в человека», как сказала сама Яхина в интервью, которое я уже цитировал. Итогом стала возможность для её сына Юзуфа поехать в училище в Ленинграде и стать известным художником (без советской модернизации, кстати, это было бы невозможным ещё и потому, что в рамках дореволюционной, татарско-мусульманской культуры человек с талантом художника не мог бы раскрыть своё дарование).

То же самое и с другими персонажами романа, только у них эта диалектика исторического добра и зла, преломившаяся в их судьбах, к сожалению, лишь намечена. Так, профессор Вольф Карлович Лейбе, попав в Сибирь, избавляется от удобного кокона «добровольного безумия», в котором он прожил 10 лет и жил бы до самой смерти, если бы в его судьбу не вторглась подлость домработницы Груни, решившей расширить свою жилплощадь при помощи ложного доноса в ОГПУ. В Сибири доктор стряхнул с себя «яйцо безумия» (как он сам это называл) и снова начинает служить людям, спасая их жизни. Так, без Лейбе, очевидно, умерла бы при родах и сама Зулейха, и это понимают все в поселке (да, собственно, и нет в поселке человека, который не прошёл бы через лазарет Вольфа Карловича).

Это же касается ленинградского художника Иконникова, у которого был талант, но он жил как приспособленец, лепил бюсты Сталина и других партийных вождей, топил свою жизнь в пьяном разгуле. И так бы и дальше «лепил усатые бюсты» (как говорят ему товарищи по страданиям), если бы не несправедливое, безвинное наказание, которое не просто делает его настоящим художником (у него даже была «настоящая выставка» – с пейзажами Парижа и Петербурга и с самыми интеллигентными посетителями!), но и превращает в учителя другого настоящего художника – Юзуфа.

Это не значит, конечно, что преследования безвинных, беспорядочный террор, подлость доносчиков хороши. Это значит лишь, что, как верно заметил Михаил Лифшиц, в истории всегда есть два пути развития событий: светлый и тёмный, и тёмный, при всех издержках, тоже по-своему ведёт к искомой цели и несёт в себе искажённую правду (не лишне вспомнить, что Лифшиц потому критиковал и сталинистов, и антисталинистов, что видел в сталинизме именно такой тёмный, но диалектически сложный путь развития советского общества).

Автор тоже говорит об этом, но, похоже, сама до конца не понимая того, что ею сказано как художником, а не как человеком. Здесь творческий дух писательницы оказался выше её личных либеральных и антисоветских стереотипов, что выказывает её явную талантливость, ведь только талант дышит где хочет, даже в уме мелко философствующего либерала… Тут вспоминается противостояние Толстого-художника и Толстого-публициста и философа при всей несопоставимости дарований русского классика и Яхиной.

Я говорил о том, что сама Яхина увидела в своём романе преодоление мифологического сознания. На первый взгляд это действительно так. В начале романа Зулейха живёт в мире мифологическом – рядом с Убылы карчык (Упырихой), Иясе (домовым), Басу капка иясе (духом околицы) Шурале (лешим)¹⁰. Она подаёт жертвы и домовому, и баннику, и духу околицы, боится Упырихи (которая, кстати, видит вещие сны), постоянно молится Всевышнему (не столько Богу монотеизма, сколько, как я уже говорил – слепому року). В этом мире по замыслу автора всё перевёрнуто, даже лошадь зовут Соловей (Сандугач), а корову – Бабочка (Кюбелек) (как не вспомнить Маркса с его «камерой обскурой» и «ложным сознанием»!). Живя в этом мире, Зулейха не верит, что «есть в этом мире места, куда не проникает взор Аллаха» (этот недоумённый вопрос она задает мужу в лесу в начале).

В течение трагичных, тяжелых, роковых в античном смысле, и поэтому по-своему необходимых событий романа происходит веберовское расколдовывание мира. Она оказывается в мире ХХ века, где вроде бы ничего и никого выше этого мира нет. В нём есть дом на колесах, вагон, но у этого дома нет своего домового, есть лес, в котором охотится Зулейха, но у этого леса тоже нет своего духа, которому нужно подносить жертвы. Скорее, сама Зулейха – здесь госпожа леса, она превратилась в Сибири в искусного охотника, понимающего каж-дое движение зверя (хотя в деревне даже боялась взглянуть в сторону урмана!). И в этом расколдованном мире Зулейха, как замечает автор, если и не обретает счастье, то впервые чувствует, что ей хорошо, спокойно. Её оторвали от родного дома, её окружают чужие люди, но ей впервые хорошо. Ей не так больно дышать – как сообщает нам последняя фраза романа.

Но, может быть, это только автору-человеку – либералу и западнику по убеждениям (в число которых входит, как известно, агностицизм), кажется, что радость Зулейхи – от Богооставленности этого мира? А автор, живущий в тексте как его демиург, считает иначе. В конце романа есть место, где к Зулейхе, которая от голода потеряла молоко и не знает, как спасти младенца Юзуфа, является в бреду её свекровь Упыриха и с укоризной говорит: «А я своего ребенка накормила». Она намекает на то, что во время такого же голода она уморила других своих детей ради любимого сына Муртазы и даже ела их плоть и пила кровь, чтоб появилось молоко. Упыриха искушает Зулейху: напои ребенка кровью (правда, тогда ясно: Юзуф станет вторым Муртазой). И Зулейха действительно спасает ребенка, поя его кровью, но своей. То есть ради спасения безвинной души она приносит в жертву не своих детей, а саму себя. Перед нами противоположность языческого сознания и христианского…

А. Ф. Лосев писал, что немифологического общества не существует, потому что личность не может не воспринимать мир через призму мифа. Но мифологии бывают относительные и абсолютная, и если разрушить относительные мифологии, то перед нами встанет Абсолютный Миф. Поэтому и из зла может родиться добро, ведь в этом мире нет чистого зла, в нём на дне проглядывает искаженный образ добра, и даже безбожное стремление к справедливости и общему благу ведёт, пусть и извилистыми путями, к Богу.

3

Но вернёмся к советской теме. Теперь понятно, что приклеить к этому роману ярлык антисоветского мог только тот, кто ничего в нём не понял (а может, даже не читал, как известный блогер Варламов, который в своём ЖЖ заявил, что роман не читал и фильм не смотрел, но раз они антисталинские – приветствует). Ведь Советская власть во всей её противоречивости и сложности для Зулейхи воплотилась в образе красноармейца Игнатова – смелого, безжалостного к врагам, в чём-то наивного, в чём-то запутавшегося, но доброго человека, с большим сердцем, с верой в справедливость, увы, не оправдавшейся в его жизни. Игнатов – это человек, который убил мужа Зулейхи, отца её умерших дочек и выжившего сына. Зулейха страдает от того, что полюбила убийцу мужа, что тает как мёд, когда его видит. И муж, даже после смерти, винит и не отпускает её – медведь, который помешал любви Зулейхи и Игнатова и который чуть не сгубил Юзуфа – это ведь явление в зверином образе упыря Муртазы. Показательно, что, когда Зулейха и Юзуф бегут из Семрука, близ околицы валяется расколовшийся череп того медведя, в котором птичье гнездо с двумя птенцами.

Но Игнатов – это и человек, который освободил её от упыря Муртазы и свекрови Упырихи. Недаром же отряд Игнатова, едущий навстречу Муртазе и несущий ему гибель, поёт: «…добьемся мы освобожденья своею собственной рукой», и Зулейха, понимая смысл незнакомой ей песни, думает: «Слова-то какие хорошие – про свободу!» Недаром красноармейцы, ещё не заподозрившие в Зулейхе жену кулака, весело окликают её: «Зеленоглазая!» и у неё ёкает сердце: никто никогда, кроме отца в детстве, её так не называл…

Игнатов – человек, который угнал Зулейху в Сибирь, но он и человек, который спас ей жизнь, вырвав её из лап следователя-костолома, вытащив тонущую Зулейху за косы из реки, приставив её в поселке к кухне, что позволило выжить ей самой и сыну.

Наконец, он – человек, с которым она впервые и единственный раз в жизни познала короткое женское счастье, который усыновил и обеспечил счастье её любимого сына Юзуфа, дав ему своё отцовство и свою фамилию и открыв ему путь в большую жизнь, где есть Ленинград и Париж, Рембрандт и Шекспир… (согласно первому варианту романа, Юзуф-Иосиф¹¹ становится всемирно известным художником, эмигрирует из СССР во Францию, и повествование ведется от лица его дочери – тоже Зулейхи, которая живёт в Париже).

Легко догадаться, что отношение Зулейхи к Игнатову по замыслу писательницы символизирует весь спектр отношений народа тридцатых годов к Советской власти – как к губительнице и как к спасительнице, как к ненавидимой и как любимой (то, что Зулейха – символ народа, ясно по указанию автора, что она была похожа на женщину с плаката «Родина-мать»)…

Собственно, судьба Игнатова – это и судьба Советской власти, ведь он остаётся никому не нужный, всеми брошенный и преданный, но с памятью о любви, о надеждах, о мечтах, которые были в его жизни… (а выбросивший его с должности и из органов мародер и подлец Кузнец, если хотите, воплощает уже «постсоветскую власть»…)

В своё время Михаил Лифшиц так обрадовался первой повести Солженицына, потому что был в душе уверен, что по античному страшная, но величественная трагедия сталинизма должна найти своё выражение и разрешение в литературе. Иначе все эти миллионы переломанных судеб и сгубленных жизней, которыми сопровождался переход от мира Муртазы к миру Игнатова и Юзуфа, останутся не то что напрасными – немыми памятниками им стали заводы и фабрики, индустрия социализма, выстроенная за счёт этих страданий, но непреодолёнными (что и произошло – Сталин остаётся ментально нашим современником, оттого мы так горячо и интимно спорим о нём и его наследии). Сталин и его эпоха смогут уйти в прошлое окончательно, только если в советской и русской культуре осуществится художественный катарсис. Без мудрёных рассуждений о мировом зле и великом инквизиторе, а просто и естественно – через рассказ о простом, рядовом русском, советском человеке, таком как Иван Денисович (Лифшиц и Твардовский особо радовались, что герой повести Солженицына – не интеллигент). Увы, Солженицын не оправдал этих ожиданий, превратился в обличителя и политического ритора, так и не успев укрепиться в позиции настоящего реалиста, просто держащего в руках бесстрастное зеркало, отражающее мир и являющее добро и красоту, лежащие в его основании.

Но появление в современной литературе таких фигур, как Яхина, возможно, снова обнадежило бы Михаила Александровича. По-моему, в этой густо напоенной мифологией и жизненной трагедией эпопее есть зерно такого катарсиса и зерно, гораздо более увесистое, чем то, что усмотрел в «Одном дне Ивана Денисовича» Лифшиц. В конце романа Зулейха рассказывает своему сыну Юзуфу – пока что мальчишке, но в будущем – гениальному и всемирно известному художнику – легенду о птице Семруг (и не случайно её имя перекликается с названием поселка ссыльнопоселенцев), и после этого из добытой ею дичи вылетает изумрудное перо и парит в воздухе. И мы понимаем, что это перо из легенды – то самое перо Семруг, которое некогда «упало на Китай, покрыв страну сиянием и сделав всех китайцев искусными художниками». И вот-вот это перо исторгнет сияние и из земли нашей многострадальной Родины…

Иудушка Оруэлл
Роман не про СССР

1

Английский писатель, поэт, публицист, эссеист Эрик Артур Блэр чрезвычайно известен во всем мире. Правда, больше не под своим именем, а под псевдонимом «Джордж Оруэлл». Но при этом его поклонники, как правило, не подозревают, что Блэр-Оруэлл был чрезвычайно плодовитым автором. Он регулярно публиковал романы, повести, воспоминания, культурологические эссе, не говоря уже о газетной и журнальной публицистике. Его наследие составляет 20 внушительных томов. Однако их содержание начисто забыто даже на его Родине, не говоря уже о других странах. Он так и остался для всех автором всего лишь двух произведений – небольшой повести-сказки «Скотный двор» и развивающего её идеи также не очень объемного романа – «1984».

О литературных достоинствах этого единственного стоящего внимания произведения Оруэлла мне говорить трудно. Вероятно, они есть. Но литературоведы давно уже выяснили, что оно во многом повторяет роман «Мы» Евгения Замятина, который Оруэлл, безусловно, читал. Английский критик Исаак Дейчер утверждал даже, что Оруэлл в «1984» «заимствовал идею, сюжет, главных героев, символику и всю атмосферу» замятинского романа. Но литературные достоинства «1984» – это не то, что превратило скромного английского писателя в кумира миллионов.

«1984» стал политическим памфлетом, который сыграл огромную роль в западной пропаганде в годы «холодной войны». Его с восторгом приняли такие личности, как Черчилль, Бжезинский, Арендт (что Оруэлла, который всю жизнь считал себя социалистом, как минимум должно было насторожить). Этот роман читали по вражеским «радиоголосам», «свободолюбивые» советские интеллигенты привозили его на Родину из заграничных командировок под вторым дном чемодана, его переводили, перепечатывали на машинках и распространяли в самиздате. В определённых кругах им до сих пор принято лишь восхищаться. Всякие попытки подвергнуть его критическому анализу рассматриваются как посягательство на «святыню». Между тем этот роман даже в качестве памфлета вызывает множество вопросов, и один из самых главных касается его адресата.

Сам Джордж Оруэлл был убежден, что его антиутопия направлена против советского социализма. Хотя, между прочим, в тексте романа речь идёт о его Родине – Англии и в неприглядном виде представлен именно английский, а не евразийский социализм. К этому казусу мы ещё вернемся, потому что это – не простая случайность.

Как известно, по своим убеждениям Оруэлл был полутроцкист, полулиберал, искренне ненавидел Сталина, именуя его не иначе как «мерзкий убийца» и даже возмущаясь, как Черчилль мог вступить с ним в союз. При этом Оруэлл был врагом не только Сталина, но и всего советского строя. «Начиная с 1930 года у меня было уже слишком мало аргументов в пользу того, что Советский Союз развивается в направлении того строя, к которому можно было бы применить понятие подлинного социализма…» – писал он.

Намеки на советскую действительность и правда разбросаны по всему роману: Большой (в другом переводе – Старший) Брат изображается как коренастый усатый мужчина, Голдстейн подозрительно похож на Троцкого, Океанией управляет Партия, которая во всяком случае на уровне идео-логии считается рабочей (даже форма партийцев имеет своим прообразом комбинезоны рабочих).

Поэтому идея о том, что «1984» – это роман об СССР, получила широкое распространение, и её бездумно повторяют уже более пятидесяти лет. И никому не приходит в голову задать некоторые резонные, напрашивающиеся вопросы, которые поставили бы под сомнение эту «аксиому».

2

Начнем с того, что сами филологи-специалисты по Оруэллу, к примеру, А. М. Зверев, отмечают: «Оруэлл никогда не был в СССР и должен был полагаться только на чужие свидетельства, чаще всего лишённые необходимой объективности, да на собственный аналитический дар». Да и сам Оруэлл писал: «Я никогда не был в России, и мои знания об этой стране базируются исключительно на чтении книг и газет». Забавно, что при этом Оруэлл заявил однажды: «Вы ничего не узнаете об иностранном государстве, пока сами в нём не поработаете».

Думаю, как раз в этом он совершенно прав. Не может литератор правдиво написать о том, чего не знает, что лично не пережил, не пропустил через себя, не вытерпел, погружаясь в самые мелкие детали, о которых не узнаешь из иностранных газет и журналов. Это непосредственно касается «1984» Оруэлла, и приходится лишь удивляться тому, что до сих пор, кажется, никто не обратил на это внимание.

К примеру, Океанией, изображаемой в романе Оруэлла, правит Старший Брат (в другом переводе – Большой Брат, однако эта несвойственная для русского языка конструкция – явная неудача). Так официально именуется руководитель партии английского социализма, портреты которого висят на каждом доме, слова которого цитируются каждым оратором. Оруэлл наделил Старшего Брата даже чёрными усами, как считают, чтоб придать ему внешнее сходство со Сталиным. В начале романа сказано: «На плакате было изображено громадное, больше метра в ширину, лицо – лицо человека лет сорока пяти, с густыми чёрными усами, грубое, но по-мужски привлекательное». Но, увы, Сталин в СССР именовался «отцом народов», а вовсе не «Старшим Братом». Разница очень существенная, и если Оруэлл её не чувствовал – значит, он не понимал самой экзистенциальной основы русского коммунизма. Старший брат в семье – такой же член семьи, как и другие, лишь наделенный большими полномочиями. Это – первый среди равных, и именно таков западный образ правителя, начиная с феодального средневековья и кончая современными США. Отец же в патриархальной семье – это существо высшее не просто по своим полномочиям, но и по своей природе, отец – породил сыновей, а причина и следствие совпадать не могут. Отца патриархальный дискурс наделяет почти сверхъестественными свойствами. Именно так воспринимал советский человек Сталина. Свидетели эпохи замечают, что в 1953 году, когда сообщили о смерти Сталина, большинство охватила оторопь: подсознательно они не верили, что Сталин может умереть (и нынешние критики Сталина из числа «детей культа личности» сохранили в душе это убеждение и приписывают Сталину ответственность буквально за всё в его правление, то есть тоже наделяют его свойствами сверхъ-естественного, но теперь уже демонического существа). Это Сталину позволительно было называть граждан «Братья и сестры», гражданам в голову бы не пришло ответить ему тем же. В Советском Союзе плакат «Старший брат следит за тобой!» с изображением Сталина обошёлся бы его автору очень дорого. «Отец народов» ни за кем не следил, он, по логике той парадигмы, думал за всех в Кремле…

К тому же Старший Брат у Оруэлла – фактически фикция, он – псевдоним коллективного руководства партии. О‘Брайен – мучитель Смита из Министерства любви говорит ему, что не имеет значения: существует ли Старший Брат на самом деле или нет. Разве можно себе представить, чтобы следователь НКВД в 1937 году заявил, что неважно: существует ли товарищ Сталин или нет? Очевидно, что человек, предполагавший такое, ничего не понимал в сущности модели советского вождизма.

Далее, «пролы» – низшие слои населения в Океании, фабричные и заводские рабочие – изображены в романе как презираемые всеми парии. Оруэлл пишет: «…партия учила, что пролы по своей природе низшие существа, их, как животных, надо держать в повиновении, руководствуясь несколькими простыми правилами…» Пролов у Оруэлла презирает партийная идеология, им не дают образования, даже самого элементарного, начального, они не имеют возможности вступить в Партию и сделать в ней карьеру, им даже не навязывают партийную идеологию. Партия поощряет среди них алкоголизм и азартные игры, разрешает им разводы и разврат, даже выпускает в массовом порядке и распространяет, разумеется, от лица подпольных спекулянтов, порнографическую продукцию. Возлюбленная Уинстона Смита Джулия как раз работала в отделе, который производил порнографическую литературу для пролов.

Всякий, кто хоть понаслышке знает о жизни сталинского СССР, уверенно скажет, что нарисованная картина не имеет ни малейшего отношения к сталинскому социализму. Рабочие в СССР 1930-х – 1950-х не просто имели возможность вступить в партию, они имели преимущества в этом плане. Элита формировалась из бывших пролетариев, и пролетарское происхождение номенклатуры было почти обязательным. И это были не просто лозунги. Даже антисоветски настроенные социологи не отрицают, что сталинская эпоха отличалась необычайно высокой вертикальной социальной мобильностью. Люди из самых низов общества, из рабочих бараков становились партийными, хозяйственными руководителями, приходили в НКВД, делали карьеру в армии.

Именно на 1930-е годы пришлась культурная революция в СССР – кампания по утверждению грамотности среди широких слоев рабочих и крестьян в СССР. Понятно, культурная революция имела помимо прочего своей целью распространение государственной идеологии среди масс (чтоб её воспринимать, нужно было хотя бы научиться читать газеты), но показательно, что советское государство не относилось к пролетариям как к животным, которые не нуждаются в пропаганде, оно стремилось вовлечь их в общественно-политическую жизнь. Наконец, советское государство нещадно боролось с порнографией и развратом, пьянством и кутежом, особенно в среде пролетариев, которые благодаря специфике официальной идеологии должны были выглядеть как образцы людей новой формации. И именно на сталинские 1930-е годы пришлось ужесточение курса партии по этому вопросу: если в 1920-е годы на волне революционного нигилизма ещё провозглашались сексуальные свободы, то 1930-е годы – эпоха стабилизации советского государства прошла под знаком укрепления семейных ценностей, запрета сексуальной распущенности, извращений, борьбы за трезвый образ жизни. Даже самым оголтелым антисоветчикам не пришло бы в голову обвинять режим Сталина в том, что он якобы производил порнографию промышленным способом и распространял среди фабричных рабочих, настолько это диссонирует с самим духом сталинской эпохи – духом романтики строек, покорения Арктики, героизма в борьбе с внешними и внутренними врагами, пропаганды аскетизма и целомудрия в быту. Приходится только удивляться тому, что почитатели Оруэлла не заметили, что он приписывает сталинскому социализму такую нелепость.

3

С другой стороны, такой же нелепостью является оруэлловское описание жизни элиты – членов Партии. Партия эта у Оруэлла представляет род аристократии. Поскольку пролам в неё путь закрыт, то кадровый состав партии, очевидно, пополняется за счёт детей членов партии. Как это диссонирует со сталинской партией большевиков! Родственные связи среди партийного начальства тогда, если и встречались, естественно, никоим образом не приветствовались. Партия боролась с «кумовством» и семейным протекционизмом. Большевистская партия, в отличие от Партии оруэлловской Океании, как уже говорилось, черпала новые кадры снизу, из среды рабочих (при этом представители интеллигенции иногда даже обижались, что им предпочитают простых «работяг»).

Далее, члены внутренней Партии имеют рабов – «слуг в белых пиджаках». Так, у О‘Брайена есть азиатский слуга Мартин. Причём О‘Брайен так и именует его без всякого стеснения – «слуга»; когда он пригласил Смита в свой дом, он сказал, что книгу ему отдаст «его слуга». Многие из членов внутренней Партии имеют личные машины и даже вертолёты. И это выглядит крайне неправдоподобно, если это – пародия на сталинскую Россию. Конечно, представители высшей номенклатуры партии жили комфортнее простонародья. Но и здесь не стоит впадать в преувеличения. До 1932 года существовал партмаксимум: зарплата ответработников не могла быть больше 150 % от уровня средней зарплаты в подконтрольных им учреждениях. Но и после этого она не была супервысокой. По данным историка В. Н. Мамяченкова, зарплата секретаря обкома в 1951 году в Свердловской области составляла 1800–2000 дореформенных рублей, а технолога завода – около 1500, рабочего – около 1000. Правда, были доплаты и премии, которые могли увеличить зарплату секретаря в иной месяц вдвое и выше, но личных вертолётов и самолётов они себе не покупали (да их и не продавали в СССР в частные руки). К тому же партсекретари не были самыми высокооплачиваемыми работниками – завкафедрой истории партии в Высшей партшколе при том же Свердловском обкоме получал 6000 рублей в месяц!

Более того, всё, чем пользовались партначальники: просторные квартиры в центре, дачи, автомобили, на которых их возили на работу, им не принадлежало. Всё это было собственностью государства, и всего этого они лишались, если теряли должности. В СССР всё обстояло не столько по Оруэллу, сколько по Платону, в идеальном государстве которого высшее сословие – стражи сами ничего не имеют и находятся на полном содержании государства.

Наиболее странной является идеология Партии ангсоца у Оруэлла. Она откровенно противоположна ценностям европейского Просвещения (а значит, и ценностям таких феноменов Просвещения, как социализм и коммунизм). Просвещение, начиная с эпохи энциклопедистов, превозносит свободу, разум, научно-технический прогресс, мир и гармонию между людьми. Возможно, не везде и не всегда адептам идеологий Просвещения удавалось воплотить в жизнь эти лозунги, более того, иногда на практике получалось даже нечто иное – в этом диалектика жизни! – но сомневаться в том, что левые революционеры и реформаторы искренне желали того, что провозглашали, не приходится. Во всяком случае, совершенно немыслимо, чтоб в СССР, на официальном уровне, то есть на уровне лозунгов Партии, которые висят в виде растяжек на улицах каждого города, восславлялись незнание, рабство и война. Превознесение иррациональных мотивов в противовес разуму, культ войны, критика эмансипации – всё это прерогатива концептов Контр-Просвещения – фашизма, национал-социализма, гвардизма, фалангизма…

Да и политика советского государства, как я уже говорил, была иной – она была направлена на распространение грамотности, создание всеобщей системы начального и среднего образования, поддержку вузов, науки.

Наконец, в Океании Оруэлла социалистическая Партия… проповедует философию субъективного идеализма. Вот разъяснение этой философии из выдуманной книги Эммануила Голдстейна «Теория и практика олигархического коллективизма»: «Изменчивость прошлого – главный догмат ангсоца. Утверждается, что события прошлого объективно не существуют, а сохраняются только в письменных документах и в человеческих воспоминаниях… А поскольку партия полностью распоряжается документами и умами своих членов, прошлое таково, каким его желает сделать партия…» В том же самом пытается убедить Смита О‘Брайен во время допроса в застенках Министерства любви. Он даже открывает название этой «партийной философии» – коллективный солипсизм.

Перед нами доведённый до пародии субъективный идеализм – философия, заявляющая, что все вещи, весь мир, открывающийся нам через чувства – лишь порождение нашего сознания. Такой философии отчасти придерживался А. А. Богданов, которого нещадно критиковал В. И. Ленин, и эта критика стала мейнстримом официальной советской философии – марксизма-ленинизма.

Итак, так же, как в случае с пролами, изображение Партии и партийцев в романе Оруэлла не просто не похоже на реалии сталинского Советского Союза, оно вопиюще противоречит им.

Советские коммунисты не считали себя представителями высшей расы, противостоящей «полуживотным-пролетариям». Советские коммунисты не имели азиатских рабов, машины и вертолёты. Партия большевиков не прославляла невежество, рабство и войну, а следователя НВКД, который бы заявил, что всё – от фотографии Зиновьева до самого товарища Сталина – существует лишь в коллективном разуме Партии, отправили бы в «психиатричку».

Вместе с тем страна, пародией на которую является оруэлловская Океания – с отношением к простонародью как к животным, с азиатскими слугами у наследственной элиты, с развитыми традициями философии субъективного идеализма, – существовала. Но это – не Советский Союз Сталина. Это – Британская империя второй половины XIX – первой половины ХХ века. Родина писателя Джорджа Оруэлла.

4

Оруэлл, желая гротескно изобразить сталинскую Россию, которую он совсем не знал, наделил это изображение чертами той самой Британии, которую знал очень хорошо. Причём он сделал это бессознательно. Общество агнсоца – это пародия не на Россию, а на Британию 1940-х. Ею правила узкая наследственная элита – аристократия и крупная буржуазия. Выходцы из народа до 1940-х годов не имели возможности подняться на верх общества, были лишены элементарного – нормальной медицинской помощи, отпусков, больничных, страховки. И это – в метрополии, о населении колоний говорить и вовсе не приходилось… Тем из них, кто смог стать слугой у богатого лондонского аристократа, ещё повезло (кстати, азиат Мартин, служащий у высокопоставленного политика О‘Брайена, – это обычное явление именно для английского общества).

Асексуальность Партии – это указание на викторианские ханжеские нравы элиты Британии. Даже философия О‘Брайена – коллективный солипсизм – сугубо британская философия, она имеет множество представителей на Британских островах: Джордж Беркли, Дэвид Юм. Мысль о том, что мир – это порождение создания человека, столь же абсурдна для русского и советского философа, сколько и естественна и привычна для британского интеллектуала.

Даже столь большое внимание, которое Партия Океании уделяла преобразованию языка (по Оруэллу, Партия надеется полностью победить инакомыслие, создав язык полнейшей преданности – новояз), вполне согласуется с традициями британской мысли, как известно, склонной к анализу языка и считающей, что язык не отражает, а порождает мир.

Но критично настроенный читатель может воскликнуть: при чём здесь социализм? Британия – страна классического капитализма, на что указывал ещё Маркс. Индивидуализм, потребность в политических свободах, уважение к частной собственности у англичан «в крови», и собственно, сам Оруэлл изображает в романе именно типичного англичанина (недаром его зовут как Черчилля – Уинстон, а фамилия у него – одна из самых распространенных в Англии – Смит), который чувствует себя крайне неуютно в мире победившего коллективизма. И здесь нас ждет ещё одно открытие.

Мало кто (естественно, кроме историков Англии соответствующего периода) знает, что в Великобритании 1940-х годов действительно происходили радикальные антикапиталистические преобразования. Как раз в то время, когда Оруэлл сочинял свой памфлет, страна и вправду стояла на пороге не гротескного, а самого настоящего, хотя и своеобразного английского социализма.

Началось все, как водится, в годы войны. Война вообще заставляет все, даже самые разбуржуазные государства, на время забыть о либеральных мифах и перейти к планированию в экономике. Прежде всего, перейти к плановым, то есть социалистическим формам распределения. В России, например, тоже продразверстку и твёрдые цены на хлеб придумали не большевики, их ввел в разгар Первой мировой царь Николай Второй. Но вернёмся к Великобритании. В 1940 году она оказалась отрезанной от своих колоний из-за немецкой морской и авиационной блокады. Страну стало лихорадить вследствие нехватки продуктов питания (до войны Британия импортировала 2/3 продовольствия). И в Британии вводят «нормирование потребления». Правительство запрещает свободную торговлю. Все британцы, начиная с членов королевской семьи и кончая бездомными, получают карточки (ration book). По ним можно было купить в государственных магазинах по фиксированной низкой цене небольшие пайки самого необходимого – хлеб, маргарин, мясо, яйца, сахар. В одни руки на неделю выдавали 1 фунт бекона, 2 фунта сахара, 5 фунтов мяса. Граждан разделили на несколько категорий. На усиленное питание могли рассчитывать рабочие оборонных предприятий, шахтеры, докеры (для них открывались специальные столовые класса А), а также больные, беременные женщины и дети (так, право на покупку апельсинов имели только семьи, где были дети). Были созданы специальные дешёвые «Британские рестораны», где кормили бедных, бездомных и всех, кто работал на армию (а бездомных стало очень много после немецких бомбардировок Лондона). Разумеется, сразу возник «чёрный рынок», но государство с ним нещадно боролось: сначала за спекуляцию сажали в тюрьму на 3 месяца, к концу войны срок достиг 3 лет. Богатые боялись показать своё богатство: из-за стихийных возмущений малоимущих горожан в элитных ресторанах ограничили выдачу блюд тремя, причём каждое должно было быть не дороже 5 шиллингов. Даже король получал карточки и по телевизору демонстрировали, как он и его семья едят пайки, но не с простых тарелок, а с золотой посуды Букингемского дворца.

Нормировали и непродовольственную продукцию: на человека полагалась одна смена одежды в год, четыре куска мыла в месяц.

Разумеется, это было немного. Но как ни парадоксально, это было больше, чем имели очень и очень многие неимущие в довоенные мирные годы. О положении беднейших слоев населения в Англии XIX века очень красочно писали многие – от Чарльза Диккенса до Фридриха Энгельса. В начале ХХ века в их жизни мало что изменилось, а великая депрессия 1930-х превратила их и вовсе в нищих. В страшные, полные трагедий и лишений военные годы простой английский рабочий или батрак получил твёрдый кусок хлеба, твёрдое рабочее место (в рамках военной программы правительство национализировало множество предприятий и открыло тысячи вакансий). Английский бедняк, конечно, не отъелся, но мог уже не бояться голодной смерти и полуголодного прозябания. Как пишет Г. Александров в книге «Монархия и социализм», количество самоубийств уменьшилось на 25 % (а ведь именно самоубийства среди безработных были бичом в годы великой депрессии). Детская смертность в военные годы уменьшилась на 10 % (продуктовые карточки обеспечили питание всех детей, включая детей неимущих граждан, которые раньше частенько недоедали).

Кроме того, в определённой мере было удовлетворено чувство социальной справедливости у английского бедняка: он видел, что и богатые волей-неволей разделяют лишения простого народа (кстати, согласно данным социологов, благосостояние богатейших слоев Англии в военные годы упало, а вот беднейших – выросло). На каждом шагу в Лондоне висели плакаты: «Нормирование потребления – это справедливая доля для каждого», и рабочий, который утром шагал на оборонный завод, предвкушая сытный завтрак в столовой категории А, читал эти слова, в душе торжествуя. «Военный социализм» 1940–1945 годов стал временем, о котором простые англичане потом будут вспоминать с тоской.

Это предопределило катастрофический провал консерваторов во главе с Черчиллем на парламентских выборах 1945 года. Консерваторы даже не выдвинули продуманной программы, им казалось, что «премьер Победы» Уинстон Черчилль и так обеспечит им большинство в парламенте. Тот самый тучный богатей и кумир богатеев Черчилль, который презрительно отзывался о социализме: «Врождённое достоинство социализма – равное распределение нищеты». А народ взял и проголосовал за лейбористов с Климентом Эттли во главе. Тем самым Эттли, который заявил, что лейбористы продолжат реформы, ущемляющие интересы богатеев и капиталистов, и если народ их выберет, они создадут из капиталистической Британской империи «Британское Социалистическое Содружество Наций». Причём, придя к власти, они стали выполнять своё обещание. Уже в 1946 году они национализировали Банк Англии, угледобывающую промышленность (которая в те времена играла ту же роль, что сейчас играет нефтедобывающая). Доходы от угледобычи потекли не в карманы угольных олигархов (которые, правда, получили от государства выкуп за свои предприятия), а в бюджет государства. В 1947 году государство выкупило железные дороги и электроэнергетику, ещё через год – газовую промышленность, водный транспорт, значительную часть автомобильных дорог. В том же 1947 году был создан Консультативный совет экономического планирования – «английский Госплан». В бюджете появились деньги на социальные программы. В 1946 году в Великобритании впервые за всю историю существования страны появилось бесплатное, всеобщее, доступное даже беднякам, государственное здравоохранение. Невиданное дело – простой рабочий, малоимущий горожанин, крестьянин, заболев, мог прийти в клинику, и врач лечил его бесплатно, потому что получал за это зарплату от государства! Представители английского простонародья, которые раньше могли рассчитывать лишь на врачей-филантропов, воспринимали это как чудо (вспомним, что в своё время у лондонского малоимущего эмигранта Карла Маркса умер от туберкулёза восьмилетний сын Эдгар, потому что у семьи не было денег на врачей и лекарства). С 1948 года стали выплачиваться пособия по безработице, больничные, появились оплачиваемые отпуска, пособия при рождении ребенка, государственные пенсии по старости. Сократилась безработица. В промышленности появились 2 миллиона новых рабочих мест, которые заняли вернувшиеся из армии мужчины. Были построены более 800 тысяч новых домов для жертв бомбардировок и жителей трущоб.