Kitobni o'qish: «Детство и юность Кадима»

Shrift:

Детство и юность Кадима

Автор Роза Хазиева

Моему отцу Хазиеву Кадиму посвящается…

Школа

«Учитель! Учитель приехал! Теперь у нас будет свой учитель! Мы будем ходить не к мулле в медресе, а в самую настоящую школу!» – истошно орал Салимгерей, несясь по улице, поднимая клубы пыли босыми ногами. За ним бежали несколько мальчишек помладше. Из-за пыли их не было видно, но можно было догадаться, кто эту пыль поднимает. Тем более, там, в густом облаке пыли, тоже громко орали, не умея сдерживать своей радости. На эти крики выскакивали из дворов ребята, с шумом присоединялись к несущимся по улице. Ватага росла. Даже если б не было повода, мальчикам было очень весело бежать в солнечный день гурьбой, вопя изо всех сил и толкая друг друга. А тут был повод – в деревню приехал из города учитель. Значит, первого сентября, как и было обещано председателем колхоза, мальчики начнут учиться в школе!

Все уже знали, где будет школа. Это – дом раскулаченного Хисматуллы. Хозяина этого дома ещё прошлой осенью со всей семьёй отправили в Сибирь. Туда ему и дорога! Очень жадный был! В колхоз вступать не захотел, всю свою скотину погубил, лишь бы не отдавать в артель. Вот и стоит его дом пустой. Теперь там будет школа.

Салимгерей, а для мальчишек просто – Салим, добежав до конца улицы, повернул к будущей школе. Все остальные сделали то же самое. Отстал только маленький Кадим, потому что при крутом повороте, немного не рассчитав силы, упал в пыль лицом. Заболела нога – подвернул, кажется. Пыль улеглась, а Кадим продолжал сидеть на дороге.

Вдруг ватага развернулась и, во главе с Салимом, шумно стала приближаться к Кадиму. Это Салим заметил, что Кадим куда-то делся, и, ничего не сообщив своей команде, побежал обратно. Мальчишки не поняли, в чём дело, но понеслись за ним. Так было всегда – среди деревенских мальчишек Салим – самый главный, его все слушаются. Во-первых, он старше всех бегающих по улице бездельников. Ему одиннадцать лет. Остальные деревенские мальчики его возраста давно уже впряглись в хозяйственные дела и работают наравне со взрослыми с раннего утра до поздней ночи. А этому повезло – его отец балует. Салим родился у родителей очень поздним ребёнком, после многочисленных дочерей. Поэтому отец в своём сыночке души не чает. К тому же отец Салима – не бедный человек. Может и нанять деревенских, если помощь в хозяйстве потребуется. Вот и бегает его сыночек по улицам, собрав компанию из тех, кто поменьше. Поэтому Салим у них – за главного. Не только поэтому, конечно. Салим умеет придумывать всякие интересные занятия. Всегда он решает: чем займутся сегодня, куда пойдут – на речку ли, к роднику ли, к скале ли, за чем отправятся – за земляникой ли, за черёмухой ли, в чей огород залезут, в какие игры будут играть. Но у беззаботного Салима есть всё-таки одна забота. У него есть «хвостик». Это – его сосед, шестилетний Кадим. Родили же соседи этого Кадима на его голову!

Отец Кадима, а, вообще-то мальчика зовут и не Кадим вовсе, а Габделькадим, только никто его так не называет, и отец Салима – добрые соседи, прожили всю жизнь рядом, за смежным забором. Выросли вместе, оба женились, и сейчас живут, помогая друг другу переносить жизненные тяготы. А горя было много. У отца Салима рождались только девочки, и уже только ближе к старости родился сын. А у отца Кадима, Хазия, жизнь была ещё тяжелее. Дети рождались и умирали, некоторые – сразу же после того, как родились, некоторые – прожив несколько месяцев, или год. Двенадцать детей они похоронили. Тринадцатым родился Кадим. Хатиме, жене Хазия, в тот год исполнилось 42 года, а Хазию – 46! К тому времени они уже ни на что не надеялись, не очень-то верили, что этот выживет. Смиренно ждали, что будет. Но Кадим не умер ни в первый год, ни во второй, ни в третий, и у родителей затеплилась надежда. Мальчик рос, этим летом ему исполнилось шесть лет.

Когда Кадиму было ещё только четыре года, как-то летом девятилетний Салим увидел в щель, как тот играет на своём дворе: что-то мастерит и разговаривает сам с собой. Тогда Салим взломал одну доску в заборе между двумя дворами и зашёл к Кадиму. Стоило так сделать – чего только у Кадима здесь не было! Он играл в кладбище – хоронил кукол, сделанных из соломы. Всё было по-настоящему – и могилы, и мулла – сам Кадим, и плакал он по-настоящему, закапывая мёртвых кукол в землю! Салиму тоже захотелось поиграть в такую интересную игру. Тогда Кадим велел ему копать ямы сломанным ножиком. Земля была твёрдая, но копать было приятно – как никак, это – могилы. Салиму игра очень понравилась, хоронили они до позднего вечера, вдоль забора выросло большое кладбище. Кадим рассказал, что раньше он хоронил мёртвых цыплят по просьбе матери, а это намного интереснее, чем хоронить кукол. Но цыплят больше нет, поэтому приходится готовить кукол из соломы. Салиму было удивительно: и почему ему самому такое в голову не приходило? Ведь у них тоже бывает, что цыплята дохнут! Выдумщик этот Кадим!

С тех пор мальчики часто стали играть вместе, подружились. Убегали со двора тоже вместе. Только и свой отец, и отец Кадима, Салима строго-настрого предупредили: нигде Кадима не оставлять, всегда и везде таскать с собой. Не обрадовался Салим такой обузе, но и не стал отказываться. Иногда, бывало, отдубасит его от злости, что приходится всё время о нём печься, и прозвище ему придумал обидное – «Хвостик». Но терпит – везде с собой таскает и никому в обиду не даёт. Вот и сейчас, заметив, что Кадима нет, Салим побежал обратно. Увидев, что тот сидит в пыли, яростно заорал: «Ты чего уселся? Вставай! Нам в школу надо!» Узнав, что Кадиму больно идти, Салим велел двум мальчикам постарше дотащить Кадима до дому, а сам повёл ватагу к школе – к дому кулака Хисматуллы.

Первого сентября, надев лучшие одежды, мальчики в возрасте восьми-одиннадцати лет отправились в школу. Когда нарядно одетый Салим вышел за ворота и чинно зашагал по улице, из своих ворот выскочил Кадим, совершенно не нарядный, с босыми ногами, и засеменил рядом. «Пошла домой, мелочь, – процедил сквозь зубы Салим важно, – тебе ещё рано». Кадим молча продолжал шагать, чуть отстав. «Пошёл, говорю! Мне что, побить тебя, что ли? Сказано же тебе – берут только с восьми лет, а тебе ещё только шесть!» – рассердился Салим. Но Кадим не отставал. И что с ним теперь делать? Можно было бы поколотить, конечно, но, чего доброго, тот начнёт пытаться сдачу давать, испачкает новую одежду Салима. Ну его, решил Салим, пусть идёт. Так и пришли в школу вдвоём.

Заходя в школу, оба были разочарованы. Это был обыкновенный деревенский дом, только большой, уставленный разного размера и разной масти столами и табуретками. Небось, по всей деревне собирали, у кого что лишнее. Единственное отличие от избы – между двумя окнами на передней стене висела чёрная доска. У доски стоял большой стол. Понятно было, что туда проходить нельзя – это место учителя.

Мальчики прошли и сели за свободный стол. С интересом стали рассматривать других ребят. Тут зашёл в дом высокий мужчина в чёрных брюках и белой рубахе. На голове у него была вышитая тюбетейка. Он прошёл к чёрной доске, поздоровался, сказал, как его зовут. Имя у него было необычное: Юсуп. В деревне людей с таким именем не было. Но ребята тут же запомнили. Учитель сказал, как к нему можно обращаться: Юсуп абый. Потом учитель сказал, что, чтобы научиться читать, первым делом надо запомнить буквы. Нарисовал на доске большую букву А. Достал из своего мешка листы и карандаши, стал раздавать ребятам, проходя меж столов. Очередь дошла до Кадима. Тут учитель остановился и строго уставился на него. «А ты чего здесь делаешь? Тебе известно, что в школу принимают детей с восьми лет?» – спросил учитель. Кадим так сильно испугался, что не смог ничего сказать в ответ. «Вставай и иди домой! Придёшь, когда тебе исполнится восемь лет!» – сказал учитель. Кадим не мог пошевелиться от ужаса, не то, чтобы встать и уйти домой. Тут заговорил Салим: «Пожалуйста, не выгоняйте его, учитель. Он за мной увязался. Пусть посидит уж сегодня. Если сейчас вы его одного отправите домой, мне влетит и от его отца, и от моего. Он – мой сосед. Мы далеко отсюда живём. Будьте уверены, уж завтра я найду способ, как от него избавиться». Учитель ничего не ответил, молча положил перед Кадимом листок и карандаш, пошёл дальше.

Раздав всем листочки, учитель дал задание написать целую строчку буквы А. Наступила тишина. Все стали старательно выводить буквы. За это время учитель Юсуп пересчитал присутствующих, не включая малыша. Получилось двадцать восемь. Вдруг он обратил внимание, что малыш ничего не делает. «Скорее всего, он не знает, как держать карандаш. Надо показать. Пусть хоть научится рисовать, чем сидеть без дела!» – подумал учитель и направился к мальчику. Каково же было его удивление, когда он подошёл и глянул на листок! Там была выведена целая строка аккуратненьких букв А, а на следующей строке было написано: «Кадим умеет читать и писать»! Учитель Юсуп, увидев говорящую на человеческом языке курицу, наверное, удивился бы не больше, чем сейчас! Что это? Откуда этот малыш умеет читать и писать? Да ещё на латинице! Юсуп не так сильно удивился бы, если б мальчик писал на арабском. Тогда можно было бы предположить, что мальчика научил отец. Даже среди деревенских людей, не говоря уже о городских, много мужчин, умеющих читать и писать на арабском. Всё-таки аж с десятого века, с тех пор, как Великая Булгария приняла ислам, татары пользовались арабским алфавитом. Большинство мужчин учились в медресе, умеют читать Коран. Но в 1928 году, шесть лет назад, татары перешли на латиницу, и грамотных, то есть читающих и пишущих на латинице, людей совсем не стало. Не то, что в глухой деревушке, даже в городах теперь умеющих читать и писать мало!

Постояв некоторое время в недоумении, учитель Юсуп, наконец, спросил: «Скажи, кто тебя научил читать и писать?» Услышав вопрос учителя, все ребята повыскакивали со своих мест, вытянув шеи, удивлённо рассматривали то, что написал Кадим.

« Не знаю!» – тихо ответил чуть не плачущий от страха и смущения мальчик, а потом, вдруг спохватившись, добавил: «Папа». «А твой папа, он что, умеет читать и писать и на арабском, и на латинице?» – спросил учитель у Кадима. «Да. И я – тоже!» – сказал мальчик, на мгновенье подняв взгляд на Юсупа, видно, забыв на время про свой страх. Да-а, чудеса! А Юсуп решил, что он карандаш не умеет держать!

– А ещё что ты умеешь?

– Считать до ста, складывать и вычитывать.

На мгновенье в классе наступила полная тишина. Решив, что учитель чем-то недоволен, мальчик торопливо добавил: «А ещё я умею рисовать лошадь…»

Учитель подумал немного, посмотрел на Салима и сказал: «Завтра приведи его снова. Приводи каждый день! Пусть учится, раз хочет».

Ну и ну! Родили же соседи этого Кадима на голову Салима!

Так шестилетний мальчик Кадим стал учиться в школе.

Букча для Кадима

В полдень учитель Юсуп отпустил учеников. Когда закончились занятия, он сказал мальчикам, чтобы мамы им сшили букчи для тетрадей и карандашей. Букча – это такой холщовый мешок. Ученикам надо будет выполнять домашние задания, для этого надо будет брать домой тетради и карандаши. По очереди детям учитель будет давать и книги. Поэтому им нужна букча! Учитель показал детям свой мешок. Сказал, что у них букча может быть чуть меньше.

Мальчики, изрядно уставшие от новых впечатлений и от усердия в овладении грамотностью, разбрелись по домам. Салим и Кадим тоже пошли домой.

Весть о том, что шестилетнего Кадима приняли в школу, по деревне распространилась быстро. Кто-то удивлялся, кто-то возмущался. Больше всех возмущались родители семилетних мальчиков: « Наших не взяли, а этого, такого маленького, взяли. Неправильно это. Несправедливо!» Ладно, был бы этот мальчик крупный и крепкий, как их сыновья. А ведь на вид этому Кадиму вообще четыре годика! Женщины собрались и пошли к учителю.

Юсуп остановился жить у старушки Камили на центральной улице.

Когда пришли женщины, учитель, сидя за столом, читал книжку. Увидев их, он встал, одёрнул рубаху и застыл. Он засмущался. Камиля с любопытством высунула голову из своего закутка, созданного ею в углу избы из занавесок.

Выслушав женщин, учитель спросил: «Умеет ли чей-либо сын читать и писать, как тот малыш?» Женщины потупились и молчали. «А вот этот мальчик умеет. Вообще-то я его определил бы во второй класс, если б у нас он был!» – сказал Юсуп. Женщины постояли молча, и пошли обратно.

А дома маленького Кадима мама потеряла. Куда он мог деться? Терпеливо ждала. Встретила его во дворе, встревоженная, со словами: «Где ты был?» «В школе!» – торжественно выпалил Кадим. Мама рассердилась: «Ты что, столько времени простоял под окном?» «Нет, я учился!» – гордо ответил мальчик. И рассказал маме всё, как было. Хатима не знала, радоваться ей или огорчаться, разрешить сыну ходить в школу или нет. Стала ждать возвращения мужа. Хази с утра ушёл к председателю колхоза решать какие-то вопросы, и сильно задержался.

Колхоз в деревне организовали три года назад. Зажиточные люди сильно сопротивлялись. Многих отправили в ссылку. Хази и его жена Хатима вступили в колхоз без сопротивления – всё равно было нечего тащить в артель, бедствовали. Кроме худой коровы в сарае – никакой скотины. Если у человека корова одна, её в колхоз не забирали. Земли у Хазия не было, кроме огорода возле дома. Однако в колхоз его приняли с великой радостью! Тому была серьёзная причина. Хази был мастером по изготовлению конской упряжи. Никто в округе не мог изготавливать такие хорошие сбруи, как он! Хази знал в них толк! Приспособления для изготовления, да и для починки, в деревне были только у Хазия. В том самом сарае, где жила корова, было много сырья для изготовления кожаных вещей. Для только что организованного колхоза, с большим количеством лошадей, что его приспособления для работы, что сам Хази были просто кладом!

Унаследовал это ремесло Хази у своего отца. Отец Хазия был знаменитым в округе шорником и обувщиком. Маленьким мальчиком Хази стал помогать папе. Отец передал ему все своё уменье и все приспособления, что нужно для этого дела. Но разбогатеть на этом ремесле было нельзя. Заказов всегда было немного. Сделанные на совесть качественные сбруи служили подолгу, да и лошадей в деревнях не так много. Поэтому отец Хазия всё больше шил обувь. От отца Хазию досталось огромное количество колодок, которые он хранил в коробках в сарае. Хази тоже стал умелым обувщиком, вечерами шил сапоги зажиточным односельчанам, чтобы как-то выжить. Колхоз осенью выдавал так мало зерна и овощей, что на них прожить до следующего урожая было невозможно.

И всё-таки колхоз нашёл, что отнять у Хазия. На дворе стоял добротный каменный амбар. Его строил отец Хазия с сыновьями, когда те были ещё подростками, для тех самых орудий труда, которые необходимы в кожевенном деле. Зимой отец работал в доме, занося в дом из амбара только самое необходимое. Но с наступлением весны уходил работать в свой амбар и находился там до поздней осени, пока не выпадал первый снег.

Амбар был сделан на совесть, двери были очень крепкие, обитые железом, не взломаешь, вот правление колхоза и решило, что амбар этот хорош для хранения урожая. Хазию велели освободить амбар в трёхдневный срок. Делать нечего, пришлось всё ценное перетаскивать в сарай к корове, а не очень ценное – в поленницу. Так и повелось – уже третий год осенью колхоз закладывал в амбар пшеницу до весны, до посева. Само собой подразумевалось, что за целостность посевной пшеницы отвечает Хази – ведь амбар, хоть и не его теперь, а стоит на его дворе!

Хази тихо ненавидел колхоз, не верил в коммунизм, не верил ни слову из того, что говорили представители Советской власти. Также Хази ненавидел Советскую власть за то, что она была против Бога. За то, что закрыли мечеть, куда Хази ходил всю жизнь на пятничный намаз. Разрушили минарет и сделали в мечети клуб. За то, что богохульствуют денно и нощно. Хази был верующим человеком, читал пять раз в день намаз, не пропуская, соблюдал пост и старался жить по шариату. После установления Советской власти и наступления времени безбожия деревенские мужчины сплотились вокруг Хазия и Хурматуллы, друга Хазия. Муллы в деревне в последние годы не было, его с семьёй сослали в Сибирь. Было очень опасно не скрывать, что ты верующий человек, но Хази был человеком неробкого десятка. Молчать он тоже не любил, обычно высказывался открыто и прямо. Поэтому в деревне у него были недоброжелатели. Они бы с радостью избавились от него, но колхозу нужен шорник: кто починит упряжи, если порвутся? К тому же, все до единого члены правления колхоза ходят в сапогах, пошитых Хазием. Да и нет за ним особых грехов, кроме как верующий. Поэтому пока Хазия никто не трогал. Пока.

Наконец, Хази вернулся домой. Жена положила ему и Кадиму еду, дала им ложки, по куску хлеба и сообщила Хазию новость: «Нашего сына приняли в школу». Отец сначала удивился, а потом очень обрадовался! Стал расспрашивать, что и как. Кадим с удовольствием рассказал. Мама улыбалась. Выслушав сына, папа сказал: «Ну, сынок, тогда я сделаю тебе подарок. Я сошью тебе букчу из кожи!» А потом добавил задумчиво: «И сапоги к зиме тебе надо сшить! Негоже сыну сапожника ходить в школу в лаптях!»

Отец сходил в сарай, принёс всё необходимое и принялся за работу. До ночи работал, не поднимая головы. К ночи букча была готова. Хази не остановился на сделанном, зажёг керосиновую лампу и допоздна украшал букчу узорами. Кадим лежал на лавочке, не спал. Всё смотрел, как папа работает. Когда он закончил, Кадим выскочил из-под тулупа, под которым обычно спал, и подошёл к отцу, чтобы посмотреть, что получилось. Букча была сказочно красива! Мальчик долго вертел её в руках, представляя, как он завтра с ней пойдет в школу. Его радости не было края.

«Учись, сынок! Учиться – это счастье!» – сказал отец, убирая свои приспособления и радуясь вместе с сыном.

Утром, когда Кадим вышел за ворота, Салим его уже поджидал. Он нетерпеливо топтался возле ворот Кадима. Ему хотелось побыстрее похвастаться своей новой холщовой букчой. Мама сидела весь вечер – сшила ему красивый мешок из куска новой ткани. Не из старья какого-нибудь, а из новой ткани! Так хотелось, чтобы все побыстрее увидели его новенькую прекрасную букчу! Но, увидев Кадима, он даже рот открыл от удивления. Кадим был в новых штанишках, в новой рубахе. Правда, босиком. Но, самое главное, в руках у него была самая настоящая кожаная сумка для книжек и тетрадей, украшенная узорами, просто сказочная букча!

Вот что значит быть сыном кожевника!

Хази

Учителю пришлось Кадима пересадить за первую парту и давать ему отдельные задания. Почти каждый день Юсуп приносил ему новые книги. Мальчик читал их в классе, а потом уносил домой в своей красивой букче. Очень быстро возвращал их обратно учителю. У Юсупа возникли сомнения: читает ли их мальчик, или возвращает, рассмотрев рисунки? Как-то учитель попросил пересказать Кадима содержание одной книги. Каково же было его удивление, когда мальчик стал рассказывать текст так, как будто он читал книгу, как показалось Юсупу, дословно! Учитель быстро открыл книгу и стал следить глазами, насколько точно Кадим передаёт текст. Расхождений почти не было! У мальчика была прекрасная память! В очередной раз удивившись, Юсуп решил давать ему те книжки, которые привёз для себя: пусть читает!

Наступила поздняя, холодная осень. Кадиму папа к этому времени сшил сапоги. Прекрасные маленькие сапожки. Как игрушечные, только настоящие! Мало кожаной букчи, теперь ещё и сапоги! Многих деревенских это злило. У большинства деревенских взрослых мужчин, отцов больших семейств, не было кожаных сапог. Ходили в лаптях. А тут у такого сосунка – кожаные сапоги! Судачили: совсем обезумел Хази от счастья, что у него сын такой одарённый. Но при нём помалкивали: ну его. С ним лучше не связываться: язык у него острый, скажет, как отрежет. В ответ ничего и не придумаешь. А мальчик-то его и вправду хорош! Недаром тринадцатый ребёнок в семье! Единственный выживший! Поэтому некоторые были к Хазию снисходительны: пусть изощряется старик, его понять можно.

Ближе к зиме из райцентра приехали на тройке лошадей в деревню сотрудники НКВД. Они забрали старика Хурматуллу. Приехали, скрутили руки, посадили на тарантас между двумя сотрудниками и увезли. Деревенские люди говорили: за то, что он читает намаз. Нельзя! Запрещено! Ходили слухи, что как-то кто-то проходил мимо дома Хурматуллы вечером, увидел в окно, что тот при лучине совершает сажду, повернувшись к кыйбле. Значит, читает намаз. Вот и доложил органам. Понятно, что доложивший имел обиду на Хурматуллу. Где-то пересеклись интересы, или это просто месть. А может, по злой воле случая, кто-то из краснозадых проходил мимо окон Хурматуллы. Теперь этого не узнаешь.

Хази задумался. Хурматулла был другом и единомышленником. Так могут и Хазия забрать. Ведь он тоже на дню пять раз читает намаз. Стали думать с женой: как себя обезопасить? Хорошо бы на окна повесить что-нибудь, чтобы с улицы не было видно, что делается в доме! Но нельзя. Ни у кого на окнах нет занавесок. Разве только у самых зажиточных. Повесив занавески, ещё больше подпадёшь под подозрения. Думали-думали и решили: отныне Хази будет читать намаз сидя на стульчике, повернувшись лицом к кыйбле. Если кто-то, проходя мимо окна, увидит Хазия сидящим на стуле, ничего страшного. Просто сидит и сидит. Это безопасно. А за то, что нарушает установленный Богом порядок – читает намаз не по правилам, Хази попросит у него прощения. Бог простит его, ведь Хази – не от хорошей жизни!

Конечно, если кто-нибудь захочет заложить Хазия, найдёт, что рассказать. Например, что он на похоронах деревенских людей читает дженаза. Интересное дело, власти старательно выбивают из живых людей веру, но ничего не имеют против, если умершего хоронят по мусульманским правилам. Если, конечно, без лишнего шума. Коммунистов хоронят в гробах, уже в мусульманском кладбище несколько деревенских коммунистов похоронили. На могилах ставят не полумесяц, а звезду! В первое время односельчане ужасались: как это человека, пусть даже бывшего, но – мусульманина, в ящике хоронить? Как такое можно? Ходили смотреть на похороны, как на представление. Потом немного привыкли. Перестали вслух осуждать тех, кто хоронит своих родственников в гробу, но сами не соглашались хоронить своих близких таким странным способом! Так и повелось: кого хоронят в гробу, а кого – в саване. Кого в гробу – торжественно и громко, кого в саване – тихо и скромно. Помоют, заворачивают в саван, почитают суры из Корана, мужчины тихо относят на кладбище и закапывают. Власти как будто ничего не замечают.

Мало того, тут коммунист и советчик Шайхулла, когда умерла мать-старуха, прибежал к Хазию с просьбой: «Помоги проводить в последний путь мою мать, Хази абзый!». Не откажешь в таком вопросе. Проводили. Вот тебе и коммунист! Чего ж мать не хоронит по-советски – в ящике, раз не верит в Бога? Когда суру «Ясин» читали, Шайхулла ладони перед лицом держал, как мусульманин, и губы что-то шептали. Молился, что ли? Что это было? Как не испугался, что доложат? Или в те мгновенья ему было всё равно? Ведь уж кого-кого, а его могут наказать за это дело очень строго, строже, чем других.

Иногда советские начальники вели себя непонятно. Хурматулла, ещё до того, как его забрали, как-то разоткровенничался с Хазием и признался ему, что председатель колхоза, перед тем как отправить дочь в ЗАГС, втихаря пригласил Хурматуллу почитать никах. Вот тебе раз! Какой никах, он же коммунист и ярый атеист! Запутались они, бедные коммунисты, вынуждены лицемерить и перед Богом, и перед Советской властью! Не позавидуешь им!

Но, тем не менее, народ постепенно отдалялся от Бога. Это Хази видел очень отчётливо. Пока в двух случаях люди никак не могли обойтись без муллы: когда женились и когда умирали. Иногда просили благословения Бога, давая имя новорожденному. Но всё делалось в тайне, украдкой. Кроме похорон, конечно.

Когда забрали Хурматуллу, деревенский люд стал во всех делах, где нужен посредник между Богом и людьми, то есть мулла, обращаться к Хазию. Это было опасно. Но отказывать было нельзя. Хази считал, что он обязан помогать односельчанам. Тем более, подросшее безбожное поколение не знало, как быть в тех случаях, когда умирал родитель – мусульманин. Сердце у Хазия щемило, когда такие горе-комсомольцы растерянно шевелили губами, стоя с ним рядом, с молящимся, возле своего умершего родителя, держа ладони перед лицом, подражая Хазию. Что они шептали? К кому обращались? Что с ними-то будет, когда состарятся?

Хази сам встал на намаз в возрасте 8 лет. К этому времени он уже знал наизусть многие суры из Корана. Его отец был не только кожевенных дел мастером, но и муллой, очень уважаемым человеком во всей округе. Семья у отца была большая, многодетная. Не жили богато, но и не бедствовали. Отец мечтал кого-либо из сыновей отправить в хадж. Каждый мусульманин, если только у него есть возможность, должен совершить хадж – посетить Мекку. «У самого не получилось, так хоть бы одного сына отправить!» – мечтал отец. И такое счастье выпало его сыну Хазию – он совершил хадж.

Весной 1905 года двадцатидвухлетнего Хазия семья стала готовить в путь. Нужны были деньги. Отец отдал все свои сбережения, которые он копил для этого случая всю жизнь. Но денег всё равно было мало, потому что предстоял очень длинный и трудный путь, полный опасностей. Продали удел земли и лошадь, кое-что по мелочи. Решили, что этого достаточно: если Бог посчитает нужным, сын совершит хадж и вернётся. Если сгинет, значит, на то Божья воля. Вместе с двумя мусульманами из соседних деревень Хази ранним летом отправился в Мекку.

Много всего пришлось пережить Хазию во время этого путешествия, много чего он увидел, узнал. Отправившись с двумя земляками, через год вернулся один. Те двое погибли в пути. Обросший, исхудавший до неузнаваемости, в отрепьях вместо одежды, он из последних сил добрался до родного дома.

Его возвращению в родной дом радоваться было некому. Отправив младшего сына в хадж, отец и мать тихо и быстро умерли, как будто это было их последним желанием в этом мире. Некому было радоваться тому, что Хази стал хаджием! Ведь тот, кто совершил хадж, получает почётное звание «хаджи»!

Как только вернулся Хази, старший брат Абдулла со своей семьёй стал готовиться отделиться. По древнему обычаю, дом принадлежал младшему брату – Хазию.

Оставшись один в доме, Хази женился на девушке с соседнего переулка, на которую глаз положил ещё до отправления в хадж.

Как бы это было не рискованно, хаджи Хази не мог отказать в просьбах односельчан совершить какой-либо мусульманский обряд. Каждый раз, перед тем, как отправиться по вызову, Хази садился на стульчик и молился. Он просил Бога о том, чтобы Бог поступил так, как посчитает нужным.

Я, мама, сильный!

Этой весной Хатиму печь хлеб не назначили. Все уже знали, что она чем-то больна. Но так получилось, что работа ей нашлась. К счастью Хатимы и Кадима, износились колхозные мешки. А в них у колхоза нужда большая! Понадобилось ткать холсты, чтобы потом из них шить мешки. Ткать умеют далеко не все женщины, да к тому же не у всех есть ткацкий станок. У Хатимы есть отличный станок, который ей сделал муж Хази. Пришлось правлению колхоза опять обратиться к Хатиме.

Теперь мама каждый день с раннего утра садилась за станок. Кадим видел, как ей тяжело, старался помогать ей по дому. Этой весной он один вскопал весь огород. Сам удивлялся, как это ему удалось. Кадим ростом мал и худ, выглядит как восьмилетний мальчик. Откуда силы взялись? Секрет знает он один. Просто огород у них очень хороший! Мягкая земля. Такой огород можно вскопать! В общем, справился! И картошку посадил. В этом году у них свои семена были. И коноплю, и тыкву, и репу немного. Видел раньше, как мама всё это делает. Мама даже не выходила в огород. Она сидела за станком.

Пока копался в огороде, в голову Кадима пришла одна очень хорошая мысль. Вот, пришла весна, многим людям нужна летняя обувь, а обуви нет. У Кадима, например, тоже нет обуви. В чём ходить? В деревне несколько стариков, которые плетут лапти. Но ведь не всем нравятся лапти! К тому же лапти очень быстро изнашиваются! А у Кадима в сарае от отца осталось много кожи. Особенно много обрезков. А что, если попробовать сшить сандалии, как у древних римлян? Сапоги Кадим вряд ли сошьёт, а вот сандалии – запросто. И кожи мало уйдёт, и ногам хорошо – всё-таки не босиком!

Как только справился с огородом, занялся этим делом. Пошёл в избу-читальню и в нужных книгах посмотрел, как выглядят сандалии. Потом дома нарисовал на бумаге. Получился как бы чертёж. Измерил свою ногу. Скроил. Сшил. Получилось неплохо. Маме тоже понравились. На следующий день, в погожую солнечную погоду, прохаживался в сандалиях по улицам. Кого встретил, никто не остался равнодушным. Удивлялись и восхищались. И надо же, всем разом захотелось иметь такие же! Стали просить сшить и им самим, и детям своим. Кадим получил несколько заказов и приступил к работе.

Вечером неожиданно явилась Джихан апа. Она тоже прослышала про сандалии и пришла делать заказ. Спросила, сколько он просит за пошив. Кадим засмущался и покраснел. Как у учительницы брать деньги? Но Джихан сказала, что за труд надо платить, положила на стол три рубля. Стала прощаться с Хатимой – собралась уходить. Кадим ещё больше смутился и еле слышно произнёс: «Надо снять мерку с ноги!» «А-а, ну так в чём же дело?» – сказала Джихан и грузно плюхнулась на стул. Вытянула свою некрасивую ногу, высоко задрав юбку. Кадим принёс бумагу и засунул под пятку Джихан. Обвёл карандашом это «копыто». С досадой подумал: «Много кожи уйдёт». Джихан молча сидела и наблюдала. Уходя, спросила: « К завтрашнему дню сошьёшь?» «Нет – нет! – испугался Кадим. – Я ещё… не очень быстро. Если только послезавтра…»

Джихан ушла. Кадиму вспоминались печальные картины из второго класса. Зачем пришла? Надо же, не думал Кадим , что когда-нибудь будет шить обувь этой злюке! Но придётся.

У мамы состояние ухудшалось. Она больше не могла ткать. Всё больше лежала в постели. Кадим садился рядом с мамой и шил сандалии. Заказов было много. У мамы глаза были очень грустные. Как-то она сказала: «Сынок, я, пожалуй, скоро умру. Что же с тобою будет?» Сердце Кадима от этих слов куда-то провалилось, кажется, прямо в ноги. На глаза навернулись слёзы. Но маму как-то надо было утешить. Он зажмурился крепко, чтобы выдавить затянувшую глаза слёзную пелену и сказал: «Не переживай за меня, мама! Ты не смотри на то, что я такой худой и маленький. Я, мама, сильный! Я выживу, вырасту, стану учёным. Или учителем. Только ты не умирай».

Когда пожелтели листья на деревьях, Хатима умерла. Собрались родственники. Похоронили. Сели в круг после похорон и стали решать, что делать с мальчиком. Нашлась одна родственница, которая изъявила желание мальчика взять к себе. Это была дочь старшей сестры Хатимы, двоюродная сестра Кадима с маминой стороны. Из-за того, что Кадим был поздним ребёнком, двоюродные братья и сёстры у него были ему как дяди и тёти. Эта женщина Кадиму не нравилась, но выбирать не приходилось. Остальные родственники обрадовались, что так легко удалось пристроить сироту.

У женщины, решившейся взять на воспитание сироту, было красивое имя. Её звали Камалия. Дом решили закрыть до того времени, когда мальчик вырастет. Корову Камалия решила увести с собой. Никто не возражал. Имела право – она берёт сироту на содержание. Окна заколотили. Дверь – тоже. Ворота заколотить не могли – во дворе стоял колхозный амбар. Корову привязали к телеге сзади. Она не сопротивлялась. Лошадью управляла сама тётя. Она забралась на телегу спереди. Кадим положил на телегу маленький деревянный чемодан, который когда-то сделал папа. Забрался сзади. Помахал Салиму, который прилип к щели в заборе. Лошадь тронулась.

Детство кончилось.

2ая часть

Новая семья

Камалия жила в той самой деревне, о которой говорили на выпуске третьеклассников. Деревня называлась Акташ. Она была заметно больше, чем деревня Кадима. Школа здесь была семилетняя. Она находилась в новом свежевыстроенном здании. Когда добирались до дома Камалии, женщина показала Кадиму школу.

Проехав ещё немного по деревне, остановились у ворот бревенчатого почерневшего от времени небольшого дома. Привязав лошадь к перекладине на воротах, вдвоём вошли в дом. В избе, несмотря на то, что ещё были только сумерки, на столе горела лампа. За столом лицом к дверям сидел угрюмый бородатый мужчина и ел что-то из алюминиевой миски. Когда вошли Камалия и Кадим, он глянул на них мельком и зло спросил:

– Привезла-таки?

– Да. Привезла! – сказала она немного с вызовом. – Мне отдали за него корову.

– Ладно, допустим, корову. Но его же каждый день кормить надо! – ещё больше разозлился муж.

– Он будет отрабатывать свой хлеб. Мне сказали, что он очень толковый, – уже более спокойным голосом сказала тётя.

– Хорошая хоть корова? – заинтересованно спросил успокоившийся муж.

– Очень, – сказала женщина. Помолчали. Кадим всё ещё стоял в дверях со своим чемоданом.

– Если такой толковый, пусть идёт распрягает лошадь! – сказал муж и зло посмотрел на Кадима.

Кадим положил чемоданчик возле двери и пошёл к лошади. Он много раз видел, как мужчины в деревне распрягают лошадь. Но сам этого ещё никогда не делал. Стал внимательно изучать сбрую. Вдруг его взгляд упал на корову. Родная! Она стояла, уронив голову. Видно было, как она устала и измучилась. Кадим бросился к ней. Отвязал быстренько и завёл во двор. Привязал к дверям сарая, взял ведро, стоявшее тут же, зачерпнул воды из большой деревянной бочки под навесом и поставил перед коровой. Сам обратно побежал к лошади. Снова стал думать, как же её распрягать.

«Распрягать – это не запрягать! Всё же проще!» – решил задорно и приступил к делу. Понятно, что первым делом надо отвязать вожжи. Кадим аккуратно стал вытягивать их из колец дуги и стягивать с лошади. Лошадь мирно стояла. Получилось! Кадим опять задумался, что же делать дальше. Хоть и не был уверен, но решил развязать узел под брюхом. Рискнул. Как только развязал, всё это сооружение мигом расслабилось, размякло. Кадим понял, что действует правильно. А потом он вдруг вспомнил, что делают дальше мужчины. Ослабив хомут, стал снимать дугу. Это было невозможно, так как у Кадима рост маловат. В углу двора валялся чурбан. Подкатил его и встал на него. Снял дугу. Положил аккуратно к вожжам на земле. Теперь можно было опустить оглобли и вывести из них лошадь. Постоял немного в раздумье, что снять теперь? Убрал шлею, положил там же. Наконец-то можно было снять хомут. Опять понадобился чурбан. Кадим помнил, что хомут просто так не снять. Его надо сначала повернуть подкладкой вверх и приподнять, иначе голова лошади ни за что не пролезет! Повезло Кадиму, что когда-то с интересом наблюдал за этим делом! Сняв хомут, отнёс туда же, где на траве лежало всё остальное. Было удивительно, что сбруя такая тяжёлая! Пожалел лошадь. Бедненькая, она целый день таскала эту тяжесть на себе! Убрал всё остальное с лошади и завёл её во двор. Стал затаскивать сбрую во двор. Услышал, что тот мужчина орёт громовым голосом. Возмущается, что Кадим не там распряг. Оказывается, надо было лошадь завести сначала во двор, а потом распрягать. Мужчина не обращался к Кадиму, а, стоя на крыльце, грубым голосом орал на жену, которая находилась в доме: «Теперь кто будет затаскивать телегу во двор? Ведь она – колхозная собственность, оставлять на улице нельзя!»

Поорав, мужчина ушёл в дом. Кадим открыл ворота и стал пытаться затаскивать телегу. Куда там! Сил не хватало. Тут только заметил, что за ним с крыльца наблюдает мальчик примерно такого же возраста, как он сам. Кадим опустил оглобли на землю и уставился на мальчика. Он и не подумал, что в этом доме могут быть дети. Значит, он будет жить с этим мальчиком в одном доме? Кадим пока не знал, каково жить в доме, где есть другие дети, кроме него. Но ему всегда думалось, что это здорово. Надо же, там стоит его родственник! Это, можно сказать, его брат! Как здорово иметь брата!

Кадим и сам не заметил, как его лицо расплылось в улыбке. Мальчик спустился с крыльца и спросил:

– Как тебя зовут?

– Кадим. А тебя?

– Меня – Зуфар. Тебе помочь?

– Да. Помоги, пожалуйста.

Стали тащить вдвоём. Сил всё равно не хватало. «Подожди, я сейчас!» – сказал запыхавшийся Зуфар и побежал в дом. Вышел он из дома с девочкой чуть помладше, чем сам. Кадим совсем опешил. Тут ещё и девочка есть, оказывается! Где же были эти дети, когда он заходил в дом? «Это кто, твоя сестра?» – спросил Зуфара. «Да, у меня ещё и брат есть. Сейчас и он выйдет», – ответил Зуфар. Вышел мальчик лет пяти-шести, натягивая на ходу стёганую безрукавку. Кадиму было удивительно, что теперь у него так много братьев и сестёр. Это было приятно.

Вместе затащили телегу во двор, ворота закрыли. Вышел хозяин. Увидев это, остался доволен. Ушёл обратно в дом. А дети Камалии возвращаться в дом не торопились.

Во дворе уже стало темно, а в темноте, при падающем из окна тусклом свете, весь мир воспринимался по-другому. А тут такое событие – появился новый человек в доме! Дети с интересом рассматривали Кадима. Они уже знали, что этот мальчик теперь будет жить у них. Кадиму тоже было интересно. Он узнал, что девочку зовут Гульсина, а маленького мальчика – Ханиф. Зуфару тоже было девять лет, и он ходил в школу во второй класс. Гульсина и Ханиф в школу не ходили. Папа их работал кузнецом в колхозе, а мама работала только летом, зимой сидела дома.

На крыльцо вышла Камалия с ведром. Она повела корову под навес. Дети поняли – она пошла доить корову. Все четверо проводили её взглядом.

– А имя у вашей коровы есть? – спросил самый младший.

– Теперь это ваша корова, – сказал Кадим. – Имя у неё есть. Её зовут Перчинка.

– Какое-то странное имя. Никогда раньше не слыхал! – удивился Зуфар. – Зачем вы её так назвали? Тут Кадим и сам впервые задумался об этом. Он привык к этому прозвищу. Перчинка и Перчинка. Что значит это имя, он не знал.

– Это мама и папа так назвали. Наверное, это слово на русском языке что-нибудь означает. Только я не знаю. Я узнаю и потом тебе скажу, – сказал Кадим.

Мама детей, подоив корову, подошла к ним и, обращаясь к Зуфару, сказала:

– Загоните её в хлев, где раньше стояла наша. Так и сделали. Кадим спросил у Зуфара, куда делась их корова.

– Сдохла! – коротко ответил Зуфар.

Дома детей Камалия покормила картошкой, сваренной в «мундире». Почему в «мундире», Кадим не понял, но спросить постеснялся. В середине стола стояло блюдце со льняным маслом. Дети чистили ногтями картошку, макали её в масло, солили, взяв щепоткой соль из деревянной солонки, и ели. Всем налили по кружке молока.

Потом Камалия велела Кадиму затащить оставленную на траве двора сбрую в сени. Кадим пошёл выполнять задание. Когда он вернулся, дети таинственным образом исчезли.

Камалия велела пройти Кадиму на кухню. На полу за печкой было немного свободного места. Кто-то занёс туда чемодан Кадима, бросил старый тулуп и старенькое стёганое одеяло.

– Будешь спать здесь, – сказала Камалия. Тут даже такому некрупному мальчику, как Кадим, нельзя было вытянуть ноги на всю длину – места было мало, но Кадим понимал, что он должен быть благодарен тёте Камалии и за это.

Он залез под одеяло, прижал нос к согнутым коленям и беззвучно, чтоб никто не слышал, заплакал. Он скучал по маме.

Первый год жизни в людях

К утру дом остыл. Кадим проснулся от того, что ему очень холодно. Стал тщательно заворачиваться в одеяло и тулуп, чтобы всё тело было покрыто как можно лучше. Но тут подошла к нему Камалия и громко сказала:

– Кадим, вставай! Затопи печь!

Сама побежала к мужу и запрыгнула в постель.

– А-а, ты так себе решила облегчить жизнь, хитрюга! – пробасил сонный муж. Мальчику было слышно, как они весело возятся в постели.

Кадим встал, дрожа от холода, натянул одежду и стал топить печь. Всё было под рукой. Вот где пригодилось умение ловко растапливать печь! Дрова дружно разгорелись, перед печкой стало тепло. Кадим перестал дрожать и стал смотреть на огонь.

Встал муж Камалии. Кадим так и не знал его имени. Камалия приказала налить воды в ведро из большой кадушки и напоить овец и корову.

Постепенно встали все в доме. Дети спустились откуда-то сверху, заспанные и тёпленькие. Внимательно приглядевшись, Кадим понял, где были дети в тот первый раз, когда он зашёл в дом, и где они спали ночью. В укромной части дома, за большой печкой, потолок был двойной. Под общим потолком избы был ещё один потолок, точно такой же цветом и видом, только примерно на полметра ниже. Между двумя этими потолками была лежанка детей. Туда можно было забраться только с печи. Там наверняка нельзя было нормально сидеть. Тем более, там нельзя было стоять! Но там можно было лежать. Ну, или ползать на четвереньках. Понял Кадим: они были там всё время! Там они спали ночью. Наверное, там здорово. Стоя в середине избы, задрав голову, Кадим с интересом рассматривал это сооружение. Зуфар сказал, что это называется «сендере». Зуфар, в свою очередь, удивлялся тому, что Кадим удивляется. В их деревне почти в каждом доме есть «сендере» – что тут удивительного?

Ох, как захотелось Кадиму забраться в это «сендере» и полежать там хотя бы чуть-чуть! Повозиться с мальчиками! Обидно, что у Кадима в своём доме не было «сендере»! И почему только папа не сделал ему? Ох, как бы ему было там хорошо и весело! Он бы не слезал оттуда целыми днями! Теперь уж «сендере» у Кадима никогда и не будет! От обиды на глаза навернулись слёзы. Кадим их быстренько утёр кулаком.

Камалия велела всем детям садиться за стол. Муж Камалии уже позавтракал и, сев на колхозную лошадь, уехал на работу. Запрягать лошадь ему помогал Кадим – Камалия велела. Кадим внимательно изучал, что за чем на лошадь надевает мужчина. Запоминал. Понимал, что в следующий раз ему могут велеть запрягать. А запрягать – это тебе не распрягать! Это Кадим точно знает!

Когда Зуфар ушёл в школу, а Кадим и Камалия переделали все утренние дела по дому, тётя велела Кадиму одеться в лучшие одежды. Камалия сказала, что они пойдут в школу. Взяв справку Кадима об окончании начальной школы, отправились в новенькую школу.

В Акташевской школе был даже директор! Правда, он тоже был таким же учителем. Как все, он тоже вёл уроки. Но директора все боялись! Он был самый главный! В этой школе была даже учительская комната! Там сидели учителя и сам директор во время перемены.

Когда Камалия и Кадим зашли в школу, там была полная тишина. Кадим сразу догадался, что в классах идут уроки. В коридоре Камалия сказала уборщице, что они пришли к директору. Та предложила им сесть у входа в учительскую на стулья и подождать наступления перемены. Через какое-то время она взяла большой медный колокольчик, который лежал тут же, на стульчике, и громко зазвонила. Из классов высыпали ученики. Стало очень шумно. Потом из классов вышли учителя с журналами. Они заходили в учительскую, с интересом рассматривая сидящих возле двери Камалию и Кадима.

Через какое-то время за ними вышел молодой учитель и пригласил их зайти в учительскую. В конце длиннющего стола, на самом почётном месте, сидел директор, строгий мужчина в роговых очках.

Камалия кратко рассказала историю Кадима. Мальчик заметил, что все учителя краем уха прислушиваются к разговору. Он сильно волновался. Когда тётя сказала, что Кадим уже закончил начальную школу, все подошли к разговаривающим и, не стесняясь, внимательно стали рассматривать Кадима. Они не верили ни словам Камалии, ни этой справке. Кто-то предложил дать задания и посмотреть, справится ребёнок или нет. Так и сделали. Несколько учителей быстренько приготовили задания по основным предметам. Кадиму дали задания, карандаш, бумагу и отправили в каморку уборщицы до следующей перемены. Тётя осталась сидеть в коридоре. Прозвенел звонок на урок. Кадим приступил к работе.

На следующей перемене за Кадимом пришли. Забрали его листочки, самого отправили к тёте.

Через какое-то время вышел сам директор и, улыбаясь, сказал, что с заданиями Кадим справился отлично, и его принимают в четвёртый класс.

Началась новая жизнь. Кадим утром вставал раньше всех, затапливал печь и выполнял утренние дела по дому. Потом они с Зуфаром уходили в школу. Вернувшись из школы, Кадим выполнял изо дня в день одну и ту же работу: чистил сарай, колол дрова и и затаскивал их в дом, таскал воду из колодца с другого конца деревни, очищал от снега дорожки, ухаживал за скотиной. Выполнял и такую работу, которую обычно в деревне выполняют только женщины: мыл посуду, полы, стирал бельё. Изо всех сил старался, чтобы тётя Камалия была довольна.

По ночам Кадим мёрз. Перед тем, как ложиться спать, стал надевать на себя всю одежду, какая у него есть. Заметив это, тётя дала ещё одно старое стёганое пальто. Но мальчик всё равно надевал на себя всё – так было легче вылезать по утрам из постели: не так холодно.

Зимой к утру дом стал остывать ещё больше. Под утро Кадим замерзал так, что у него зубы начинали громко стучать. И тут случилось чудо: Зуфар как-то вечером попросил маму разрешить Кадиму забраться к ним на «сендере». И тётя разрешила. Кадим был в тот вечер счастлив! Сбылась его мечта – забраться на «сендере»! Это было здорово: смотреть сверху вниз, свесив голову, на то, что происходит в доме. Казалось, что это место – особый мир! Тут было тепло, теплее, чем во всём доме! Тут было спокойно. Повозившись немного, ребята уснули.

Муж Камалии, его звали Ахтям, часто удивлялся, глядя на этого ребёнка. Мальчик был очень толковый. Теперь, когда ему нужен был помощник в каком-либо деле, он первым делом вспоминал про Кадима, а потом, как бы спохватившись, брал и своего, Зуфара, чтоб тот тоже делу учился. Ахтяму нравилось, что у него появился расторопный помощник. Он понимал, что, глядя на этого мальчишку, и его сыновья научатся чему-нибудь хорошему. Поэтому не трогал Кадима – пусть живёт. «Умная у меня жена, однако, – думал Ахтям, глядя на мальчика. – Сразу сказала, что он отработает свой хлеб. Ещё как отрабатывает!»

Кадим не всегда успевал делать домашние задания. Некоторые учителя сердились и ставили двойки, некоторые не ругали, понимая, что у мальчика не остаётся времени на уроки. Контрольные работы выполняет хорошо, ну и ладно. Ребята в классе быстро подружились с этим мальчиком с умными и грустными глазами. Несмотря на то, что он был их намного младше, Кадим много знал и умел, и с ним было интересно.

Можно было бы сказать, что живётся Кадиму неплохо. Но иногда ему бывало очень, очень тоскливо. Когда становилось невыносимо, он уходил в хлев. Там жила корова, которая знала его маму. Родная корова, из того, своего мира. И ещё – тут ему никто не мешал плакать. Обняв свою корову за шею, Кадим рыдал, обливаясь горючими слезами.

Один раз, устав от слёз, он сел на край кормушки и оказался перед мордой коровы. И замер от удивления. Из больших красивых глаз коровы скатывались по морде крупные слёзы. Перчинка плакала! «Не может такого быть!» – подумал Кадим и внимательно посмотрел в глаза коровы. В них было столько печали и жалости, что Кадим разрыдался с новой силой, прижав уже своё лицо к носу коровы. Они теперь плакали вдвоём. Они оба скучали по маме.

Вставать по утрам топить печь Кадиму стало труднее – очень неприятно вылезать из тёплой постели в «сендере» и спускаться в холод. Но Кадим был благодарен за то, что не мёрз по ночам и высыпался!

Счастье длилось недолго. Как только прошли зимние морозы, Камалия вернула Кадима на прежнее место. Ей так было удобнее. Кадим понимал, что он тут ничего не решает. Молча вернулся в закуток за печкой.

С детьми Камалии у Кадима отношения были ровные. Он с ними как-то очень мало соприкасался. Кадим всё время должен был работать. И работал. Даже за столом он редко сидел с ними. Почти всегда, особенно, если Камалия приготовила что-то вкусненькое, Кадим должен был кушать в маленькой кухне, один. Обычно он доедал то, что оставалось со вчерашнего дня.

Наступила весна. Ученики средней школы в конце каждого учебного года сдавали экзамены. Четвероклассники – тоже. Кадим сдал все экзамены на пятёрки. Мало того, все учителя подчёркивали безупречность его работ. Камалия ходила на родительское собрание. Ей было приятно, что хвалят её мальчика. Кадим же теперь ей почти как сын! Свой тоже неплохо учился, слава Богу. Зуфар не такой одарённый, как Кадим, но тоже не дурак. У её сына есть родители, которые постараются дать ему образование, сделать из него человека. А этому – самому надо постараться. Вот он и старается…

Первый год войны, самый тяжёлый

Правильно сделал Кадим, что не переживал тогда по поводу того, что с ним будет зимой. Вопрос решился сам собой. Бабушка Мухлиса, одинокая старушка, живущая в другом конце деревни, согласилась на предложение мамы Салима Мафтухи пожить с мальчиком-сиротой в его доме. Кадиму что – он согласен. Осенью бабушка Мухлиса перебралась к Кадиму. За один вечер Салим и Кадим перетащили весь её скарб.

Кадим получил от колхоза причитающуюся ему часть урожая. Бабушка, хоть и была старенькая, но могла истопить печь и приготовить кашу к приходу Кадима. И с дровами вопрос решился – трактористы помогли.

Уже к осени в тракторной бригаде осталось только двое мужчин. Остальные – девушки и молодые женщины. И вообще, в деревне мужчин осталось очень мало. Те самые военные приезжали время от времени, грузили мужчин в машину и увозили на войну. Забирали не только людей. Забрали лучшие тракторы. Так что, тракторная бригада сразу уменьшилась почти вдвое. Грузовик забрали вместе с шофёром. Забрали всех лучших лошадей колхоза. Никто не ворчал – все хотели победы. Всё для фронта – с этим соглашались все.

Некоторые парни уезжали на фронт добровольно, не дожидаясь, пока их призовут. Эти уезжали героями. Несколько дней перед тем, как отправиться в районный центр, они гуляли, с гармошками ходили по улицам, горланя песни, хлебнувшие немного бражки для поднятия духа. Прощались с деревенскими девушками. Они отправлялись в райцентр не на грузовике, а на колхозных лошадях, на телеге, опять же с гармошками, напевая песенки о войне с Германией, которых народ сочинил к этому времени великое множество. Эти смельчаки уверяли, что они очень скоро вернутся героями, вернутся с победой над Гитлером. Были полны решимости и смелости.

Кадим им завидовал. Ему тоже хотелось, как этим джигитам, забраться на телегу, встать, зацепив руки за спиной с другими, образовать кружок и горланить лихие песни, уходя на фронт. Но ему исполнилось только четырнадцать, его никто не возьмёт на войну, тут ничего не поделаешь. Значит, надо быть полезным Родине здесь. И Кадим старательно работал. Карту он доделал, теперь делал копии. Сам он уже вовсю пользовался своей картой. Стало очень удобно.

В правлении колхоза повесили радио – чёрного цвета тарелку. Репродуктор называется. Эта тарелка каждый день включалась и передавала новости с фронта. Каждый день весь народ собирался слушать вести о положении дел на фронте. Новости были нерадостные. Враг наступал, а наши войска, со слов диктора, с большими потерями отступали. Послушав, люди уныло разбредались по домам и полям. Молчали.

А советские войска всю осень отступали и отступали. Но люди верили, что очень скоро репродуктор начнёт говорить об успехах на фронте. А, между тем, в деревне почти не осталось семьи, не проводившей кого-либо на войну. К зиме многие женщины в деревне стали вдовами – получили похоронки на мужей. Не получившие же жили в тревоге, изо дня в день с ужасом ожидая её.

Неожиданно для себя Кадим стал в деревне очень востребованным человеком. Он стал письмописцем. Неграмотных женщин в деревне было большинство. Бедные, они не могли ни прочитать письма от мужей, ни сами написать. Им приходилось просить других, умеющих это делать. Хорошо, если в семье есть ребёнок, который уже умеет читать и писать, а, если нет, то отправить письмо сыну или мужу становилось трудновыполнимой задачей.

Как-то очень быстро распространилось в деревне мнение, что Кадим пишет хорошо, красиво, грамотно. И началось… Теперь почти каждый вечер к возвращению Кадима с работы в доме сидела какая-либо женщина, а то и несколько: кому просто – прочитать письмо, а кому – написать.

Женщины, как сороки, любят трещать, поэтому теперь Кадим всегда знал последние новости в деревне. А происходили в основном страшные вещи. Когда приходила похоронка, некоторые женщины теряли рассудок, совершали неразумные поступки. Были случаи, когда пытались покончить с собой. Тогда деревенские установили правило: если в какой-то дом приходит «чёрная бумага», в первые дни и первые ночи женщину одну не оставляют, а охраняют всем миром, помогают по хозяйству и за детьми присматривают. Война сплотила людей.

Иногда женщины приходили в дом Кадима к бабушке Мухлисе просто так, посидеть и поговорить. Но без дела ни минуты не сидели! Пряли пряжу из овечьей шерсти, а потом вязали варежки и носки для солдат. Варежки надо было вязать по-особому. Для указательного пальца правой руки должна быть своя ячейка. Женщины знали – это для того, чтобы в этих варежках можно нажать на курок. Значит, эти варежки будут участвовать в боях! Всё для фронта, всё для победы!

В готовые варежки девушки должны были положить письмо для бойца с пожеланием скорой победы и, вообще, с добрыми словами. Тут опять Кадим выручал. Он писал под диктовку письма, помогал придумывать тёплые и добрые слова для бойцов, мог пририсовать цветочек в углу письма. Рисовал он хорошо. Получалось красиво.

Наступила весна, а потом – лето. Год прошёл, а конца войны не было. Репродуктор продолжал говорить о том, что идут кровопролитные бои, что потери большие, что советские войска проявляют мужество и героизм. Когда же будет победа?

Деревенский люд терпеливо ждал того дня, когда диктор начнёт говорить приятные вести. Не сомневались, что так будет. Только надо терпеть и делать всё для того, чтобы победа наступила быстрее. Колхозники, напрягаясь до предела, выращивали хлеб, картошку, скотину, птицу и сдавали государству, оставляя себе самую малую часть, чтобы только выжить.

Мужчин в деревне становилось всё меньше и меньше. Салима пока не забрали. Но он уже жил ожиданием: не сегодня, так завтра. Здоровый и горячий, он не сомневался в том, что для того, чтобы наши войска начали побеждать, не хватает на фронте только его. А тут мать виснет на шее, не хочет отпускать, а то он бы уже давным-давно воевал, и, может быть, героем бы уже стал…А. может быть, даже посмертно…

Кадим Салиму завидовал. Везёт же некоторым… Кадиму тоже хотелось бы воевать… О том, что сыновей репрессированных берут на войну, он знал. Вон у Хурматуллы, тоже «врага народа», на фронт ушли три сына, на одного уже похоронка пришла…

Помощник председателя

По деревне распространился слух, что отправляют на фронт мужчину, исполняющего обязанности председателя колхоза. Самого председателя забрали ещё полгода назад. Счетовода не брали, потому что он уже был глубокий старик. Женщины вечером в доме Кадима и Мухлисы эби только об этом и говорили. Решали, кого можно поставить на место председателя. Никак не могли решить. В деревне больше не было подходящей кандидатуры. Кто возьмётся? Да никто! «Шутка ли – такая ответственность, да ещё в такое трудное время! Некому поручить!» – расстраивались женщины.

Слухи подтвердились. Передав дела счетоводу, исполняющий обязанности председателя мужчина ушёл на войну. Надо было срочно решить вопрос о новом председателе.

Устроили собрание. Пришли в клуб все колхозники, кто был здоров и мог ходить. Конечно, сразу бросалось в глаза, что мужчин почти нет. Кадим пришёл рано, сел на предпоследний ряд и стал ждать начала собрания.

На сцене стоял стол, покрытый красной скатертью. На столе стояли графин с водой и стакан. За столом сидел счетовод, председатель сельсовета, тоже уже совсем старый дед, и представитель из района. Кадим не знал, какой пост этот человек занимает. Он его видел в первый раз.

На повестке стоял один вопрос: выборы нового председателя колхоза.

Собрание началось. Представитель из района произнёс речь. Он сказал, что под Сталинградом идут ожесточённые бои, что наш народ и на фронте, и в тылу проявляет чудеса героизма, что скоро мы победим. Люди слушали, замерев. Затем взял слово счетовод. Он спросил, какие есть кандидатуры на пост председателя. Наступила мёртвая тишина. Все опустили глаза. Подождав немного, счетовод заговорил снова. Он говорил о серьёзности момента, о важности правильного выбора, об ответственности каждого здесь сидящего. Сказав всё это, он задумался, опустив голову на грудь, как будто задремал. Все молчали. У Кадима было такое впечатление, что эти трое: счетовод, председатель сельсовета и представитель из района не смогли заранее подобрать подходящую кандидатуру, или же не смогли прийти к единому мнению. Казалось, что они растеряны.

Вдруг, как будто проснувшись, счетовод поднял голову и спросил:

– Ну, так как, односельчане, кого мы поставим председателем? Предлагайте!

Одна женщина робко подняла руку и предложила счетоводу самому стать председателем, на что дед очень обстоятельно дал самоотвод. Он, похоже, ещё дома заготовил речь на этот случай, это чувствовалось сразу. Дед сказал, что у него слабое здоровье, он слишком стар для этого дела. И потом, он уже сейчас работает по мере возможностей – какой смысл переставлять его с поста на пост?

Одна старушка предложила кузнеца поставить председателем. Тут же кто-то возразил, что кузнец остался один в кузнице, он – на своём месте. Кузницу без кузнеца оставить нельзя! Кроме того, его могут забрать через неделю, через месяц. Что тогда – опять выбирать? Эту кандидатуру отмели.

Ещё одна женщина подняла руку. Эта предложила одного мужчину с верхней улицы, которого не забрали на войну из-за того, что у него не поднимается правая рука. Тут весь клуб загудел. Женщины возмущались. Громче всех возмущалась Зухра, бригадир тракторной бригады.

–Ты что, апа, смеёшься, что ли? Какой же председатель из этой бестолочи? Да я скорее сдохну, чем буду подчиняться этому заморышу! – кричала она той женщине, сидящей на первом ряду, с дальнего угла клуба. Трактористки, сидящие вокруг Зухры, как цыплята возле наседки, очень активно поддакивали своей бригадирше.

Кто-то предложил конюха. Услышав своё имя, старенький конюх стал пунцовым, вскочил с места и замотал головой, замахал руками, показывая, что он не может. Но Зухра и тут не промолчала. Под смех своих подруг она громко заявила:

–Ну что за председатель будет у нас? Его даже лошади не слушаются! А мы похлеще лошадей будем! Вы только посмотрите на его вид!

Тут засмеялись все женщины, потому что у вконец растерянного деда действительно был очень жалкий вид.

Тогда счетовод постучал своим карандашиком по графину, издавая красивый звон. Дождавшись, когда все утихнут, счетовод обратился к Зухре:

– Вот ты всех критикуешь, Зухра, а кого сама-то предлагаешь? Скажи уж, не томи.

Наступила напряженная тишина. Она длилась долго. Казалось, что прошло полчаса. И тут Зухра выпалила:

– Я предлагаю Пантелей абзыя поставить председателем!

Все ахнули. Что за ерунда! Пантелей – тёмный неграмотный человек! Кроме Зухры, никому и в голову не могла прийти такая мысль! Все разом повернулись к Пантелею. Пантелей, чиркнув своей правой деревянной ножкой по полу и издав неприятный звук, неловко встал и повернулся к народу. Огромного роста, со взлохмаченными рыжими волосами, он теребил в больших и плоских, как две лопаты, руках свою овечью шапку. На покатом лбу, на носу, очень похожем на большую картошку, появились крупные капельки пота. В глубоко посаженных тёмно-синих глазах стояла растерянность.

– Я что, я это…Я бы с радостью, в такое трудное время, но… ведь я неграмотный, вы же это знаете. Я ни писать, ни читать, ни считать не умею! – голос его задрожал. – Разве председатель колхоза может быть неграмотным?

– Ничего, Пантелей абзый! Ты писать и считать ничего не будешь! Ты будешь пинками выгонять ленивых баб на поля! Руководить нами будешь! Вопросы решать будешь! Ты же всю жизнь в колхозе, всё знаешь, как должно быть! С тебя этого достаточно! Тут твёрдая рука нужна, а она у тебя, ух, какая твёрдая! Все бояться тебя будут – это точно! – выкрикнула Зухра, не вставая с места.

Тут многие женщины громко засмеялись. Внешность Пантелея, если честно, была устрашающая. К тому же Пантелея в деревне знали как очень резкого, грубого, властного человека, с твёрдым характером. Да и толковый он, никто этого отрицать не может.

– Странные вещи ты говоришь, Зухра, – удивился счетовод. – Ты же прекрасно знаешь, как много документов в колхозной канцелярии, кто будет ими заниматься?

– Давайте вот что сделаем! – сказала посерьёзневшая Зухра, наконец-то встав с места. Документацией и всякими бумажными делами будет заниматься…

Зухра замолчала, как будто раздумывала. А потом выпалила:

– Кадим, сын Хазия.

Тут народ в клубе ахнул! Ну и придумала! А Кадим от неожиданности аж подскочил на стуле.

Зухра, как ни в чём не бывало, деловито продолжила:

– Он очень умный. Да вы и сами в этом уже убедились. И образование у него есть. Он сейчас работает учётчиком в тракторной бригаде – прекрасно справляется. Вспомните, сколько человек не могли справиться с работой на этой должности до него! А он, хоть ему всего четырнадцать, справился и справляется! Так что, я уверена, что из него получится хороший помощник председателя!

Многие женщины закивали головами в знак согласия. Остальные молчали. Кадим стоял, опустив голову, весь красный от смущения и слушал, как колотится сердце. В глазах было темно. Он плохо слышал, о чём говорят женщины.

– Военное время, дорогие женщины, мужчины в дефиците. Поэтому придётся из двух неполных мужчин создать одного полного мужчину! Таким образом, у нас получится прекрасный председатель, и, самое главное, никто его на войну не заберёт! – сказала Зухра, смеясь. Тут многие женщины снова засмеялись, по клубу прошёл одобрительный гул.

Вдруг пронзительный женский голос выкрикнул:

– А вы забыли, что он – сын врага народа? Разве можно сыну врага народа так сильно доверять – делать его чуть ли не председателем?

Все замерли. У Кадима сердце сжалось от обиды. Снова потемнело в глазах. Что ж теперь, это клеймо ему на всю жизнь? Неужели до смерти его будут упрекать тем, что его отец – как будто бы враг?

– Ты боишься, что он принесёт нам какой-либо вред, будучи сыном врага народа, Карима апа? – громко спросила Зухра. – Не бойся! Все не бойтесь! Я отвечаю за него – он не сделает ничего плохого.

И с ехидцем добавила:

– Или ты, Карима апа, предлагаешь своего сына сделать помощником председателя?

Многие, не удержавшись, прыснули со смеху – сын Каримы, чуть младше Кадима, никак не мог окончить начальную школу, в каждом классе оставаясь на второй год. Счетовод снова постучал по графину.

– Давайте спросим мальчика, как он сам считает – справится или нет! – сказал счетовод.

Кадим не знал, что ответить. Опустив голову, молчал. Он чувствовал, что на него устремлены сотни глаз. Надо было что-то сказать. И вдруг, как-то неожиданно для себя, произнёс:

– Да, я согласен!

Как откажешься: в стране идёт война, а он…Он уверен, что справится.

– Есть возражения? – спросил счетовод. Никто не возражал. Тогда вопрос поставили на голосование.

– Единогласно! – сказал счетовод, внимательно осмотрев зал. Кадим сильно удивился. Преодолевая смущение, поднял голову и оглядел сидящих в клубе. «И всё-таки они мне доверяют!» – подумалось ему. Слёзы навернулись на глаза.

– Ну и ну, председатель у нас теперь будет просто сказочный! В два лица! Одна половина его страшная, страшнее самого чёрта, а вторая половина прекрасна, как ангел! Вы только посмотрите на этого парня! Одни глаза чего стоят! – выкрикнула Магира, трактористка, подруга Зухры. Женщины громко засмеялись и с интересом рассматривали Кадима.

– Да уж, хорошенький, даром, что маловат! – сказала какая-то девушка.

– Ничего, ничего, скоро вырастет! Ох, держитесь тогда, девушки! – подхватила худая женщина в цветастой шали.

Кадим покраснел до слёз на глазах, ещё ниже опустил голову. Больше всего ему сейчас хотелось выбежать отсюда, спрятаться так, чтобы его никто не видел и не смущал. Но он продолжал сидеть, как прибитый к стулу. Из клуба он вышел почти последним.

С завтрашнего дня у Кадима будет новая должность. Он – помощник председателя.

3я часть

Пантелей

Если б кто-нибудь год назад сказал Пантелею, что скоро он станет председателем колхоза, он бы огрел этого болтуна своей толстой палкой за неудачную шутку. Ему такое никогда в голову не приходило. А вот стал! Война заставила! Но, честно говоря, вся его жизнь была приключением, и остаётся им. Началось всё ещё с рождения, и даже раньше.

Отец и мать Пантелея были политическими ссыльными, они были русскими. В самом конце прошлого века два пламенных революционера, молодой мужчина Александр и девушка по имени Анна, встретились, поженились и стали вместе заниматься политической борьбой против самодержавия. Пантелей не знает, за что его кровные отец и мать так сильно возненавидели царя, что посвятили свою жизнь борьбе с ним. Пантелею, к сожалению, этого они рассказать не успели. Он также не знает, за что именно его родителей арестовали и сослали в Сибирь.

Отбыв положенный срок, молодые люди из Сибири не уехали обратно в город. Они каким-то чудесным образом оказались вот в этой самой татарской деревне. Возможно, у них была причина здесь спрятаться. Этого Пантелей тоже не знал.

Итак, Александр и Анна появились в деревне одним летним вечером и самовольно заняли заброшенный дом на окраине деревни. Стали там жить. Деревенские не возражали: всё равно пустой стоит. Пусть живут. Стали помогать молодым выживать: русским нечего было есть. Александр и Анна по-татарски не понимали ни слова, а в деревне никто не понимал по-русски! Но, чтобы помогать друг другу, слова не нужны! Кто приносил и оставлял на крыльце крынку молока, кто – краюху хлеба, кто – несколько куриных яиц.

Чуть освоившись, Александр стал батрачить у зажиточных крестьян. Аня подружилась с соседками. Общались, как получится. Зажили бывшие революционеры в татарской деревне, как обычные крестьяне. Родился Пантелей. Но родители мальчика прожили недолго. Первой же зимой умер от чахотки отец, а следом за ним – мать. Пантелея, которому ещё и год не исполнился, взял в свою семью сосед Александра и Анны Шейхульислам – седьмым ребёнком. «Где шестеро, там и седьмой!» – сказал сердобольный Шейхульислам.

Так Пантелей стал татарином. Лет до семи он и не знал, что он – приёмный ребёнок. Никто его в новой семье не выделял среди остальных, никто не вспоминал, что он – не родной. Пантелей же был уверен, что Шейхульислам и Гульсум – его родные отец и мать. Когда узнал, тоже не сильно расстроился. Ну, были другие родители, умерли же. Теперь у него папа и мама – Шейхульислам и Гульсум. И много братьев и сестёр.

Пантелею, в одно и то же время с братьями, сделали обрезание. И в медресе он походил немного, как остальные братья, выучил там несколько молитв.

В большой семье, где всегда царит нужда, надо постоянно бороться за свое право выжить: не всегда всем хватает еды, одежды, обуви. Санки на всех детей одни, лыжи самодельные – одна пара, валенки и лапти – на два-три человека – одна пара! Часто действует правило – кто успел, тот и съел. Надо проявлять ловкость и сноровку. А Пантелей чаще всего проявлял крутой нрав. Он легко мог отнять то, что хотел, применив силу, даже у самого старшего брата. Не по годам рослый, к тому же он был горяч. Чуть что не так, тут же в ход пускал кулаки. Иногда дрались так, что разбивали друг другу головы, ставили синяки и ссадины, выбивали зубы. Но мальчики никогда родителям не жаловались. Так и росли. Постепенно братья перестали спорить с Пантелеем, признали его силу. Постаревших к этому времени родителей это устраивало – так в семье меньше ссор и скандалов.

Когда до деревни дошёл слух, что в столице скинули царя, Пантелею как раз стукнуло восемнадцать лет. Он не хотел стоять в сторонке и наблюдать, что происходит в деревне, когда страна бурлит от политических страстей. Пантелей примкнул к коммунистам, стал членом комитета бедноты в деревне. Ему нравилась Советская власть. Она обещала раздать землю крестьянам. Советская власть была властью бедных, а Пантелей и был, что ни на есть, босяк. Значит, это – его власть. Приятно было чувствовать свою важность, ходить на заседания и решать какие-то вопросы. Хорошее было время.

В 1919 году, в самый разгар войны между Красной Армией и «белыми», объявили всеобщую мобилизацию среди комсомольцев и коммунистов. Пантелея, хоть он и не был пока ни тем, ни другим, призвали на войну – защищать Советскую власть от врагов. Пантелею терять было нечего. Правда, было жаль маму – Гульсум сильно плакала. Пантелея это раздражало. Что это за слезливые существа – женщины? Сестрёнки Пантелея с малолетства были плаксами, чем сильно ему досаждали. Чуть дотронешься – сразу реветь, а отец Шейхульислам сразу же приходил в ярость, узнав, что Пантелей их обидел. Не раз ночевал Пантелей на сеновале, прячась от отца. И тумаки получал. Поэтому Пантелей терпеть не может, когда женщины плачут. Но тут приходилось терпеть – мать всё-таки.

Радовало то, что появляется возможность повидать мир, повоевать, стать героем страны Советов, вернуться полноправным коммунистом и зажить другим человеком.

Неграмотный Пантелей попал в пехоту, и теперь вспоминает год, проведённый на войне, с содроганием. Убивали, погибали, умирали от болезней, мёрзли в окопах, недоедали, месили грязь под ногами, кормили вшей. Ничего хорошего. В довершение ко всему взорвавшаяся неподалёку мина раздробила ногу. Пантелей едва выжил. Став калекой, вернулся обратно в деревню. Никаких тебе наград, орденов, никакого почёта. Одно благо – научился говорить по-русски. А то раньше ни слова по-русски не знал и русских никогда не видел!

В доме Шейхульислама Пантелея, теперь уж ещё и калеку, никто не ждал – Гульсум к тому времени померла, повзрослевшие дети Шейхульислама сами ломали голову, как им быть, чтобы не ютиться в страшной тесноте. Ночью занят был весь пол. Кто-то спал под столом, а кто-то – возле порога! Если кто-то выходил по нужде, вынужден был перешагивать через лежащего.

Тут жить не было возможности. Надо было что-то делать. Пантелей решил стать примаком. Стал выбирать подходящую одинокую женщину в деревне. Не очень старую, не очень бедную, со спокойным характером и чистоплотную. Таковая была. Её звали Сабира. Она не была красавицей: косил один глаз. Наверное, из-за этого, никто её в своё время не взял замуж. Она была старая дева, жила с матерью. Пока Пантелей был на войне, мать у Сабиры умерла, и женщина жила одна. Пантелей решил, что женится на ней.

Это было правильное решение. Сабира оказалась понятливой и толковой женщиной с мягким характером. Она была счастлива оттого, что наконец-то у неё появился муж, и изо всех сил угождала Пантелею. Детей у них не было. В деревне судачили, что, мол, Сабира немолода и бесплотна. Только Пантелей один знал, в чём причина. Та самая проклятая мина. Врачи предупредили Пантелея, что у него вряд ли будут дети.

Зажив счастливой семейной жизнью, разом заимев свой дом и своё хозяйство, Пантелей, благодарный жене за приют и уют, стал думать, как разбогатеть. Если много работать, это возможно – в деревне такие примеры были. Гражданская война закончилась, в стране окончательно и бесповоротно установилась Советская власть. Пришла пора, как думал Пантелей, укрепить личное хозяйство. Но нет. Не удалось. Началась коллективизация. Пантелей считал себя чуть ли не коммунистом, верил в коммунизм, и безропотно отвёл лошадь, которую купил совсем недавно, в колхоз. Украдкой вытирал слёзы по дороге. Он несколько лет мечтал о собственной лошади, собирал деньги по копейке, чтобы купить её. Злая судьба забрала лошадь сразу же в общественную собственность. Учёные мужья уверяют, что так нужно для строительства коммунизма. И Пантелей смирился. Без особой радости, но и без сопротивления, стал членом колхоза одним из первых. Стал теперь работать на общее благо – конюхом. «Чего ему – калеке, в колхозе лучше, чем одному!» – злословили некоторые за глаза. Ну что ж, на каждый роток не накинешь платок…

И правда, колхоз для него стал благом. Теперь он почти никогда не ходил пешком – всегда на телеге. Изувеченная нога постоянно напоминала о себе болями. Если много приходилось ходить пешком, деревяшка натирала ногу через тряпку, появившиеся язвы ныли и не заживали. Что и говорить, калека – он и есть калека. Всё давалось Пантелею с трудом даже в своём хозяйстве : дрова колоть, картошку копать, сено заготавливать. Жена у него сильная и работящая, вот и выживали. Ну и колхоз, конечно, выручил, назначив конюхом.

Но последние четыре года перед войной с фашистами у Пантелея была другая должность. Он работал бригадиром у женщин на поле. Пантелея, как он сам считал, поставили на эту должность из-за громкого голоса. Работа на колхозных полях трудная, многие женщины старались как-нибудь отлынивать, опаздывали, убегали домой при первой возможности. Дисциплины – никакой! Не на себя же работают, а на колхоз! Тогда председатель придумал поставить Пантелея бригадиром. Ох, быстро навёл порядок Пантелей в бригаде! Всего неделю носился по деревне на рассвете от дома одной нерадивой работницы до дома другой, размахивая палкой над головой и сильно прихрамывая на деревяшке, издавая звуки, похожие на раскаты грома, и женщины тут же перестали опаздывать. И убегать раньше времени перестали. Хорошим бригадиром оказался Пантелей. А теперь вот председателем поработает.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
17 iyun 2019
Yozilgan sana:
2019
Hajm:
140 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: