Kitobni o'qish: «Культурная эволюция. Как изменяются человеческие мотивации и как это меняет мир»

© Комитет гражданских инициатив, 2018

Предисловие

Выдающийся американский ученый, социолог Рональд Инглхарт представил свою новую работу, посвященную разработанной им эволюционной теории модернизации, основные положения которой проверяются на уникальной базе данных.

C 1981 г. проект Всемирное исследование ценностей (World Value Survey), руководимый Р. Инглхартом, а также Европейское исследование ценностей (European Value Study) совместными усилиями проводят опросы в более чем 100 странах мира, в которых проживает 90 % населения земного шара. Собираемые данные, хотя может быть не слишком сложные по содержанию, тем не менее позволяют получить подтверждение для положений эволюционной теории модернизации. Новая работа Инглхарта выходит на русском языке даже немного раньше английского издания. По моему убеждению, она представляет особый интерес для ученых, читателей нашей страны.

Суть дела в следующем. Социально-экономическое развитие в разных странах идет по-разному, с разным успехом. Глобализация, происходящая в мире после Второй мировой войны, приводит к весьма интересным результатам. С одной стороны, потоки товаров и капиталов распространяются из многих стран, уже не только западных. Но можно сказать уверенно, что исходные их потоки шли с Запада, а теперь имеют и иные источники – Япония, Южная Корея, Китай, Индия. При этом успехи, достигаемые разными странами, весьма различны. Основные идеи Инглхарта состоят в том, что, во-первых, в странах, где наблюдаются наиболее благоприятные результаты, под влиянием развития современной экономики и сопровождающих его факторов повышения безопасности для жизни, происходят очень важные изменения ценностей. Они ведут к более терпимым отношениям к чужим и непохожим на нас людям, открытости новым идеям и более эгалитарным социальным нормам.

Другие страны, в том числе под влиянием глобализации, тоже меняются, проходят процессы модернизации. Причем в понимании Инглхарта модернизация носит не только технологический, но и социально-психологический характер. Во-вторых, в этих странах процессы модернизации зачастую крайне противоречивы. Исходный относительно низкий уровень экономической и физической безопасности, обусловленный во многом застаревшими традициями, с трудом поддается изменениям. Традиции и противостояние модернизации со стороны заинтересованных элит порой мешают этим странам развиваться. Положительные последствия глобализации дополняются серьезными конфликтами между странами и определенными кругами, которые снижают положительные стороны и вызывают негативные явления. В частности, Инглхарт отмечает в таких странах авторитаризм в управлении, ужесточение следования традиционным культурным нормам, нарастание ксенофобии. В итоге, модернизация идет медленнее, низкий уровень развития сохраняется во многих местах.

Сам Инглхарт воздерживается от глубоких оценок в отношении России, но я вижу свою задачу в том, чтобы подчеркнуть эти моменты.

Главный предмет, который изучает Инглхарт, это ценности. Он выделяет шкалы: «выживание» и «самовыражение», а также «традиции (религии) и секулярность с рационализмом». В каждой шкале счет идет снизу, от ценностей, характерных для большей бедности и традиционности к ценностям, складывающимся в Новое время. Уже аграрная экономика, преобладавшая в эпоху древности и Средневековья, все больше уступает торговле и промышленности. Для более точного обозначения этого перехода автор говорит о материалистических и постматериалистических ценностях. Из этой пары первые характерны для модернизации посредством индустриализации, а вторые – через новые знания и технологии. Хочу отметить, что 1973 год – условно качественная граница, определяемая масштабным повышением цен на нефть. Стоит договориться, что преобладание материалистических ценностей на этой границе заканчивается, и оно переходит к постматериалистическим. Одновременно стоит отметить, что в этом выразилось и влияние марксистских идей, которые объясняли развитие экономики динамикой производительных сил, производственных отношений и т. п., доказывая, что материалистическое понимание истории всегда будет связано с экономикой.

Мнение Инглхарта иное: наступает момент, когда ценности экономического роста и материального богатства в глазах людей начинают замещаться ценностями свободы, равенства, справедливости, терпимости, интересами помощи другим людям и странам. Это, собственно, и говорит о возобладании постматериалистических ценностей. Во всяком случае в наиболее развитых странах. Я бы сказал, что упомянутые выше шкалы говорят примерно об одном – о развитии экономики и культуры, прежде всего в этих странах, что приводит и к изменению значений тех или иных ценностей. Не всё про материальное богатство, но и про развитие науки, других областей знаний и искусств, притом что в основе лежит все же развитие экономики.

Инглхарт отмечает, что до рыночных реформ в России довольно успешно развивалась культура и связанные с ней ценности, но потом начались рыночные реформы, ухудшилось положение трудящихся и вновь материальные интересы вышли на первый план. Я всё же хотел бы отметить, что это ни в коем случае не говорит о новом этапе отставания России. Это только цена перехода, а рыночная экономика, изначально, прежде всего на Западе, была исторической основой потеснения выживания самовыражением, материалистических ценностей постматериалистическими. Те же тенденции я бы отметил и в динамике показателей других шкал Ш. Шварца – автономии и принадлежности (к группе), Г. Хофстеде – индивидуализма и коллективизма. Но у Шварца целый круг ценностей, которые даже не выстраиваются в набор шкал. Я заметил только особое значение ценности гармонии в китайской цивилизации, против которой можно поставить автономию как противовес в цивилизации европейской.

Ценности Г. Хофстеде также различны для разных цивилизаций, но они могут быть рассмотрены как шкалы:

1. дистанция власти – для европейских стран характерна короткая дистанция, для восточных – длинная. На Востоке отношения к начальникам гораздо более отдаленные, начальники малодоступны.

2. индивидуализм – по мнению Хофстеде, в профессиональной сфере не проявляется. Это скорей круг, но все же противопоставление коллективизму, более характерному для отдаленных этапов развития и скорее отсталых обществ.

3. маскулинность и феминность – ценности, скорей всего, не связанные со временем развития культуры, хотя маскулинность особо ценна для этих постоянных военных противодействий, требовательных к физической силе, а сейчас гендерные различия для развития менее существенны.

4. избегание неопределенности – свойство (скорее не ценность как таковая) очень важное. Я бы сказал, что оно важно, скажем в иерархических системах, где так много зависит от вышестоящих лиц, но может быть весьма негативно в рыночных экономиках, где многое зависит от успеха в конкуренции.

Я более подробно остановился на Хофстеде, поскольку столкнулся с интересными исследованиями по его методике на российском материале Я более подробно остановился на Хофстеде, поскольку столкнулся с интересными исследованиями по его методике на российском материале¹². Посмотрим табл. 1.

Таблица 1. Показатели культурной специфики стран Запада и Востока (по Хофстеде)

Источник. Латова Н. В. Производственная культура рабочих современной России… // Мир России. № 1. 2017. С. 46.

Обращаю внимание: по дистанции власти Россия близка к Западу, то же по индивидуализму, хотя и меньше (61 против 74, а на Востоке – 27). Отсюда вывод о близости России по культуре к Западу. Маскулинность пропускаем, хотя можно было бы зацепиться по России за склонность к феминизму. А вот избегание неопределенности у русских самое большое – 91 против 76 на Востоке и 53 на Западе. О чем это говорит? Я думаю, что не о различиях в культуре и ценностях, но скорее о более сложных событиях истории в XX в.

Отсюда можно сделать вывод: из всех рассмотренных шкал для сопоставления ценностей наиболее выразительна шкала Инглхарта. Она – самая простая – выживаемость и самовыражение. Еще в дополнение шкала традиционности и секулярности – рациональности, которые дополняют друг друга в одном наиболее важном отношении – уровне развития прогресса. К этому добавляются выводы относительно условий и преимуществ усвоения демократии: ясно, что демократия становится возможна на упомянутых шкалах в области сочетания самовыражения и рациональности. Тогда и достигаются условия для сочетания свободы и справедливости, а власть делается подконтрольной обществу.

Свободу, справедливость (или равенство) и власть я рассматриваю как высшие ценности в человеческой культуре. Согласование их достигается только в условиях демократии, при которой обеспечиваются и выгодные значения самовыражения. Не важно, что предложения Инглхарта самые простые, но зато они позволяют с наибольшим богатством использовать результаты наблюдений по большинству стран. Глубоко убежден, что для российского читателя предлагаемая книга представит очень большой интерес. Я остановился даже не на всех главах, но только наиболее важных на мой взгляд. Спасибо автору.

Е. Ясин

Благодарности

Эта книга основана на ряде исследований, проведенных совместно с Полом Абрамсоном, Уэйном Бейкером, Кристианом Вельцелем, Рональдом Чарльзом Инглхартом, Пиппой Норрис, Кристофером Петерсоном, Эдуардом Понариным, Жаком Рабье и Роберто Фоа. Я глубоко признателен коллегам и друзьям за их вклад в эту работу и с удовольствием пользуюсь случаем и выражаю им свою признательность на страницах этой книги. Они, в сущности, стали ее соавторами. Я также выражаю благодарность тем людям, без которых это книга не была бы написана, поскольку они проводили Всемирное исследование ценностей (WVS) и Европейское исследование ценностей (EVS) в более чем ста странах мира с 1981 по 2014 г. Я благодарю ведущих исследователей WVS и EVS за то, что они создали и поделились этой богатой и комплексной базой данных; это: Энтони М. Адела, Сьюзан Адамс, К. К. Ахмад, Сальваторе Абрузесе, Абдель‐Хамид Абдель‐Латиф, Марчелла Абрашева, Мохаммен Аддахри, Алишер Алдашев, Дарвиш Абдулрахман Аль‐Эмади, Фатхи Али, Абдулразак Али, Раса Алишаускене, Хельмут Анхайер, Хосе Аросена, Виль А. Арт, Су Янг Ау, Таджи Азадармаки, Лильяна Бачевич, Ольга Балакирева, Иосип Балобан, Дэвид Баркер, Мигель Басанез, Елена Башкирова, Абдалла Бедайда, Хорхе Бенитез, Жак Бийе, Алан Блэк, Эдуард Бомхофф, Аммар Букхедир, Рахма Буркийя, Фарес аль‐Брайзат, Лори Брамуэл‐Джонс, Майкл Брин, Зива Бродер, Тавилвади Бурикул, Карин Буш, Гарольд Кабальерос, Мануэль Виллаверде, Ричард Бакиа/Бакиа‐Каруана, Клаудио Кальварусо, Павел Кампеану, Августин Канцани, Джузеппе Капраро, Марита Карбальо, Андрес Касас, Энрике Карлос де О. де Кастро, Пи‐Чао Чен, Прадип Чхиббер, Марк Ф. Чингоно, Хей‐юан Чиу, Винсент Чуа, Маргит Кливленд, Мирцеа Комса, Мункит Дагер, Эндрю П. Дэвидсон, Херман Де Дейн, Рууд де Мур, Пьер Делуз, Питер Дж. Д.Дерент, Абдель Нассер Дьяби, Карел Доббелере, Херман Дюльмер, Хавьер Эльзо, Йилмаз Эсмер, Пол Устген, Тони Фаэй, Надьематул Файзах, Таир Фарадов, Роберто Стефан Фоа, Майкл Фогарти, Георгий Фотев, Луис де Франка, Айкатерини Гари, Илир Гедеши, Джеймс Георгас, Ч. Геппаарт, Билай Гилани, Марк Гилл, Степан Гредель, Ренцо Губерт, Линда Лус Герреро, Питер Гунделах, Дэвид Салмонт Хаак, Кристиан Хэрпфер, Абдельвахаб Бен Хафайед, Жак Хагенарс, Люк Халман, Мустафа Хамарне, Трейси Хэммонд, Санг‐Цзинь Хан, Элемер Ханкисс, Оулавюр Харальдссон, Стивен Хардинг, Мари Харрис, Пьер Хаусман, Бернадетт С. Хейес, Гордон Хильд, Камило Эррера, Феликс Хойнкс, Вирджиния Ходжкинсон, Надра Мухаммед Хозен, Хоан Рафел Мико Ибанез, Кендзи Иидзима, Фр. Джоэ Ингануес, Любовь Ишимова, Вольфганг Ягодзинский, Мерил Джеймс, Александра Ясинска‐Каня, Фридрих Йонссон, Доминик Джой, Станисловас Юкневичюс, Салю Каликова, Татьяна Карабчук, Кьеран Кеннеди, Ян Керкхофс, Дж. Ф. Килти, Джоан Кингхорн, Ханс‐Дитер Клингеманн, Ренате Кочер, Йоанна Конечна, Хенни Котце, Ханспетер Криеси, Миори Куримура, Зузана Куса, Марта Лагос, Бернар Латеган, Мишель Легран, Карлос Лемуан, Ноа Левин‐Эпштейн, Хуан Линц, Ола Листхауг, Цзинь Юнь Лю, Лейла Лотти, Рууд Лейкс, Сюзанна Лундасен, Брина Малнар, Егине Манасян, Роберт Манчин, Махар Мангахас, Марио Маринов, Мира Мароди, Карлос Матеус, Роберт Мэттс, Иэн Макаллистер, Рафаэль Мендизабаль, Джон Миллер, Фелипе Миранда, Мансур Моаддель, Мустафа Мохаммед, Хосе Молина, Алехандро Морено, Гаспар К. Муниши, Наассон Муньяндамутса, Костас Милонас, Нил Невитт, Чун Хунг Нг, Симплисе Нгампу, Хуан Диез Николас, Хайме Медрано Николас, Элизабет Ноэль‐Нойманн, Пиппа Норрис, Элоне Нвабузор, Стефан Олафссон, Франсиско Андрес Оризо, Магуэд Осман, Мераб Пачулия, Кристина Паэс, Алуа Панкхурст, Драгомир Пантич, Юхани Пеконен, Пол Перри, Э. Петерсен, Антоанела Петковска, Дору Петрути, Торлейф Петтерссон, Фам Минь Хак, Фам Тхань Нги, Тимоти Филлипс, Геворк Погосян, Эдуард Понарин, Люсьен Поп, Би Пуранен, Ладислав Рабушиц, Андрей Райчев, Элис Рамос, Ану Реало, Ян Рехак, Элен Риффо, Оле Риис, Анхель Ривера‐Ортис, Нильс Ром, Каталина Ромеро, Гергели Роста, Давид Ротман, Виктор Рудометоф, Джанкарио Ровати, Самир Абу Руман, Андрус Саар, Раджаб Саттаров, Рахмат Сеиг, Тан Эрн Сер, Сандип Шастри, Шен Мингминг, Муса Штейви, Рената Семенска, Мария Сильвестр Кабрера, Ричард Синнотт, Алан Смит, Жан Штотцель, Канчо Стойчев, Марин Стойчев, Джон Сударский, Эдвард Салливан, Марк Свенхедау, Тан Цзин‐Пин, Фарук Танвир, Жан‐Франсуа Черниа, Карим Теюмола, Ноэль Тиммс, Лариса Титаренко, Миклош Томка, Альфредо Торрес, Нико Тос, Иштван Дьердь Тот, Джозеф Тройси, Ту Су‐хао, Клаудиу Туфис, Хорхе Вала, Андрей Вардомацкий, Дэвид Воас, Богдан Войку, Малина Войку, Лилиан Войе, Ричард М. Уокер, Алан Уэбстер, Фридрих Вельш, Кристиан Вельцель, Мейдам Вестер, Крис Уилан, Роберт Вустер, Сейко Ямазаки, Бироль Йесилада, Эфраим Юхтман‐Яар, Жозефина Зайтер, Каталин Замфир, Бригита Зепа, Игнасио Зуаснабар и Пауль Цуленер.

Данные WVS и EVS, использованные в этой книге, включают 358 опросов, проведенных на протяжении шести волн исследования ценностей с 1981 по 2014 г. в 105 странах мира, в которых живет более 90 % всего населения Земли. В этой книге также используются данные Евробарометра – опроса, запущенного в 1970 г. Жаком‐Рене Рабье. Опросы Евробарометра послужили моделью для WVS и EVS, а также для ряда других международных исследований и были источником ключевых вопросов, использованных в исследованиях ценностей. Ян Керкхофс и Рууд де Мур организовали Европейское исследование ценностей и пригласили меня провести аналогичные опросы в других частях мира, что привело к возникновению Всемирного исследования ценностей. Джейми Диез Медрано архивировал базы данных обоих исследований, и WVS, и EVS, так что они стали доступны сотням тысяч пользователей, которые анализируют и скачивают данные с веб‐сайтов этих проектов.

Я благодарен Джону Миллеру, Уильяму Циммерману, Артуру Лупии, Кеннету Коллману и другим коллегам из Мичиганского университета за их комментарии и советы. Также я хочу поблагодарить Анну Коттер и Юонга Янга за их незаменимую помощь и с благодарностью признаю поддержку исследованию, которую оказал Национальный научный фонд Соединенных Штатов и министры иностранных дел Швеции и Нидерландов, которые поддержали сбор данных в ряде стран в различные волны Всемирного исследования ценностей. Также я хочу высказать свою признательность российскому Министерству образования и науки за грант, благодаря которому была создана Лаборатория сравнительных социальных исследований в Высшей школе экономики в Москве и Санкт‐Петербурге, а также проведено Всемирное исследование ценностей в России и еще восьми постсоветских странах в 2011 г. Исследование финансировалось в рамках государственной поддержки ведущих университетов Российской Федерации «5—100». Я также признателен Мичиганскому университету за профессуру имени Эми и Алана Левенштейн по демократии и правам человека, которая обеспечила меня бесценной исследовательской поддержкой на протяжении работы над этой книгой.

Глава 1
Краткий обзор книги

Ценности и поведение человека во многом обусловлены тем, в какой степени его выживание гарантировано. На протяжении большей части истории существования человека выживание зависело от непредвиденных обстоятельств и определялось волей случая. Эта нестабильность определяла жизненные стратегии людей. Население росло до тех пор, пока всем хватало пищи, и большинство людей жили на грани голода. В таких условиях обеспечить выживание группы могли сильная внутригрупповая солидарность, неприятие незнакомцев, подчинение групповым нормам, повиновение сильным лидерам. В условиях нехватки ресурсов ксенофобия имеет практический смысл: если земли достаточно только для одного племени, но на нее претендует и другое племя, то выживание буквально диктует выбор – или «мы», или «они». В таких условиях успешная стратегия выживания для племени – это сомкнуть ряды вокруг сильного лидера, сформировать единый фронт против чужаков: такой синдром можно назвать «авторитарным рефлексом». И наоборот, высокий уровень экзистенциальной безопасности открывает возможности для большей автономии индивида и открытости к разнообразию, изменениям и новым идеям.

Представление о том, что почтительное отношение к власти идет рука об руку с ксенофобией и другими формами нетерпимости, впервые сформулировано в классическом исследовании «Авторитарная личность»³, где авторитаризм рассматривался как черта характера, формирующаяся под влиянием суровых практик воспитания детей. С самого начала понятие авторитаризма является предметом дискуссий⁴, и его обсуждению посвящена огромная литература. Его первоначальная теоретическая основа и инструментарий, исходно применявшийся для его измерения, в целом заменены новыми, но на протяжении семи десятилетий множество исследований подтвердили наличие тесной связи авторитаризма с ксенофобией, нетерпимостью и подчинением групповым нормам. Это может отражать глубоко укорененную реакцию людей на отсутствие безопасности. В недавнем обзоре большого массива данных, основанных на опросах, экспериментах и статистике, авторы пришли к выводу о существовании синдрома авторитарного расизма, политической и моральной нетерпимости, причиной которых служит врожденная предрасположенность к нетерпимости на фоне изменения уровня угроз в социуме⁵. Мои собственные исследования показывают, что уровень авторитаризма в данной возрастной когорте определяется уровнем экзистенцальной безопасности, сопутствовавшим их взрослению.

После Второй мировой войны в экономически развитых странах произошло нечто беспрецедентное: значительная часть послевоенного поколения выросла, считая выживание само собой разумеющимся. Это явление стало отражением следующих факторов:

1. Беспрецедентный экономический рост послевоенной эпохи в Западной Европе, Северной Америке, Японии и Австралии.

2. Возникновение государства всеобщего благосостояния, которое гарантировало, что почти никто не умрет от голода.

3. Отсутствие войн между важнейшими державами: самый продолжительный мирный период в истории начался после Второй мировой войны.

Беспрецедентный уровень экономической и физической безопасности привел к глубоким межпоколенческим культурным изменениям, трансформировавшим ценности и мировоззрение людей; произошел сдвиг от ценностей материализма к ценностям постматериализма, который, в свою очередь, стал частью еще более глобального сдвига от ценностей выживания к ценностям самовыражения. Эти широкие культурные изменения связаны со сменой главных жизненных приоритетов: от экономической и физической безопасности и подчинения групповым нормам – к росту значимости индивидуальной свободы и возможности выбора жизненной стратегии. Ценности самовыражения подчеркивают гендерное равенство, толерантность по отношению к аутгруппам и гомосексуалам, свободу выражения и участие индивида в принятии решений в экономической и политической сфере. Этот культурный сдвиг принес масштабные социальные и политические изменения, от политики охраны окружающей среды и антивоенных общественных движений до более высокого уровня гендерного равенства в правительстве, бизнесе и академической жизни, а также распространение демократии.

Значительные различия между культурами существовали задолго до того, как произошел сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения. Культурные различия можно объяснить, в частности, географическими различиями в уязвимости к болезням и голоду. Ученые, работающие в различных областях знания, описывали эти культурные различия в противопоставлении коллективизма и индивидуализма, ценностей выживания и самовыражения, автономии и встроенности; но все они связаны с общим диапазоном межкультурной вариации, который отражает различные уровни «экзистенциальной безопасности» – того, насколько гарантированным считается выживание. В течение послевоенных десятилетий растущая экзистенциальная безопасность позволила большинству стран мира продвинуться в сторону индивидуализма, автономии и самовыражения.

Страны, которые достигли высокого уровня по шкале ценностей самовыражения, с большей вероятностью, чем общества с преобладанием ценностей выживания, принимают законодательство, благоприятное для геев и лесбиянок. Они также чаще занимают высокие позиции по разработанному Организацией Объединенных Наций показателю расширения возможностей женщин (ПРВЖ), который учитывает, какую долю высоких позиций в политической, экономической и академической жизни общества занимают женщины.

Данные опросов демонстрируют, что базовые нормы изменяются вот уже 50 лет, в то время как изменения на уровне всего общества в обоих случаях начались относительно недавно.

Культурные изменения предшествовали институциональным изменениям и, видимо, способствовали им.

Высокий уровень экзистенциальной безопасности также благоприятствует секуляризации – систематической эрозии религиозных практик, ценностей и верований. За последние пятьдесят лет секуляризация распространилась среди населения практически всех развитых индустриальных стран. Тем не менее в мире в целом сегодня больше людей с традиционными религиозными взглядами, чем когда‐либо прежде, поскольку секуляризация сильно и отрицательно сказывается на уровне рождаемости. Практически во всех наиболее секулярных странах рождаемость сегодня намного ниже уровня простого воспроизводства населения, в то время как в обществах с традиционными религиозными ориентациями рождаемость в два или три раза превосходит уровни воспроизводства. Массовые установки по отношению как к гендерному равенству, так и к гомосексуальности изменялись в два этапа. На первом этапе постепенно повышался уровень терпимости по отношению к геям и росла поддержка гендерного равенства, по мере того как старые поколения сменялись новыми. В конце концов общество достигло порога, после которого в странах с высоким доходом уже новые нормы стали рассматриваться как доминантные. Давление большинства сменило направление и поддержало те изменения, которым сопротивлялось ранее, что привело к намного более стремительным изменениям, нежели те, что были связаны со сменой поколений. К 2015 г. большинство судей Верховного Суда США поддерживали однополые браки: даже судьи старшего поколения хотели оказаться на «правильной» стороне истории. Эта «феминизация» культурных норм в развитых странах также обусловила сокращение уровня насилия и снижение желания воевать за свою страну. Более того, страны с высоким уровнем ценностей самовыражения намного чаще являются настоящими демократиями, чем страны с низкой поддержкой этих ценностей. Но ведет ли распространение ценностей самовыражения к демократии или это демократия является причиной возникновения ценностей самовыражения? Причинно‐следственная связь в данном механизме направлена в основном от ценностей самовыражения к демократии. Демократические институты не являются необходимым условием возникновения ценностей самовыражения. В годы, предшествующие глобальной волне демократизации, наступившей около 1990 г., ценности самовыражения распространялись путём межпоколенческих изменений не только в западных демократиях, но и во многих авторитарных обществах. Поэтому неудивительно, что, как только угроза советского военного вмешательства миновала, страны с высоким уровнем ценностей самовыражения быстро демократизировались.

Культурные изменения отражают перемены в стратегиях достижения счастья. В аграрных обществах с отсутствующим или слабым экономическим развитием и социальной мобильностью религия делает людей счастливее, снижая их ожидания от этой жизни и обещая, что они будут вознаграждены в жизни загробной. Но модернизация приносит экономическое развитие, демократизацию и рост социальной толерантности, которые способствуют счастью, поскольку дают людям возможность выбирать жизненные стратегии. Как следствие этого – хотя внутри большинства стран религиозные люди счастливее, чем нерелигиозные, – в модернизированных и секулярных странах люди в целом более счастливы, чем в менее модернизированных, но религиозных странах. Таким образом, хотя религия способствует счастью в условиях домодерных обществ, но как только становится возможным достижение высоких уровней экономического развития, современная стратегия достижения счастья становится более эффективным способом максимизации счастья, чем традиционная стратегия. Но возможно ли вообще повысить уровень человеческого счастья? До недавнего времени широко признавалось, что уровень счастья колеблется вокруг некоторых постоянных значений (возможно, обусловленных генетическими факторами), и таким образом, ни индивиды, ни общества не могут надолго увеличить свой уровень счастья. Данная книга демонстрирует, что это утверждение неверно. С 1981 по 2011 г. уровень счастья вырос в 52 обществах из 62, для которых были доступны временные ряды данных, а упал только в десяти из них; в течение этого же периода удовлетворенность жизнью выросла в 40 странах, а снизилась лишь в 19 (три не показали значимых изменений). Два наиболее широко используемых индикатора счастья выросли в подавляющем большинстве стран. Почему? То, в какой степени общество допускает свободу выбора, имеет большое влияние на уровень счастья. С 1981 по 2007 г. экономическое развитие, демократизация и социальная толерантность выросли до уровня, при котором люди в большинстве стран имеют свободный выбор в экономической, политической и социальной сферах жизни, что повышает их уровень счастья. Переход от ценностей выживания к ценностям самовыражения, видимо, способствует повышению уровня счастья и удовлетворенности жизнью. В последние десятилетия глобализация перенаправляла огромные объемы капитала и технологий в другие части мира, принося с собой быстрый экономический рост, особенно в Восточной Азии, Юго‐Восточной Азии и Индии. Половина населения мира быстро выбирается из нищеты. В долгосрочной перспективе это, вероятно, приведет к культурным и политическим изменениям, аналогичным тем, что уже произошли в странах с высоким доходом. Но в то же время глобализация и аутсорсинг приводят к конкуренции между рабочими из стран с высокими и низкими доходами, экспорту рабочих мест и подрыву возможностей рабочих из богатых стран отстаивать свои интересы. Автоматизация еще больше сокращает количество промышленных рабочих, доля которых среди рабочей силы в развитых странах стала совсем мала. Первоначально на рабочие места в промышленности приходилось большое количество высокооплачиваемых позиций в секторе услуг. Но общества с высокими доходами, такие как США, сейчас входят в новую фазу развития, которую можно назвать обществом искусственного интеллекта. Потенциально оно способно искоренить бедность, улучшить человеческое здоровье и повысить продолжительность жизни, но, если отдать его во власть силам рыночной экономики, оно склонно воссоздавать в обществе игру с нулевой суммой, где вся прибыль практически в полном объеме достается тем, кто находится на самой верхушке социальной структуры. В богатых обществах неравенство в доходах и имущественное неравенство резко возросли с 1970 г. В 1965 г. топ‐менеджеры крупных корпораций США получали в 20 раз больше, чем их средний работник. В 2012 г. они зарабатывали уже в 354 раза больше. Если политика правительства не компенсирует это неравенство, ситуация, когда «победитель получает всё», будет снижать экономический рост, демократию и культурную открытость, которые возникли в послевоенный период.

Искусственный интеллект позволяет компьютерным программам заменять не только промышленных рабочих, но и высокообразованных специалистов: юристов, врачей, профессоров, даже программистов. В обществах с высокими доходами, например в США, реальные доходы промышленных рабочих сократились по сравнению с 1970 г., а реальные доходы людей с дипломами бакалавра и выше не выросли или снижались с 1991 г.

В обществе искусственного интеллекта главный экономический конфликт происходит уже не между рабочим и средним классом, но между одним процентом и 99 процентами населения, как выразился однажды нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц. Стабильные, хорошо оплачиваемые рабочие места исчезают, причем не только для рабочего класса, но и для высокообразованных специалистов.

Резюмируя вышесказанное, мы утверждаем, что высокий уровень экзистенциальной безопасности с большой вероятностью приносит более толерантный и открытый взгляд на мир; а снижение ощущения экзистенциальной безопасности, наоборот, часто вызывает «авторитарный рефлекс», приносящий поддержку сильным лидерам, мощную внутригрупповую солидарность, отвержение посторонних и строгое подчинение групповым нормам. Этот рефлекс сегодня несет растущую поддержку ксенофобским и популистским движениям во многих странах, от «Национального фронта» во Франции до голосования за выход Великобритании из Европейского союза и возвышения Дональда Трампа в США. Но – в отличие от ксенофобского авторитаризма времен Великой депрессии – этот подъем не является следствием объективной нехватки ресурсов. Все эти страны богаты ресурсами. Сегодня чувство незащищенности возникает из растущего неравенства, которое в конечном счете стало политической проблемой. При соответствующей политической перестройке могут сформироваться правительства, которые восстановят высокий уровень экзистенциальной безопасности, создавший безопасные и толерантные общества послевоенного периода.

Расширяя горизонты

В этой книге представлен ряд гипотез, следующих из эволюционной теории модернизации и проверяемых на уникальной базе данных. С 1981 по 2014 г. проекты Всемирное исследование ценностей (WVS) и Европейское исследование ценностей (EVS) объединенными усилиями систематически проводили опросы в более чем ста странах мира, в которых проживает более 90 % населения Земли. Все эти страны изображены на рис. 1.1. Собранные данные, а также анкеты и нформация по методике сбора данных доступны на сайте Всемирного исследования ценностей http://www.worldvalues-survey.org/.

Рис. 1.1. Страны, в которых хотя бы раз был проведено исследование ценностей. В этих странах живет более 90 % всего населения земного шара

Некоторые межстрановые опросные исследования ограничиваются работой в государствах с авторитетными опросными исследовательскими организациями. Это делается для того, чтобы обеспечить высококачественную работу по сбору данных, однако это в значительной степени ограничивает их выборки странами с высокими доходами. С самого основания Всемирное исследование ценностей стремилось охватить весь диапазон обществ, в том числе страны с низким доходом. В этом случае возможны два противоположных результата: (а) предполагаемое увеличение ошибки измерения в странах с низким доходом и менее развитой инфраструктурой для проведения массовых опросов, что может привести к ослаблению корреляций между установками и их факторами; и (б) включение всех типов обществ повышает аналитическую мощь предсказания, в соответствии с чем эти корреляции усилятся. Какой эффект сильнее? Наши результаты вполне однозначны. Если предполагаемое низкое качество данных, полученных в странах с низкими доходами, перевесит аналитическую выгоду, получаемую от их включения в исследование, это будет означать, что их включение должно ослабить возможности исследования предсказывать соответствующие социальные явления. Эмпирический анализ показывает, что предсказательная способность на основе всех доступных для изучения обществ значительно сильнее, нежели та, что получена только на основе данных из стран с высокими доходами. Другими словами, выгоды, полученные путем анализа всего диапазона вариации, с лихвой компенсируют любые потери в качестве данных.

Графики, а не уравнения

Хотя я и провел много счастливых часов, размышляя над подробными статистическими таблицами, ясно, что это не всем по вкусу. Большинство читателей‐неспециалистов в этой области попросту теряются, когда видят серию регрессионных уравнений. Я думаю, что идеи, обсуждаемые в этой книге, смогут увлечь широкую аудиторию, если будут представлены в содержательном, а не техническом виде. Поэтому книга не содержит ни одного регрессионного уравнения и не включает сложных статистических таблиц (хотя она представляет результаты многих количественных исследований). Она включает также довольно много графиков, которые передают связи, основанные на большом количестве данных, и в простой, яркой форме показывают, например, что гендерное равенство повышается по мере того, как страны становятся богаче. Эта книга предназначена для того, чтобы помочь читателю составить более четкое представление о том, как меняются человеческие ценности и цели, а также те удивительные направления, в которых ценностные изменения меняют мир.

Глава 2
Эволюционная теория модернизации

Краткий обзор

Культура общества определяется тем, насколько живущие в нем люди растут с уверенностью или неуверенностью в том, что их выживание гарантировано. В этой книге представлена пересмотренная версия теории модернизации – эволюционная теория модернизации, – которая гласит, что низкий уровень экономической и физической безопасности является благодатной почвой для развития ксенофобии, сильной внутригрупповой солидарности, авторитаризма в политике и жесткого следования традиционным культурным нормам; и наоборот, что безопасные условия жизни ведут к более терпимому отношению к аутгруппам, открытости новым идеям и более эгалитарным социальным нормам. Далее в книге анализируются опросные данные из стран, в которых проживает более 90 % населения мира, и демонстрируется, каким образом рост уровня экономической и физической безопасности в последние десятилетия изменял ценности и мотивации людей, тем самым трансформируя целые общества.

На протяжении большей части человеческой истории выживание не было гарантировано; население могло расти лишь до тех пор, пока все члены общества были обеспечены пищей, а затем его численность оставалась на одном уровне, сдерживаемая голодом, болезнями и насилием. В XX веке индустриализация, урбанизация и массовая грамотность позволили рабочему классу мобилизоваться в профсоюзы и лево-ориентированные политические партии, которые выбирали правительства, внедрявшие политику перераспределения и систему экономической поддержки населения. Эти тенденции подкреплялись исключительно быстрым экономическим ростом в десятилетия после Второй мировой войны, а также отсутствием войн между крупнейшими державами. Население наиболее развитых индустриальных стран испытало беспрецедентно высокий уровень экзистенциальной безопасности: новое поколение в этих странах выросло, принимая выживание как должное. Все это привело к межпоколенческой смене ценностей: от приоритета экономической и физической безопасности – к большему акценту на свободе выбора, защите окружающей среды, гендерному равенству и толерантности к гомосексуалам. В свою очередь, это привело к масштабным изменениям на уровне всего общества, таким как волна демократизации в конце 1980‐х – начале 1990‐х годов или легализация однополых браков.

Классическая теория модернизации и эволюционная теория модернизации

У теории модернизации долгая история. Идея о том, что экономическое развитие приносит предсказуемые социальные и политические изменения, была неоднозначной еще с тех пор, как ее предложил Маркс. Она притягательна тем, что не только пытается объяснить, что происходило в прошлом, но и предсказать, что произойдет в будущем. До сих пор большинство попыток предсказать человеческое поведение провалилось, а основные предсказания ранней марксистской теории модернизации были ошибочны: промышленные рабочие не стали подавляющим большинством среди рабочей силы и не принесли всемирную пролетарскую революцию; запрет частной собственности не положил конец эксплуатации и конфликтам, а привел к возникновению нового правящего класса – коммунистической партийной элиты. Человеческое поведение настолько многогранно и находится под влиянием настолько широкого круга факторов, что любые притязания на точные и детерминистские предсказания обречены на провал.

Главная черта модернизации состоит в том, что она делает жизнь более безопасной, устраняя голод и увеличивая ожидаемую продолжительность жизни. При высоком уровне развития общества это коренным образом изменяет мотивации людей. С этого времени жизненные стратегии больше не основываются на предпосылке, что выживание находится под угрозой; их место занимают такие стратегии, где выживание рассматривается как должное, и потому главным в этих стратегиях становится широкий круг других человеческих устремлений.

Ощущение небезопасности и того, что выживание не гарантировано, обостряет этноцентрическую солидарность против чужаков и усиливает внутреннюю сплоченность вокруг авторитарных лидеров. Действительно, в условиях серьезной нехватки ресурсов выживание может потребовать сплотить ряды в общей битве за выживание. Поскольку человечество жило на грани голода в течение практически всего времени своего существования, у него выработался «авторитарный рефлекс»: отсутствие безопасности запускает рост поддержки сильных лидеров, интенсивную внутригрупповую солидарность, отвержение чужаков и жесткое подчинение групповым нормам. И наоборот, высокий уровень безопасности оставляет больше возможностей для индивидуальной свободы выбора и большей открытости по отношению к представителям других групп и к новым идеям.

Эволюция сформировала организмы таким образом, что выживание для них важнее всего. Организмы, которые не следовали этому закону, вымерли. К настоящему моменту вымерло большинство всех когда‐либо существовавших видов. Следовательно, человеческая эволюция происходила таким образом, что люди стали уделять первоочередное внимание получению необходимых для выживания ресурсов, когда их не хватает. Без кислорода человек может прожить всего несколько минут, и, когда кислорода не хватает, все силы человека направлены на его получение. Без воды человек может прожить несколько дней, но, когда воды не хватает, люди отчаянно пытаются получить ее и могут убить за нее, если необходимо. Когда жизненно необходимые ресурсы воды и воздуха доступны, люди считают их само собой разумеющимися и отдают приоритет другим целям. Хотя без еды можно прожить несколько недель, нехватка продуктов делает их добычу первоочередной задачей. На протяжении человеческой истории еды, как правило, не хватало, что отражает биологические тенденции роста численности популяции только до тех пор, пока еды достаточно для всех её членов.

Существует огромная разница между теми, кто рос, зная, что его выживание не гарантировано, и теми, кто принимал это как должное. На протяжении большей части человеческой истории выживание не было гарантировано, однако в последние десятилетия все более заметная доля населения мира взрослела, предполагая, что никогда не будет голодать. Выживание – это настолько базовая цель, что оно влияет практически на все аспекты человеческой жизни. Поэтому в обществах, где выживание сегодня рассматривается как данность, в мотивациях к работе, в религии, политике, сексуальном поведении и воспитании детей происходят масштабные изменения.

Социальные изменения не являются детерминированными, но некоторые траектории более вероятны, чем другие. В долгосрочной перспективе, как только в стране начинается экономическое развитие, весьма вероятны определенные изменения. Например, индустриализация приносит урбанизацию, профессиональную специализацию и рост уровня формального образования в любом обществе, в котором индустриализация состоялась. В дальнейшем это приводит к увеличению благосостояния, улучшению качества питания и здравоохранения, что, в свою очередь, стимулирует рост ожидаемой продолжительности жизни. Еще позднее изменения в характере работы и более надежные средства контроля рождаемости позволяют женщинам устраиваться на работу вне дома. Вместе с сопутствующими культурными изменениями это ведет к росту гендерного равенства.

В некоторых странах эти перемены наталкиваются на сопротивление культурного наследия, поскольку социокультурные изменения подвержены «эффекту колеи» (path dependent). Так, в протестантских обществах женщины добились права голосовать на десятилетия раньше, чем в католических, а в Японии женщины выходили на рынок труда медленнее, чем в других развитых странах. Но все больше данных свидетельствует о том, что модернизация делает эти и другие изменения все более вероятными. Даже Япония движется к гендерному равенству. Системы ценностей отражают баланс между движущими силами модернизации и сохраняющимся влиянием традиции. Хотя классики теории модернизации от Карла Маркса до Макса Вебера думали, что самоопределение на основе религиозной и этнической принадлежности однажды исчезнут, религия и национализм удерживают позиции. Культурное наследие удивительно устойчиво к изменениям.

Тем не менее исключительно быстрый экономический рост и государство всеобщего благосостояния, которые возникли в наиболее развитых индустриальных обществах после Второй мировой войны, в итоге привели к глобальным культурным сдвигам. Впервые в истории значительная часть населения этих стран выросла, чувствуя, что их выживание гарантировано. Поколения, родившиеся в таких условиях, стали отдавать предпочтение новым целям, таким, как качество окружающей среды и свобода самовыражения.

Это привело к процессу межпоколенческого изменения ценностей, которое уже трансформировало политику и культуру стран с высокими доходами и вскоре, вероятно, преобразят Китай, Индию и другие быстро развивающиеся общества, как только они достигнут стадии, когда значительная доля населения растет, принимая выживание как должное.

Лучше всего описанный аспект этого процесса – переход от материалистических ценностей (приоритет экономической и физической безопасности) к постматериалистическим (приоритет автономии и самовыражения). Но это лишь один из компонентов более широкого сдвига от ценностей выживания к ценностям самовыражения⁶, который трансформирует господствующие нормы в области религии, гендерного равенства, толерантности к аутгруппам и усиливает поддержку защиты окружающей среды и демократических институтов.⁷ Жесткие культурные нормы, характерные для аграрных обществ, уступают место индивидуальной автономии и свободе выбора – а те, в свою очередь, благоприятствуют успешному развитию общества знаний.

Свидетельства значимости экзистенциальной безопасности

Несмотря на разницу в формулировках, антропологи, психологи, политологи, социологи, эволюционные биологи и историки развили удивительно схожие теории культурных и институциональных изменений: все они подчеркивают, насколько безопасность от таких угроз выживания, как голод, война или болезни, формирует культурные нормы и социо-политические институты общества.

Так, Инглхарт, Норрис, Вельцель, Абрамсон, Бейкер и другие авторы утверждают, что новое мировоззрение постепенно заменяет то, которое веками доминировало в западных обществах.⁸ Этот культурный сдвиг объясняется фундаментальной разницей между взрослением в условиях, опасных для жизни, и в условиях гарантированного выживания. К похожим выводам пришли исследователи в других дисциплинах. Например, Гельфанд и соавторы различают «жесткие» и «свободные» культуры, утверждая, что эти особенности сформированы экологическими и антропогенными угрозами, с которыми сталкивалось то или иное общество на протяжении своей истории.⁹ Эти угрозы увеличивают потребность в строгих нормах и наказании за девиантное поведение для поддержания порядка. Для «жестких» сообществ характерны авторитарные системы управления, которые подавляют инакомыслие, проводят политику устрашения, строго контролируют преступность и, как правило, более религиозны. Проверив эти гипотезы на данных опросов в 33 странах, Гельфанд и соавторы обнаружили, что в странах, которые сталкивались с серьезными экологическими и историческими угрозами, нормы более строгие относительно других стран, нетерпимость к девиантному поведению, наоборот, низкая.

Схожим образом Торнхилл, Финчер и соавторы представляют убедительные доказательства того, что уязвимость к инфекционным заболеваниям связана с коллективистскими установками, ксенофобией и неприятием гендерного равенства, притом все эти факторы затрудняют возникновение демократии.¹⁰ Они ранжировали население 98 стран по шкале коллективизма – индивидуализма и обнаружили, что высокая угроза заболеваний положительно связана с коллективистскими установками, с учетом уровня богатства и урбанизации. Барбер приходит к схожему выводу, что религия помогает людям справляться с опасными ситуациями, а по мере экономического развития, приносящего экономическую безопасность и здоровье, религиозность снижается.¹¹ Эти результаты перекликаются с гипотезами и результатами эволюционной теории модернизации.

Известный историк Ян Моррис посмотрел на проблему с другой точки зрения, однако пришел к аналогичным выводам. В результате исследования широкого круга исторических свидетельств он пришел к выводу, что «в каждой эпохе мыслят сообразно ее потребностям»: собирательские, фермерские и индустриальные общества развивают соответствующую систему ценностей посредством эволюционного процесса, схожего с тем, который описан в эволюционной теории модернизации.¹²

В данной главе все эти результаты обобщаются; особое внимание уделено причинно‐следственным связям, лежащим в основе эволюционной модернизации. Основной тезис таков: экономическое развитие приносит экономическую и физическую безопасность и уменьшает уязвимость к болезням, что в совокупности благоприятствует большей открытости культуры и, в свою очередь, ведет к демократизации и более либеральному социальному законодательству.

Эта логика согласуется с классическими утверждениями Адорно и соавторов о том, что догматизм, строгость и нетерпимость начинают преобладать, когда подростки взрослеют, осознавая угрозы для собственного выживания, а также с тезисом Рокича, что экзистенциальные угрозы делают людей чрезмерно подозрительными, осторожными и нетолерантными, тогда как отсутствие угроз, напротив, формирует в людях уверенность, дружелюбие и толерантность.¹³ В соответствии с этими утверждениями ценности самовыражения (включающие толерантность к гомосексуальности) наиболее распространены в процветающих обществах с безопасными условиями жизни.¹⁴ Социально-экономическое развитие напрямую влияет на чувство экзистенциальной безопасности индивидов, определяя, есть ли угрозы физическому выживанию или его можно считать гарантированным. Результатом этого, как мы увидим, является то, что ценности и убеждения в развитых обществах существенно отличаются от тех, что распространены в обществах развивающихся.

Рождение постматериализма в западных странах

Наиболее ранние и надежные эмпирические свидетельства изменений базовых ценностей в развитых обществах касаются сдвига от материалистических ценностей к постматериалистическим. Более 45 лет назад в книге «Тихая революция» я утверждал: «В политических культурах наиболее развитых индустриальных обществ, по‐видимому, происходит трансформация. Похоже, эта трансформация изменяет базовые ценностные приоритеты конкретных поколений в результате изменения условий, в которых происходит их базовая социализация».¹⁵

Эта теория межпоколенческого изменения ценностей основана на двух ключевых гипотезах:¹⁶

1. Гипотеза дефицита. Практически каждый ценит свободу и автономию, но люди отдают приоритет своим самым насущным потребностям. Материальные средства к существованию и физическая безопасность тесно связаны с выживанием, и, когда они не гарантированы, люди придают первостепенное значение этим материалистическим целям; но в условиях безопасности люди больше ценят постматериалистические цели, такие как чувство принадлежности, уважение и свободный выбор.

2. Гипотеза социализации. Связь между материальными условиями и ценностными приоритетами включает значительный временной зазор: базовые ценности индивида отражают условия, которые существовали в годы его взросления, и эти ценности изменяются в основном путем смены поколений.

Гипотеза дефицита близка принципу убывающей предельной полезности. Она отражает различия между материальными потребностями физического выживания и безопасности и нематериальными потребностями, такими как самовыражение и эстетическое удовольствие.

В течение последних десятилетий развитые индустриальные общества поразительно отклонились от своей предшествующей истории: значительная часть их населения выросла, не ощущая голода и экономической незащищенности. Это привело к сдвигу, при котором чувство идентичности, уважение и свободный выбор стали более значимы. Гипотеза дефицита предполагает, что длительные периоды процветания способствуют распространению ценностей постматериализма, в то время как продолжительные экономические спады приводят к противоположным результатам.

Однако между социально‐экономическим развитием и преобладанием постматериалистических ценностей нет прямого соответствия. Эти ценности отражают субъективное чувство безопасности индивида, которое частично определяется уровнем доходов общества, но также институтами социального обеспечения и свободой данного общества от насилия и болезней. Показатель ВВП на душу населения – один из наиболее доступных индикаторов условий, которые ведут к этому ценностному сдвигу, но с теоретической точки зрения решающим фактором является чувство экзистенциальной безопасности у индивида.

Более того, как утверждает гипотеза социализации, базовые ценностные приоритеты человека не меняются мгновенно. Одна из наиболее широко поддерживаемых в социальных науках идей гласит, что базовая структура личности кристаллизуется к концу взросления. Значительное количество результатов исследований указывает на то, что базовые ценности личности во многом сформированы к завершению взросления и после этого значительно уже не меняются.¹⁷

Если это так, то можно было бы ожидать значительных различий между ценностями молодых и пожилых в обществах, где уровень безопасности вырос. Межпоколенческий ценностный переход происходит, когда молодые поколения растут в условиях, отличных от тех, в которых сформировались предыдущие поколения.

Из этих двух гипотез можно сделать несколько предположений по поводу смены ценностей. Во‐первых, хотя гипотеза дефицита подразумевает, что экономическое процветание благоприятствует распространению ценностей постматериализма, гипотеза социализации предполагает, что изменение ценностей в обществе происходит не мгновенно, а постепенно, в основном – за счет смены поколений. Между экономическими изменениями и их политическими эффектами есть существенный временной зазор.

Первые эмпирические свидетельства межпоколенческого сдвига были зафиксированы с 1970 г. в шести странах Западной Европы – в опросах, проведенных для проверки гипотезы о переходе от материалистических ценностей к постматериалистическим.¹⁸ Эти опросы обнаружили значительные различия между ценностными приоритетами молодых и старших поколений. Если, как мы утверждаем, эти возрастные различия отражали межпоколенческий сдвиг ценностей, а не просто тенденцию к тому, что люди с возрастом становятся более материалистичными, то мы ожидали бы увидеть постепенный переход от материалистических ценностей к постматериалистическим, по мере того как старые поколения взрослых людей сменяются молодыми. Если происходило именно это, то этот процесс имеет далеко идущие последствия, поскольку эти ценности тесно связаны с целым набором важнейших установок, от важности политического участия и свободы самовыражения до защиты окружающей среды, гендерного равенства и демократических политических институтов.

Тезис об изменении ценностей с самого начала вызывал противоречия. Критики спорили, что значительная ценностная разница по возрасту, обнаруженная в 1970 г., отражала скорее эффекты жизненного цикла, нежели межпоколенческие изменения: молодые люди по своей природе предпочитают постматериалистические ценности, такие как политическое участие и свобода слова, но по мере взросления они начнут отдавать предпочтение тем же материалистическим ценностям, что и их родители. Так что ценности общества в целом не изменятся.¹⁹

Гипотеза изменения ценностей, напротив, утверждает, что молодые люди больше поддерживают постматериалистические ценности, чем старшие поколения, только в том случае, если они выросли в существенно более безопасных жизненных условиях. Соответственно мы не ожидали бы межпоколенческих изменений в застойных обществах, и если будущие поколения уже не растут в более безопасных условиях, чем старшие, то межпоколенческие ценностные изменения не будут обнаружены. Однако степень защищенности, актуальная для «формативных лет» взросления, имеет долгосрочное влияние на индивида. Соответственно, по мере того как послевоенные, более постматериалистические когорты заменяют более старшие, материалистические, мы станем свидетелями постепенного перехода от материалистических ценностей к постматериалистическим. Разница между опытом лет взросления послевоенной когорты и всех предыдущих когорт создала огромные различия в их ценностных приоритетах. Однако эти различия стали очевидны только тогда, когда первое послевоенное поколение приобрело политическую значимость, т. е. через два десятилетия после Второй мировой войны, что внесло свой вклад в эпоху студенческих протестов в конце 1960‐х и в 1970‐е годы. Широко распространенный слоган среди протестующих в то время гласил: «Не верьте никому старше тридцати!»

В данной главе анализируются культурные изменения с использованием результатов репрезентативных национальных опросов, проведенных с 1981 по 2014 г. в более чем 100 странах²⁰, подкрепленных экономическими, демографическими и политическими данными. Эти масштабные эмпирические свидетельства показывают, что предсказанный нами межпоколенческий сдвиг от материализма к постматериализму действительно происходит. Однако мы также покажем, что это лишь единичный аспект широкого культурного сдвига от ценностей выживания к ценностям самовыражения, при которых во главу угла ставятся гендерное равенство, защита окружающей среды, терпимость, межличностное доверие и свобода выбора. Этот сдвиг касается и воспитания детей, где главным качеством, которое нужно воспитать, являются уже не трудолюбие, а воображение и толерантность. Этот сдвиг также приводит к возникновению новых вопросов в политических дебатах и способствует распространению демократии.

Культурные изменения и трансформации всего общества

Изменения ценностей могут преобразовать целые общества. Культура – это совокупность норм и умений, способствующих выживанию в определенной среде и определяющих стратегию выживания конкретного общества. Подобно биологической эволюции, развитие культуры происходит через процессы, аналогичные случайным мутациям и естественному отбору; но поскольку культура – это комплекс приобретенных знаний, а не врожденная особенность, то и изменить направление она может куда быстрее, чем биологическая эволюция.

В последние десятилетия доминирующие ценности в высокоразвитых обществах сильно изменились, трансформируя культурные нормы в отношении гендерных ролей, абортов, разводов, контроля рождаемости и сексуальной ориентации, которые до этого сохранялись столетиями. Один из наиболее ярких примеров – возникновение новых гендерных ролей. На протяжении всей истории женщины, как правило, были подчинены мужчинам и были ограничены узким набором ролей: сперва – как послушные дочери, а потом – как добропорядочные жены и матери. В последние десятилетия это положение коренным образом изменилось. Все чаще любая работа, которая доступна для мужчин, открыта и для женщин. Два поколения назад женщины составляли меньшинство среди студентов вузов.

Сегодня в индустриальных обществах их большинство среди студентов университетов, и среди преподавателей их доля также растет. Менее века назад в большинстве стран мира женщины не могли даже голосовать; теперь же они не только голосуют, но и занимают все больше парламентских мест во многих демократических странах, а также продвигаются на высшие политические позиции. После долгих веков существования в подчиненном положении женщины всё чаще занимают руководящие должности в академической жизни, бизнесе и государственном управлении.

Другой пример недавних общественных изменений: мэрами крупных городов, членами парламента, министрами иностранных дел и главами правительств становятся политики с открытой гомосексуальной ориентацией. С 2000 г. все больше стран легализуют однополые браки. Скорость изменений сильно варьируется, и страны с низкими доходами²¹ (особенно исламские) сильно сопротивляются изменениям. Во многих странах гомосексуальность до сих пор вне закона, а в некоторых странах за гомосексуальное поведение предполагается смертная казнь. Например, в последних опросах в Египте 99 % населения заявили, что гомосексуальность «не оправданна никогда», – это означает, что в Египте гомосексуальность осуждают даже геи. Происходящие культурные изменения вызывают тревогу у тех, кто придерживается традиционных норм. Эти изменения породили одни из самых острых политических вопросов в развитых странах. Ими же можно объяснить современный конфликт между исламскими фундаменталистами и западными обществами. Население стран с высокими доходами за последние десятилетия быстро изменилось, тогда как в странах с мусульманским большинством население изменялось мало, и с их точки зрения социальные нормы современных богатых стран – упаднические и шокирующие. Растет пропасть между придерживающимися традиционных ценностей исламскими странами и развитым миром. Когда‐то многие жители мусульманских стран видели в западных демократиях образец для подражания; сегодня же исламские фундаменталисты считают, что от влияния западной культуры необходимо защищаться.

Познание и эмоции как источники изменения ценностей

Изменить необходимо еще один аспект классической теории модернизации – односторонний упор на разум в формировании культурных изменений. Вебер объяснял возникновение секулярного, рационального мировоззрения распространением научного знания: научные открытия сделали традиционные религиозные объяснения мира устаревшими, а значит, по мере распространения научного знания религия неумолимо уступит рациональности. Аналогично некоторые теоретики модернизации утверждали, что образование является двигателем модернизации: в большинстве стран мира более образованные индивиды, как правило, имеют более современное мировоззрение, а значит, по мере роста уровня образования традиционные религиозные взгляды неизбежно уступят секулярно‐рациональным взглядам.

Однако силами разума можно объяснить не всё. Факторы эмоций и личного опыта – например, то, гарантировано выживание или нет, – играют по крайне мере такую же роль в формировании мировоззрения. Конечно, высокий уровень формального образования связан с секулярно‐рациональными ценностями и ценностями самовыражения. Однако высшее образование – это не только показатель того, сколько знаний вобрал в себя индивид. Наличие знаний означает, что годы взросления этого индивида прошли в относительно безопасных условиях, так как дети из экономически благополучных семей имеют более высокую вероятность получить высшее образование.

При этом каждому обществу присущ особенный социальный климат, отражающий массовое сознание и, в свою очередь, формирующий сознание индивида. Поэтому, несмотря на то, что высшее образование в целом способствует развитию ценностей самовыражения, различия в степени принятия ценностей самовыражения между высокообразованными представителями разных наций намного сильнее, чем между высокообразованными кругами и массами внутри одной страны.²²

Когнитивная составляющая эффекта образования на ценности во многом необратима – в отличие от чувства безопасности и автономии. Ощущение, что мир безопасен (или небезопасен), устанавливается в начале жизни человека и является относительно стабильным аспектом мировоззрения. Но эти взгляды подвержены влиянию текущих экономических и политических событий, на них сильно влияют катастрофические события, такие как распад Советского Союза. Подобные события редки, но в 1989–1991 гг., когда коммунизм рухнул во всей Центральной и Восточной Европе, это затронуло целую группу стран. Население бывших советских республик испытало резкое падение уровня жизни и пережило крах социальной и политической системы, а также системы убеждений, при которой оно жило в течение десятилетий. Научное знание не исчезло – оно продолжало расти; а уровень образования в этих странах остался высоким. Но господствующее ощущение экзистенциальной безопасности и индивидуального контроля над собственной жизнью резко сократилось. Если бы возникновение современных ценностей зависело только от когнитивных факторов, то секулярно‐рациональные ценности и ценности самовыражения в этих странах продолжили бы расти. Но если эти ценности формируются под влиянием ощущения экзистенциальной безопасности, можно было бы ожидать отката от современных ценностей в сторону большей значимости ценностей выживания и религии в постсоветских обществах. Как мы увидим далее, именно это и произошло. Культурные изменения определяются не только когнитивными факторами. В еще большей степени они формируются персональным опытом индивидов, связанным с экзистенциальной безопасностью или ее отсутствием.

Альтернативное объяснение: рациональный выбор

Как утверждалось ранее в данной главе, тот факт, вырос ли индивид в безопасности или в страхе из‐за угроз собственному выживанию, вкупе с исторически сложившимися культурными различиями, оказывает значительное влияние на его поведение. Также необходимо рассмотреть серьезное альтернативное объяснение – теорию рационального выбора.

Две группы теорий дают конкурирующие объяснения тому, как ведут себя индивиды и общества: теории рационального выбора и культурные модели. Школа рационального выбора, которая до недавнего времени доминировала в экономике и политической науке, основана на предположении, что человеческое поведение отражает сознательный выбор, направленный на максимизацию выгод индивида. Этот подход придает мало значения историческим или культурным факторам, предполагая, что при влиянии одинаковых стимулов все люди будут делать один и тот же выбор. В рамках этой школы было создано множество простых и элегантных моделей, но растущее количество эмпирических свидетельств указывает на то, что эти модели не могут адекватно описать, как люди ведут себя на самом деле. Соответственно более влиятельной стала поведенческая экономика, и она включает в себя эмоциональные и культурные объяснительные факторы.

Нет сомнений в том, что сознательный выбор политических элит может иметь серьезные и немедленные последствия. Например, когда Верховный суд США легализовал однополые браки в 2015 г., за этим незамедлительно последовал всплеск таких браков. Непосредственной причиной этого было решение Верховного суда. Но более глубокой причиной было долгосрочное изменение массовых установок. Однополые браки в течение столетий были не только нелегальны, но и немыслимы. Но, как показывают данные Всемирного и Европейского исследования ценностей, эти нормы постепенно ослабевали в результате межпоколенческого изменения ценностей, которое длилось несколько десятилетий. Общественная поддержка однополых браков стала широко распространяться и озвучиваться еще до того, как были изменены сами законы.

Многие психологические исследования демонстрируют, что подавляющее большинство действий в человеческом мозге происходит на бессознательном уровне. Поскольку мы распознаем только сознательную часть мышления, то склонны полагать, что она и определяет процесс принятия решений.

А поскольку люди умеют искусно рационализировать любое свое решение, то любой человек может найти рациональное объяснение любому набору событий постфактум. Однако экспериментальные исследования показывают, что человек принимает решения под значительным влиянием бессознательных предубеждений и интуиции.²³ Более того, сознательные и бессознательные процессы обработки информации происходят в разных отделах мозга. Сканирование мозга показывает, что при принятии решений сначала активность проявляется в бессознательных областях, а затем за ней следует активность в областях сознательных: видимо, решение определяется бессознательными факторами, которые затем рационализируются в связное объяснение сознательной частью мозга.²⁴ Подобным образом недавние исследования в психологии и когнитивных нейронауках указывают на то, что моральные убеждения и мотивации происходят из интуиции и эмоций, к которым человеческий мозг склонен в результате эволюции; и что моральное суждение – это результат быстрых, автоматических, интуиций, которые уже потом вызывают более медленное, осознанное рассуждение по поиску причин для поддержки интуитивных решений индивида.²⁵

Парадоксально, но наличие эмоций в конечном итоге более рационально, нежели чистая рациональность. Эволюция эмоций дает людям возможность давать долгосрочные обязательства поддерживать своих друзей либо свое племя во что бы то ни стало в ситуациях, когда абсолютно рациональный человек отступился бы, если бы это принесло выгоду. Эмоции позволяют людям работать вместе в условиях взаимного доверия и долговременного сотрудничества. В долгосрочной перспективе естественный отбор действует так, как будто такое поведение более рационально, чем чистая рациональность.²⁶

Эмоции позволяют людям быстро принимать решения в ситуациях, когда рациональный анализ возможных вариантов занял бы бесконечно долгое время. После принятия решения сознание выстраивает складное объяснение, – именно поэтому нам кажется, что рациональный выбор определяет человеческое поведение. Но поскольку в долгосрочной перспективе естественный отбор очень эффективно производит культурные нормы, которые хорошо вписываются в их окружение, то конечный результат часто напоминает тот, что мог бы возникнуть в результате процесса рационального выбора. Как следствие культурные изменения часто можно довольно точно смоделировать, используя теорию игр.²⁷ Модели культурных изменений на основе рационального выбора могут не отражать реальную историческую эволюцию норм, но могут ухватить лежащую в их основе логику, почему определенная организация норм подходит своему окружению и поэтому выживает. Такие модели сродни объяснениям эволюционных биологов, что полярные медведи постепенно стали белыми «для того, чтобы быть менее заметными на снегу». Биологам прекрасно известно, что полярные медведи не выбирали белую шкуру осознанно, однако это простой способ описать, каким образом случайные мутации и естественный отбор дали такой результат. Теоретики рационального выбора в современных социальных науках часто описывают комплексные эволюционные процессы так, будто те являются результатами рационального торга и осознанного выбора, даже когда они отражают эволюционные процессы, включающие сложные события с непредсказуемыми последствиями, а вовсе не осознанный выбор.

Быстрые и медленные культурные изменения

Культура – это комплекс усвоенного поведения, который составляет стратегию выживания общества. Нормы, определяющие эту стратегию, обычно изменяются очень медленно и зачастую остаются неизменными на протяжении столетий, но в определенных условиях они могут изменяться очень быстро. Кратковременные веяния приходят и уходят, но базовые ценности, как правило, изменяются крайне медленно, через замещение одним поколением другого, так что образуется разница в несколько десятилетий между появлением глубинной причины изменений и их проявлением на уровне общества.²⁸ Эмпирический анализ ценностного сдвига от материализма к постматериализму подтверждает тезис о том, что базовые ценности меняются постепенно, в большой степени за счёт смены поколений.²⁹ Сдвиг в ценностях не распространяется по всему миру равномерно, как произошло бы при рациональном выборе. Сдвиг происходит только тогда, когда общество достигает настолько высокого уровня экономической и физической безопасности, что новые поколения вырастают, воспринимая выживание как нечто само собой разумеющееся. В противоположность этому теория рационального выбора утверждает, что наиболее важные институты меняются в результате сознательного выбора элит, который может меняться день ото дня. В рамках этой теории также предполагается, что институты определяют культуру, что означало бы, что базовые нормы культуры тоже должны быстро меняться.

Теория рационального выбора не объясняет того, что культурные изменения часто происходят посредством межпоколенческого замещения населения; не учитывают они и устойчивого влияния религиозных расколов или исторических событий, произошедших много веков назад.

Растущий уровень экзистенциальной безопасности изменил мир за последние несколько десятилетий. Ожидаемая продолжительность жизни, доходы, охват школьным образованием с 1970 по 2010 г. росли во всех регионах мира.³⁰ Бедность, неграмотность и смертность в глобальных масштабах снижаются.³¹ В то же время масштабы войн, уровни преступности и насилия снижаются уже много десятилетий.³² Сегодня мир живет в самый продолжительный период без войн между крупнейшими державами за всю историю. Все это, вкупе с послевоенным экономическим чудом и возникновением государства всеобщего благосостояния, создало условия, при которых значительная часть населения мира выросла, принимая выживание как должное, что и принесло межпоколенческий сдвиг в сторону постматериалистических ценностей и ценностей самовыражения.³³

Но в дополнение к сдвигам, связанным с межпоколенческим замещением населения, возможны и «эффекты масштаба»: конкретные когорты могут стать куда более терпимыми к новым социальным нормам благодаря распространению соответствующих ценностей через образование и средства массовой информации, которые стали освещать эти нормы в куда более выгодном свете, чем несколько десятилетий назад. Все это в какой‐то момент может изменить то, что считается социально одобряемыми нормами.

В безопасных для выживания развитых индустриальных обществах среди успешных молодых людей более неприемлемо быть сексистом или гомофобом. Однако общественное мнение в странах с низким доходом остается в решительной оппозиции к гендерному равенству и толерантному отношению к гомосексуальности. Западные кинофильмы и телевизионные программы, мобильные телефоны и интернет широко распространены даже в странах с низким доходом, но все эти технологии еще мало повлияли на нормы и их стиль жизни.³⁴ Образование и массовые коммуникации могут играть серьезную роль в трансформации установок в отношении гендерного равенства и терпимости к геям, но пока что их влияние по большей части ограничивалось обществами с относительно высоким уровнем экзистенциальной безопасности.

Нетрудно представить, что одновременно могут происходить и межпоколенческое замещение населения, и диффузия ценностей. Межпоколенческое замещение населения, таким образом, играет основную роль при переходе от материалистических к постматериалистическим ценностям, но имеет место и эффект распространения ценностей: рассматриваемые когорты не только не стали более материалистическими по мере старения, но, напротив, даже стали немного более постматериалистическими.

Основные гипотезы

Из вышеописанной теории можно сформулировать следующие гипотезы:

1. Когда общество достигает настолько высокого уровня экзистенциальной безопасности, что значительная часть его членов взрослеет, принимая выживание как должное, это вызывает связанные между собой и примерно предсказуемые социальные и культурные изменения, которые приводят к межпоколенческому сдвигу: от ценностей, сформированных нехваткой ресурсов, к растущей значимости постматериалистических ценностей и ценностей самовыражения.

2. Когда младшие когорты вытесняют старшие когорты в структуре взрослого населения, меняются преобладающие в обществе ценности, однако это происходит со значительным временным зазором. У самых младших когорт почти нет политического влияния, пока они не станут взрослыми, но и после этого они составляют меньшинство среди взрослого населения. Требуется еще несколько десятилетий, прежде чем они станут по‐настоящему влиятельными.

3. Межпоколенческий ценностный сдвиг, в дополнение к замещению населения, подтверждается краткосрочным эффектами, такими как экономический подъем или рецессия, однако в долгосрочной перспективе подобные эффекты уравновешивают друг друга, в то время как эффекты замещения населения чаще накапливаются с течением времени.

4. Межпоколенческие ценностные изменения могут в конце концов достигнуть такого порога, после которого доминировать в обществе начинают новые нормы. С этого момента давление конформизма меняет направление и начинает поддерживать те ценности, которым до этого сопротивлялось, в результате чего культурные изменения происходят быстрее, чем если бы это происходило только при замещении населения.

5. Культурные изменения зависят от исторических особенностей развития общества («эффект колеи»): ценности общества определяются его историческим наследием, а не только соответствующим уровнем экзистенциальной безопасности.

В последующих главах предлагается проверка этих гипотез.

Глава 3
Становление постматериалистических ценностей на Западе и в мире

Прошло уже более четырех десятилетий с тех пор, как была выдвинута гипотеза о сдвиге от материалистических ценностей к постматериалистическим. Но происходят ли предполагаемые изменения на самом деле?

Многочисленные свидетельства, полученные на основе трех разных подходов, а именно: 1) когортного анализа, 2) сравнения богатых и бедных стран, 3) исследования тенденций последних 40 лет – дают основания для вывода, что эти трансформации действительно происходят и что они связаны с процессом межпоколенческих изменений, вызванных повышением уровня экзистенциальной безопасности.

Эмпирические данные о межпоколенческом изменении ценностей, на которых было возможно протестировать гипотезу о ценностном сдвиге, впервые были получены в 1970‐е годы в шести странах Западной Европы. Несмотря на то что исследования ценностей впоследствии отслеживали куда более широкий диапазон ценностных изменений, именно это исследование предоставило наиболее ранние количественные данные о межпоколенческом изменении ценностей, а также самую обширную базу данных. В 1970–2010 гг. репрезентативные опросы в этих шести странах проводились практически каждый год, что обеспечило исследователей базой данных, позволяющей строить временные ряды и основанной на более чем 300 тысячах интервью. Сейчас исследователям уже доступны данные, содержащие временные ряды, собранные во многих странах мира на всех шести континентах планеты.

Проверяя гипотезу об изменении ценностей, мы спрашивали людей о том, какие цели для них наиболее важны, и предлагали две альтернативы: либо экономический рост, борьба с ростом цен, поддержание общественного порядка и противодействие преступности (все они связаны с материалистическими приоритетами), либо свобода слова, участие в принятии решений на работе и в политической жизни страны, а также значимость идей в обществе (все они указывают на постматериалистические приоритеты).³⁵ В репрезентативных национальных опросах в шести странах Западной Европы (Бельгия, Великобритания, Италия, Нидерланды, Франция и ФРГ) в 1970 г. были заданы именно эти вопросы.

На основании этих данных обнаружилось, что во всех шести странах между ценностями молодых и пожилых респондентов существуют значительные различия. На рис. 3.1 (с. 52) показано, что среди людей старше 65 лет количество материалистов превышало количество респондентов с пост-материалистическими приоритетами в 14 раз. Это означает, что в начале ХХ века материалистов было намного больше, чем постматериалистов. В те времена заявления марксистов о том, что классовые конфликты и экономические проблемы составляют основу политики, обладали немалой объяснительной силой. Но по мере того как мы движемся от старших когорт к младшим, соотношение материалистов и постматериалистов меняется: материалистов в выборке становится все меньше, а постматериалистов – все больше. Среди наиболее молодых когорт (которым в 1970 г. было 18–25 лет) постматериалистов больше, чем материалистов. Эти повторные срезы свидетельствуют о том, что начиная с 1970 г., по мере ухода старших когорт, наблюдается сдвиг преобладающих мотиваций, поскольку постматериалистов становится всё больше.

Но на что указывают эти возрастные различия: на влияние возрастных когорт или на меняющиеся эффекты жизненного цикла? На этот вопрос невозможно ответить, располагая данными, собранными за один временной срез. Между тем эти два объяснения (когорты и жизненный цикл) ведут к абсолютно разным следствиям. Объяснения, связанные с жизненным циклом, подразумевают, что послевоенная когорта по мере старения становилась более материалистичной, и, когда её представителям исполнилось 65 лет, они стали такими же материалистами, какими были 65‐летние в 1970 г., – а значит, общество в целом не изменилось. Объяснение, связанное с эффектом когорт, подразумевает, что младшие когорты останутся постматериалистичными на протяжении всей жизни, и когда они придут на смену старшим, более материалистичным когортам, преобладающие в обществе ценности в целом изменятся.

Рис. 3.1. Типы ценностей по возрастным группам среди населения Бельгии, Великобритании, Западной Германии, Италии, Нидерландов и Франции в 1970 г.

Источник: опрос Европейского сообщества, февраль 1970 г. Основан на оригинальном блоке из 4 вопросов «Материализм/Пост-материализм» Перепечатано из: Inglehart, 1990: 76.

Когортный анализ – это единственный способ дать убедительный ответ на этот вопрос. Для него требуются: 1) опросные данные за несколько десятилетий; 2) массовые опросы, проведенные с достаточной частотой в разное время, что позволит отличить эффекты периода от эффектов жизненного цикла, а также от когортных эффектов; и 3) достаточно большое количество респондентов в каждый временной период, позволяющее разделить выборку на несколько когорт без потерь в точности анализа.

Рисунок 3.2 иллюстрирует результаты когортного анализа, основанного на более чем 300 тыс. интервью. В нем отслеживаются возрастные когорты на протяжении четырёх десятилетий на основе данных Евробарометра, практически каждый год с 1970 по 1997 г. включавшего блок вопросов о материализме и постматериализме; были использованы также результаты Всемирного исследования ценностей с 1999 по 2009 г.³⁶ Этот рисунок объединяет данные по шести странам, чтобы собрать число случаев, которое позволит дать надёжную оценку позиций каждой когорты в определенный момент времени. Оценка основана на разнице процентной доли материалистов и постматериалистов. Таким образом, в нулевой точке вертикальной оси координат размеры этих двух групп равны. Чем выше позиция когорты на рис. 3.2, тем больше в ней доля постматериалистов; соответственно чем ниже позиция когорты, тем больше в ней материалистов.

Рис. 3.2. Когортный анализ: процент материалистов за вычетом постматериалистов в шести западноевропейских странах, 1971–2009. (Бельгия, Великобритания, Западная Германия, Италия, Нидерланды, Франция)

Источник: данные с 1970 по 1997 г. предоставил опрос Евробарометр, данные за 1999, 2006 и 2008–2009 гг. предоставили Европейское исследование ценностей и Всемирное исследование ценностей.

Если бы разница в возрасте, показанная на рис. 3.2, отражала эффекты жизненного цикла, то линии на этом графике уходили бы вниз по мере продвижения вправо, т. е. каждая когорта с 1970 по 2009 г. становилась бы всё более материалистичной по мере старения. Если бы разница в возрасте отражала стабильный когортный эффект, то линии были бы горизонтальны, т. е. каждая когорта к концу временного ряда оставалась бы такой же постматериалистичной, какой она была вначале.

Однако нам также нужно учитывать эффекты периода. Наша теория гласит, что события, ставящие под угрозу экзистенциальную безопасность (такие как серьёзные экономические спады), в ответ на меняющийся контекст будут сдвигать все когорты вниз, к материализму. По мере восстановления экономики они вернутся на прежний уровень и поэтому в долгосрочной перспективе останутся такими же постматериалистичными, какими были до кризиса. В краткосрочной перспективе такой временный эффект, который сдвигает все когорты вниз, создаёт ошибочное впечатление, что разница в возрасте отражает эффект жизненного цикла. В долгосрочной же перспективе положительные и отрицательные колебания компенсируют друг друга.

Благодаря подробным данным длинных временных рядов, лежащим в основе рис. 3.2, мы можем видеть, что эффекты периода действительно существуют. Как показывают Инглхарт и Вельцель, эти эффекты отражают экономические условия, в особенности инфляцию, на тот или иной момент времени.³⁷ В периоды экономических спадов каждая из когорт сдвигается вниз, становясь более материалистичной; по мере восстановления экономики каждая когорта вновь поднимается вверх, становясь более постматериалистичной, но разница между когортами остаётся неизменной. Следовательно, эффект периода не имеет долгосрочных последствий, – младшие когорты всегда остаются сравнительно более постматериалистичными, несмотря на краткосрочные колебания. За этот сорокалетний период ни одна из новых когорт не стала более материалистичной относительно предыдущих.

Однако за тот же сорокалетний период наблюдений три самые старшие когорты покинули выборку. Их заместили три младшие когорты, родившиеся в 1956–1965, в 1966–1975 и в 1976–1985 гг. Когортный анализ на рис. 3.2 не показывает никакого эффекта жизненного цикла. Очевидно, что связанные с возрастом различия, которые были найдены в 1970 г., отражали долговременную разницу между когортами. Это означает, что, как только младшие, менее материалистичные когорты, заменят старшие в составе взрослого населения, в этих обществах произойдет сдвиг от материалистических ценностей к постматериалистическим.

Именно это и произошло. В опрошенных нами в 1970 г. шести странах за последние сорок лет произошел серьёзный сдвиг к постматериалистическим ценностям (подобный сдвиг также произошел в США и других западных странах).

Серая линия на рис. 3.2 показывает общий сдвиг к ценностям постматериализма среди всего взрослого населения в различные моменты времени с 1970 до 2009 г. В начале 1970 г. во всех шести странах материалистов было значительно больше, нежели постматериалистов. В среднем количество материалистов превышало количество постматериалистов в 4 раза, а в старшей когорте – в 14 раз. Аналогично в США в 1972 г. материалистов было в 3 раза больше, чем постматериалистов. В последующие годы произошел серьёзный сдвиг. Уже к 2000 г. в Западной Европе количество постматериалистов превысило количество материалистов, а в США постматериалистов стало в 2 раза больше, чем материалистов. Это отражает предсказанный нами сдвиг к ценностям постматериализма.

Однако на Западе уровень экономической безопасности не растет вот уже два десятка лет. Экономический рост происходит крайне медленно из‐за растущего неравенства: у значительной доли населения доход либо не изменился, либо упал.

Эти тенденции усиливаются из‐за сворачивания государства всеобщего благосостояния и высокого уровня безработицы, особенно среди молодежи. Сдвиг к постматериалистическим ценностям в этих западных странах приостановился. Поэтому последние опросы указывают на то, что наиболее молодые когорты уже не являются самыми постматериалистичными среди остальных послевоенных когорт, хотя, разумеется, они значительно более постматериалистичны, чем еще живущие представители довоенных когорт, в которых до сих пор преобладают материалисты. Соответственно межпоколенное воспроизводство населения не ведет к дальнейшему сдвигу в сторону постматериалистических ценностей.

Тем не менее крупнейшая трансформация ценностей уже случилась: в 1970 г. материалистов было значительно больше, чем постматериалистов во всех западных обществах, а к 2000 г. количество постматериалистов уже превысило количество материалистов, но поскольку постматериалистические ценности обычно концентрируются в определенных общественных стратах, а именно – в наиболее защищенных, образованных и заметных группах, то они и задают тон всем остальным: их ценности становятся новой нормой. Межпоколенческие изменения ценностей уже не являются основным источником перемен в этих странах; молодые и пожилые теперь придерживаются практически одних и тех же ценностей (за исключением наиболее пожилых когорт). Однако культура богатых западных стран уже претерпела значительные изменения.

Логика постматериалистического сдвига отразилась не только на западных странах. С 1980‐х годов беспрецендентный экономический рост происходит по всему миру. Так, годовой рост ВВП в Индии и Китае составляет от 6 до 10 %. Всего несколько десятилетий назад большая часть населения этих стран жила на грани голода. Ныне живущие люди помнят, как голод унёс 30 миллионов жизней китайцев из‐за провала политики Большого скачка. Сейчас в этих странах немало долларовых миллионеров, но там же миллионы людей еще живут в условиях крайней нищеты. Такой впечатляющий экономический рост означает, что 40 % населения земного шара переходят от бедности на грани голода к умеренной экономической безопасности. Эволюционная теория модернизации подразумевает, что в долгосрочной перспективе это приведет к сдвигу в сторону ценностей постматериализма. Однако это происходит с задержкой в несколько десятилетий. К настоящему моменту постматериалисты и в Китае, и в Индии составляют меньшинство. Наша теория прогнозирует, что если эти страны будут развиваться по той же траектории, то сдвиг в сторону ценностей постматериализма произойдёт, когда вырастет первое поколение, принимающее выживание как должное. Многие другие страны, от Мексики до Сингапура, уже преодолели этот порог.

По всему миру вариация соотношения материалистов и постматериалистов огромна и зависит от уровня экономического развития той или иной страны. В бедных и неспокойных странах материалисты составляют подавляющее большинство, в то время как в процветающих и безопасных обществах преобладают постматериалисты. Так, в Пакистане соотношение материалистов к постматериалистам составляет 55:1, в России – 28:1; но в США количество постматериалистов превосходит количество материалистов в соотношении 2:1, а в Швеции – 5:1. Никто не может гарантировать, что экономический рост продолжится, но в тех странах, которые достигают уровня экзистенциальной безопасности, мы можем ожидать наступления межкополенческого ценностного перехода.

На рис. 3.3 (с. 58) на основе последних доступных опросных данных 2008–2012 гг. показано распределение материалистических и постматериалистических ценностей в каждой когорте с 1927 по 1996 г. в 11 посткоммунистических странах – членах Европейского союза (Болгария, Венгрия, Латвия Литва, Польша, Румыния, Словакия, Словения, Хорватия, Чехия и Эстония). Самые ранние опросы, проведенные в этих странах в 1990‐х годах, уже показывали серьёзные межпоколенческие различия. Возможно, именно эти различия в свое время вызвали массовые демонстрации, которые привели к крушению коммунистических режимов в этих странах.

Переход от плановой экономики к рыночной привёл к суровым экономическим потрясениям, которые ослабили тенденцию к переходу к постматериалистическим ценностям, но этот спад был непродолжительным. Вскоре эти страны вступили в Европейский союз, и в первое десятилетие членства в нём экономический рост новых стран был вдвое больше, чем в старых членах Евросоюза. Межпоколенческий переход к ценностям постматериализма продолжился, что показано на рис. 3.3. В самой старшей когорте рождённых в 1927–1936 гг. количество материалистов все еще превышает количество постматериалистов в соотношении 8:1, но в то же время в самой молодой когорте это соотношение составляет всего лишь 2,5:1. Несмотря на то что эти страны сильно отстают от Западной Европы по абсолютному числу постматериалистов, похоже, что межпоколенческий ценностный сдвиг зарождается и там.

Рис. 3.3. Соотношение материалистических и постматериалистических ценностей в различных когортах в 11 бывших коммунистических странах, ныне – членах Европейского союза (Болгария, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Румыния, Словакия, Словения, Хорватия, Чехия, Эстония) в 2008–2012 гг.

В России, согласно результатам самого раннего опроса 1990 г., тоже намечался серьёзный межпоколенческий сдвиг от материалистических ценностей к постматериалистическим, однако снижение уровня экзистенциональной безопасности, вызванное крушением коммунизма, было куда значительнее, чем в тех посткоммунистических странах, которые сейчас входят в Европейский союз. Советский Союз распался, душевой доход упал примерно на 40 %, институты социального благосостояния перестали существовать, произошел всплеск преступности, и ожидаемая продолжительность жизни мужчин снизилась примерно на 18 лет. Не менее важно и то, что исчезла вера в марксистское учение, некогда придававшая смысл и цель жизни многим людям. Российское общество испытало невиданный ранее катаклизм, при котором большая часть населения характеризовала себя как несчастливых и неудовлетворённых жизнью людей.

В начале 2000‐х годов российская экономика начала восстанавливаться, во многом благодаря взлетевшим ценам на нефть и газ, а также порядку, восстановленному Владимиром Путиным. Уровни субъективного благосостояния тоже постепенно растут, но уровень экономической и физической безопасности младших когорт в России незначительно выше, чем у старших когорт: годы их взросления пришлись на всеобщую бедность и хаос. Неудивительно, что последние массовые опросы в России не показывают межпоколенческого перехода к ценностям постматериализма, а количество материалистов многократно превосходит количество постматериалистов.

Рисунок 3.4 (с. 60) показывает распределение ценностей материализма и постматериализма, упорядоченное по когортам, в восьми странах Латинской Америки (Аргентина, Бразилия, Гватемала, Колумбия, Мексика, Перу, Уругвай и Чили) и основанное на последних доступных массовых опросах с 2005 до 2012 г. За последние 25 лет большинство латиноамериканских стран испытали мощный экономический рост и благополучно перешли от авторитаризма к демократии. В этих странах уже заметны признаки перехода от ценностей материализма к ценностям постматериализма. В старшей когорте (1927–1936 гг. рождения) количество материалистов превышает количество постматериалистов в 3 раза. Однако в младшей когорте (1987–1996 гг. рождения) постматериалистов уже больше, чем материалистов. Разумеется, по общему соотношению ценностей эти страны очень сильно отстают от шести западноевропейских стран, описанных выше, и ещё больше – от США и Швеции, где постматериалистов намного больше, чем материалистов. Но похоже, что межпоколенческий переход меняет и страны Латинской Америки.

Модернизация начинает изменять и исламские страны, но пока что этот процесс находится на очень ранней стадии. Проведенная в 2007–2014 гг. волна Всемирного исследования ценностей показывает, что процесс межпоколенческой смены ценностей сейчас идёт в некоторых странах с мусульманским большинством, особенно в тех странах, где протесты «арабской весны» были особенно сильными. Рисунок 3.5 показывает меняющееся соотношение материалистов и пост-материалистов в девяти странах с мусульманским большинством (Албания, Индонезия, Иордания, Ливия, Марокко, Палестина, Тунис и Турция). В самой старшей когорте материалистов в 10 раз больше, чем постматериалистов; в самой младшей – всего в 2 раза. Соотношение меняется, но эти изменения ещё не привели к появлению когорты, в которой постматериалистов было бы больше, чем материалистов.

Рис. 3.4. Ценности материализма и постматериализма по возрастным когортам в восьми латиноамериканских странах (Аргентина, Бразилия, Гватемала, Колумбия, Мексика, Перу, Уругвай, Чили) в 2005–2012 гг.

Различия, связанные с возрастом, относительно слабы в 13 других странах с мусульманским большинством – Азербайджане, Бангладеш, Иране, Йемене, Казахстане, Катаре, Кыргызстане, Ливане, Малайзии, Мали, Пакистане, Саудовской Аравии и Узбекистане (медианная корреляция r = –0,05). В тех странах, где мы находим свидетельства сильного межпоколенческого сдвига, нет такого высокого ВВП на душу населения, как в странах Персидского залива, зато в них значительно выше ожидаемая продолжительность жизни, ниже уровень детской смертности и рождаемости (по сравнению с другими мусульманскими странами). Так, медианная ожидаемая продолжительность жизни в странах, показанных на рис. 3.5, – 75 лет; а в остальных – 69 лет. В тех странах с преобладающим мусульманским населением, где ожидаемая продолжительность жизни высока, происходят относительно серьёзные межпоколенческие ценностные сдвиги. Более того, за исключением Индонезии, все эти страны находятся вблизи Средиземноморья или являются его частью и поэтому связаны с Западной Европой сильными миграционными потоками.

Рис. 3.5. Ценности материализма и постматериализма по возрастным когортам в девяти странах с мусульманским большинством (Албания, Алжир, Индонезия, Иордания, Ливия, Марокко, Палестина, Турция), n = 24 107

Источник: Всемирное исследование ценностей и Европейское исследование ценностей, 2007–2013 гг.

Чтобы демократизировать мусульманский мир, одних только выборов недостаточно. Непохоже, что в арабоговорящих странах в ближайшем будущем произойдёт волна демократизации, подобная той, что прокатилась по Восточной Европе в конце «холодной войны». Однако уже есть признаки начала межпоколенческой смены ценностей, которая начинает трансформировать культуру стран с мусульманским большинством.

Сдвиг от материалистических ценностей к постматериалистическим замедлился в Западной Европе, но зато он распространяется во многих других странах.

Глава 4
Глобальные культурные закономерности

Сдвиг к постматериалистическим ценностям лишь часть более широкого процесса структурных общественных трансформаций, в рамках которых меняются политические предпочтения, религиозные убеждения, гендерные роли и сексуальные нормы развитых индустриальных обществ.³⁸ Новое мировоззрение постепенно заменяет традиционные нормы, особенно те, что препятствуют самовыражению.

Мы находим огромные различия в ценностях и убеждениях людей в разных странах. В рамках Всемирного и Европейского исследования ценностей отслеживаются изменения ценностей и установок на данных, охватывающих более 90 % населения мира. Так, в одних странах 95 % населения считают, что Бог чрезвычайно важен в их жизни, в то время как в других обществах подобного мнения придерживается только 3 % населения. В одних странах 90 % населения верят, что мужчины имеют больше прав на трудоустройство, чем женщины, в других только 8 % респондентов отвечают на этот вопрос утвердительно. Эти межстрановые различия устойчивы и обоснованны, и они зависят от уровня экономического развития общества: люди в бедных странах склонны придавать большее значение религии и традиционным гендерным ролям, чем жители богатых стран.

Чтобы определить основные структурные различия между странами, Инглхарт и Бейкер провели факторный анализ средних оценок по каждой стране на основе важнейших переменных Всемирного и Европейского исследования ценностей.³⁹ Этот анализ позволил сконструировать две шкалы, а именно 1) шкалу традиционных и секулярно‐рациональных ценностей, а также 2) шкалу ценностей выживания и самовыражения.

Люди, придерживающиеся традиционных ценностей, религиозны, испытывают гордость за свою страну и уважают власть, а также нетерпимы к абортам и разводам. Секулярно‐рациональные ценности связаны с противоположными предпочтениями. Шкала традиционных секулярно‐рациональных ценностей отражает процесс перехода от аграрных обществ к индустриальным. Классическая теория модернизации фокусируется как раз на этой шкале и утверждает, что индустриализация связана с профессиональной специализацией, урбанизацией, централизацией, бюрократизацией, рационализацией и секуляризацией, – как раз эти темы рассматривали Маркс, Вебер, Дюркгейм, Спенсер и другие классики теории модернизации. Данные Всемирного и Европейского исследования ценностей подтверждают их выводы: в аграрных странах население действительно поддерживает традиционные ценности, а в странах, где значительную часть населения составляют промышленные рабочие, больше значения придается секулярно‐рациональным ценностям.

Другая шкала межкультурных различий указывает на переход от индустриального общества к постиндустриальному.

Классики модернизации не успели проанализировать этот сравнительно недавний феномен. Именно его мы и рассматриваем в этой книге. Переход от экономики производства к экономике знания связан с масштабными изменениями ценностей, которые можно описать как сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения. Таблица 4.1 показывает, насколько сильно коррелируют ответы на 20 самых разных вопросов со шкалой ценностей выживания/самовыражения. Корреляция, равная нулю, указывает на то, что ответы на вопрос никак не связаны с этой шкалой. Корреляция, близкая к 0,9, указывает на то, что ответ на этот вопрос совпадает со шкалой ценностей выживания/самовыражения практически полностью. Эта таблица показывает лишь наиболее сильные корреляции; многие другие вопросы также связаны со шкалой ценностей выживания/самовыражения, но они не были включены в нее.

Таблица 4.1 показывает, что материалистические и постматериалистические ценности являются наиболее чувствительными индикаторами отношения человека к ценностям выживания/самовыражения. Это логично, поскольку условия, ведущие к постматериализму, также благоприятствуют и ценностям самовыражения. Но ценности самовыражения шире, чем ценности постматериализма. Например, ценности самовыражения отражают поляризацию мнений по поводу таких вопросов, как «целом, мужчины больше подходят на роль политических лидеров, чем женщины» или «когда рабочих мест мало, у мужчин должно быть больше прав на работу, чем у женщин». Ценности самовыражения также связаны с терпимостью к аутгруппам, таким как гомосексуалы. Те, кому присущи такие ценности, считают приоритетной защиту окружающей среды, терпимы к культурному и религиозному многообразию и хотели бы принимать большее участие в принятии решений в экономической и политической жизни.

Таблица 4.1. Ценностные ориентации, связанные со шкалой ценностей выживания/самовыражения

Изначальная направленность утверждений варьировалась: некоторые предложения были переформулированы, чтобы отразить ценности выживания

Люди, для которых важны ценности выживания, значительно менее удовлетворены жизнью и менее счастливы, чем те, для кого ключевыми становятся ценности самовыражения. Этот важный результат указывает на то, что одни системы ценностей больше способствуют счастью, чем другие. Пока общество находится на грани выживания, его культура ориентирована на обеспечение физического выживания населения. Но когда выживание обеспечено, культура общества начинает адаптироваться, чтобы максимизировать субъективное благополучие его членов. Ценности самовыражения способствуют чувству субъективного благополучия, поскольку они освобождают людей от традиционных ограничений, которые более не играют критически важных ролей в обеспечении выживания, а это открывает новые возможности для свободного жизненного выбора. Для таких групп, как женщины и гомосексуалы, освобождение от традиционных ограничений приносит удовлетворённость жизнью и более высокий уровень счастья, и в этом смысле сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения является прогрессивной культурной эволюцией. Ретроспективно этот культурный сдвиг выглядит так, как если бы люди в наиболее развитых индустриальных обществах сделали сознательный и рациональный выбор в пользу такой культуры, которая способствует счастью и удовлетворенности жизнью, хотя на самом деле он отражает влияние целого набора событий, предсказать последствия которых было невозможно.

Сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения влияет и на то, какие ценности прививаются детям, поскольку теперь родители стараются развивать у детей воображение, учат их терпимости и не настаивают на первостепенной важности усердной работы. В обществах, где распространены ценности самовыражения, обычно более высокий уровень доверия и терпимости, больше ценится индивидуальная свобода и преобладают активистские политические установки – все это, как утверждают многие исследователи политической культуры, важно для развития демократии.

Основной компонент ценностей самовыражения – отсутствие пиетета по отношению к любым формам внешнего принуждения. Издержки подчинения власти высоки: цели индивида должны подчиняться целям других людей. В условиях угрозы безопасности люди согласны поступиться своими личными приоритетами. Когда существует угроза военного вторжения, гражданской войны или экономического коллапса, люди склонны искать сильных лидеров, которые смогут защитить их от опасности. И наоборот, процветание и безопасность благоприятствуют терпимости к разнообразию и появлению запроса на право принимать решения по поводу своей жизни. Это помогает объяснить широко подтвержденные выводы о том, что богатые общества более склонны к демократии, чем бедные. В условиях опасности люди с готовностью подчиняются авторитарному правлению, но рост уровня экзистенциальной безопасности приводит к тому, что люди подчиняются авторитарному лидеру с меньшей охотой.

Возникновение ценностей самовыражения ведет к межпоколенческим изменениям во многих общественных устоях, переходу от норм, связанных с выживанием вида, к нормам, связанным с достижением индивидуального благополучия. Именно поэтому младшие когорты, например, более терпимы к гомосексуальности, больше поддерживают гендерное равенство и менее строго оценивают аборты, разводы, внебрачные связи и эвтаназию. Накопление экономических ресурсов для обеспечения экономической безопасности является важнейшей целью индустриального общества. Достижение экономической безопасности запускает процесс постепенных структурных изменений, в ходе которых цели накопления уже не представляются наиболее важными, после чего следует отвержение иерархических институтов общества, которые позволили достигнуть экономической безопасности.

Экономическое развитие и изменение ценностей

Центральный аргумент классической теории модернизации состоит в том, что экономическое и технологическое развитие приносит взаимосвязанные и предсказуемые социальные и политические изменения. Эволюционная теория модернизации в целом подтверждает эту идею, но добавляет, что эти структурные трансформации вызываются изменением ценностей, благодаря которым изменяются мотивации и поведение людей в более богатых и менее экономически развитых обществах.

Подтверждается ли это эмпирически? Данные сотен опросов, охватывающих 90 % населения мира, указывают на то, что это действительно происходит, и масштабы этих изменений потрясают. На рис. 4.1 изображена культурная карта мира, показывающая, где располагаются страны на каждой из двух шкал. Продвигаясь снизу вверх на этой карте, мы движемся от стран, где преобладают традиционные ценности, к странам, где распространены секулярно‐рациональные ценности; двигаясь слева направо, мы можем видеть, как расположены разные страны на шкале ценностей выживания/самовыражения.

На рис. 4.1 показано, что богатые общества занимают высокие позиции по обеим шкалах межкультурной вариации, т. е. для них важны и секулярно‐рациональные ценности, и ценности самовыражения. И наоборот, бедные общества и общества со средними доходами располагаются ниже по обеим шкалам, поскольку их жители более склонны отдавать предпочтение традиционным ценностям и ценностям выживания. Общества с доходами выше среднего попадают в зону между этими двумя большими группами.⁴⁰ Положение этих групп стран показывает, насколько сильна связь между экономическим развитием и ценностями: все богатые страны без исключения попадают в правый верхний угол, занимая высокие позиции по обеим шкалах межкультурных различий. И наоборот, все без исключения бедные страны и страны со средними доходами попали в левую нижнюю часть графика, получив относительно низкие оценки как по шкале секулярно‐рациональных ценностей, так и по шкале ценностей самовыражения.

Рис. 4.1. Средние значения 75 стран по двум основным шкалам ценностей, упорядоченные в зависимости от уровня развития

Источник: Всемирного и Европейского исследования ценностей (медианный год опросов – 2005); данные по уровню экономического развития основаны на категоризации Всемирного банка по доходам 1992 г.

Межкультурные различия, схематично обозначенные на рисунке, огромны: в относительно традиционных обществах до 95 % населения заявляют, что Бог очень важен для них; в секулярно‐рациональных обществах таких людей примерно 3 %. В обществах, ориентированных на выживание, до 97 % населения ни при каких условиях не готовы были бы оправдать гомосексуальность; в обществах, ориентированных на самовыражение, таких людей только 6 %. Ценности и цели общества во многом отражают уровень экономического развития. Классический марксистский экономический детерминизм, видимо, вполне оправдан.

Устойчивость традиционных культур

Но реальность не настолько легко объяснить. Теоретики модернизации от К. Маркса и М. Вебера до Д. Белла и Э. Тоффлера утверждали, что возникновение индустриального общества сопровождается культурными сдвигами и упадком традиционных систем ценностей.⁴¹ Однако другие социологи и политологи, такие как С. Хантингтон, Р. Патнэм, Ф. Фукуяма, Р. Инглхарт, У. Бейкер и К. Вельцель, утверждают, что культурные традиции устойчивы и даже сегодня влияют на политическое и экономическое поведение в обществе. Оба эти утверждения верны.⁴²

Эмпирические данные указывают на то, что социально-экономическое развитие действительно подталкивает общества в одном, более или менее предсказуемом направлении. Социально‐экономическое развитие ведет к профессиональной специализации, росту уровня образования и доходов; оно вносит разнообразие в повседневное взаимодействие людей, и на смену отношениям доминирования и подчинения приходят торг и сделки; в долгосрочной перспективе оно также ведет к культурным изменениям: изменению гендерных ролей, установок по поводу отношений власти, сексуальных норм, сокращению уровня рождаемости, расширению возможностей политического участия, – а также создает более критически мыслящую, менее подверженную манипуляциям публику.

Но эти структурные изменения подвержены «эффекту колеи». То, что конкретные общества исторически сложились как протестантские, православные, исламские или конфуцианские, способствует формированию культурных зон с особенными системами ценностей, которые удивительно стабильны, даже если учитывать эффекты социально‐экономического развития. Эти культурные зоны устойчивы. Хотя под влиянием мощных сил модернизации системы ценностей различных стран движутся в примерно одном и том же направлении, их системы ценностей не становятся одинаковыми, как предполагали упрощенные модели культурной глобализации.

Такое объяснение может показаться противоречивым, однако всё вполне логично. Если бы все общества двигались в одном и том же направлении с одинаковой скоростью, то расстояние между ними оставалось бы одинаковым и они никогда не смогли бы сойтись в одной и той же точке. Реальность намного сложнее, конечно, но существует один важный принцип: постиндустриальные общества быстро меняются, и все они двигаются примерно в одном направлении, но культурные различия между ними остаются значительными и в 2014 г., и в 1981 г. Хотя социально‐экономическое развитие производит систематические изменения в том, во что люди верят, и в том, чего они ожидают от жизни, влияния культурных традиций нельзя недооценивать. Системы верований удивительно долговечны и прочны. Хотя ценности и изменяются, они продолжают отражать историческое наследие общества. Таким образом, структурные изменения подвержены «эффекту колеи».

Тем не менее социально‐экономическое развитие приносит вполне предсказуемые изменения в долгосрочной перспективе. Одним из доказательств этого служит то, что мировоззрение и поведение людей в развитых и в бедных обществах значительно отличаются. Другое доказательство состоит в том, что системы ценностей развитых обществ изменяются в определенном, и достаточно предсказуемом, направлении. Эти изменения не показывают тенденции к унификации стран, поскольку нельзя сказать, что они вызваны глобальной коммуникацией, распространяющей одинаковый набор новых ценностей по всему миру. Если бы это происходило, то одни и те же изменения ценностей происходили бы во всех обществах, включенных в глобальную систему коммуникации. Этого не происходит, поскольку изменения ценностей нет в бедных обществах и в тех странах, которые испытали резкое снижение уровня жизни, несмотря на то, что эти общества были интегрированы в глобальные сети коммуникации; например, так случилось с постсоветскими странами с 1990 по 2000 г. Изменения ценностей происходят только тогда, когда общество переживает рост уровня экзистенциальной безопасности в течение долгого периода. Социально‐экономическое развитие приносит предсказуемые культурные и политические изменения, однако остановка развития приводит к противоположным результатам.

Изменения ценностей происходят с высокой вероятностью, но при этом эти изменения нелинейны. Так, в ходе индустриализации произошел сдвиг от традиционных ценностей к секулярно‐рациональным, но с возникновением постиндустриального общества культурные трансформации изменили направление. Сдвиг от традиционных к секулярно‐рациональным ценностям замедлился, однако стали более заметны качественно другие изменения, а именно – сдвиг от ценностей выживания к ценностям самовыражения, когда люди начинают ценить свободный выбор, автономию и креативность. Этот тип изменений происходил крайне медленно при переходе от доиндустриального общества к индустриальному, но позже он стал доминировать при переходе от индустриального общества к постиндустриальному.

Теоретики классической теории модернизации анализировали возникновение секулярно‐рациональных ценностей. По вполне понятным причинам они не предвидели возникновения ценностей самовыражения, которые распространяются на более поздних этапах модернизации. Этот тренд очень отличается от технократического авторитаризма, который, как казалось многим теоретикам модернизации и писателям (например, Джорджу Оруэллу⁴³), произойдет в будущем. Их ожидания не сбылись: распространение ценностей самовыражения привело к тому, что демократия, а не автократия становится наиболее вероятным будущим для стран, достигших высокого уровня модернизации.

Индустриальная фаза модернизации не всегда ведет к демократии – она формирует предпосылки для формирования авторитарных, фашистских и коммунистических вариантов индустриализации и массовой мобилизации. Однако с распространением ценностей самовыражения в постиндустриальной фазе модернизации отношение к власти меняется и усиливается запрос на подлинно гибкую, отзывчивую к нуждам общества демократию, что мы и продемонстрируем далее.

Прогресс не является неизбежным результатом развития. Социально‐экономическое развитие приносит значительные и предсказуемые структурные изменения, но по мере возникновения экономических проблем эти трансформации могут пойти в противоположном направлении. Развитие было доминирующей тенденцией последних столетий: большинство стран теперь намного более состоятельны, чем они были 200 лет назад. Но эти долговременные тренды подвержены многочисленным колебаниям.

Тот факт, что общество исторически сформировано под влиянием протестантской, конфуцианской или исламской культуры, оставляет в нем неизгладимый след, устанавливая возможности и пределы его развития, даже когда прямое влияние религиозных институтов ослабевает. Поэтому, хотя в настоящее время в протестантской Европе церковь посещает небольшое меньшинство, эти общества, исторически сформированные протестантской культурой, до сих пор отличаются уникальным набором близких друг другу ценностей и убеждений. То же справедливо и для католических стран, и для исторически мусульманских, православных или конфуцианских обществ – что показано на рис. 4.2 и 4.3.

Рис. 4.2. Позиции 43 стран на глобальной культурной карте в 1990–1991 гг.

Источник: Инглхарт, 1997: 93.

Факторный анализ данных по 43 странам, представленным в WVS/EVS в 1990 г., показал, что шкалы традиционных/секулярно‐рациональных ценностей и ценностей выживания/самовыражения объясняют больше половины межстрановых различий по включенным в анализ переменным.⁴⁴ На основе опросов, проведенных в 1990–1991 г., на рис. 4.2 показано, как расположены 43 страны на этих двух шкалах. Когда этот анализ был проведен повторно на данных 1995–1998 гг., обнаружились те же два измерения. Аналогичным образом в анализе по следующим двум периодам – за 2000–2001 и 2005–2007 гг. – снова проявились эти два измерения, хотя новые опросы включали несколько десятков новых стран, прежде не входивших в исследование.⁴⁵

Рис. 4.3. Позиции 94 стран на глобальной культурной карте, 2008–2014 (медианный год опросов – 2011)

Источник: данные Всемирного и Европейского исследования ценностей. Средний размер стандартного отклонения по каждой стране показан в правом нижнем углу. Страны с мусульманским большинством выделены курсивом.

На рис. 4.3 показано расположение 94 стран на глобальной культурной карте, построенной на данных Всемирного и Европейского исследования ценностей за 2008–2014 гг. Если сравнить эту культурную карту с картами, полученными в результате более ранних опросов, то можно обнаружить ту же самую модель, где европейско‐протестантская, европейско‐католическая, англоязычная, латиноамериканская, африканская, конфуцианская, южноазиатская и восточноевропейская/православная культурные зоны, занимают похожие позиции на культурных картах.⁴⁶ Рисунок 4.3 основан на опросах, проведённых на двадцать с лишним лет позже, по сравнению с теми опросами, по результатам которых был составлен рис. 4.2, и включает в себя в два раза больше стран, чем предыдущий. Тем не менее общая модель культурных зон осталась практически такой же. Карта 1990 г. включает только 4 латиноамериканские страны, а карта 2011 г. включает уже 10 стран из этого региона, но все они попадают в одну и ту же область на карте. Карта 1990 г. включала в себя только две африканские страны, а карта 2011 г. основана уже на данных 11 стран Африки, но и они все попадают в нижний левый угол на карте. График 1990 г. включал только одну страну с мусульманским большинством (мы относим ее к исламской культурной зоне), а на карте 2008–2014 гг. присутствует уже 15 таких стран (5 из которых находятся в Африке), и все они попадают в нижний левый квадрант на карте неподалеку от стран Африки. Относительные позиции этих обществ по двум шкалам оставались поразительно стабильными с 1981 по 2014 г.

К. Вельцель предложил альтернативные методы подсчета межстранового разнообразия, которые концептуально и эмпирически довольно близки к этим двум шкалам:⁴⁷ на уровне стран оценка по шкале религиозных/секулярных ценностей коррелирует со шкалой ценностей выживания/ самовыражения на уровне r = 0,82; его новая шкала ценностей выживания/эмансипации коррелирует со шкалой ценностей выживания/самовыражения на уровне r = 0,80. Хотя его ценностные измерения составлены более изящно, чем мои, они коррелируют друг с другом на уровне r = 0,56, что вполне обоснованно, поскольку они связаны с двумя фазами процесса модернизации. Но попытки объединить любые двумерные карты в единый вытянутый ромб чреваты множеством проблем. Мои две шкалы специально сконструированы так, чтобы они не коррелировали друг с другом, что, конечно, немного искажает реальность (как это делает любая двумерная карта мира), но зато позволяет наглядно разместить каждую страну на карте.

Эволюционная теория модернизации утверждает, что рост уровня экзистенциальной безопасности благоприятствует сдвигу от традиционных ценностей к секулярно‐рациональным, а также от ценностей выживания – к ценностям самовыражения. Следовательно, практически все богатые страны расположены высоко на обеих шкалах, попадая в правый верхний квадрант графика, в то время как почти все бедные страны и страны со средними доходами получают более низкие оценки по обеим шкалам и находятся ближе к левой нижней части графика.

Эти данные также подтверждают вывод М. Вебера о том, что религия оставляет неизгладимый след в жизни общества. Общества протестантской Европы имеют похожие ценности, что следует из их очень схожих ответов на наши вопросы; те же самые тенденции обнаруживают страны католической Европы, конфуцианских и православных стран, англоязычных стран, Латинской Америки, а также африканских стран, расположенных к югу от Сахары. На первый взгляд, эти группы отражают географическое расположение стран, но это верно, только если географическая близость дополняется культурным сходством. Поэтому англоязычная зона простирается от Великобритании, Ирландии и Соединённых Штатов до Канады, Австралии и Новой Зеландии, в то время как латиноамериканская зона тянется от Тихуаны на севере Мексики до Патагонии на юге Аргентины; а исламская подгруппа внутри африкано‐исламского кластера показывает, что Марокко культурно близко к Индонезии, хотя они находятся очень далеко друг от друга. Межстрановые различия, показанные здесь, отражают одновременно экономическое и социокультурное наследие общества. Но насколько оправданно использование усредненных значений ценностей на страновом уровне как индикаторов важнейших характеристик общества? Средние значения по странам дают только часть информации; оценки вариации и смещения распределений также важны. Но после проведенного анализа мы пришли к выводу, что наиболее значимый аспект субъективных установок, который может оценить статистика, – это различия в средних значениях по странам.

Мы можем представить себе мир, в котором каждый человек с высшим образованием обладает современными ценностями и поэтому располагается в верхнем правом углу карты, в том время как те, кто имеет более низкий уровень образования или вовсе не образован, располагается в нижнем левом углу карты. Такой мир был бы большой деревней, где национальность не имела бы значения. Возможно, однажды мир будет выглядеть именно так, но реальность намного сложнее. Хотя шведы и нигерийцы могут попасть в любую часть карты, на нашей карте эти два общества не пересекаются. Межкультурные различия настолько велики, что затмевают различия между представителями одной страны. Эллипс в нижнем правом углу на рис. 4.3 показывает размер среднего стандартного отклонения по шкалам внутри каждого общества.⁴⁸ Он занимает лишь небольшое место на карте. Две трети респондентов страны попадают в одно стандартное отклонение от средних значений их страны по обеим шкалам; результаты для 95 % респондентов из одной страны находятся внутри двух стандартных отклонений от среднего значения по этой стране. Несмотря на глобализацию, страны остаются важнейшей единицей анализа, поскольку именно в их границах происходит формирование общего опыта, а предсказательная сила принадлежности к той или иной нации сильнее, чем предсказательная сила предикторов индивидуального уровня – дохода, образования, региона или пола.⁴⁹

Установки, связанные с модернизацией, стабильны и сравнимы на межстрановом уровне

Два измерения межкультурных различий представляют собой стабильные характеристики обществ, которые так же устойчивы, как показатели ВВП на душу населения. Большинство переменных, связанных с ценностными установками, наоборот, нестабильны. Но силы модернизации влияют на многие общества вполне предсказуемо, и это дает основания для их сравнения. Урбанизация, индустриализация, рост уровня образования, профессиональная специализация и бюрократизация производят устойчивые изменения в человеческом мировоззрении. Эти изменения не приводят к тому, что все общества становятся похожими друг на друга, но те общества, в которых эти изменения произошли, значительно отличаются от тех, которые модернизация обошла стороной. Например, модернизация ослабляет влияние религии. Конкретные религиозные убеждения могут быть очень непохожи в разных странах, но мировоззрение людей, для которых религия важна, и тех, для кого она не имеет значения, отличается чрезвычайно последовательным образом.

Наша теория утверждает, что ценности самовыражения должны сильно коррелировать с индикаторами экономической модернизации. Мы нашли поразительно сильные связи между ценностями индивидов и экономическими характеристиками общества, хотя эти два вида индикаторов измеряются на различных уровнях и различными способами. Во всех доступных для анализа обществах средняя корреляция между ценностями самовыражения и десятью наиболее часто используемыми показателями экономической модернизации, от ВВП на душу населения и средней продолжительности жизни до уровня образования, составляет r = 0,77.⁵⁰

Макрошкала Самовыражение/Индивидуализм/ Автономия

Ценности по шкале выживания/самовыражения измерялись в сотнях социологических опросов в большинстве стран мира, их охват составил 90 % всего населения Земли. Это измерение чрезвычайно устойчиво: относительные позиции стран на глобальной культурной карте поразительно стабильны во времени. Относительные оценки стран на шкале ценностей выживания/самовыражения намного более устойчивы, нежели по другим показателям ценностей и установок. Только две другие шкалы проявляют большую постоянность: религиозность и близко с ней связанная шкала традиционных/ секулярно‐рациональных ценностей. В рамках Всемирного исследования ценностей регулярно изучались более ста ценностных установок в течение последних 35 лет. Корреляция между позицией страны в наиболее раннем и наиболее позднем опросе варьируется от минимального показателя в 0,04 (ответ на вопрос «Живете ли вы со своими родителями?») до наивысшего в 0,93 (ответ на вопрос «Насколько важна религия в вашей жизни?»). Стабильность ответов на вопросы по поводу религии не удивительна. Религия, вне зависимости от её значения для того или иного общества, – один из наиболее укоренившихся аспектов любой культуры. В среде религиозных людей такие установки прививаются с детства, поддерживаются религиозными институтами, подкрепляются еженедельной или ежедневной молитвой, в то время как жизненный опыт нерелигиозных людей совершенно иной. Но ценности по шкале выживания/самовыражения, хоть и не поддерживаются формальными институтами и не имеют широко известного названия, практически так же стабильны, как и религия (r = 0,89).

Более того, шкала ценностей выживания/самовыражения близка к другому измерению межкультурной вариации – шкале коллективизма/индивидуализма, которую психологи используют десятилетиями. Ойзерман, Кун и Кеммелмайер ссылаются на сотни работ, посвященных исследованию ценностей по шкале индивидуализм/коллективизм, где эти два полюса рассматриваются как противоположности.⁵¹ Социальные психологи пришли к выводу, что индивидуализм более распространён в западных обществах, и утверждают, что протестантизм и наличие гражданских прав в западных обществах обусловили возникновение институтов, которые предоставляют больше возможностей для индивидуального выбора, личной свободы и самореализации. Г. Хофстеде определил индивидуализм как примат прав над обязанностями, заботу о себе и своей семье, значимость персональной автономии и самореализации, где личные достижения служат основой для формирования идентичности⁵². Коллективизм предполагает подчинение нормам и целям группы. В коллективистских обществах принадлежность к группе является главным аспектом идентичности, а подчинение личных целей интересам группы (например, жертва собой во имя общего блага) высоко ценится обществом. Должное выполнение социальных ролей и обязанностей считается источником удовлетворенности жизнью в таких сообществах, а эмоциональная сдержанность призвана обеспечить гармонию в группе. Хофстеде впервые измерил индивидуализм/коллективизм в начале 1970‐х годов, проведя опросы работников IBM ⁵³ в ряде стран. Относительные позиции стран, выявленные Хофстеде в 1973 г., до сих пор соответствуют относительным позициям этих обществ на шкале ценностей выживания/самовыражения в национальных опросах, несмотря на то, что прошло уже несколько десятков лет, а его выборки не были репрезентативны на страновом уровне. Кроме того, ценности выживания/самовыражения измеряют примерно те же аспекты межстрановой вариации, что и шкала Ш. Шварца автономия/принадлежность. С помощью факторного анализа широкого спектра базовых ценностей Шварц обнаружил шкалу автономия/принадлежность, которая во многом соответствует концепту индивидуализма/ коллективизма. Шварц пишет следующее:

«В культурах с доминирующей ценностью автономии люди рассматриваются как независимые и самостоятельные субъекты. Они культивируют и выражают свои собственные предпочтения, чувства, идеи, возможности, находят смысл в собственной уникальности… В культурах с доминирующей ценностью принадлежности жизнь наделяется смыслом посредством социальных отношений, идентификации себя с группой, общим для коллектива образом жизни, стремлением к общим целям. Такие культуры поддерживают статус‐кво и ограничивают действия, которые могут подорвать групповую солидарность или традиционный порядок»⁵⁴. Как показано в табл. 4.2, несмотря на большую разницу в теоретических подходах и способах измерения, ценности выживания/самовыражения, индивидуализма/коллективизма и автономии/принадлежности связаны с одной и той же лежащей в их основе макрошкалой, которая объясняет 81 % межстрановой вариации. Если страна занимает высокую позицию по шкале самовыражения (а не выживания), то она скорее всего получит высокие оценки по шкале индивидуализма (а не коллективизма) и автономии (а не принадлежности). Общее в основе этих измерений будем называть макрошкалой ценностей самовыражения/индивидуализма/автономии. Ценности выживания/самовыражения показывают наиболее сильные нагрузки, коррелируя с этой макрошкалой на уровне 0,93; шкалы индивидуализма/коллективизма и автономии/ принадлежности также показывают высокий уровень связи.

Таблица 4.2. Фактор Самовыражение/Индивидуализм/Автономия

(первые нагрузки по методу главных компонент)

Выделен один фактор, который описывает 80 % межкультурных различий.

Источники: анализ данных Всемирного и Европейского исследования ценностей; Hofstede, 2001 (с дополнительными оценками по странам из (Chiao and Blizinsky, 2009); (Schwartz, 2003).

То, что эти три шкалы настолько сильно коррелируют между собой на страновом уровне, – очень важная находка по нескольким причинам. Во‐первых, Хофстеде не измерял индивидуализм/коллективизм по репрезентативным на страновом уровне выборкам, – его исследования основывались на опросах работников IBM⁵⁵. Хотя исследование Хофстеде охватило десятки стран, те межстрановые различия, которые выявили его исследования начала 1970‐х годов, очень близки к тем, что были получены на репрезентативных выборках в опросах уже в XXI веке. Поскольку работники IBM не являются репрезентативной выборкой по странам, то и абсолютные оценки их ценностей не могут обеспечить адекватного измерения средних значений по разным странам. Тем не менее если они отличаются от средних в каждой стране примерно в одном и том же направлении и в той же степени, то относительные позиции этих обществ располагаются аналогичным образом. Большинство исследований Хофстеде были проведены в начале 1970‐х. Как показали Инглхарт и Вельцель, в последние десятилетия происходил систематический сдвиг в сторону ценностей самовыражения⁵⁶. Этот сдвиг был связан с растущим уровнем безопасности и наиболее силен в странах с высокими доходами, но в той или иной степени повлиял и на другие страны.

Тем не менее относительные позиции стран, которые определил Хофстеде в 1973 г., очень близки к тому, что были найдены в недавних репрезентативных опросах по странам. Это может показаться поразительным, но, согласно выводам Инглхарта и Вельцеля, если почти все развитые общества двигаются в одном и том же направлении с одной и той же скоростью, то их относительные позиции будут примерно стабильны.⁵⁷ Разрыв между ценностями людей в богатых и в бедных странах растет, но их позиции относительно друг друга остались примерно теми же. Позиции стран на глобальной культурной карте в наиболее раннем опросе сильно коррелируют с их позициями в последнем доступном исследовании 30 лет спустя.

Тот же принцип работает в отношении шкалы ценностей автономии/принадлежности Шварца. Она не была составлена по репрезентативным выборкам, ведь Шварц исследовал студентов, мнения которых, очевидно, не являются репрезентативными для всех жителей страны. Но если студенты одинаково отклоняются от средних по своим странам, то и относительные позиции студентов одной страны по отношению к позициям студентов из другой будут достаточно точно отражать относительные позиции стран в целом. Соответственно относительные позиции стран по шкале автономии/ принадлежности будут примерно соответствовать позициям на шкале выживания/самовыражения и шкале индивидуализма/коллективизма. Из табл. 2 следует, что эти шкалы поразительно близки. Ценности по трем шкалам: выживания/ самовыражения, индивидуализма/коллективизма и автономии/принадлежности – связаны общей латентной шкалой, где ценности выживания/самовыражения показывают наиболее сильные факторные нагрузки.⁵⁸ Ценности индивидуализма/коллективизма, автономии/принадлежности и выживания/самовыражения указывают на то, в какой степени общества допускают свободный выбор. Дефицит и отсутствие безопасности сильно сужают возможности выбора, но модернизация постепенно освобождает людей от жестких культурных ограничений, которые преобладают в небезопасных условиях жизни.

Дополнительный аргумент в пользу устойчивости макрошкалы самовыражения/индивидуализма/автономии состоит в том, что межстрановые различия отражают генетическую вариативность, которая, с свою очередь, связана с разным историческим уровнем угрозы болезней и голода (как утверждают М. Джелфанд и соавторы, а также Р. Торнхилл и К. Финчер⁵⁹). Анализируя влияние биологических факторов на культуру, Дж. Чао и К. Близински обнаружили связь между генетическими особенностями и коллективистскими ориентациями и утверждают, что культурные ценности эволюционируют, адаптируясь к социальной и физической среде, в которых осуществляется генетический отбор.⁶⁰ Эмпирические исследования обнаружили, что население некоторых стран исторически развивалось в условиях постоянной угрозы заболеваний, и поэтому потребности выживания формировали такой набор генов, который сочетался с необходимостью избегать незнакомцев и строго следовать социальным табу, в то время как другие народы эволюционировали в условиях с более низкой угрозой заболеваний, что обусловило формирование такого набора генов, связанного с большей открытостью незнакомцам и отличающимся социальным нормам. Это привело к возникновению такой модели межкультурной вариации, в которой в некоторых странах более настороженно и враждебно относились к незнакомцам и культурному разнообразию, в то время как другие общества были относительно открытыми. Эмпирически шкала индивидуализма/ коллективизма, которую используют Чао и Близински, очень близка к шкале ценностей самовыражения.⁶¹

Экономическое развитие, возникновение государства всеобщего благосостояния, а также другие исторические факторы могут значительно изменить ценности, но этот процесс подвержен «эффекту колеи», и генетические различия играют важную роль. С развитием технологий человек стал более устойчив к заболеваниям, но историческое наследие никуда не исчезло. Даже сегодня межстрановые различия по этой макрошкале настолько устойчивы, что любое строго спроектированное исследование обнаружит их.

В известной работе Д. Асемоглу и Дж. Робинсона также развивается эта тема.⁶² Они прослеживают источники экономического развития и демократии за последние 500 лет, пытаясь определить, какое из явлений возникло первым. Они делают вывод, что и экономическое развитие, и демократию можно свести к стойким эффектам странового уровня, которые, по мнению авторов, отражают институциональные особенности. Но называть их институтами, как это делают экономисты, недостаточно обоснованно: устойчивые эффекты странового уровня включают любые долговременные характеристики общества: от институтов до языка, от культуры до климата, от топографии до исторически сложившейся уязвимости к болезням. Недавние исследования подкрепили эти результаты; например, А. Щербак обнаружил, что межкультурные различия в непереносимости лактозы имеют генетические основания и сильно коррелируют с межстрановыми различиями по этой макрошкале.⁶³ М. Мейер‐Шварценбергер проанализировал структуру 166 языков и нашел сильные и устойчивые корреляции между ценностями самовыражения и уровнем «лингвистического индивидуализма», который, возможно, также коренится в генетических различиях.⁶⁴ Инглхарт и соавторы получили высокую корреляцию между межстрановыми различиями в определенных генах и тем, насколько важны толерантность и ценности самовыражения в конкретном обществе.⁶⁵

Основываясь на предыдущих попытках картографирования генетических различий, Инглхарт и соавторы собрали данные по частотам аллели 79 STR по 5 генетических маркеров, используемых экспертами‐криминалистами для определения этнического происхождения человека.⁶⁶ Они получили данные из 39 стран (страны со значительной долей мигрантов, такие как США, Австралия или Аргентина, не включались в анализ). Факторный анализ по методу главных компонент по средним значениям каждой страны по аллели 79 STR выявил 5 географических групп: страны Европы; страны Центральной и Южной Африки; страны Южной Америки; страны Южной Азии и Северной Африки; страны Восточной и Юго‐Восточной Азии. Они совпадают с некоторыми кластерами, которые мы обозначили на глобальной культурной карте, описанной выше. Первую главную компоненту можно проинтерпретировать как степень исторического распространения паразитов, с которой он коррелирует на уровне r = –0,86. Возможно, что исторически сложившаяся уязвимость к болезням в течение нескольких веков обусловила благоприятные условия для выживания одной совокупности генов по сравнению с другой.

Мы не рассматриваем положение страны на шкале генетической вариации как то, что связано только с генетическим разнообразием. Вслед за Асемоглу и Робинсоном с их «устойчивыми страновыми эффектами», мы считаем, что положение страны на обеих шкалах, – это своего рода «черный ящик», в котором содержатся сведения о генетической вариативности, а также все особенности, связанные с географическим положением. Но раз эти оценки рассчитаны на основе измерения генетической вариации, то не стоит торопиться и отрицать влияние генетического разнообразия как значимого фактора, наряду с различиями в культуре, языке, институтах, топографии, климате и других особенностей географического положения страны.

Д. Беньямин и соавторы проанализировали выборку людей с максимально полной расшифровкой генотипа, рассмотрели связь этих данных с данными об их экономических и политических предпочтениях и сделали вывод, что эти взгляды во многом наследуются. Но также авторы пришли к заключению, что такую наследственность можно объяснить через множество генов, оказывающих небольшое влияние, а не каким‐то одним геном.⁶⁷ Учитывая, что генетическая вариация передается в больших группах генов, у этих выводов есть важные последствия. На данном этапе мы не знаем, какие гены влияют на межкультурную вариацию (если таковые вообще существуют) по макрошкале самовыражение/индивидуализм/автономия. Но все больше свидетельств указывает на то, что генетические факторы могут оказывать влияние в комплексной причинно‐следственной цепочке, связанной также с климатом и исторически сложившимся уровнем устойчивости к заболеваниям.

Культурные различия отражают все историческое наследие общества, и это наследие может измениться под влиянием быстрых структурных изменений в масштабах общества. Другими словами, индивидуализм не является постоянной характеристикой психики человека, а формируется при определенном уровне развития общества. Ценности самовыражения, приоритеты автономии и индивидуализм связаны с набором ориентаций, которые распространяются по мере сокращения угроз выживанию и расширения свободного выбора индивида. Модернизация предполагает сдвиг от коллективизма к индивидуализму, что ведет к усилению индивидуальной автономии и ослабляет традиционные иерархии. Этот культурный сдвиг, в свою очередь, благоприятствует другим структурным изменениям, таким как возникновение и развитие демократических институтов. Возможно, эта закономерность межкультурных различий, также связанная с генетическим разнообразием, настолько устойчива и глубоко укоренена, что практически любое тщательное эмпирическое исследование межкультурных различий ее обнаружит, – и это уже было сделано исследователями из разных областей знания.