Kitobni o'qish: «Жены и любовницы Наполеона. Исторические портреты»

RONALD FREDERIC DELDERFIELD

NAPOLEON In Love

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Глава 1
Муж и любовник

«Плющ опутывает своими усиками и побегами подвернувшееся дерево, в этом, собственно, и заключается вся история любви».

Наполеон записал эту довольно банальную мысль, когда ему было восемнадцать лет. В то время его опыт общения с женщинами ограничивался всего лишь одним свиданием с проституткой и короткой летней идиллией с симпатичной шестнадцатилетней девушкой.

В последующие годы, когда он поднялся до высот огромной личной власти, он пользовался любезностями бесчисленного количества женщин, многие из которых отличались красотой, грацией, очарованием и умом. Ведя интимные беседы о женщинах на острове Святой Елены, он признавал связь с семью сожительницами, но, похоже, не принимал в расчет своих мимолетных встреч, как не заслуживающих включения в памятный перечень.

Из своего обширного набора он выделит, фактически, только двух жен и примерно дюжину любовниц, исключив двадцать других, чьи имена молва связывала с ним за те четырнадцать лет, когда он находился в центре мировых событий. Таким образом, за двадцатипятилетний период, то есть с момента его первого брака и до смерти в ссылке, он побывал в интимных отношениях по меньшей мере с четырнадцатью женщинами – молодыми, привлекательными и исключительно расположенными ублажить его.

На первый взгляд его любовные победы впечатляют и лишены противовеса в виде любовного Ватерлоо. Можно утверждать, что его успехи на этой ниве равнозначны свершениям на полях сражений или в управлении государством. И все же это не совсем так, потому что выявилась любопытная стерильность его любовных увлечений, и только две такие привязанности в какой-то степени повлияли на развитие его характера. Несмотря на это, он относился к своим любовным увлечениям, к каждой из них, достаточно серьезно в свое время, а некоторый цинизм, проявившийся у него в зрелом возрасте в отношении любовных дел, в последующие годы не повторялся. Его отношение к женщинам оставалось в целом наивным, как у юноши, и часто столь же пылким и нежным. Его часто упоминаемая бесцеремонность в обращении с некоторыми женщинами была лишь чертой характера. В душе же он до смерти оставался романтиком. Слезы женщин, их мольбы пробуждали в нем приливы неистовой нежности и заботливости. Жестокосердые хищницы, охотившиеся за царственной благосклонностью, видели с его стороны проявления неслыханной щедрости, неизменной доброты, внимание и удивительное отсутствие встречных упреков.

О связях Наполеона с женщинами нельзя судить по моральным установкам нынешнего дня. Если же кто-то попытается рассудить таким образом, то неминуемо оценит его как сладострастного и похотливого деспота, лишенного всяких форм цивилизованного обращения с женами и подданными. Нельзя также стараться приуменьшить его чувственность на том основании, что это был незаурядный человек, не подпадавший под кодекс поведения менее значимых людей. Он сам изредка претендовал на такое для себя исключение, но лишь когда по-детски дурачился, пытаясь оправдаться перед своей супругой. Когда бы ни пытался он отмахнуться от своих недостатков человека, мужа, воина или государственного деятеля, он нес несусветную чушь – как поступает большинство из нас. Его положение в обществе вело к тому, что любое безответственное высказывание тут же бралось на заметку толпой окружавших соглядатаев. Большинство из нас находится в этом плане в более завидном положении. Наше самоуничижительное нытье обычно поднимают на смех и тут же забывают о нем.

Объективности ради следует рассматривать его характер через призму исключительного положения, которое Бонапарт занимал тогда. Он формировался в период небывалых социальных сдвигов в стране, где моральные нормы интимной жизни постоянно попирались ее лидерами. Ни бурбонские аристократы, ни безродные политиканы, сменившие их, не рассматривали замужество женщины как препятствие для поиска наслаждения. В этом взгляды Наполеона ничем не отличались от поведения ближайших предшественников. К тому же его возможности предаваться подобному искушению не знали границ. Если сравнить использование Наполеоном своих возможностей с поведением некоторых его современников, то можно даже признать запросы Бонапарта скромными. Баррас, Талейран, Меттерних, Массена и собственные братья Наполеона – Жозеф и Люсьен – были мужланами с позорной репутацией, распутниками с точки зрения современных этических норм. Некоторые из них содержали одновременно по полудюжине наложниц. Наполеон же обычно одну любовницу заменял другой, часто находясь под впечатлением, что он искренне влюбился.

Удивительная предрасположенность Наполеона к самообману придает особый шарм его любовным похождениям. Это был человек, всю свою зрелую жизнь проживший в зените славы, но, несмотря на это, цепь его нежных связей с женщинами ни в коей мере не свидетельствовала о неразборчивости. Наоборот, в ней была своя динамика, своя последовательность, и хотя отдельные ноты вносили некоторый диссонанс, но в своей сущности сама мелодия отношений не была хаотичной. Ее отличали гармоничность и удивительное постоянство.

Возможно, за всю мировую историю ни об одном человеке не писали столько, сколько о Наполеоне. Его личная жизнь стала предметом бесчисленного количества мемуаров, правдивых и сомнительных, серых и забавных, восторженных и желчно-критических. Почти каждый образованный человек, который приближался к Бонапарту в ту четверть столетия, когда больше всего в мире говорили именно о нем, записывал или давал указания фиксировать его обдуманные соображения, его любовные похождения, его предпочтения, настроения и, превыше всего, сотни его напускных замечаний, произносимых в ходе легкомысленной болтовни при дворе.

Усидчивый историк может потратить всю жизнь, изучая фонтаны его красноречия, но получит лишь скромный набросок характера, ставшего легендарным. Это объясняется не многословием рассказанных о нем историй, а тем, что никто на свете не прожил и десяти лет в таком темпе, которым характерна жизнь Наполеона в течение двух десятилетий.

Невероятно велик круг его интересов. Географически он простирался от Португалии до восточных окраин Московии, от северных европейских широт до Нила и Южной Атлантики. Практически этот круг охватывал почти все сферы человеческой деятельности, начиная от ухаживания до подрывной деятельности, от республиканского законотворчества до строительства империи.

Трудолюбивый и целеустремленный человек всю жизнь мог корпеть над тем, чего Наполеон часто добивался всего за несколько часов, имея тем большее основание гордиться достигнутым. Он делал выводы скорее интуитивно, нежели в процессе логических построений. За несколько месяцев Бонапарт поднялся от положения человека не у дел до поста диктатора над тридцатью миллионами граждан. Всего за год с небольшим он распространил свою власть на большую часть Европы. Он вошел в историю как солдат, но ремесло солдата было всего лишь производным элементом его фантастической нервной энергии, порождаемой мощными генераторами самоуверенности. В сфере человеческой активности не было и все еще нет подлинно равных ему. Выигравший битвы на шестидесяти полях сражений, он был исключительным администратором выдающегося класса, что обычно не присуще большинству хороших организаторов, умел пробуждать в сердцах миллионов непоколебимую преданность. У миллионов мужчин!

Его гениальность совершенно изменяла ему, когда он обращался к женщинам. Список его достижений в этой области удивительно плачевен. Он был страстным любовником для некоторых из них, покладистым мужем лишь для двоих и щедрым другом и покровителем для множества женщин. Они платили ему в лучшем случае послушанием и покорностью по примеру викторианских жен, в худшем – черным предательством и бесстыдной неблагодарностью.

Как же такое случилось? Как мог Наполеон вдохновить мужчин идти на смерть, благословляя его имя, а в сердцах женщин не смог пробудить ничего, кроме робкого, своекорыстного чувства любовного влечения?

Один из писавших на эту тему полагает, что все объясняется неспособностью женщины полюбить мужчину, который становится ее полновластным хозяином, что господство такого выдающегося мужчины, как Наполеон, может вызвать благоговейный ужас, страх, даже уважение, но никогда не породит подлинную привязанность.

Эта теория не выдерживает критики по двум причинам. Во-первых, миллионы женщин демонстрировали стойкую привязанность к мужчинам, которые обращались с ними грубо. Во-вторых, Наполеон не держался с женщиной как хозяин, в большинстве случаев он поднимал ее во всех отношениях до того уровня, какого она заслуживала либо как обольстительница, либо как человек. Его письма Жозефине – это послания, которые мог написать страстный юноша милой, неиспорченной девушке, а ведь ему хорошо было известно, что она заняла свое место в парижском обществе лишь благодаря распутству. Его настойчивое домогательство и стремительное завоевание польской графини Марии Валевски напоминало ухаживания Наполеона за Жозефиной. «Когда я прижимаю руку к сердцу, ты чувствуешь, что оно горит страстью к тебе», – писал он. Однако Валевска, несмотря на хрупкое очарование и первоначальное сопротивление соблазну, была женщиной практичной и отдалась ему отчасти из политических соображений патриотического характера, это верно, но все-таки главные мотивы были не политические.

Так же дело обстояло со всеми теми женщинами, которые играли важную роль в его жизни. До конца своих дней он сохранил в памяти каждую мелочь идиллических встреч с Каролиной Коломбье в юности, на заре своей карьеры. Она же вспомнила о нем лишь тогда, когда ей понадобилась услуга. Все то время, пока он был властителем Франции, Наполеон с благодарностью вспоминал объятия Паулины Фуре, блондинки, походной подружки во время египетской кампании. Что касается ее, она постоянно приставала к нему, бесконечно требуя материального вознаграждения за их временную связь.

В условиях небывалого нервного и душевного напряжения в 1814 году, во время военной кампании, когда рассыпались в прах и империя, и грезы, он нашел время, чтобы специально завещать условия материального обеспечения своего незаконнорожденного сына, родившегося в результате связи с некоей Элеонорой семью годами раньше. Он проявил такую теплоту и такую терпимость к своей второй жене Марии Луизе, которые показались бы удивительными даже самым закоренелым сельским мужьям. Даже когда она стала сожительствовать с одноглазым соблазнителем, Наполеон никогда не обращался к ней иначе, как со словами любви и уважения.

Пристально изучая его отношения с женщинами – с женщинами любого толка! – невольно приходишь к выводу, что в отношении противоположного пола он так и не возмужал, что мужчина, который простил жене грязное предательство, хотя ему было уже за пятьдесят, мало чем отличался от юноши, лакомившегося вишнями с симпатичной миниатюрной брюнеткой в провинциальном саду тридцать пять лет назад. Может быть, это и наивно, но в то же время приятно.

Отрадно узнать, что человек, который через всю Европу суровой зимой 1812 года, бросив остатки одной своей армии, спешил, чтобы первым оказаться на поле сражения во главе другой, до конца своей бурной жизни сохранил нежность к женской улыбке и волнение при виде женских слез. Ныне же тщетно искать среди мужского персонала городских учреждений таких людей.

Прошло уже почти два столетия с тех пор, как тело Наполеона Бонапарта опустили в его первую могилу в долине Гераней на тропическом острове, где он провел последние шесть лет своей жизни.

За истекшие годы легендарный образ Наполеона расцветал в каждом очередном поколении. Эта книга просто один из аспектов удивительного источника этой легенды. Как человек, он не осуждается в ней и не оправдывается. Здесь приводится обзор его многогранного характера, и аспект этот в какой-то степени довольно жалок.

Это рассказ об одиссее, о пути, проделанном одиноким человеком в поисках идеальной спутницы. Это долгое и насыщенное событиями путешествие, которое заканчивается разочарованием, но разочарованием без примеси горечи.

Глава 2
«Не сомневайтесь в моем желании…»

Утром 20 августа 1804 года курьер доставил утреннюю почту в ставку Наполеона недалеко от Булони. Должно быть, пухлый ранец и его содержимое, если бы почту возможно было восстановить в наши дни, поведали бы нам о многом, чего мы еще пока не знаем, в том числе о планах первого консула вторгнуться в Англию.

Силы и средства для вторжения были уже наготове. Вокруг Булони, ставшей базой, стянули сто девяносто тысяч солдат, подготовленных для высадки на берегах Кента, Сассекса и Хэмпшира.

Офицеры английского флота, патрулировавшие воды пролива, могли наблюдать огромное скопление палаток и слышать звуки команд, когда войска выстраивались для утренних смотров. В гавани, расположенной ниже, покачивалось множество транспортных судов, мало чем отличавшихся от тех, что собрал Гитлер в той же самой гавани сто тридцать шесть лет спустя.

Почту разбирала группа секретарей. Там находились письма от подрядчиков, писульки от чудаков, послания из Парижа от политиков-льстецов, от роялистов, республиканцев и агентов иностранных держав. Одно письмо было из Америки от настырного мистера Фултона с предложением оснастить флот Наполеона паровыми судами. Были там и письма от кадровых офицеров, их жен, от экспертов во всех областях, включая изобретателей надувных шаров, которые безуспешно пытались убедить завоевателя Италии приступить к освоению стратосферы в стратегических целях.

Каждое письмо прочитывалось, отмечалось и откладывалось в сторону. И только одна короткая записка, набросанная изящным женским почерком, задержала внимание Наполеона на несколько мгновений дольше обычного и целиком отключила его мысли от военных хлопот, занимавших его.

В записке содержалась просьба дамы, проживавшей вблизи Лиона, молодой женщины по имени Каролина Брессье. Она спрашивала, нельзя ли помочь ее брату, мсье дю Коломбье.

Фамилия Брессье ни о чем не говорила Первому консулу, но дю Коломбье значил для него очень многое. Это имя настроило его на задумчивый лад, заставило припомнить события двадцатилетней давности, прозрачное летнее утро в Валенсе и прогулку по вишневому саду в компании миловидной девушки, столь же юной, как и он в те дни.

Он пробежал записку глазами дважды. Потом подозвал ближайшего секретаря и продиктовал следующий ответ.

«Мадам!

Ваше письмо стало источником огромного удовольствия для меня. Память о вашей матери, так же как и о вас самих, никогда не теряла интереса для меня. Я воспользуюсь первой же возможностью, чтобы помочь вашему брату. Я вижу из вашего письма, что вы проживаете неподалеку от Лиона, и думаю, что с вашей стороны не совсем любезно было не давать о себе знать, когда я находился там, ибо я всегда почел бы огромным удовольствием видеть вас. Будьте уверены в моем искреннем желании служить вам.

Наполеон».

В ответ было отправлено письмо, написанное, скорее всего, сельским викарием, в котором содержалось запоздалое приглашение на чай. А через несколько недель все семейство Брессье уже оказалось на широкой дороге к счастью.

Муж Каролины стал президентом избирательной коллегии, чем в гораздо меньшей степени был обязан своим способностям, нежели счастливой удаче – женитьбе на спутнице будущего императора по совместной прогулке в вишневом саду. Брата Каролины сразу же произвели в лейтенанты, а ее самое включили в число фрейлин двора матери Наполеона.

И еще одна деталь, свидетельствовавшая об особой услуге. Имена всех отпрысков аристократического семейства Коломбье были немедленно вычеркнуты из проскрипционных списков преследуемых.

Странно, что эта дама не додумалась написать первому консулу раньше!

Имя Каролины Коломбье сохранилось в истории как самой первой из всех женщин, которых любил Наполеон, и нет абсолютно никаких сомнений в том, что ей действительно выпало счастье стать его первой любовью.

Он не мог не запомнить ее свежести и очарования, эмоций, которые когда-то пробудила в нем, независимо от того, написала бы она ему или нет после двадцатилетней разлуки. Находясь в чудовищной изоляции на острове Святой Елены, когда его триумфы и неудачи остались позади, а сам он ждал медленной смерти от рака, он все равно мог припомнить каждую деталь этого невинного романтического увлечения летнею порою в Валенсе, где Бонапарт начинал свою гарнизонную службу.

Мир чем-то обязан Каролине Коломбье. Музыка, которую она пробудила в сердце шестнадцатилетнего, изголодавшегося по вниманию юноши, никогда не могла умолкнуть насовсем. Несмотря на имперский лепет о гаремах, на склонность Наполеона доводить до слез женщин при его дворе грубыми замечаниями о том, что они толсты или у них красные локти, в целом его отношение к женскому полу смягчалось прелестью этой малоизвестной девушки, которая с нежностью и лаской отнеслась к худенькому, одинокому, неуклюжему юноше, оказавшемуся за сотни миль от дома и друзей. К юноше, который, несмотря на шесть лет пребывания в военном училище, все еще не изжил корсиканского акцента, заставлявшего кадетов из аристократической среды тайком переглядываться с ухмылками самодовольного превосходства.

Каролина принадлежала к семье, которой революция ничего хорошего не сулила.

В 1785 году семейство Коломбье относилось к мелкопоместному дворянству средней руки, выделявшемуся из среды прочих жителей их района. И хотя мамаша весьма внимательно следила за тем, с кем из молодых офицеров гарнизона может общаться Каролина, однако мадам Коломбье не была зашоренной женщиной. Когда ее приятель, аббат из Сен-Руффа, рекомендовал обратить внимание на этого неухоженного юношу, она приняла его в своем доме как равного и не запретила встречаться с ним своей симпатичной дочери.

Но, поступив таким образом, она оказала огромную услугу молодому корсиканцу. Он уже более шести лет прожил вдали от дома и от семьи, недавно закончил военное училище под Парижем и получил патент младшего лейтенанта артиллерии. Ему едва исполнилось шестнадцать лет. Он похудел и побледнел после стольких лет напряженной учебы и не мог похвастать хотя бы малейшим влиянием любого рода. Его единственный доход сводился к жалкому армейскому довольствию, и надо было обладать особой проницательностью, чтобы разглядеть в его перспективах нечто большее, чем тусклое и почти безнадежное прозябание.

Продвижение по службе в королевской армии проходило медленно и мало зависело от личных достоинств офицера. К двадцати пяти годам он мог стать лейтенантом. К тридцати, если бы ему повезло и он приобрел бы боевые шрамы и хороший послужной список, – капитаном. Он не был перспективным ухажером в глазах матери, которая присматривала для дочери выгодную партию. Несмотря на все это, вчерашнего кадета приняли приветливо и впоследствии он не забыл доброты, проявленной к нему; тем более не забыл он каштановых локонов Каролины, ее грациозную фигурку и чистый цвет лица юной пейзанки.

Эта любовная история неискушенных молодых людей продолжалась все лето 1786 года.

«Не было более невинных людей, чем мы, – писал Наполеон на Святой Елене. – Мы часто прибегали к тому, что договаривались о планах. В частности, я помню об одной нашей договоренности. Мы встретились ранним утром в середине лета. Можно не верить этому, но наша затея сводилась лишь к тому, чтобы вместе покушать вишен».

Несмотря на то что впоследствии он приобрел репутацию человека любвеобильного, утверждение о невинности отношений подтвердил двадцать лет спустя человек, который встречал их тогда вместе.

Вроде бы в то время уже поговаривали о свадьбе, но все планы разрушили первые революционные грозы, прокатившиеся над Лионом. Полк, в котором служил Наполеон, спешно перебросили в город для подавления забастовки лионских ткачей.

Троих рабочих повесили, а остальных силой загнали в цеха. Тогда Бонапарт впервые познал, что значит насилие толпы, и в состоянии возбуждения от происходящего он даже забыл застенчивую улыбку Каролины. Когда с беспорядками было покончено и полк двинулся в Дуэ, он впервые получил краткосрочное увольнение и отправился на родную Корсику, где не бывал почти семь лет.

Пройдет почти два десятилетия, прежде чем он снова увидит Каролину.

Их новая встреча стала прямым результатом письма, полученного в лагере под Булонью. Девушка вполне могла быть милой и невинной в шестнадцать лет, но в тридцатипятилетнем возрасте Каролина научилась понимать намеки. Упрек Наполеона относительно ее долгого молчания и, возможно, лестная поспешность ответа на ее письмо побудили женщину написать ему снова и «поинтересоваться его здоровьем». Он вновь ответил ей быстро, и в апреле 1806 года, вскоре после того, как Бонапарт провозгласил себя императором республики, она оказалась среди первых лиц, приветствовавших его, когда он проезжал через Лион к месту своей коронации в Милане.

Мадам Жюно, одна из наиболее забавных и неутомимых авторов дневников периода Первой империи, видела ее в то время и запечатлела на бумаге свои наблюдения. Похоже, что острый интерес императора к своей первой любви стал к тому времени широко известен, и мадам Жюно, от которой редко ускользали смачные проделки, не сводила с Каролины зоркого, умудренного жизнью взгляда.

Позже мадам Жюно записала: «…Она показалась мне умной, приятной, мягкой и любезной, не то чтобы красивой, но с элегантной, приятной фигурой. Я вполне допускаю, что сбор вишни вместе с нею должен был доставить удовольствие без неуместных мыслей!»

А затем, после этого несколько завуалированного замечания, следует обобщение прирожденного репортера: «Она следила за каждым его движением, не отрывая от него внимательного взгляда, который, казалось, исходил из глубины ее души».

Ну, такое вполне могло быть, ведь речь шла о наиболее важном человеке на всем свете, о котором говорила вся Европа, о завоевателе Европы, повелителе королей, который только что сам короновался после оглушительного триумфа под Аустерлицем над объединенными армиями Австрии и России. И за этого человека она могла выйти замуж! Просто ей или ее матери не хватило немного веры и дальновидности: послать бы несколько нежных писем после его поспешного отъезда из Валенсы, бросить взгляд понежнее, подарить поцелуй, а то и два под вишнями, когда в то летнее утро поднималось солнце! И тогда бы именно она, а не вдова Богарне набрала бы в долг одежды и драгоценностей в Париже на миллион двести тысяч франков!

Было интересно бы узнать, что сказала Каролина своему мужу, когда возвратилась в свой провинциальный дом в окрестностях Лиона в тот вечер. Еще более интригующе было бы узнать, поддался ли месье Брессье чувству ревности или же, как здравомыслящий человек, он с удовлетворением поздравил себя с перспективой бесконечных подачек, которые поплывут теперь к ним в благодарность за первую любовь его жены.

Отмечено, что Наполеона неприятно удивило воздействие времени на лицо и фигуру бедной мадам Брессье. Как и все мужчины в похожих обстоятельствах, он совершенно не допускал мысли об аналогичном воздействии времени на него самого, считая себя таким же молодым, живым и энергичным. И потому с некоторыми сомнениями отмечал странную трансформацию внешнего облика женщины, целующей ему руку.

Другие знаменитые мужчины тоже испытали похожие неприятные ощущения. Наполеону можно лишь поставить в заслугу, что разочарование не помешало ему сохранить интерес к семье Брессье. Через четыре года после знаменательной встречи муж Каролины получил титул барона империи, но ни мадам Брессье, ни сам император не делали попыток дать развитие своей новой встрече. Возможно, брак ее оказался счастливым, или, быть может, он предпочел оставить девушку в райских кущах своей юности.

Глава 3
«А что мы будем там делать?»

Наполеон «эмансипировался», как он сам мог бы сказать об этом, в ноябре 1787 года, и благодаря удаче мы располагаем отчетом об этом происшествии (или о встрече, которая привела к этому), написанном его собственной рукой.

Как многие молодые люди с воображением, особенно обладающие повышенной степенью честолюбия, он относился к числу горячих сторонников ведения дневника вплоть до тех пор, пока объем работы позволял ему это делать.

Его личные описания событий собственной юности отличаются живостью и ясностью. Большое одиночество и крайняя нищета в юные годы поощряли его не жалеть времени, чтобы изливать душу на бумаге. Именно в этот период он испытал свои силы в написании романа.

Стараясь найти «местный колорит» для задуманного повествования, он вступил в краткую связь с проституткой в районе Пале-Руайяль, в те времена парижского эквивалента лондонской Пикадилли.

Он продемонстрировал нормальное юношеское любопытство в отношении этого типа женщин, проявляя склонность к завуалированно-напыщенным отношениям.

К счастью, проститутки привыкли к такому подходу, особенно когда речь идет о неопытных юнцах, и часто подыгрывают им, в насмешливом духе рассказывая невеселые истории. Ничем не отличалась и та конкретная проститутка, посему описание молодым лейтенантом беседы исполнено непреднамеренного юмора.

Наполеон приехал в Париж в октябре и остановился в отеле «Шербур», на улице Сен-Оноре. Он уже год прожил в окрестностях Парижа, но за все это время у него почти не было возможности осмотреть город. К тому же он был практически еще ребенком.

Но в данном случае Бонапарт больше походил на мужчину, который приехал в небольшой город. Он съездил для переговоров в Версаль, а вечером 22 ноября, когда жутко холодный ветер свистел по улицам города, он заглянул в итальянскую оперу и был так захвачен исполнением, что не обратил внимания на суровость погоды. До тех пор, пока, по его собственному выражению, «мое воображение не охладилось».

Легко одетый и худой, он стал искать убежища среди колоннад Пале-Руайяля и нос к носу столкнулся с молодой уличной женщиной. Его сразу поразила ее молодость и поощрила «ее застенчивость».

Если бы она была наглой и стала бы весело приставать к нему, он предпочел бы обменять относительное укрытие в сводчатых галереях на продуваемую ветрами улицу и со всех ног броситься бежать домой.

Однако эта женщина была готова удовлетворить его не только в одном отношении. Но из всех возможных тем поговорили они только о погоде! Потом девушка заметила, что, несмотря на погоду, она должна закончить свою вечернюю обязанность и что «холод освежает ее».

После этого Наполеон пустился в нравоучения, указав на ее болезненный вид и порочность ее занятия. Ее готовность обсуждать свою профессию восхитила его, и они в такт зашагали вдоль колоннады.

Она рассказала ему, что приехала из Нанта, что в Бретани, и почти с невероятной банальностью поведала ему о своем падении. Бессердечный соблазнитель (разумеется, армейский офицер), его последующий уход, гнев матери и последовавшее за этим ее постыдное бегство из дома. Второй соблазнитель, а потом третий, с которым она прожила три года. Можно живо представить себе офицера-покровителя, подкручивающего свои усы, и девушку, которая ждет его в нетопленой мансарде, чтобы оформить бракосочетание, до чего дело так и не дошло. Закончив свою исповедь, девушка быстро перешла к делу и предложила Наполеону взять ее с собою в отель.

Тут Наполеон произнес слова, которые едва ли можно простить восемнадцатилетнему юноше, решившему заняться своей «эмансипацией». Он вкрадчиво спросил: «А что мы будем там делать?»

Девушка, должно быть, оказалась новичком в этом занятии. Вместо того чтобы прямо объяснить ему, она двусмысленно заметила, что «им надо согреться». Этим они и занялись, хотя как именно, можно лишь догадываться, так как в этом месте скромность Наполеона заставила его поставить в строке многоточие.

Однако он поступил честно и добавил в описание этого случая заключительный абзац, в котором мы находим небольшое проявление его чувства юмора. Он пишет: «Я повел ее с собой в отель, чтобы она не смогла уклониться, когда подготовленная мною аргументация начнет давить на нее, в то же время мне не свойственно притворяться, если уж я решил продемонстрировать ей твердость!»

Они отправились в гостиницу «Шербур», и нет сомнений в том, что там вся эта история завершилась так, как и была задумана. Можно также быть уверенным в том, что он впервые совершил половой акт. Однако это не привело к целой серии других встреч с женщинами из Пале-Руайяль, потому что почти сразу же Наполеон уехал из Парижа, чтобы провести свой продленный отпуск на родной Корсике. По возвращении его направили в Оксонн.

Вскоре после этого Париж забурлил, и из его трущоб хлынули толпы, захватившие Бастилию. Разгул толпы парализовал власти в столице, что постепенно привело к анархии 1792 года, к гибели королевской семьи и, в конечном итоге, к террору Дантона и Робеспьера.

В записях Наполеона этого периода больше нет воспоминаний о женщинах. Наполеона чересчур захлестнуло происходящее, его захлестнуло стремление подняться по лестнице успеха. Когда он вновь смог задуматься о женщинах, он сделал это с позиций последовательного и уважаемого молодого человека, которому нужна надежная и верная жена, способная обеспечить супругу счастливый дом и уютный семейный очаг. За идиллией в вишневом саду и происшествием в Пале-Руайяль последовало теперь необычайно страстное желание приобрести домашний очаг.

Глава 4
«А счастлив ли сей плут?»

Эта перемена настроения и пример недавно женившегося брата почти подтолкнули Наполеона к семейной жизни в возрасте двадцати четырех лет.

В июне 1793 года, когда революция находилась в разгаре, а гильотины в Париже и других местах уносили ежедневно до восьмидесяти жертв, обнищавшая семья Бонапарт высадилась в Марселе, не имея никакого имущества, кроме надетой на них одежды. Да и одежда оставляла желать много лучшего. Семья активно втянулась во внутреннюю борьбу на Корсике, поддержала проигрывающую сторону и едва спаслась. Отец Бонапартов уже умер, а бежавшие – всего семь человек – оказались в отчаянном положении. Вся их собственность на Корсике пропала, они остались без средств к существованию и почти без друзей в стране, на всех границах охваченной террором и войной.

Жаль, что поблизости не оказалось никого, кто смог бы предсказать измученной матери этого семейства их лучезарное будущее. Из семерых сыновей, выстроившихся тем летом в Марселе в очереди за муниципальным хлебом, шестерым суждено было в предстоящие пятнадцать лет занять королевские троны! А трех девочек – Элизу, Полину и Каролину – ждали блестящие браки.

Однако Летиция Бонапарт была женщиной слишком здравомыслящей, чтобы гадать на кофейной гуще. Она немедленно занялась налаживанием семейной жизни, в чем умело помогал ее второй сын, капитан Наполеон Бонапарт, единственный член этого семейства, достигший самостоятельности.

Наполеон взял к себе младшего брата – Луи, поселив его в своей квартире, а кроме того, принял на себя ответственность за образование этого ребенка. Это стоило ему примерно восьмидесяти четырех долларов в год, что весьма положительно характеризует Наполеона как сына и как брата.

Более года Бонапартов относили к числу бедняков, обнищавших из-за революции. Потом совершенно неожиданно их положение стало улучшаться. Старший сын Жозеф получил работу в военном продовольственном магазине, а Наполеон взмыл к вершинам известности, его ум и порыв начисто вымел из Тулона роялистов и англичан. За этим тут же последовало быстрое продвижение по службе, и он сразу смог помогать обнищавшей семье.

Брат Жозеф успел уже помочь себе сам. Он приударил за старшей дочерью торговца мылом из Марселя, которого звали Клари, и покорил сердце девушки. Вместе с супругой Жюли он получил приданое, равное почти семнадцати тысячам, в перечислении на доллары. По тогдашним временам – сумма огромная.

Для беженцев, которые всего год назад питались в муниципальных кухнях Марселя, такое приданое могло показаться ключом к рудникам царя Соломона, и, возможно, перспектива заполучения аналогичной суммы подтолкнула Наполеона к тому, чтобы подыскать и себе невесту в семье Клари.

Жена Жозефа отличалась добротой характера, но страдала от прыщей, и ее никак нельзя было сравнить с младшей сестрой – Дезире, которой в ту пору исполнилось шестнадцать лет.

О Дезире часто говорили как «о легкомысленной кокетке» и «совершенной пустышке». Ее портрет позволяет согласиться и с менее благосклонной оценкой, потому что, хотя она и обладала некоторым мрачным очарованием, в выражении ее лица отсутствует живость. Мадам Жюно, очень хорошо знавшая ее, говорила, что у нее бесцветный характер и, «хотя она и была безобидной, она в то же время не обладала ни малейшей привлекательностью». Но как показали события, для Наполеона знакомство с ней оказалось отнюдь не безобидным. В конечном итоге, выйдя замуж за самого заклятого из его врагов, она не простила ему того, что он не проявил большей настойчивости в ухаживании за ней.

Перспективы Наполеона в этот период все еще оставались неясными, несмотря на успех в Тулоне. Он отличился в битве и поднялся до ранга командира бригады, но волна террора спадала. Робеспьер был мертв, и личная дружба Бонапарта с братом тирана превратилась в препятствие для дальнейшего продвижения при сменившей Робеспьера ущербной банде прожженных интриганов вроде Барраса и нерешительных плутов типа Тальена.

Сам Бонапарт невысоко оценивал свои шансы и был склонен скорее заботиться о собственной безопасности. Он бросал завистливые взгляды на семейное счастье Жозефа. «Какой счастливчик этот плут Жозеф», – писал он. Мы узнаем, что в определенный период, предшествующий его следующему взлету, он писал Жозефу и уговаривал брата похлопотать за него перед Дезире.

В июне 1795 года он все еще докучал своему брату по поводу Дезире. Но то ли потому, что вторая дочь торговца мылом действительно оказалась кокеткой, то ли затянувшееся отсутствие Наполеона, но что-то помешало дальнейшему развитию романа.

Из Италии Бонапарт писал Жозефу, что Дезире попросила его прислать свой портрет, и он заказал для нее такой портрет. Наполеон добавляет: «Можешь отдать этот портрет ей, если она того пожелает, или оставь его у себя».

Вскоре после этого он горько сетует на то, что не получил от Дезире никаких известий, и позже все еще донимает своего брата просьбами объяснить причину ее молчания. Несчастный Жозеф не знал, как поступить с предполагаемым сватовством. Говорят, что семейство Клари выступало против этого и что отец Дезире, когда его прощупывали насчет подобной перспективы, фыркнул: «Нет, нет! В семье довольно и одного Бонапарта!»

Жозеф, которого, несомненно, задело такое замечание, отрицал, что оно вообще произносилось, отмечая, что его тесть за год до мнимого высказывания уже скончался. Но очевидно, что семейство Клари к ухаживаниям Наполеона относилось без особого энтузиазма. С какой стати они должны были поступать иначе? Жозеф оказался не особенно престижным приобретением. Уже вскоре он занялся одной из форм непристойного поведения, соответствовавшей его деревенской натуре, – стал волочиться за смазливыми бабенками. Это был грузный, тупой, неумелый парень, обреченный на то, чтобы все последующие двадцать лет им помыкал его ужасный братец. И только когда Наполеона надежно запрятали на острове Святой Елены, Жозеф набрался смелости называть вещи своими именами. Пачки наполеоновских писем о Дезире, должно быть, причинили ему такие же мучительные страдания, как и принудительное пребывание на тронах, которые он занимал при императоре.

Он поступил так, как свойственно многим людям в подобных обстоятельствах – не шевельнул и пальцем. Несмотря на это, Наполеон еще в одном письме к своему жалкому брату выражает негодование по поводу неспособности Жозефа помочь ему добиться решения. «Я получил письмо от Дезире, которое, кажется, написано столетия назад, – замечает он и раздраженно добавляет: – Ты ни словом не обмолвился о нем!»

Читая между строк этого письма и судя по дальнейшему поведению Дезире, можно с определенностью сказать, что Наполеон невиновен в том, что отказался от этой молодой дамы. На самом деле случилось так, что летом 1795 года она одновременно соглашалась и отвергала его и не очень старалась преодолеть сопротивление своей семьи этому альянсу.

Потом, когда Наполеон неожиданно приобрел большую известность, сумев спасти членов Директории, окруженных в Париже толпой, она (а также, вполне вероятно, ее мать) горько сожалела о своих сомнениях, но было уже слишком поздно. Наполеон не только отчаянно влюбился в утонченную женщину, но и достиг такого уровня в своей карьере, когда выбор жены приобрел для него особую важность.

Дезире была провинциалкой. Игривая и неопытная, она к тому же говорила с сильным марсельским акцентом. Из нее не вышла бы такая партнерша, которая могла бы оказать большую поддержку человеку, мужество и быстрота действий которого только что спасли правительство и который теперь определенно далеко продвинется в иерархии республиканской армии. Правда, он все еще оставался бессребреником, и приданое от семьи Клари, если бы ему удалось получить его, было бы как нельзя кстати. Однако в тот конкретный момент больше, чем деньги, ему нужен был кто-то с положением во влиятельных кругах, кто-то известный в высших сферах, человек, который повлиял бы на его парижское начальство и помог получить важный командный пост.

Жозефина Богарне, вдова жертвы гильотины, идеально подходила для такой роли. Прежде она была любовницей Барраса, в то время наиболее влиятельного человека во Франции.

А что случилось с той девушкой, Дезире, запоздалость которой в любви лишила ее столь великих предначертаний, но, как обернулось на практике, не затронуло ее способности породить наследственную цепочку принцев?

Наполеон не забыл о ней и относился с терпеливостью и щедростью, которые берег для каждой женщины, затронувшей его сердце.

В 1797 году, когда весь мир сотрясали его невероятные успехи в новом стиле военного искусства, когда он стал любимцем Франции и светлой надеждой республиканского движения повсюду, он вспомнил, что она все еще не замужем, и направил к ней красивого молодого воина, генерала Дюфо, с теплым рекомендательным письмом.

«Дюфо, – говорилось в письме, – выдающийся офицер, человек исключительного характера», а дальше он продемонстрировал образец своего умения сватать, чем любил заниматься: «Брак с ним был бы очень выгоден!»

На деле доказать это не удалось, потому что, хотя Дезире и поняла намек и поторопилась как-то компенсировать свой просчет, согласившись обручиться с послушным Дюфо, однако несчастного храбреца изрубили на куски во время народного восстания в Риме в том же 1797 году.

Потеря двух возможных столь блистательных мужей в течение почти двух лет причинила недалекой Дезире такое большое горе, что она со слезами отвергла целую вереницу предложений о сватовстве. И это сказалось на ней отнюдь не плохо, потому что в конечном итоге она остановила свой выбор на генерале Бернадоте, который в то время был наиболее чванливым соперником Наполеона.

Так было лучше для них обоих. Наполеон всегда сохранял теплые к ней чувства, и потому его слегка мучили угрызения совести, так как любовь к ней быстро остыла после его встречи с Жозефиной. Он покровительствовал Дезире и ее мужу вплоть до того момента, когда Бернадот принял предложение шведов стать наследником трона их бездетного короля.

Дезире очень умно использовала свое влияние на первого консула. Поторопилась встретиться с Наполеоном по его возвращении из Египта. Он стал крестным ее сына Оскара. Он и сам мог бы прийти в восторг от такого сына. Наполеон повысил Бернадота до звания маршала, а позже присвоил ему титул принца. Он предоставил им все, чего они желали, и ради жены Бернадота простил ему все интриги и провалы на полях сражений.

Несмотря на все это, ни сама Дезире, ни ее презренный муж никогда не простили императора. Она – потому что тот не женился на ней, а он – потому что оставался должником Наполеона весь период его императорского правления.

Теплые чувства Наполеона к ним подвергались большим испытаниям, и порой небольшие язычки пламени любви к ним, которые продолжали гореть в его сердце, совершенно угасали под действием холодного душа неблаговидных поступков Бернадота, его высокомерия, некомпетентности и, больше всего, отвратительной неблагодарности последнего.

В 1813 году, когда на империю начали ложиться тени, этот человек, всем обязанный Великой армии и ее кормчему, направил своих шведов в лагерь союзников, которые и так превосходили французские войска в соотношении три к одному. Приятно отметить, что его старые товарищи по оружию никогда не забыли этого его предательства и он не получил награды, о которой мечтал, – освободившегося трона Наполеона. Они вместе с женой неохотно покинули Париж, занятый русскими казаками и уланами, и отправились в свою северную столицу, где и скончались спокойно в своих удобных постелях.

Желающие могли бы покопаться в истории, чтобы отыскать нечто подобное такой низости.

Глава 5
Всепоглощающее дело жизни

В мае 1795 года, спустя восемь лет после своего пребывания в гостинице «Шербур» в бытность бравым лейтенантом, Наполеон Бонапарт вновь шагал по улицам Парижа, на сей раз как бравый генерал.

Он находил, что за эти годы город сильно изменился. В 1787 году Париж кишел умирающими с голоду идеалистами, а в 1795 году его заполнили умирающие с голоду оппортунисты. Риторика и возвышенные сантименты все еще эхом отдавались в клубах и кафе. Мужчины и женщины, которые выбили пыль из европейских династий, продолжали обращаться друг к другу со словами «гражданин» и «гражданка», а также думать об обществе с позиций свободы, равенства и братства. Вместе с тем их внешний вид претерпел большие и глубокие изменения с тех пор, как пала Бастилия. Огромное их большинство теперь волновали не столько доктрины прав человека, сколько будничная экономика нормального трехразового питания и шансы проглотить эту пищу по возможности комфортно.

Каждый, начиная от уцелевших после репрессий людей Конвента до последних копьеносцев из лачуг Сен-Антуана, до отвала насытился революцией. Всем до тошноты надоели патриотические речи, хлебные бунты и узаконенное убийство. Политиканы мечтали только о передышке, чтобы закрепиться на доходных постах. А народ жаждал только хлеба, возможности вернуться к работе и правительства, которое было бы достаточно стабильным, чтобы закрепить два несомненных завоевания революции – разрыв феодальных пут и открытие возможностей для талантливой и честолюбивой молодежи.

Париж проголосовал бы даже за возвращение Бурбонов, лишь бы эти исключительно глупые изгнанники имели достаточно здравого смысла, чтоб гарантировать выполнение таких простых требований.

Наполеон изменился тоже. Быстрое продвижение по службе после того, как он внес свою лепту во взятие Тулона, подогрело его аппетит к власти. Он захотел как-то реализовать свою карьеру и установить разумное руководство над глупцами, негодяями и перестраховщиками, засевшими на постах исполнительной власти в столице. Повсюду вокруг него стоял хаос, Наполеон же ненавидел хаос. Вот почему он наотрез отказался возглавить армию на западе страны и увязнуть в братоубийственной войне против крестьян Вандеи, сохранивших верность казненному королю.

Война на западе стала кладбищем воинских репутаций. Хотя верно и то, что генералов, проваливших дело в этих районах, больше не посылали автоматически на гильотину. После завершающего потрясения термидора в июле предыдущего года у парижан появилось глубокое отвращение к гильотине. Однако все равно в гражданской войне никто не добился славы, и Наполеон, которому скоро должно было исполниться двадцать шесть лет, предпочел окопаться в столице, пока не определит точное направление очередного прыжка.

Решение было не столь уж легким и не столь безобидным, как кажется. Прыжки в то время многие совершали во всех направлениях, и никто не знал, на что можно напороться.

Две наблюдательные женщины оставили нам письменные зарисовки Наполеона, каким он предстал перед прохожими в этот момент его жизни, и оба наброска получились удивительно схожими.

«Это было самое худощавое, исключительное в своем роде существо из всех, с кем я встречалась», – пишет одна из них и продолжает описывать, как свисали его тонкие волосы, касавшиеся плеч, «подобно отвислым ушам гончей». Эта картина отнюдь не создавала впечатления мрачного гения, что стало предметом сомнений, возникающих у дамы, столкнувшейся ночью на окраине леса с темной личностью! Его шинель была протерта, а выглядел он внешне измученным и неопрятным. Несмотря на это, на обеих дам сильное впечатление произвело «необыкновенное свечение в выражении его лица», «мягкие линии его рта» и его «необыкновенная покоряющая улыбка».

В течение всей его жизни люди всегда замечали эту улыбку. Приближалось время, когда Европа станет ждать ее появления с таким же нетерпением, с каким дети ждут весеннего солнца.

Было в нем и кое-что еще, что заметили эти дамы. Он совсем не надевал перчаток, хотя щеголи уже начали ходить с напыщенным видом и патриотические клочки материи, символизирующие поддержку революции, стали выходить из моды. Но все дело в том, что он не мог позволить себе приобрести перчаток, как и хороших ботинок, поэтому он делал вид, что презирает высококачественную одежду, которая недостойна солдата и мужчины.

Несмотря на лихорадочную веселость и почти истерическое увлечение парижан удовольствиями и вседозволенностью, Париж все равно произвел на Наполеона большое впечатление, особенно женщины, молодые, красивые, утонченные женщины, подобные мадам Тальен, повсеместно известной как «наша дама Термидора» из-за романтической роли, которую она сыграла в прекращении террора и освобождении заключенных.

«Только здесь, – писал Бонапарт, – среди всех других мест на свете женщина может помышлять о власти. В Париже женщине требуется всего полгода, чтобы узнать, что ей полагается и какой в действительности может быть ее империя! Здесь женщины прекраснее, чем где бы то ни было еще в мире. Они – всепоглощающее дело жизни в Париже!»

И это было действительно так. «Наша дама Термидора» держала себя по-королевски среди депутатов, спекулянтов и банкиров в своем псевдосельском доме на Курс-ла-Рен. Именно она после террора ввела новые модели из прозрачного миткаля, которые носили по-гречески, когда женщина обнажалась больше, чем при любых других фасонах после фигового листка. Она была в самом расцвете, в возрасте двадцати одного года, и обладала безмятежной красотой, заставлявшей стойких мужчин, подобных банкиру Уврару, ползать у ее ног. Это она командовала мужчинами на спектакле «Прекрасные», с их фантастическими шляпами, чудовищно поднятыми галстуками и полосатыми панталонами. Именно Тереза Кабаррус, теперь гражданка Тальен, царствовала в салоне Барраса, главного наследника Робеспьера, потому что ее игра в «Ангеле милосердия» покорила воображение всего Парижа. Ликующая толпа приветствовала ее повсюду, где бы она ни появлялась.

Бонапарта автоматически не приняли в это бесполезное, но закрытое для посторонних общество. Его свиток судьбы слегка развернулся в Тулоне, но недостаточно. Он все еще находился за рамками, потрясая своими «ушами гончей» и засовывая в карманы руки без перчаток, в то время как другие солдаты, герои вроде Гоша и Жубера, оказались в центре внимания. Он ждал своего часа. К тому времени он уже проникся уверенностью в том, что его час придет.

Его час пришел осенью, когда Париж, доведенный до неистовства в очередной раз голодом и обесцененными деньгами, поднялся на стороне роялистов и угрожал сбросить Директорию.

Коррумпированные политиканы завопили в дикой панике, призывая на выручку меч, и увидели терпеливо ожидающего поблизости Наполеона.

Своим знаменитым наскоком он тут же разметал новую революцию, и члены Директории, вздохнув с облегчением, приняли его в свой круг как равного.

Свиток развернулся еще на несколько дюймов, и Наполеон, помимо того что вышел на широкую дорогу судьбы, обрел себе также и жену!

К тому времени он много думал и говорил о бракосочетании. Он делал это так назойливо и так нетактично, что друзья его стали гадать, уж не ранили ли в голову этого невысокого и неопрятного человека на холмах под Тулоном.

Вскоре по приезде в Париж он бросился к мадам Пермон, вдове, даме примерно лет на двадцать старше его, оказавшейся его единственным другом вне стен казармы.

Гостеприимная, приятная семья Пермон дружила с матерью Наполеона, ведь мадам Пермон, веселая, хорошо сохранившаяся матрона со взрослыми детьми, была выходцем из их родной деревни на Корсике.

В стесненные годы его учебы в академии эта очаровательная женщина из кожи вон лезла, чтобы проявить доброту к этому одинокому юноше, и теперь он хотел во сто крат отплатить ей добром.

Вскоре после смерти мужа мадам Пермон Наполеон предложил ей «сходить в театр, чтобы подбодрить ее», и там, к огромному удивлению несчастной мадам Пермон, он предложил тройное бракосочетание Пермонов и Бонапартов!

По мысли Наполеона, сын мадам мог бы жениться на его сестре Полине, дочь мадам Лоретта (ставшая позже знаменитой мадам Жюно) – стать супругой одного из его младших братьев – любой вариант подошел бы, а он сам (тут Наполеон сделал глубокий вздох) женился бы на самой вдове, на мадам Пермон!

Почти минуту пораженная мадам Пермон молча глазела на него. Потом на помощь пришло ее чувство юмора, и она, привалившись к перегородке ложи, залилась неудержимым смехом.

Понятно, что Наполеон воспринял ее реакцию с досадой, и не скрывал этого. Как только мадам Пермон успокоилась, он заметил, что возраст его предполагаемой невесты не имеет для него абсолютно никакого значения, потому что, «хотя ее сыну уже двадцать пять лет, сама она определенно выглядит не старше как на тридцать!».

Это тронуло материнское сердце мадам Пермон, и, похоже, ей не составило труда отговорить его от такого прожекта, так как известно, что после он стал выяснять возможность женитьбы на еще более зрелой даме, разбитной мадемуазель, директрисе театра в Пале-дю-Руайяль.

Веских подтверждений такого предположения не существует, но оно, конечно, созвучно настроению маленького корсиканца в тот момент. Баррас в своих ненадежных мемуарах затрагивает эту тему и даже утверждает, что познакомил эту пару с целью сосватать их. Он добавляет также, что веселая старая актриса еще не достигла семидесяти и, несмотря на возраст, «сохранила крепость», что не свойственно старикам». Баррас мог достоверно судить об этом, потому что именно в тот период переспал с нею.

Примерно в то же время дорогу Наполеону перешла другая авантюристка – не кто иная, как знаменитая англичанка Грейс Далримпл, которая побывала в любовницах как у принца Уэльского, так и у герцога Филиппа Эгалите из Орлеана.

Филипп закончил свои дни на гильотине (именно он посоветовал Сансону, палачу, не заставлять его снимать башмаки, потому что «они легче сойдут с ног, когда он будет мертв»). И в самый разгар террора миловидная англичанка Грейс также оказалась в тюрьме, дожидаясь последнего вызова.

Тюрьмы в то лето до отказа были забиты красавицами, и Грейс уцелела благодаря той же отсрочке, что и мадам Тальен и Жозефина Богарне. Вскоре она присоединилась к этой парочке в отвлекающей игре заколдованного Парижа.

Редактор мемуаров Грейс Далримпл утверждает, что Наполеон включил ее в свой залп выпущенных наугад предложений о сватовстве, которые все оказались неудачными. Но с такими же утверждениями позже выступало большинство женщин, с которыми встречался Наполеон. Поэтому не следует особенно доверять таким заявлениям.

Однако нет сомнений в том, что когда он решительно отказался от миниатюрной нерешительной Дезире, то проникся такой же решимостью жениться, которую проявит вскоре при изгнании австрийцев из Италии. Благодаря простому случаю круг его знакомых расширился, и он был представлен вице-королеве салона мадам Тальен, тридцатидвухлетней вдове Жозефине Богарне.

При виде ее неопределенное, но страстное его желание обрести семейное блаженство, что проявлялось в его вкусах и воздыханиях повсюду, превратилось в ураганный порыв, который сбил с ног отнюдь не горевшую взаимным желанием даму и наконец-то подарил эмоциональную отдушину его закупоренным с детства чувствам. В объятиях красивой креолки его страсть перестала быть предметом фарса. Она вышла на орбиту классической любовной истории.

Глава 6
«Как странно ты влияешь на мое сердце…»

Кто же такая эта практичная величавая женщина, вдохновившая многих на самые нежные любовные письма в истории бракосочетаний? Почему ее имя навечно соединилось с Наполеоном, даже в современных телевизионных сюжетах и в шутках пивных баров?

Она была уже матерью четырнадцатилетнего мальчика и двенадцатилетней девочки, когда впервые привлекла к себе восхищенный взгляд генерала в потертой шинели. Она была скорее статной, нежели красивой, грациозной, нежели пленительной. Обладала хорошей фигурой, приятным голосом, правильными чертами лица и на редкость плохими зубами. Настолько плохими, что она научилась смеяться, не показывая их. Она знала все, что необходимо знать, чтобы в самом выгодном свете демонстрировать свои привлекательные стороны. Бог наделил ее изысканным вкусом, никогда не позволявшим ей надевать вещи, которые не шли ей. Житейски сообразительная, Жозефина не отличалась глубоким умом. Могла написать неплохое письмо, но это составляло вершину ее образовательной подготовки. Отличалась исключительно добрым сердцем, почти никогда не нервничала и абсолютно не уделяла внимания экономному ведению домашнего хозяйства. До последнего дня своей жизни она была абсолютно неспособна к экономии средств. Деньги сыпались сквозь ее пальцы, как пригоршни мелкого песка. Она сохраняла верность своим друзьям, но в моральном плане отличалась удивительной непоследовательностью. Для женщины со столь развитым умением одеваться стильно и в меру применять косметику, что и как говорить нужным людям и изящно отделываться от ненужных удивительно, что она становилась неразборчивой, когда дело касалось выбора любовника. Похоже, она заводила сожителей таким же манером, каким приобретала драгоценности, и, когда добивалась своего, вещь переставала интересовать ее.

Разойдясь со своим первым мужем, она стала жить так, как ей нравится. Стала любовницей генерала Гоша, пока находилась в тюрьме, но как только миновала угроза попасть на гильотину, она сразу же переметнулась к Баррасу. В первое время своего замужества за Наполеоном она, несомненно, заводила себе других любовников, однако сдается, что она никогда не рассматривала интимную близость как нечто сколько-нибудь важное в повседневной жизни женщины. Это тем более удивительно, когда узнаешь о ее исключительных качествах любовницы. После ее первого импульсивного и щедрого отклика на страстный порыв Наполеона ее новый возлюбленный писал: «Я пробуждаюсь, переполненный тобою. Твой образ и пьянящая прелесть будоражат мои чувства. Милая и несравненная Жозефина, как странно ты влияешь на мое сердце… посылаю тебе тысячу поцелуев, но не шли мне свои в ответ, потому что от них мою кровь охватывает пламя!»

Такой реакции вряд ли следовало бы ожидать от молодого и темпераментного итальянца, если бы он провел ночь с не ответившей ему взаимной страстью женщиной. Скорее это неопровержимое доказательство отличного знания Жозефиной тайн любви и ее стремления покорить мужчину всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

Жозефина Ташер де ла Пагери научилась как следует удовлетворять мужчин в самой трудной из школ – в браке с человеком, считавшим ее ниже себя в социальном отношении.

Ее дед, выходец из аристократического семейства округа Буа, был одним из тех неудачников, какие появляются в каждом поколении аристократов. Он и его старший сын, отец Жозефины, отличались леностью и никчемностью, хорошо умели только брать деньги взаймы, но без отдачи. Дед Ташер использовал свои аристократические связи в качестве резервного актива. Другого у него никогда не было, он ничего не приобретал. Как и большинство людей его типа, на поиски лучшей жизни он отправился за океан, поселившись на принадлежавшем Франции острове Мартиника. Но даже и здесь, в солнечном раю, населенном такими же, как он сам, авантюристами да рабами, оказался гнетуще пустым местом, а сын его, как две капли воды напоминавший своего батюшку, был типичным бездельником из родовитой семьи, который довольствовался тем, что для пропитания попрошайничал. И был в этом отношении настоящим экспертом.

Жозеф попытался найти себя на солдатском поприще, но не очень настойчиво. Он уехал с острова подростком, а через несколько лет возвратился, достигнув лишь звания лейтенанта. У него не оставалось иного выхода, как жениться на девушке, родители которой могут дать за ней много денег. К его счастью, на острове жили люди, для которых аристократическое происхождение в выборе зятя значило больше, чем предприимчивость.

Он женился на дочери другого аристократа и переехал жить на плантацию своего тестя, но в 1766 году, когда его дочь Жозефина была еще ребенком, ураган разметал их поместье, и семье, подобно ирландцам, пришлось поселиться в амбарах, где хранился сахар.

Лейтенант воспринял ураган как знак свыше. Он улыбнулся, зевнул и пожал плечами. Жозеф не стал восстанавливать плантацию или строить себе новый дом – он стал бродягой, перебивающимся случайными заработками, идеальным прообразом героев рассказов Сомерсета Моэма. Он, несомненно, наслаждался остатком своей жизни, потому что, оставаясь в солнечном крае, абсолютно ничего не делал – только ел, спал, играл, болтал или попрошайничал. Он постоянно ходил в долгах, чем снискал себе на острове скверную репутацию.

Несмотря на беспросветную нищету, детство Жозефины выдалось необычайно счастливым.

Ее не связывали никакие правила поведения, она росла как дикая газель, носясь по роскошному острову с почти нетронутой природой. Круг ее друзей составляли исключительно дети негритянских рабов, боготворившие ее, как маленькое белое чудо, как божество, которое могло снизойти до их уровня, не нарушая деления людей на касты.

Восторгаясь прелестью природы, страстно увлекаясь цветами и бабочками, не получающая образования и ни в чем не ограничиваемая своими родителями, она шумно веселилась в годы своего неповторимого девичества до того самого момента, когда достаточно подросла, чтобы быть отправленной в монастырскую школу в Форт-Руайяль.

Здесь в течение последующих четырех лет она научилась некоторым азам дамской науки – пению, танцам, чтению, письму и игре на гитаре, – но во всех этих областях не проявила заметных способностей. Бальные танцы не пришлись ей по вкусу, показались слишком формальными. Единственная музыка, которая была мила ее сердцу, заключалась в прищелкивании языком женщин на плантации и в безудержном смехе их детей.

Однако судьба отмачивала для нее целый пучок розог, одна из которых была заготовлена в родных местах. На том же острове воспитывала своих детей другая аристократическая семья, и один ребенок был предназначен сыграть ключевую роль в жизни Жозефины.

Александр Богарне, старший сын губернатора, был на три года старше Жозефины. Они встретились друг с другом еще детьми, но, когда растущей на природе Жозефине исполнилось семь лет, отец Александра, имевший другие понятия о воспитании детей, отправил своего отпрыска во Францию, чтобы дать ему хорошее образование.

К тому времени, когда Жозефина закончила монастырскую школу, Александр превратился в привлекательного семнадцатилетнего молодого человека. Значительную часть своего отрочества он прожил в доме герцога Рошфоколда и именно там впитал в себя либеральные идеи, которые помогли ему занять высокое положение в обществе, а впоследствии стоили ему жизни.

Вскоре после того, как ему исполнилось семнадцать лет, он поступил на службу в армию и в семье решили, что самое время подумать о его женитьбе.

На выбор невесты повлияла блистательная родственница де ла Пагери, член семьи Ташер, которой удалось примазаться к семье Богарне еще в то время, когда отец мальчика служил губернатором на Мартинике, за несколько лет до рождения Жозефины. Это была ловкая операция и отличное приобретение для семьи, которая все еще продолжала ютиться в сахарных амбарах и ждать, когда появится какой-нибудь добрый дядя и перестроит им поместье.

Первый выбор пал на младшую сестру Жозефины, которая умерла от лихорадки, прежде чем завидное предложение дошло до Вест-Индских островов. Поскольку самая младшая дочь наотрез отказалась уезжать от матери, Жозефина, издалека почувствовав возможность роскошной жизни, тут же вызвалась заполнить брешь и стать невестой и принялась паковать свои небогатые пожитки.

Отец (который, несомненно, сильно обрадовался увеселительной поездке с оплатой всех расходов) вместе с дочерью отплыли в октябре и высадились в Бресте в следующем месяце. Здесь их встретила сваха, проворачивавшая это бракосочетание, и молодой жених, которого разочаровала внешность невесты, но зато приятно удивил ее мягкий характер.

Пара обвенчалась в Париже в декабре и поселилась в доме маркиза Богарне. Жозефине, только что покинувшей плантацию, наверное, показалось, что она попала во дворцы Аладдина.

Однако разочарование не заставило себя ждать. Абсолютно неприспособленная к жизни в аристократической среде и не имеющая в своем распоряжении никаких средств, кроме молодости, свежести и природного умения одеваться, она быстро надоела своему супругу, и он, пренебрегая маленькой креолкой, вскоре потянулся к обществу более утонченных девушек.

Сцены со слезами (в будущем такие сцены Жозефина будет устраивать дюжинами в покоях Тюильри) не расстраивали ее мужа так, как впоследствии огорчали Наполеона, но ее бесконечные слезы сводили с ума молодого человека, и через полгода после женитьбы он с радостью поменял ее общество на службу в полку. Писал ей длинные нравоучительные письма, советовал – а он был оптимистом – учиться и набираться ума-разума.

Первого ребенка Жозефины назвали Эженом. Он родился в 1781 году. Двумя годами позже родилась дочь Гортензия, но дети не могли поправить уже пошатнувшийся брак. Вскоре Александр Богарне нашел амбициозную любовницу и стал прикидывать возможность развода.

Его семья открыто заняла сторону Жозефины, но, несмотря на их возражения, Александр добился расторжения брака и по возвращении из-за границы стал жить со своей любовницей.

Жозефина получила средства на содержание и временную опеку над обоими детьми.

Несчастная и подавленная всем, что произошло, она провела год в убежище, которое содержалось для женщин-аристократок, жизнь которых пошла кувырком.

Она поступила как нельзя лучше. В убежище, монастыре Пантемон, она всего за несколько месяцев выучилась всему тому, чего желал ей муж, когда она приехала к нему шестнадцатилетней невестой. Таким образом, она почти случайно освоила манеры и обычаи аристократического общества, а в поисках дополнительного образования Жозефина отправилась в Фонтенбло, где не отвернувшийся от нее тесть владел большим заведением.

Она не принадлежала к числу женщин, которые сидят и горюют об ушедшем. Когда прошло первое потрясение от расстроившегося брака, она вовсю стала наслаждаться свободой и значительными средствами, которые суд определил ей. По слухам, она пользовалась в Фонтенбло и другими утешениями, и ввиду легкости, с которой приняла чуждый условностей стиль жизни периода революции, это представляется вполне вероятным. Однако она оставалась преданной своим детям и настолько доброжелательной ко всем ее окружавшим, что скоро приобрела много хороших друзей.

За год до того, как грянула революция, она отправилась навестить свой любимый остров Мартиника, прихватив с собой дочь Гортензию. Примерно в то же время скончался ее отец, и ей пришлось прожить в родных краях два года. Когда Жозефина возвратилась в Париж в 1790 году, революция была в самом разгаре. Ее заблудший муж Александр успел публично изложить свои принципы и уже приобрел известность среди сторонников небольшой группы французских аристократов, поддержавших идею провозглашения конституции английского образца.

Хаотическое состояние дел в стране помогло мужу и жене в какой-то степени уладить личные разногласия и стать почти друзьями в своих взаимоотношениях. Они продолжали жить раздельно, но часто встречались, и виконт, ставший к тому времени депутатом Национальной ассамблеи и игравший какую-то роль в формировании нового общества, быстро заметил перемену, происшедшую в характере его жены за годы их разлуки.

Теперь она стала элегантной женщиной двадцати восьми лет, известной в обществе, в котором оба вращались, такими качествами, как грациозность, очарование и ласковость в обращении. Когда королевская семья предприняла свою знаменитую попытку бежать из страны, Александр на некоторое время превратился в фактического руководителя Ассамблеи. Когда же царствующие дворы Европы объявили Республике войну, он поменял председательский молоток парламента на саблю и поспешно отправился на фронт.

Жозефина поддерживала с ним тесные связи, но столь умеренный деятель, как Александр, вскоре утратил свое влияние на публику. Темпы революционного брожения нарастали с каждым часом, так что Жозефине постоянно приходилось использовать свое влияние для спасения друзей от заточения в тюрьму за страшное преступление – отсутствие духа гражданского патриотизма.

Чтобы скрыть свой возрастающий ужас перед лицом таких событий, как страшная кровавая бойня в сентябре 1792 года, она украсила витрину своего республиканского магазина разной принятой тогда пропагандистской мелочовкой, а своих детей, рожденных в аристократической среде, отдала в ученики плотнику и портнихе.

Но это не помогло. Порочная спираль экстремизма не знала удержу, и, когда жирондисты пали и «революция начала пожирать своих собственных детей», генерала Богарне арестовали и бросили в тюрьму Ле-Карм.

Реакция Жозефины оказалась типичной для женщин ее типа. Вместо того чтобы не высовываться и не навлечь на себя такую же участь, она перевернула все вверх дном и поставила всех на ноги, чтобы вызволить супруга. Неминуемым результатом стало то, что не прошло и месяца, как она тоже оказалась за решеткой, ожидая вызова в суд, который стал бы не чем иным, как прелюдией к смерти.

Все парижские тюрьмы были переполнены, и Ле-Карм не являлась исключением. В казематах содержались вместе бывшие аристократы, подобные Александру, скромные мелкие торговцы, навлекшие на себя злобу какого-нибудь влиятельного человека, бывшие слуги из королевского окружения и мелкие помещики, неудачливые солдаты Республики, повара, парикмахеры, журналисты, поэты и несколько настоящих преступников.

Преобладала атмосфера чрезвычайщины. Когда заключенные оказывались уже в стенах тюрьмы, им разрешалось поселяться смешанно (для одиночного содержания не было условий), принимать друзей, находившихся на свободе, и даже заниматься любовными шашнями в душных камерах и без уединения.

На время Жозефине удалось забыть об ужасах близкой смерти, вступив в любовную связь с генералом Гошем. Ее муж в свою очередь воспылал романтической страстью к другой женщине-заключенной. Но между собой муж и жена оставались в добрых отношениях. Перед перспективой гильотины, на которой каждый вечер погибали все новые группы знакомых узников, собственные семейные перебранки представлялись им мелочными.

Лезвие гильотины продолжало падать на шеи обреченных. К концу июня выкрикнули и имя Александра. Его вызвали в трибунал, скорый суд приговорил к смерти, и на следующий день приговор привели в исполнение. Собственное ужасное положение притупило горе Жозефины. Она постоянно рыдала, совершенно не выказывая выдержки, на которую оказалась способна большая часть заключенных.

Повсюду в Париже знаменитые и малоприметные люди ждали своей очереди «чихнуть в мешок», как выразился один якобинец-террорист, и каждый вечер группа конвоируемых обреченных брела к гильотине, возвышавшейся на просторной открытой площади, известной ныне как площадь Согласия.

Пали почти все жирондисты, так же как и Дантон со своими друзьями, обезглавленными за непростительное преступление – умеренность. Революция переросла в страшную игру с роковой рулеткой, когда абсолютно никто, даже сами палачи, не осмеливались предсказать, кто останется в живых после этой бойни.

Конец наступил неожиданно, 27 июля 1794 года (9 термидора по республиканскому календарю).

Страшась своей собственной неминуемой гибели, группа негодяев арестовала Робеспьера и его окружение и гильотинировала их всех менее чем за двадцать четыре часа. Эта группа абсолютно не собиралась прекращать террор. Ее члены пошли на такой шаг ради спасения своих собственных шкур. Однако теперь парижане с лихвой получили кровопускание. Его уже давно можно было бы остановить, если бы жертвы не выказывали на плахе такого мужества, а вопили бы и рыдали, как это делала Жозефина в Ле-Карме. А термидорианцы вдруг с недоумением обнаружили, что огромное большинство сограждан принимают их за спасителей и освободителей от тирании.

Они сделали то, чего в сложившихся обстоятельствах могли от них ждать. Они приняли полученную в кредит благодарность, приукрасили свой фасад, сформировали Директорию и арестовали прежних своих сообщников с сомнительной репутацией: таких скотов, как Карье, организатора массовых убийств в Нанте, и садистов вроде Ле Бона, кровавого палача Арраса.

Тюрьмы быстро опустели, и среди первых узников, освещенных лучами солнца, оказалась Жозефина. Она перенесла в тюрьме страшное испытание, научившее ее очень многому, и немедленно стала подыскивать себе покровителя.

Под конец Жозефина, должно быть, поняла гораздо больше, чем хотели научить ее монахини в далеком монастыре или что внушали ей неуравновешенные фрейлины монастыря Пантемон. Замахиваясь на многое, она заручилась интересом Барраса, видной личности во Франции. И вскоре она, не имевшая прежде запасной смены белья, разместилась в приятном доме на улице Шантерен, с каретой и парой рысаков из конюшен казненного короля в придачу!

В приобретении этого экипажа проявилась какая-то мистическая справедливость. Уезжая на фронт два года назад, ее муж Александр передал армии на Рейне свой собственный экипаж и пару лошадей.

Жозефина сполна воспользовалась выпавшим на ее долю счастьем. Перспектива смерти чудесным образом отпала, и теперь ей хотелось лишь расслабиться, вновь надевать красивые наряды, ходить на приемы, сплетничать и поскорее забыть отвратительное прошлое.

Генерал Гош, ее тюремный любовник, оказался весьма полезным приобретением. Его освободили одновременно с ней, и он услужливо взял в свой штат сотрудников четырнадцатилетнего сына Жозефины Эжена. Гортензию же сплавили к мадам Кампань, в знаменитую школу для девочек в Сен-Клу. И жизнь легко потекла дальше, пока на сцене не появился некий миниатюрный генерал с Корсики, чересчур заряженный эмоционально, с прической, похожей на уши гончей. Покровитель Жозефины Баррас призвал его для предотвращения вспышки еще одной революции.

Характер встречи этих двух не похожих друг на друга людей столь же странен и романтичен, сколь и все остальное, связанное с жизнью Жозефины.

Когда повстанцев разметали из стратегически точно размещенного Наполеоном орудия, генерал Бонапарт принял мудрое решение разоружить городские кварталы. Если бы кто-нибудь додумался сделать это раньше, то революция, возможно, влилась бы в спокойное русло уже в те дни, когда король был еще жив и сохранялась возможность для принятия вполне сносной конституции.

Среди сданного оружия оказалась сабля Александра Богарне, которую принесла законопослушная Жозефина, как любовница консула Барраса горевшая желанием показать народу пример. Однако ее сын, в жилах которого текла кровь воина, тут же обратился к Бонапарту с просьбой отдать оружие ему. Торжествующий маленький генерал был потрясен манерой поведения подростка и сразу же возвратил ему саблю отца. Жозефина, никогда не упускавшая возможности воспользоваться удобным случаем, вроде представившегося ей в тот момент, тут же посетила Наполеона, чтобы поблагодарить его за любезность.

Один взгляд, одно слово благодарной признательности этой женщины – и Наполеон без ума влюбился в нее. Через несколько дней он нанес Жозефине ответный визит. А через месяц она уже стала его любовницей и не могла приложить ума, как уклониться от предложения стать его женой!

Почему же эта праздная, милая, опытная куртизанка согласилась выйти за Наполеона?

Неужели его неистовые ухаживания пробудили в ней какой-то искренний отклик? Или она абсолютно не чувствовала себя в безопасности и потому готова была ухватиться за возможность выйти замуж за человека, горевшего желанием предложить ей и двоим ее детям свою защиту и дом в городе, свихнувшемся с ума?

Из писем того времени, которые приписывают ей, можно заключить, что оба предположения неверны: на деле ей ужасно не хотелось уступать его назойливым домогательствам, даже несмотря на циничный совет Барраса. Она начинала надоедать Баррасу, и ему хотелось навсегда отделаться от наскучившей пассии.

Страсть корсиканца нагоняла на нее тоску, ведь ей все очень быстро надоедало. Она признавалась приятельнице, что не знает, любит ли она корсиканца или он ей неприятен, этот мужчина, горячее влечение которого «почти напоминает безумие». Жозефина восхищается его храбростью и умом, его способностью улавливать мысли другого человека, прежде чем тот выскажет их вслух, но все-таки она «несколько опасается того контроля, который он, кажется, горячо стремится установить за всем, что происходит вокруг него». Уже миновала «весна ее жизни», продолжала она, и когда его любовь остынет, что, несомненно, случится после свадьбы, он станет «упрекать меня за то, что я помешала ему в конечном итоге найти себе более подходящую пару!».

На окончательное решение, вероятно, повлиял Баррас, который заверил ее, что если она выйдет замуж за Наполеона, то он назначит его командовать армией в Италии. В обещании содержалось, в конце концов, не так уж много надежды на безопасность. Жозефине всегда было трудно заглядывать дольше, чем на месяц-два вперед. Она могла лишь прикидывать, что, даже если Наполеон и не совершит ничего выдающегося, это назначение, по крайней мере, удалит его из столицы и позволит ей во время его отсутствия жить в свое удовольствие.

Ее согласие привело Наполеона в состояние радостного восторга. Они поженились почти сразу же, чисто гражданская церемония состоялась в отделе регистрации городского района 9 марта 1796 года.

До чего странной оказалась эта свадьба!

Она была назначена на восемь часов вечера, но по какой-то причине, которую так и не объяснили, жених опоздал на два часа!

Свидетелями были Баррас, Тальен, знакомый Жозефине адвокат по имени Камелет (которого пригласили для того, чтобы позаботиться о ее интересах) и адъютант Наполеона, молодой офицер по имени Ламаруа.

Представители невесты, в число которых входили Баррас и Тальен, оба члены Директории, обязанные сохранением жизни молниеносным действиям Наполеона, приехали вовремя. В течение двух часов они и сама невеста сидели, болтая ногами, в мэрии. Сам мэр ушел спать, и его разбудил лишь звон сабель, бряцающих по каменным ступеням лестницы, когда жених со своим адъютантом поспешно входили в помещение. Наполеон не извинился за опоздание. Он просто потрепал по плечу мэра и потребовал провести церемонию немедленно.

Делать было, собственно, почти нечего, так как брачный контракт составили накануне. Этот документ сохранился и, несомненно, является одной из наиболее интересных оставшихся от Наполеона реликвий.

Жених добавил полтора года к своему возрасту, а невеста решила не уступать ему и сбросила со своего возраста четыре года! Таким образом шестилетняя разница между ними значительно сократилась.

Отмечены и другие неточности. Наполеон, помимо изменения даты своего рождения, заявил, что он родился в Париже, и в доказательство представил соответствующее свидетельство! Возможно, это обстоятельство и задержало его приезд в мэрию, потому что он вполне мог заниматься в это время подделкой свидетельства о рождении. Адъютант не имел права считаться свидетелем, так как еще не достиг совершеннолетия, но, как указывает дотошный автор Ленотр, «кто из присутствовавших тогда мог бы подумать, что будущие историки станут критиковать подобные мелочи? Разве не суждено было этому документу валяться забытым в покрытом пылью отделе регистрации?».

Когда все было закончено, они пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. Баррас возвратился в Люксембургский дворец, Тальен отправился к своей обожаемой Терезе в их бутафорский дом под сельскую старину, расположенный неподалеку от Елисейских полей (совсем скоро сей несчастный глупец лишится этой женщины. Она бросит его, предпочтя ему богатого банкира Уврара), а адъютант и юрист пройдутся пешком, чтобы выпить. Молодожены же сели в карету невесты и покатили на небольшую виллу Жозефины по улице Шантерен.

Но и на том история этой необычной свадьбы полностью не закончилась, так как Наполеон обнаружил, что ему придется разделить брачную постель с Фортунэ, избалованным и рычащим пуделем Жозефины. Он пытался – и кто станет бранить его за это – отделаться от собаки, но невеста и ее любимчик оказали дружный и успешный отпор проявлению тирании. С печалью описывая это происшествие, он указывал: «Мне было сказано, что я должен сам решить, спать ли мне где-то в другом месте или согласиться разделить ложе с Фортунэ. Это несколько вывело меня из себя, но надо было поступить либо так, либо иначе, а любимчик оказался менее уступчивым, чем я!»

Удивительное добродушие со стороны человека, который будет держать в узде Европу на протяжении почти двух десятилетий.

Пудель обладал значительно большей горячностью, нежели будущие соперники Наполеона. Говорят, что он «цапнул счастливого мужа за ногу», но даже этим не навлек на себя его гнев. В письме из Италии спустя несколько недель победитель указывает: «Миллион поцелуев и некоторые даже для Фортунэ, несмотря на его злобу».

Если все детали истории, связанной с Фортунэ, правдивы, а сомневаться в этом нет никакой причины, то нельзя утверждать, что Наполеон был лишен чувства юмора.

Всего лишь один день, 10 марта, парочка могла позволить себе провести в счет медового месяца, да и то они потратили большую часть его в Сен-Жермене, навестив в школе детей Жозефины.

Как Эжен, так и Гортензия уже встречались со своим отчимом. Эжен познакомился с ним, когда посетил генерала по поводу сабли своего отца.

Мальчик потянулся к нему так же охотно, как и Наполеон к своему пасынку. У них было что-то общее, и это «что-то» – страстное стремление к воинской славе. Их дружба сохранилась на протяжении всего периода наполеоновской карьеры. Она оказалась настолько крепкой, что пережила отставку его матери и замену ее дочерью австрийского императора. Большие надежды, которые Эжен пробудил в окружающих еще в молодости, полностью оправдались в последующие годы. Он выбрался из помойки предательства 1814-го и 1815 годов с незапятнанной репутацией. Наполеон до конца сохранил высокое мнение об этом молодом человеке.

Обеспечить привязанность девочки удалось не с такой легкостью. Вначале ее очень пугала манера обращения Наполеона. Она увидела его незадолго до свадьбы на обеде, который давал Баррас. В тот раз ее посадили между Баррасом и Наполеоном, который мог быть просто очаровательным в отношениях с молодежью. Но, похоже, в тот раз он сильно напугал Гортензию. Настолько сильно, что их отношения много лет были под угрозой опасности.

Впоследствии Гортензия всегда держала себя с ним робко, и, по словам одного из ее школьных друзей, вскоре после званого обеда девочка расплакалась перед своими однокашниками и сказала в объяснение, что «…генерал Бонапарт напугал ее и что она боится, что он будет очень сурово обращаться с нею и с Эженом!».

Однако посещение школы прошло без накладок. Несмотря на стычку с пуделем Фортунэ, Наполеон пребывал в отличном настроении. Он задал несколько вопросов школьникам, которые нервничали, а потом шутя ущипнул свою падчерицу за ухо – то был его жест теплой расположенности, которым впоследствии он удостоил многих солдат и офицеров императорской гвардии, заслуживших боевые награды.

Попечительница этой школы – знаменитая мадам Кампань, – несомненно, выиграла от этого посещения в связи с медовым месяцем, потому что Наполеон обещал ей, что поместит у нее в качестве ученицы свою младшую сестру Каролину. Он сдержал свое обещание, и школа мадам Кампань приобрела исключительную популярность, привлекая многих молодых женщин, которые по уму и красоте стали истинным украшением империи. Почти каждый придворный, который что-нибудь представлял собой, прошел через школу мадам Кампань.

На следующее утро, 11 марта, возле дома молодоженов на улице Шантерен остановилась карета. Жених появился из дома, нагруженный картами, письменными принадлежностями и личным военным снаряжением разного типа. Последовали прощальные объятия, просвистел удар хлыста, и карета затарахтела в южном направлении – по дороге первого этапа путешествия, которое приведет в движение миллионы людей и закончится на поле битвы при Ватерлоо.

На каждом привале двадцатишестилетний генерал садился в таверне за письмо к своей любимой. В этих придорожных постоялых дворах написаны наиболее страстные письма нескончаемой истории любви. В любом из них присутствовала единственная тема, принимавшая разные формы, как язычок сдуваемого ветром пламени. «Ты приедешь, – умолял он, – без задержки! Если начнешь колебаться, я заболею… обрети крылья… приезжай… лети!»

Но Жозефина и не помышляла о крыльях. Она складывала письма и зевала.

Глава 7
Нотр-Дам в честь побед

Наполеон прибыл к голодающей французской армии, воевавшей в Италии, в Ниццу в июле 1796 года. Она уже три года оставалась на одном месте, а болезни и дезертирство сократили численность ее личного состава до тридцати тысяч бунтующих солдат. Противостоящие силы превосходили французские войска по меньшей мере вдвое.

К 8 июля французы захватили Милан, вышибли австрийцев из Ломбардии, разгромили их сардинских союзников, окончательно выведя из войны, выиграли восемь сражений, любое из которых могло составить генералу лестную репутацию, обеспечив победоносному полководцу положение фактического диктатора Северной Италии.

Париж обезумел от радости. По крайней мере теперь, после десятилетия потрясений, череды правительств, состоявших из чудовищ, садистов, пустозвонов и ничтожеств, появился настоящий живой герой! Сам он находился за сотни миль, одерживая новые и новые победы и отправляя домой обозы, груженные трофеями и добычей, но его жена была рядом, в Париже. Ликующие парижане исполнились решимости в максимальной степени воспользоваться этим обстоятельством.

В течение всего месяца, когда вереницы курьеров галопом неслись с новостями о новых триумфах с юга на север, Жозефина купалась в лучах победоносной репутации ее маленького странного супруга.

Она не принадлежала к тщеславным женщинам, но отличалась исключительной общительностью и наслаждалась каждым мигом своих удач, особенно, возможно, в связи с тем, что они свалились на нее совершенно неожиданно.

Где бы она ни появлялась, там собирались ликующие толпы зевак, выкрикивавших: «Вот она! Его жена! Ну разве она не красавица?» Почти каждый, кто немного приближался к Жозефине, был готов принять грацию и очарование за красоту.

Вскоре все узнали, что Бонапарт безумно, безнадежно влюблен в нее, что в ходе планирования сложных маневров его потрепанных в боях легионов он откладывал все в сторону и садился писать не одно, а целую пачку любовных писем, что в сумке каждого курьера, наряду с требованиями подкреплений и выработки условий капитуляции противника, находились три или четыре письма, адресованные ей. Так же как читающая публика конца двадцатого столетия черпала информацию о последних событиях не из газет, а из любовных историй кинозвезд, так и парижане конца восемнадцатого, которых за шесть долгих лет приучили к крови и риторике, горели желанием обсуждать страсть своего героя к этой улыбающейся элегантной женщине, которая выезжала из своего скромного дома, направляясь в Люксембургский дворец, чтобы осмотреть связки разноцветных знамен, которые присылал в столицу ее муж как доказательство своих боевых достижений.

Жюно, молодой и веселый адъютант генерала, однажды утром примчался галопом с двадцатью одним знаменем и немедленно стал искать ее, чтобы сообщить, что не хватает лишь одного для увенчания его успехов в Италии – ее скорейшего присутствия. Скорейшего! Теперь же! Немедленного!

Жозефина надула губки и вернулась в дом, чтобы придумать отговорку. Она любила Париж и жила там в свое удовольствие. Она вздрогнула при мысли о том, что придется ехать через всю Францию в пыльном экипаже и похоронить себя в армейском лагере, где красивая одежда изомнется и потеряет вид за какие-нибудь несколько дней. Она собиралась отговориться тем, что слишком больна для такой поездки, но отказалась от такой мысли из-за ее смехотворности. Как может она ссылаться на болезнь, если каждый вечер бывает на встречах, приемах и званых обедах?

Потом в голову пришла отговорка, показавшаяся ей более правдоподобной, и она написала ему, что ждет ребенка. Наполеон пришел в восторг от этого сообщения.

«Смогу ли я когда-нибудь искупить свою вину за мрачные мысли о тебе? – строчил он. – Ты была больна, а я обвинял тебя в том, что ты тянешь время в Париже… ребенок, такой же милый, как мама, скоро окажется у тебя на руках!»

Однако пришел момент, когда даже эта отговорка не могла стать основанием для дальнейших проволочек. Она неохотно отправилась в Милан, а вслед за ней потянулась толпа приживалок и целый обоз багажа в сундуках и коробках.

Жители деревень, встречавшихся по дороге в Италию, должно быть, чесали в затылках, когда видели кавалькаду, громыхавшую мимо их домов. Хотя к тому времени они уже привыкли к войскам на марше, эскадронам гусар, артиллерийским повозкам и непрерывной веренице курьеров, им не приходилось видеть ничего похожего на эту новую процессию с дореволюционных времен, когда важные вельможи путешествовали в Версаль из своих провинциальных замков.

Жозефину сопровождали ее доверенная служанка Луиза Компуан, раздражительный пудель Фортунэ (который облизывался, несомненно, в ожидании момента, когда вновь сможет впиться зубами в своего соперника), брат Наполеона Жозеф, юный красавец Жюно, генерал Леклерк, который вскоре женится на сестре Наполеона Полине, и адъютант Леклерка, исключительно общительный лейтенант Ипполит Шарль.

Ипполит оказался, как говорится, «истинной находкой». Он выглядел исключительно красиво, его фигуру выгодно подчеркивала кавалерийская форма. Офицер отличался наглой самоуверенностью и уже приобрел широкую известность как находчивый и умный остряк. Он в равной степени чувствовал себя в своей тарелке, когда покачивался в седле и во время коллективных игр в гостиной, мог похвастаться и еще кое-чем, что женщины всегда ценят в военное время – целым набором «контактов» со скользкими армейскими поставщиками, через руки которых проходил дефицит.

Если бы Ипполит Шарль родился на полтора столетия позже, он точно бы знал, где можно достать нейлоновые чулки, ненормированный бензин, вместо лошади ездил бы на шумном спортивном автомобиле и отзывался бы о своих наградах как о «салате из фруктов». В любой армии в разных странах всегда находятся свои Ипполиты, и дамы всегда предпочитают иметь дело с ними, нежели со строгими мужьями, склонными чересчур серьезно относиться к войне.

Во время поездки в Италию адъютант Шарль стал душой общества, хотя молодой Жюно тоже играл свою роль, далеко продвинувшись в своем сближении со служанкой Жозефины, Луизой. Кстати говоря, эта победа не особенно порадовала жену генерала, любившую Луизу, но не приветствовавшую соблазны.

А тем временем сам Наполеон вел перестрелку в долине соблазнов.

Обосновавшись в Милане как покоритель и главнокомандующий армией, призванной претворить в жизнь свободу, равенство и братство, а также упрощенные законы развода, он оказался в окружении всех привлекательных женщин, которые питали надежды улучшить свое положение в жизни.

Мы видим человека, которому не исполнилось еще и двадцати семи лет, страстного от природы, добивающегося блестящих результатов в любом предприятии, за которое он только брался! Понятно, что был он женат, но его супруга находилась вдали от него и, по слухам, не очень-то спешила к нему. Ясно, что любая женщина должна сама похлопотать о том, чтобы воспользоваться представившимися ей возможностями, прежде чем молодой покоритель не окажется вновь вовлеченным в очередную военную кампанию или не умчится домой к своей великовозрастной жене!

Подобные мысли крепко засели в миловидной головке мадам Грассини, обладательницы самого выдающегося контральто своей эпохи, которая привлекала в то время толпы восторженных почитателей в оперный театр «Ла Скала».

Грассини, помимо того что обладала прекрасным голосом, отличалась и необыкновенной красотой. Если уж она не смогла бы привлечь внимание нашего героя, то кто же тогда?!

Ответ на этот вопрос мог быть, разумеется, только отрицательным. Грассини изо всех сил постаралась добиться своего, и Наполеон довольно скоро оценил ее замечательные качества певицы, однако во всех иных отношениях она обхаживала его без какого-либо успеха. Ее красота и безобидные милые хитрости (она прибегала к такому трюку – в детской манере сообщала шокирующие вещи, а после поспешно извинялась, ссылаясь на то, что плохо владеет французским!) ничего ровным счетом для него не значили. Он мрачно поздравлял ее после выступлений на сцене и тут же отходил в сторону, чтобы написать очередное письмо своей несравненной Жозефине. Это объясняется не просто тем, что он был в то время однолюбом. Его сдержанность происходила от четкой оценки своего положения. Он жил во время революции и видел, как в результате пустяковых скандалов рушатся с большим трудом приобретенные репутации. «Мой успех или неудача целиком зависят от собственного поведения, – писал он спустя годы на острове Святой Елены. – Я мог бы усыпить свою бдительность на какое-то короткое время, а сколько моих побед зависело от менее продолжительных периодов времени?»

Поэтому Грассини напрасно штурмовала корсиканскую скалу, пока наконец, задыхаясь и набив себе синяки и шишки, не отстала, не до конца убежденная в его неприступности. Такой шанс представился ей три года спустя, когда его страсть к Жозефине поугасла и он настолько высоко взлетел над уровнем рядового человека, что мог махнуть рукой на любой скандал.

Еще одна красивая женщина нацелилась на Наполеона во время той весны его успехов. Это была синьора Висконти, бывшая вдова итальянского графа, брак которой с видным дипломатом наделал много шума.

Висконти не была певицей, но считалась одной из наиболее красивых женщин своего времени и оставалась ею до самой смерти. Среди людей, ведших дневники, нет никого, кто не отмечал бы нежную кожу Висконти, классические черты лица или соблазнительную грацию ее фигуры. Это была итальянская Рекамье, но гораздо более доступная для обожателей. Увы, чары влекут! Ее попытки сблизиться с Бонапартом оказались даже менее успешными, чем у Грассини. Он даже не взглянул на нее во второй раз.

Висконти была более практичной женщиной, нежели оперная дива. Когда ей не удалось покорить главнокомандующего, она переключилась на его начальника штаба, пятидесятидвухлетнего Бертье, бывшего роялистского офицера, чья блестящая штабная работа сыграла важную роль в победах Франции.

Бедный Бертье отличался невысоким ростом, некрасивой головой и физически уступал бравым молодым мужчинам своего подразделения. Он просто утратил дар речи от восторга. Не в силах объяснить себе столь великую удачу, он размечтался об Италии, пребывая в состоянии экстаза. Поэтому неудивительно, что, оставаясь в таком возвышенном состоянии, он отправил весь резерв кавалерии не в том направлении. Все подшучивали над ним, но он не обращал на это внимания. Его главнокомандующий заставил мир восхищаться собою, офицеры более низкого ранга также во многом прославились, а он… с головой, заросшей густой шевелюрой, не имеющий ни малейшего намека на красоту, заполучил мадам Висконти, самую прекрасную женщину в мире!

Их связь продолжалась весь остаток его жизни. Когда Наполеон настаивал на том, чтобы его начальник штаба женился на баварской принцессе, Бертье сумел уговорить свою жену принять в их доме его любовницу, и они счастливо зажили втроем, когда маршал смог на некоторое время оторваться от своих карт и стратегических планов. В последующие славные дни это воспринималось гуляками Великой армии в качестве смачной шутки.

Кавалькада Жозефины прибыла в Милан в июле, но у мужа с женой вновь не оказалось времени для продолжения однодневного медового месяца.

Наполеон почти тут же снова снялся с места, чтобы отразить новую австрийскую угрозу, и история пребывания Жозефины на театре военных действий полна утомительных бросков и метаний по сельской местности, жизнь в которой дезорганизовывало постоянное прохождение воинских соединений.

Несколько раз за этот период судьба Наполеона висела на волоске, а один раз его даже чуть не убили в сражении. Всякий раз, когда ему удавалось выкроить полдня, он бросался к Жозефине, к которой итальянская аристократия и богатые предприниматели оккупированных земель относились как к королеве.

Иногда в ответ на постоянные просьбы она присоединялась к нему на поле брани, а один раз, когда противник подошел слишком близко, Жозефина попала под огонь австрийцев около Брешии.

Для Жозефины этого тревожного случая оказалось более чем достаточно. Во время революции она находилась под занесенным над ней мечом и не хотела повторения подобных вещей. Она сразу же уехала с передовых позиций и, заливаясь слезами, стремительно подалась в безопасное место. Характеру Жозефины не было свойственно презрение к физическим опасностям.

Наполеон примирился с этим и перестал приставать к ней с просьбами появиться рядом с ним, но продолжал с горечью жаловаться на то, что она ему редко пишет. «Не люблю тебя… ты никудышная, глупая, неумелая пигалица, – отчитывал он ее. – Ты совсем перестала писать мне… чем же ты занимаешься весь день?»

Он взорвался, когда узнал о двух ее занятиях, сведения о которых дошли до главнокомандующего. Во-первых, его возлюбленная Жозефина увлеклась адъютантом Шарлем, красивым остряком, а во-вторых, она без устали принимала дары и подношения от заинтересованных лиц. Такие подарки являлись не чем иным, как просто взятками.

Сомнительно, чтобы в то время между Жозефиной и Шарлем существовало что-нибудь более серьезное, чем веселившая их дружба. Его болтовня забавляла ее, а развлекающие беседы ей нравились. Ему удавалось оставаться рядом с нею, несмотря на свои воинские обязанности, но как только Наполеону доложили об их встречах, муж отреагировал с привычной для него оперативностью. Шарля арестовали, уволили из армии и вообще прогнали с глаз долой. Его темные аферы с коррумпированными поставщиками значительно упрощали принятие таких мер.

Однако слухи о взятках представляли собой более серьезный сигнал, потому что Наполеон в этих вопросах придерживался жесткой линии и не мог допустить, чтобы за границей шептались о блатных услугах его жены. Он выкроил время – одному Всевышнему известно, как ему удалось это сделать, – и провел расследование по поводу этих подношений. В результате произошла скандальная сцена. Жозефина заговорила его и получила разрешение оставить у себя драгоценности, картины и другие подарки, которые она уже получила, но он предупредил ее, чтобы впредь не смела ничего больше принимать. Она обошла этот запрет с помощью элементарной уловки. Продолжая брать все, что ей давали, она уверяла мужа, что каждая новая вещь-де была подарена ей раньше. Она всегда отличалась большой ловкостью в женских хитростях, и позже, когда ее ненормальное поведение приводило к более серьезным сценам, она не только прибегала к своим обычным уловкам, но и склонила Бурьена, важного секретаря Наполеона, подыгрывать ей в этом обмане.

Воздыхатель Шарль обратил свое изгнание из армии к большой для себя выгоде. Он немного поднаторел в отношении подрядов и сразу же открыл собственное дело, составив себе целое состояние. Он, наверное, ухмылялся, когда император пал, а сам стоял и смотрел на покрытых шрамами ветеранов, сидевших за столиками, но из-за бедности и пошатнувшегося положения не имевших возможности заказать себе ничего лучшего, чем литр простого вина…

Новые кампании увенчались новыми победами. И наконец вся Италия лежала у ног покорителя. Пришло время возвратиться в Париж и приступить к планированию новых походов. Поэтому осенью 1797 года Наполеон возвращается во Францию, где гражданское население встретило его так горячо, как редко когда встречали возвращающихся в родные места ветеранов.

Жозефина не сопровождала его. Из каприза она избрала именно этот момент для поездки в другие районы Италии, а ее муж не стал возражать либо по своей большой занятости, либо от нежелания спорить с ней по таким пустякам. Она завершила свою небольшую поездку и возвратилась спустя месяц после него. Он все еще был безумно влюблен, и она начинала оценивать несомненную выгоду такого факта, потому что обращалась к нему в письме как к «самому дражайшему мужу на всем свете, который ни в чем мне не отказывает».

И это было правдой. Они поселились в своем доме на улице Шантерен, который он купил, а она обставила на средства, поступившие в ходе итальянской кампании.

Наполеон постоянно заявлял, что из Италии он возвратился только с генеральским жалованьем, но это мало похоже на правду. Приобретение дома, его оборудование и меблировка должны были стоить гораздо больше, чем он мог бы выкроить из своего денежного содержания.

Она сопровождала мужа на все праздники и приемы в его честь. Без нее он никуда не хотел идти, а когда они куда-то шли, он не отходил от нее. Частично его первоначальная страсть ослабла, но взамен этого возросло понимание ее ценности как доверенного лица, друга и хозяйки.

Члены Директории ненавидели его, потому что он свел их до уровня пигмеев. Впереди предстояли бурные дни, и он знал, что ему понадобится все мастерство Жозефины в приобретении друзей и союзников. Когда над ним подтрунивали из-за его привязанности к ней, он совершенно просто заявлял: «Я люблю свою жену» – и говорил это совершенно искренне. Появлялись явные признаки того, что их семейная жизнь налаживалась. И если бы Жозефина смогла родить от него ребенка, мы никогда не услышали бы о таких названиях, как Аустерлиц, Йена, Ватерлоо. К несчастью всех заинтересованных людей, Жозефина больше не могла иметь детей, и никто не переживал это так болезненно, как ее супруг, который уже начинал подумывать о собственной династии.

Он подавил в себе чувство разочарования. Если не предвидится ребенок, то должны появиться новые триумфальные победы. Он прекратил свое участие в социальных мероприятиях и засел с Бертье за изучение карт Востока.

Глава 8
«Да здравствует Клеопатра!»

Ранней весной 1798 года наблюдался скачок активности вокруг контор и в самих конторах театральных агентов Парижа.

Во время революции театр бурно развивался. С тех пор как более пяти лет назад началась война, непрерывный поток солдат, всегда с восторгом относившихся к драме и комедии, двигался через столицу. Для энергичных же актеров и актрис длительные экспедиции, и не просто в провинцию или даже в Италию, а в страну фараонов, были еще более захватывающим приключением.

Уже стало привычным, что Наполеон некоторое время отсутствует в столице, и, помышляя в какой-то степени о благополучии армии, он начинает формировать свою собственную театральную команду. Всем сколько-нибудь значащим актерам направляются уведомления, а вот актрисам предлагается очень узкий круг квалификаций. Любой привлекательной девушке с ограниченным опытом сценической деятельности предлагался бесплатный проезд из Франции и полная занятость работой на протяжении всей кампании.

Вначале только одна артистка, вышедшая замуж за офицера, и итальянка добровольно вызвались рискнуть. Но людей этой профессии охватило чувство большого возбуждения, когда объявили о таком призыве, но, поразмыслив, театральные дамы остыли. И чем больше они размышляли о Египте, тем менее привлекательной становилась для них перспектива палаточного театра в пустыне. Когда же экспедиция отплыла из Тулона в мае 1798 года, только на одном из четырехсот кораблей армады оказалась всего одна женщина, но она не была ни полковой маркитанткой, ни женой офицера высокого ранга. Даже такие женщины не попадали в списки как простые пассажиры. Не сумев набрать персонал сценического уровня, Наполеон решил согласиться на контингент слуг и египтологов и отдал строгое распоряжение не допускать на борт всякого рода армейское охвостье, обычно сопровождавшее армию на протяжении всего восемнадцатого столетия.

Три месяца пребывания в Париже после триумфальных побед в Италии убедили Наполеона в том, что никакой генерал, независимо от его воинских успехов, не может создать себе твердую репутацию на двух кампаниях.

Ведущие политики ненавидели Бонапарта, а их выспренние поздравления отнюдь не скрывали явного желания как можно скорее и без особого шума отделаться от него. Но и он со своей стороны проявлял беспокойство: его мысленный взор блуждал по всем горизонтам в поисках новых полей боевой славы. Он даже подумывал о немедленном вторжении в Англию, но в конечном итоге отказался от этого намерения, указав пришедшим в восторг членам Директории, что потребуется по крайней мере шесть лет для того, чтобы французский флот достаточно окреп и смог бросить вызов адмиралу Нельсону и его отчаянным морским ястребам.

Однако весьма важно было нанести какой-нибудь удар по наиболее упорному врагу революции. И когда он напомнил о прежних планах военной вылазки на торговые пути Англии на Востоке, члены Директории всячески поддержали его. Они, возможно, понадеялись, что тем самым увидят его в последний раз, что на Востоке он канет в вечность: то ли погибнет в боях с турками, то ли умрет от какой-нибудь восточной болезни, то ли его захватят в плен и он будет томиться в старой посудине, превращенной в тюрьму в Портсмуте. Даже если он победит на поле брани, его честолюбие повлечет его дальше на Восток, в Индию. Поэтому что бы ни произошло, он перестанет появляться в Париже, лишая последних остатков ореола славы тех, кто пережил период террора.

Генерал с присущей ему оперативностью подготовил крупную экспедицию и вначале даже планировал взять Жозефину с собой. Но Жозефина, как и артистки, поспешно отказалась, ссылаясь на плохое здоровье. Ее трудно было заманить даже в Милан. А убедить отправиться в страну насекомых, скорпионов и банного дискомфорта долины Нила оказалось не под силу даже влюбленному Наполеону.

Он философски воспринял ее отказ. К тому времени он полностью уверовал в свою звезду и хотя все еще любил ее, она уже не господствовала над ним в такой степени, как перед поездкой в Италию менее чем двумя годами раньше.

Она и так взяла на себя труд доехать до Тулона и помахать ему с пристани ручкой на прощанье. Она стояла с тысячами других женщин и наблюдала, как огромная армада поднимает якоря и отплывает на юго-восток, после чего направилась принимать целебные воды на курорте. Пройдет полтора года, прежде чем она снова увидит его и приблизится к той черте, за которой утратит его навсегда.

В то майское утро причалы Тулона, должно быть, оросили потоки слез, но среди них не было ни одной слезинки Жозефины. Зачем ей было плакать? Она уже стала некоронованной королевой Франции и, оставаясь неисправимой оптимисткой, будущее свое не связывала ни с чем иным, как с успехом. Она могла разрыдаться, и довольно легко, когда дела шли скверно, как это было в тюрьме Ле-Карм или под разрывами ядер австрийских батарей в Италии, но при отъезде любимого ее глаза не увлажнились.

Еще одна жена солдата не проливала в то утро слез. Ее имя Маргерит Полин Фуре. Невысокого роста, голубоглазая, с льняными локонами, недавно обвенчавшаяся с произведенным в лейтенанты офицером 22-го строевого пехотного полка.

Веселое поведение Полин не было связано с недостаточной привязанностью к мужу. Она радовалась тому, что оказалась одной из немногих, кто не остался на пристани, чтобы помахать на прощанье платочком. Одетая в мундир солдата, она стояла рядом с мужем, лейтенантом Фуре, и наблюдала, как в знойной дымке отдаляется берег Франции. Ей предстояло встретиться со своей судьбой подобно главнокомандующему.

Маргерит Полин, по прозвищу Хохотушка, являлась незаконнорожденной дочерью джентльмена и кухарки. Она родилась в окруженном красивой стеной городе Каркассонне, в долине Од, и ее присутствие на борту военного транспорта в солдатской униформе было вторым из целой серии приключений, которые оживили ее продолжительный и причудливый жизненный путь. Многим другим пассажирам этого судна оставалось жить меньше года, но дни Полин растянутся надолго в непредсказуемом будущем. Она не доживет всего одного года, когда воспрянувшая Пруссия в 1870 году сметет с трона племянника Наполеона и его раздутую до размеров легенды империю.

В промежутке между этим событием и днем, когда она помахала на прощанье платком менее предприимчивым женам в Тулоне, она обретет много любовников и трех мужей. А наряду с любовными утехами напишет несколько романов и много живописных картин, проживет долгую и яркую жизнь и умрет в возрасте девяноста лет со вздохом удовлетворения!

Ранние годы Маргерит напоминают приключения романов средневикторианского периода. Исключительно привлекательная, с миниатюрной, но божественной фигуркой и ярким чувством юмора, она вскоре преодолела свой недостаток – смутные обстоятельства рождения. Она обладала волшебным очарованием, которое действовало на любого встречавшегося ей мужчину, а не только на молодых людей, которых сразу же покоряли ее пухлые красивые губки и густые светлые, обильно струящиеся волосы. «Их было достаточно, – отмечает современник, – чтобы закрыть все ее тело». Она также производила впечатление и на пожилых мужчин, пробуждая в них иногда отцовский интерес, таких мужчин, как месье де Саль, адвокат из Каркассонна, в доме которого она работала в качестве портнихи и белошвейки.

Месье де Саль был автором любительских песен и вскоре обнаружил, что у миниатюрной симпатичной портнихи его жены несильный, но чарующий голос. Он уговорил ее выступить на одном из своих торжественных обедов и спеть несколько арий, положенных на его стихи. Она выступила так мило, что сразу же приобрела репутацию эстрадной артистки и обратила на себя внимание некоего месье Фуре, сына процветающего местного торговца.

Фуре служил в армии, но недавно вышел в отставку. Он горячо влюбился в «куколку», как ее прозвали окружающие, и тут же предложил ей вступить с ним в брак.

Полин колебалась, находясь под влиянием предложения своего покровителя сопровождать его в Париж (возможно, в качестве белошвейки), где она могла бы поискать для себя более подходящую партию. Во время званых обедов в доме месье де Саля Полин получила некоторое представление о жизни в достатке и теперь сгорала от желания обрести свой собственный дом. Ей тоже захотелось стать хозяйкой и принимать восхищающихся ею друзей, а молодой Фуре располагал достаточными средствами, так что в конце концов она приняла его предложение и, возможно, поселилась бы в Каркассонне, чтобы обрести там семейное счастье, если бы ее бедный муженек не поддался соблазну и вновь не определился в армию, когда Наполеон призвал добровольцев из числа офицеров сопровождать его в поход на Египет.

Фуре приняли и восстановили в прежнем звании. Жена сопровождала его на место сбора в Тулоне. Там он почувствовал, что не в силах расстаться с ней после такого непродолжительного периода семейной жизни, и лейтенант переодел юную женщину в униформу и провел ее по трапу на судно.

Ее подлинное лицо трудно было скрыть в течение длительного срока на переполненном мужчинами корабле, но военачальники, похоже, закрыли глаза на уловку молодых людей и мужа не стали подвергать никакому дисциплинарному взысканию.

По прибытии в Египет эта парочка сошла с корабля и поселилась семьей в Каире, лейтенант исполнял свои воинские обязанности, а его жена, облаченная теперь в женскую одежду, наслаждалась ограниченными радостями жизни в гарнизоне на оккупированной территории.

Мы могли бы и не узнать об этом, если бы некое письмо из Франции не просочилось через британскую блокаду и не попало к адъютанту главнокомандующего.

Оказавшись в Египте на суше, Наполеон смел все, что стояло на его пути, точно так же, как он проделал это в предшествующих кампаниях. В битве при пирамидах полегла знаменитая кавалерия мамелюков, и в течение нескольких недель вся страна подпала под господство французов.

Однако Нельсон, проморгав своего врага по пути на Восток, отомстил ему в дельте Нила, почти полностью уничтожив французский флот и тем самым отрезав вторгнувшиеся войска от баз на родине. После сражения на Ниле Наполеон очутился все равно что на острове Ява или в заливе заключенных в Южном Уэльсе, потому что потерял всякий контакт с Парижем. Но он сохранил невозмутимость и уверенность в том, что возвратится на родину блестящим маршем в стиле Александра Македонского.

Его вера в собственную звезду и свои таланты сохранилась, но личная гордость и вера в счастливую семейную жизнь получили что-то вроде смертельного удара, когда адъютант Жюно как-то утром попросил у него частной аудиенции и вручил письмо, которое не сумели перехватить английские дредноуты.

В письме содержался подробный отчет о бесстыдной связи Жозефины с Ипполитом Шарлем.

Жюно, вероятно, делал это скрепя сердце. Этих мужчин связывали не только служебные отношения как главнокомандующего и его подчиненного. Они также были уже в течение пяти лет друзьями, после того как сержант Жюно наотрез отказался проникнуть в Тулон, переодевшись в гражданскую одежду, и выполнить там шпионское задание. «Вы отказываетесь подчиниться моему приказу?» – спросил его Наполеон. «Нет, – спокойно ответил сержант Жюно, – но если я вообще отправлюсь туда, то только в своем обмундировании!»

Его смелость и самоуверенность произвели впечатление на командующего, и во время итальянской кампании они уже сражались бок о бок. Следует напомнить, что Жюно был тем самым молодым и веселым гусаром, который сопровождал в Италию неохотно следовавшую туда Жозефину в 1796 году и вызвал ее серьезное недовольство тем, что устремил свои чары на ее служанку, а не на саму хозяйку. Ипполит Шарль, обходительный шутник, тоже находился там в то время, и Жюно невольно наблюдал, как он обхаживает Жозефину.

Теперь почта принесла достоверные сведения о том, что бывший адъютант продолжил свои домогательства, как только Наполеон уехал, а верность Жюно Наполеону (он всю жизнь обожал его) оказалась настолько непоколебимой, что не позволила ему сжечь письмо, умолчав о его содержании.

Судя по письмам, похоже на то, что вдохновительницу побед Наполеона убедили в правоте парижских политических деятелей в том, что ураган уже пронесся мимо и больше не затронет их жизнь. Она приобрела обширное поместье неподалеку от Парижа, и Шарль фактически поселился в нем вместе с ней. И в то время, когда муж воевал в стране пирамид, его жена предавалась любовным утехам под каштанами Мальмезона – так назывался приобретенный ею особняк, отремонтированный и оборудованный на кредиты, выданные под имя Бонапарта.

Ее бесстыдная неверность возмутила семью Наполеона, но они задохнулись в ярости вовсе не от этого вероломства. Из себя их вывела ее склонность к необузданному транжирству, которое становилось в Париже уже притчей во языцех.

Накануне отбытия в Египет Наполеон поручил брату Жозефу заботиться о своих интересах и ненавязчиво приглядывать за Жозефиной. Бедняга Жозеф воспринял новое поручение с еще большей неприязнью, нежели предыдущее, полученное им от своего ужасающего братца – ухаживать за Дезире с помощью подставного лица.