Kitobni o'qish: «Жан Жульер и тайна Шато Тьерри»

Жан Жульер и тайна Шато Тьерри

Глава 1

Если своенравный ветер странствий когда-нибудь занесет тебя в Шато Тьерри, маленький городок на севере Франции, сразу поворачивай направо, в узкий переулок с мостовой из красных булыжников и кованой оградой, еле сдерживающей наступление густых самшитовых зарослей, а когда дорога упрется в старенькую часовню, направь стопы свои на юг, через холм с замком, и там, в тени крепостной стены, выглянув из бойницы, третьей по счету от камня, покрытого серым мхом, увидишь в отражении неторопливой Марны скромный одноэтажный домик с голубой крышей и дымоходом в виде задранного вверх пальца. В нем проживает семья Жувьер и наш герой, мальчик по имени Жан.

Да, дружок, совсем забыл предупредить тебя – если на большой дороге повстречаешь седого старикашку с длинной бородой и крючковатым носом, он обязательно скажет тебе, что поворачивать надо не направо, в переулок, а к реке, налево, не верь ему и следуй маршруту, описанному выше. Это переодевшийся Волшебник, который очень не хочет, чтобы ты узнал тайну Шато Тьерри.

Итак, начнем. Однажды – ведь именно с этого слова начинаются все самые увлекательные и невероятные истории – мама Жана (не станем упоминать ее имени, женщина она стеснительная, и лишняя слава ей ни к чему), завертевшись на кухне между специй, приправ, кастрюль и ложек, прямо как белка в колесе, вдруг вспомнила, что не набрала муки, а котел, кипящий на огне, вот-вот пригласит ее в свое чрево, и, не имея никакой возможности оторваться от суматошных дел, крикнула, да так, что чашка, стоящая на столе, оторвалась от блюдца:

– Эй, сынок, спустись в подвал и набери мне муки, да побыстрее.

Жан в этот момент старательно выводил на листе бумаги гюйс – так моряки называют флаг на корабле. К слову сказать, само судно было уже готово – трехмачтовый фрегат, на палубе которого детская рука легко разместила пять дюжин пушек и отличную команду с боцманом и его крикливым попугаем. Оставалось только раскрасить гюйс и спустить корабль на воду, то есть пририсовать волны. Вот в этот самый ответственный миг и прозвучал голос матушки.

Мальчик недовольно поморщился – он еще не определился, солнце или полумесяц «посадить» на полотнище флага, как из кухни долетело угрожающе:

– Жан, я жду.

Едва не расплакавшись от обиды, юный художник с силой бросил карандаш на рисунок, отколовшийся черный грифель начертил на флаге то ли улыбку (уж больно противную), то ли кривой нож, и, задумавшись на секундочку, Жан, сжав губы, дорисовал вторую линию, а над скрещенными ножами изобразил череп.

– Корабль будет пиратским, – уверенно произнес он вслух, недобро улыбнулся и потопал в кладовую, за мукой.

Дверь в подвал – он же прачечная, он же склад забытых и ненужных вещей, он же кладовая – была выполнена из цельного куска мореного дуба с вырезанной на нем длиннохвостой русалкой, чешуйка к чешуйке, и круглыми, навыкате, глазами. Когда семья Жувьер въехала в дом, отец попытался заменить дверь, показавшуюся родителям Жана старомодной, но неизвестный столяр так подогнал петли, что снять ее не удалось и русалка осталась на месте – обозревать жизнь домочадцев при дневном свете и хранить их покой по ночам.

Жан, подмигнув деревянной красавице, отворил дверь и повернул выключатель, уводящая в чрево погреба лестница осталась темной.

– Мам, – мальчик топнул ногой, – света нет.

– Опять? – долетел с кухни гневный голос. – Скажи спасибо своему папаше.

Отец Жана – человек, известный в Шато, посему пощадим его репутацию и также оставим в тайне имя столь почтенного горожанина.

– Возьми свечу, слева внизу.

Мальчик присел на корточки, пошарил рукой в темноте и на первой ступеньке, в самом углу, обнаружил парафиновую свечку на блюдце и там же коробок со спичками.

Чирк – и лестницу, облагороженную точеными балясинами, озарил неяркий мигающий круг света.

Каждый раз, спускаясь в кладовую, Жан испытывал странное чувство – смесь страха, волнения и восторга. Вот и сейчас, скрипя рассохшимися ступенями, он слышал то завывание ветра, то полоскание парусов, то далекий грохот пушечной канонады, а то и заунывное, но завораживающее пение сирен.

Чего только не хранили эти стены: картины с порванными холстами и треснувшими рамами, мандолины и арфы без струн, тряпичные клоуны и жирафы, банки с крупами, колбасные кольца и копчености, сушеные травы и косички с луком и тут же стулья без ножек, подушки, продранные когтистыми лапами кошек и острыми мышиными зубами, велосипедные колеса, прохудившиеся лейки и старый патефон с огромной трубой, напоминавшей паровозную, никогда уже, увы, не способный издать ни звука. Царство хаоса и тишины окружало мальчика, здесь было все, что сотворил мир от своего начала, все, кроме… муки.

Жан по третьему кругу пробежал глазами по продуктовым полкам, поднял заново все разбросанные по полу куртки, бушлаты, выцветшие ковры и полустертые карты, заглянул во все углы – муки нет.

«Вернуться к матушке с пустыми руками, навлечь на свою вихрастую голову проклятия вперемешку с подзатыльниками – нет, покорнейше благодарю», – решил Жан и продолжил поиски. Теперь вскрывались сундуки с вонючим тряпьем, пустые бочонки, облюбованные полчищами пауков, банки с любыми надписями – вдруг мука окажется там, – и… дело дошло до перестановки мебели. Небольшой старинный буфет, доставшийся Жувьер, как и дверь с русалкой, в наследство от прежних хозяев, казавшийся основательным и неимоверно тяжелым, отодвинулся от стены на удивление легко, стоило Жану только коснуться его бронзовой ручки. За ним – вот это да – в болтающемся свете свечи мальчик увидел еще одну дверцу с точно такой же русалкой, что и наверху, только перевернутой вверх хвостом. Следуя гипнотическому взгляду ее выпуклых глаз, он сам повернул голову вниз и потянул за рукоятку…

Кувыркался ли ты через голову, дружок, хоть раз в жизни? Конечно же, ведь такие отважные путешественники, как ты, делают это постоянно. Тогда ты наверняка можешь представить то, что испытал Жан, прежде чем открыл зажмуренные глаза. Яркий солнечный свет заливал палубу новенького фрегата, канониры стояли у орудий, остальная команда во главе с боцманом и оседлавшим его широкое плечо попугаем вытянулась во фрунт.

– Рады приветствовать вас, месье Капитан, – прогремел строй, и их суровые небритые физиономии озарились подобострастными беззубыми улыбками.

– Где я? – все, что смог вымолвить пораженный Жан, разглядывая на себе черный камзол вместо льняной рубахи и сапоги с ботфортами, а не тапочки на ногах.

– Вы на своем корабле, сир, – гаркнул Боцман и, лукаво взглянув на Жана, добавил: – Засиделись вчера допоздна с бочонком рома?

Команда грохнула от хохота, но Боцман только сверкнул единственным глазом, и на палубе воцарилась гробовая тишина.

Ровным счетом ничего не понимая, мальчик в свое оправдание пробормотал:

– Я хотел набрать муки.

– Последний порох мы забрали еще вчера, сир, – доложил Боцман и кивнул в сторону канониров: – Пушки заряжены и готовы.

В голове у Жана помутилось и зашумело.

– Мне плохо, я вернусь.

– Команда будет ждать, – щелкнул каблуками Боцман.

– Чего? – переспросил новоявленный капитан.

– Названия корабля, – теперь уже удивленно развел руками одноглазый моряк. – Все готово к выходу в море, тысячи канатов, коими опутал Волшебник Семи Морей ваш фрегат, разрублены, мы потратили на это семь долгих лет, за вами, сир, имя, мы заждались команды «Отдать якоря», сердца наши жаждут мести.

Окончательно сбитый с толку Жан, что немудрено в его семилетнем возрасте, повернулся к двери собственной каюты и уже было сделал шаг, как вдруг его осенила догадка:

– Дайте немного пороха.

Боцман щелкнул пальцем, и светловолосый матрос из пушечной прислуги, схватив мешочек с серым порохом, подбежал к капитану:

– Сир.

Жан, сунув порох под мышку, обернулся к команде и неожиданно для самого себя громким и грубым голосом произнес:

– Ждите, скоро буду с именем. Это говорю вам я, Капитан Жан Жульер, – посмотрев на головорезов, скалящихся на него, он изменил фамилию, намекая на жуликов, с которыми ему придется плавать.

Снова кувырок через голову – и вот уже мальчик держит в одной руке свечку, а не острую саблю, а в другой – мешочек пшеничной муки.

– Жан, несносный ребенок, тебя мыши там, что ли, съели? – донеслось сверху.

Крикнув в ответ: «Иду, мама», маленький капитан полез по скрипящим ступеням на кухню. Захлопнув за собой дверь в погреб, он поглядел на русалку: деревянная дева продолжала улыбаться, все так же ехидно и вызывающе.

До вечера Жан маялся с названием корабля, в голову лезли «Стремительные», «Отважные» и «Беспощадные», но он, его трехмачтовый красавец, был «пиратом» и требовал иного, особого имени. Выйдя во двор, мальчик, не находя себе места от дум, бродил вдоль забора, пиная мыском ботинка желтые лютики и распугивая угомонившихся к ночи стрекоз. За оградой, у соседского дома, раздался заливистый детский смех: златокудрую девочку, бегающую с сачком за потревоженными тонкокрылыми стрекозами, звали Мари. Жана осенило: «Корабль надо назвать женским именем, да вот хотя бы „Прекрасная Мари“, а что, отлично, можно посадить под бушприт сандаловую деву, всегда мечтал о таком оформлении корабельного носа, будет к месту. Но, с другой стороны, грозный „пират“ с таким именем на борту не станет ли посмешищем? Убрать „прекрасная“, пусть будет просто „Мари“».

Мальчик без раздумий повернул к дому – команда, поди ж ты, заждалась, но у двери с русалкой Жан одумался окончательно: «Свою слабость надобно скрывать ото всех, назову фрегат „Марионетка“», и он решительно толкнул дверь в подвал…

Стоя на мостике, Жан Жульер терпеливо ждал, пока его матросы, спотыкаясь, ругаясь и лупцуя друг дружку чем попало, выстроятся на палубе как положено. После третьего свистка на «Марионетке» все замерло, и Боцман, одноглазый детина, повернувшись к капитану, рявкнул:

– Команда построена, сир.

Жан обвел тяжелым взглядом флибустьеров: крепкие руки, вырубленные словно из-под топора лица, и жадные сердца, настоящие головорезы, лучший сброд перевернутого мира (так мальчик окрестил место за дверью с русалкой), если и хотелось отыскать похуже, то все самое плохое уже было на борту.

– Други, – прогремел голос Капитана, – мы отправляемся за Семь Морей, поднять якорь.

Толпа пиратов взвыла от восторга, и под беспорядочную пальбу из пистолей разношерстная команда полезла ставить паруса, канониры заняли места у лафетов своих пушек, а кок Оливье, худой, как лезвие его ножа для разделки рыбы, спустился на камбуз готовить праздничный обед в честь отплытия.

Жан повернулся к Боцману:

– Где морской волк потерял свой глаз?

– Сир, – угрюмо ответил Боцман, – ваше сиятельство сами так нарисовали меня.

Мальчик припомнил, что мать оторвала его в самый неподходящий момент и он не успел поставить точку на рожице одной из фигурок там, на рисунке фрегата.

Капитан похлопал боцмана по плечу:

– Вернемся – дорисую, – и, расправив сдавленную ремнем камзола грудь, что было силы проорал: – Рулевой, зюйд-вест.

«Марионетка», вздрогнув от хлопнувших разом парусов на всех трех мачтах, резко легла на левый борт и взяла курс на садящееся в море красное закатное солнце.

Глава 2

Давай-ка, дружок, оставим ненадолго Жана Жульера и его «Марионетку», пусть месье Капитан с тревогой и надеждой всматривается в чернеющий горизонт, а сошедшая с детского рисунка посудина рассекает смолеными скулами теплые воды Первого Моря, и вернемся к чудаковатому старику, бродящему по улочкам Шато Тьерри и отправляющему любопытных путников по неверному маршруту. Я надеюсь, ты не забыл, что этот странноватого вида неприятный тип – сам Волшебник Семи Морей, очень сильный Маг, хотя по его ветхой одежонке и помятому виду так не скажешь, но мой юный читатель наверняка от мамы или папы слышал, что внешность порой обманчива.

Волшебник, да не покинет никогда его мудрость, умеет делить себя на части и одновременно пребывать в двенадцати телах, правда, когда так говоришь при нем, старик закатывает глаза и, возмущенно тряся бородой, восклицает: «Это мои куколки или хотя бы образы». Семь его «куколок» следят за порядком в семи морях, каждая в своем, восьмой образ никогда не покидает улиц Шато (почему – я обязательно расскажу тебе), но нас особо будет занимать его девятая «куколка». Впрочем, давай-ка все по порядку.

Семь Морей покрывают собой всю территорию «перевернутого мира» за исключением тверди, которую некоторые мудрецы брезгливо называют жалкими перемычками, а их противники по ученым спорам неизменно возражают, говоря о благословенной суше с семью очень глубокими лужами, напрасно именуемыми морями, и в подтверждение своих слов, задрав до колен длиннющие мантии и придерживая свои академические шапочки, истово прыгают, словно неучи-школьники, выбивая сандалиями пыль, а не брызги и распугивая всех червяков в округе, что, по их мнению, и является неоспоримым доказательством правоты земельной, а не морской теории, при этом желтые кисточки на шапочках молотят по длинным носам, отчего они становятся красными, как морковки снеговиков.

В их дискуссиях сам черт ногу сломит, а обычный человек запутается еще быстрее, посему будем называть то, что скрывается за дверью с русалкой в доме на берегу Марны, Миром Семи Морей, для простоты.

Однажды (ох уж это по-настоящему волшебное слово, ты же помнишь, с него-то все и начинается) Волшебник после утреннего моциона с умыванием прохладной водой и обязательной чисткой зубов заглянул в чашечку с кофе посмотреть на будущее. Знаешь, дружок, чем обычный человек отличается от мага? Обычный человек гадает на кофейной гуще и делает это без особой веры, а настоящий маг просто смотрит на нее, как на картинку, и видит грядущее, пузырек за пузырьком, капля за каплей, сахаринка к сахаринке (если, конечно, пить кофе с сахаром), не сомневаясь в себе ни на йоту.

Взору его, поутру добродушному и расслабленному, явился корабль, трехмачтовый фрегат с черным пиратским флагом, весь в дыму от пушечных выстрелов. Волшебник видел его очертания очень отчетливо, вот только дым (в виде кофейных пузырьков) скрывал название грозного судна. Опытный в подобных делах маг оттопырил мизинец левой руки, увенчанный длинным кривым ногтем, и, осторожно сунув его в горячий напиток, «разогнал пороховую завесу»: «Монетка» – красовалась надпись на борту фрегата.

– Ее капитан будет самым жадным (раз дал такое имя) и беспощадным пиратом, – сказал он сам себе, – во всех Семи Морях, и имя его… – Волшебник вынул ноготь из кофе, и «Монетка» качнулась от пришедшей волны. – Жан Жаднофф. – Маг поставил чашку на блюдце, откинулся на кресло-качалку и закрыл глаза. – Сколько бед принесет он в Мир Семи Морей, скольких жен сделает вдовами, а детишек – сиротами. Нет, – веки старца распахнулись, а белки глаз воспылали желтым огнем, – не бывать этому.

Он выплеснул кофе прямо на пол и налил новую порцию напитка. Едва поверхность содержимого чашки успокоилась, маг склонился над ней, вглядываясь в свое отражение. На лбу умудренного годами и науками мужа морщины сложились в слова, Волшебник беззвучно пролепетал что-то губами несколько раз, а затем бросился к письменному столу, схватил чистый пергамент и окунул гусиное перо в чернила. «Шато Тьерри, направо, вверх, дом у реки с дымоходом-пальцем» – вывела его рука. Поставив точку, он вернулся к креслу и бессильно упал в него, шепча:

– Это где-то в «верхнем мире», и времени у меня всего семь секунд.

События, идущие навстречу, пронеслись перед его внутренним взором; в нужный дом въезжает семья Жанофф, их мальчик делает рисунок фрегата, отыскивает ту самую дверь, и фантазия обретает плоть, то есть становится реальностью за ней. Этот ребенок, будущий Капитан Жан Жаднофф (такую фамилию он выберет себе сам в нашем мире), уже рожден, а его родители задумываются о переезде.

Пока Маг размышлял, прошла одна секунда, он очнулся, вскрикнул, как ужаленный шмелем поросенок, снова схватился за перо и, набросав в воздухе очертания парусника, щелкнул сухими тонкими пальцами. Сверху, из-под самой крыши, тут же спустился на нос старику большущий волосатый паук, красноглазый ужас ос и мотыльков.

– Опутай, скорее, – крикнул Волшебник и ткнул пером в воздух, где только что изобразил будущую грозу морей.

Неповоротливый с виду паучина завертелся волчком, да так лихо, что две красные точки его злобных глаз слились в неразрывные линии, получился весьма симпатичный фонарик. Остановившись через мгновение, он доложил Магу:

– Тысяча нитей, хватит?

Старик удовлетворенно кивнул головой, не забыв ухватить пальцами пролетающую муху и сунуть ее в пасть радостному помощнику, после чего погладил арахна по мохнатой башке. Чудовище, причмокивая от удовольствия, убралось обратно, под крышу, а Волшебник, подпрыгнув, крутанулся в воздухе, и по приземлению в комнате его ожидал невысокий длиннобородый старикашка, во всем не похожий на оригинал, только глаза, один в один как у Мага, выдавали в нем «куколку».

Волшебник протянул свиток с адресом и коротко бросил:

– Отправлять всех налево, абсолютно всех, без разбора.

– Как долго? – приосанившись, поинтересовался «образ».

– Семь лет, – ответил Маг и вернулся к своему кофе…

Семья Жанофф, муж, жена и их семилетний сын Жан, приехала в Шато Тьерри посмотреть на дом, найденный в объявлениях о продаже. Описание жилища гласило, что «вас ждет уютный пятикомнатный мезон с прекрасным садом и видом на Марну и старый замок».

На большой дороге, у развилки, стоял сгорбленный старичок, седой и сухонький, но добродушная беззубая улыбка и мягкий искренний взгляд выдавали в нем хорошего человека. Месье Жанофф поздоровался и показал старику объявление, тот вздрогнул, приободрился и уверенно указал налево, через поле, к реке. Купленный в том месте заранее Волшебником Семи Морей дом с красной крышей и дымоходом в виде совы с большими круглыми глазищами так приглянулся семье Жанофф, что они без раздумий остались там, совсем не замечая того простого факта, что взамен обещанных пяти комнат их новое жилище имело целых шесть, с видом на реку и замок, продавец их не обманул.

И все было бы по задумке Мага, но восьмая «куколка» в последний день своего семилетнего дежурства, уморившись на солнце, спряталась в тени раскидистого дуба и, заглядевшись на хорошенькую пастушку, ей-богу, как с гобеленов Лувра, проспала приход семьи Жувьер, успевшей повернуть направо, в переулок с самшитами, и заселиться в дом с дубовой дверью, на которой в ожидании Капитана печально пялила в пространство дубовые глаза длиннохвостая русалка.

Увы, волшебники ошибаются и делают это не так уж и редко, совсем как обычные люди. Помимо сонной «куколки» наш Маг, видимо второпях, позабыл почистить и то место в своей комнате, где невидимый глазу трехмачтовый фрегат, опутанный тысячью «канатов», впустил на борт все гнусные мысли жадных, порочных и злобных людей, не признававших честной жизни. Так собралась команда «пирата», которая немедля принялась за освобождение своего корабля от сковавших его пут.

«А где тут девятая „куколка“, ты мне обещал», – напомнит мой памятливый читатель. Верно подмечено, дружок, обещал, и слово свое сдержу. Девятый «образ» Волшебник сделал давным-давно. Он не стал подпрыгивать и вертеться, хотя в ту пору был молод и полон сил. Подобным образом из воздуха извлекаются нужные материалы: рваные ошметки туч, обрывки дождевых нитей, солнечные блики и воспоминания ветров, гуляющих там, куда призовет их несокрушимая сила матушки-природы, после чего Маг мысленно вылеплял из всего этого сырья нужное тело «куколки», передавая ей исключительно свои глаза – присматривать за поведением образа, а заодно не упускать из виду всего того, что происходит вокруг.

Номеру девять требовалось великое терпение, посему Волшебник засучив рукава вооружился топором, стамеской, рубанком и магическими заклинаниями начинающего столяра и спустя неделю выдал «верхнему миру» на его беспристрастный суд дубовую дверь с русалкой в чешуйчатом хвосте и с роскошной шевелюрой, глаза, как обычно, были дарованы свои, только слегка припудренные древесной пылью, дабы частым морганием не смущать граждан Шато, а главным образом хозяев известного тебе дома у реки.

Восьмой же образ, хорошенько выспавшись под дубом, явился к Волшебнику с повинной, на что рассерженный, но привыкший прощать Маг заявил, что не собирается крутиться в воздухе в другую сторону с целью растворить седовласого растяпу и отправить его на отдых, а намерен оставить его в Шато в качестве местного чудака до принятия дальнейшего решения.

– Отправляй всех пришлых налево, – пробурчал он, почесывая бороду. – Вдруг пригодится.

Сам же Маг, отследив перемещения мальчика Жана Жувьера через глаза русалки в обе стороны, из одного мира в другой, отреагировал на появление Капитана Жана Жульера и его «Марионетки» как и подобает мудрому стратегу. Он создал десятую «куколку» и теперь восседал в ее пернатом теле на плече Боцмана, поглядывая на Жана, стоящего за штурвалом, выкрикивая, как и положено птицам этого отряда, хрипло и картаво:

– Позор-р-р Волшебнику Семи Мор-рей, позор-р-р и месть.

Глава 3

Жану никак не удавалось сомкнуть глаз, это была его первая кампания, или, как принято выражаться в обществе матерых корсаров, вылазка, и Боцман, вот уже третий раз за ночь попытавшись сменить капитана у штурвала, получил очередной отказ в самой неучтивой и грубой форме, едва не лишился при этом последнего глаза – командорская сабля просвистела слишком близко от его физиономии.

«Кэп расстроен не на шутку», – сделал заключение моряк и, щелкнув каблуками: «Простите сир, виноват», удалился на квартердек, где, прислонив могучую спину к грот-мачте, захрапел на всю «Марионетку», не исключая и самых дальних уголков трюма, заполненного под балласт бочками с питьевой водой и крупными белыми валунами. Спящие матросы повскакивали было с гамаков, а некоторые и вовсе вывалились из них, полагая, что судно налетело на риф, но, опознав в грохоте, разносившемся по палубам, трели Боцмана, спокойно вернулись на места, проклиная про себя его луженую глотку и тяжелую руку, скорую на расправу. Никак не отреагировали на столь «академическое» озвучивание ночи только два существа на корабле: Капитан, едва справляющийся с дрожью в теле, и попугай самого виновника переполоха, названный им почему-то Мажиком.

На шестой склянке сиплый голос впередсмотрящего оповестил дремлющую «Марионетку»:

– Огни прямо по курсу.

Жан с неподобающим капитану рвением бросился на нос, к бушприту, и, зацепившись за кливер-шкот, раскрыл трубу.

«Глазастый, черт», – пронеслось в голове Жана, еле различившего в черной смеси неба и моря пару далеких прыгающих огоньков.

– Боцман, – гаркнул он, – поднять команду, но тихо, ставить грот, фок и бизань.

Через минуту послышалось дружное шлепанье босых ног по палубе и хлопанье расправленных парусов, поймавших ветер.

– Вставайте к штурвалу, Боцман, вместе со своим пугалом (это о попугае), – скомандовал Жан. – Держите курс на огни, наш приз никуда теперь не денется, а я ушел спать.

Бледность на лице и дрожь в коленях Капитана исчезли, он, криво усмехнувшись, направился к своей каюте.

– Смотрите не упустите, иначе до полудня кормить вам местных рыб, – Жан сверкнул беспощадным взглядом и захлопнул дверь.

Замечал ли ты, дружок, что, прохныкав полночи, спишь потом до обеда, а проснувшись, встречаешь красные от недосыпа глаза родителей? Судя по улыбке на твоей милой мордашке, замечал. Вот и Капитан Жан Жульер выполз на свет Божий, когда пробила рында, а это, брат, происходит ровно в полдень, и с удивлением заметил на горизонте корму вожделенного приза, уверенно уходящего от рассекающей зеленые воды Первого Моря под всеми парусами «Марионетки».

– Какого дьявола? – протирая глаза, возмутился он.

Боцман, с ночи не выпускавший штурвала из рук, покраснев, доложил:

– Мы поставили лисели, сир, все, и не можем догнать его.

– Вижу, – поморщился Жан и расчехлил трубу. В мутном стеклянном донышке различалось судно типа галеона, старомодное, по виду даже дряхлое, обремененное излишними украшениями, вензелями, резными балясинами и фальшбортами, но, судя по тому, как его скулы резали волну, весьма шустрое.

Морское дело, дружок, работа нелегкая, особенно если ты пират, – прежде чем прокутить, надо поделить, прежде чем поделить, надо отобрать, прежде чем отобрать, надо догнать, именно этим благородным трудом и была занята команда «Марионетки» ровно трое суток. К началу четвертых, когда арсеналы проклятий иссякли, глаза слезились от соли и отвращения при разглядывании медленно удаляющегося приза, а надежда экипажа приобрела вид раздавленной лягушки, ветер стих, вообще. Некоторое время пиратское судно еще шло по инерции, а затем встало как вкопанное, не желая скрипеть снастями и шевелить гюйсом (еще не забыл, что это такое?). Та же участь постигла и беглеца, галеон замер в сизой дымке на горизонте.

– Кар-р-раул, – завопил Мажик, за что получил солидную оплеуху от хозяина, не успев отлететь подальше.

Жан припомнил, как в прошлом году его кораблик, сделанный отцом из старого башмака (воткнутая в подошву ветка осины служила мачтой), совершенно не желал двигаться в грязной, затянутой ряской приболотной луже. Битый час он выпрашивал у матери кусок ткани для паруса, на что женщина, отмахиваясь, повторяла:

– Был бы парусник, а то башмак.

Папаша, приняв оскорбление на свой счет, обиженно пробурчал, уводя сына:

– Обойдемся, – и вытащил шнурок из своих сапог. – Привязывай и тяни.

– Привязывай и тяни, – повторил Жан вслух.

– Простите, сир, – Боцман вытянулся перед Капитаном знаком вопроса.

– Спускайте шлюпки на воду и цепляйте к ним «Марионетку», – прозвучала команда, а возмущенный ропот корсаров был подавлен блеском сабли, вынутой наполовину из ножен.

Флибустьеры бросились выполнять приказ. К позднему вечеру два судна стукнулись бортами, первый в пиратской жизни абордаж Капитана Жульера выглядел комичным, вместо криков «За Капитана», «За „Марионетку“», «Пленных не берем» атака прошла в полной тишине. Обессиленные погоней на веслах корсары, как морские губки, нехотя переваливались через борт торгового судна и «стекали» на палубу, не встретив никакого сопротивления. Когда Жан гордо ступил на квартердек «приза» как победитель, его бравая команда валялась практически без чувств и признаков жизни, недвижимая и слабо постанывающая.

Единственным матросом на «торговце» оказался его капитан, который, завидя Жана, учтиво произнес:

– Рад вас приветствовать, Капитан Жульер, на борту «Кокона».

«Идиотское название», – решил про себя Жан, но снял треуголку и поклонился сдавшемуся противнику, как того требовал морской устав:

– Я забираю, капитан, ваше судно, вас и все, что есть в трюмах. Прошу перейти на «Марионетку».

К утру «Кокон» был выпотрошен полностью и все добро – сундуки с золотом и каменьями, шелковые ковры, специи и пряности, слоновая кость, изделия из фарфора и богатое оружие – было аккуратно разложено на палубе «Марионетки». Довольный Жан похлопал по плечу своего пленника:

– Неплохой улов, а, дружище?

Тот безразлично пожал плечами, словно никакой ценности эти блестящие, источающие благовония и радующие глаз горы не представляли.

– Боцман, – Жан кивнул помощнику, – станьте к торговцу правым бортом, канонирам – открыть порты. – Он повернулся к несчастному капитану «Кокона». – Судно мне не нужно, буду топить.

– Сир, в таком случае позвольте мне разделить участь моего корабля, – пленник умоляюще посмотрел на Жана. Взгляд его показался знакомым Жульеру, вот только где он мог видеть эти внимательно изучающие глаза?

Жан согласно кивнул головой:

– Как будет угодно.

Отойдя от торговца на кабельтов, «Марионетка» развернулась правым бортом и ощетинилась жерлами пушек, канониры разожгли фитили и навели на несчастную посудину тридцать стволов. Боцман сунул в рот дудку и замер в ожидании команды.

«Принесет ли оно счастье?» – донеслось до Жана с «Кокона». Он, задетый наглостью противника, махнул рукой, боцманская дудка взвизгнула, фитили опустились на запальные отверстия, но неожиданный порыв ветра сорвал «Кокон» с места, и через секунду загадочный галеон исчез из виду, ядра упали в воду на радость чернобрюхим дельфинам, бросившимся за ними, как за мячами, а Капитан Жульер, пораженный догадкой, прошептал:

– Глаза русалки на двери, разрази меня гром.

И, схватив несколько монет и мешочек с изумрудами, он рванулся в каюту, где за старинным резным буфетом пряталась небольшая дверка с длинноволосой девой в чешуйчатом одеянии. Прежде чем исчезнуть в каюте, он услышал за спиной отвратительный голос попугая:

– Бр-р-раво, капитан, бр-рависсимо…

– Жан, – у входа в погреб его поймала мама, – ты слишком часто стал пропадать внизу, уж не завелась ли там какая-нибудь маленькая страсть?

– Исключительно желание помочь тебе. – И мальчик с гордостью протянул женщине завоеванные богатства, но в ладони с золотыми монетами оказалась соленая лужица, а мешочек с изумрудами был пуст, хоть и влажен.

Мама с улыбкой потянула сына к себе и поцеловала его руку:

– Ой, соленая, – и поднесла к носу мешочек: – Пот и слезы, что ж, – заключила она, прижав Жана к груди, – потом и слезами добывает себе человек счастье.

Глава 4

Дом погружен в ночной туман по самый конек крыши, из плотной мутно-серой ваты торчит один дымоход в виде перста, указующего в точку звездного небосвода между Кастором и Поллуксом, а это значит, дружок, там наверняка что-то есть, иначе зачем зодчий так старательно обтесывал каменную кладку простого печного элемента?

Жан, взирая на влажную пелену, облепившую оконные стекла мелкими капельками, думает о дожидающихся его пиратах, руки у которых чешутся от жгучего желания поделить награбленное (знали бы они, нарисованные дурьи головы, что это всего лишь пот и слезы), о плавно покачивающейся на волнах «Марионетке» и чудодейственным образом исчезнувшем «Коконе» вместе с его странным капитаном, влезающим прямо в душу цепкими русалочьими очами. Во всем Шато Тьерри в столь поздний час есть только один неспящий, и это он, мальчик Жан Жувьер, известный в другом мире как неуловимый и беспощадный пират, Капитан Жан Жульер.

– Пора, – сказал сам себе Жан, откинул одеяло и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, отправился на… «Марионетку».

Дверь капитанской каюты распахнулась, и корсары, голодными акулами бродившие по палубе квартердека вокруг золота и драгоценностей, замерли в ожидании приказа, естественно о дележе.

– Боцман, – Жан поманил пальцем помощника, – можешь снять повязку.

Здоровенный детина, не веря своим ушам, дрожащими от волнения руками осторожно стянул с головы шнурок с кожаной накладкой. Заморгав уже обоими веками, он потупил взор, и по щеке из обретенного глаза скатилась слезинка.

– Благодарю, сир, я ваш должник.

– Я запомню, – пообещал Жан и похлопал моряка по плечу. – Моя доля – вон тот шелковый ковер, отнесите его в каюту, остальное поровну поделите между командой.

Палуба огласилась восторженными воплями одобрения и, как водится у этой братии, беспорядочной пальбой в воздух. Успокоившись так же моментально, как и возбудившись, команда деловито приступила к распределению награбленного добра, при этом решение всех спорных вопросов взял на себя Боцман, вооружившись пеньковым линьком со свинцовыми наконечниками, посему дележ проходил мирно и чинно.

Через три часа все было кончено, богатства легли в личные рундуки, а довольные флибустьеры выстроились вдоль борта, готовые к новым приключениям, оговорился, прости, новым грабежам, желательно столь же успешным и безопасным. Боцман трижды постучал в дверь капитанской каюты и, получив разрешение, вошел.

– Сир, команда построена и ждет распоряжений, но, прошу прощения, капитан…– Тут моряк замялся и покраснел.

– Говори, – Жан задумчиво потер лоб рукой.

– Сир, хорошо бы зайти в ближайший порт и дать парням отдохнуть и потратить золотишко. – Боцман снова покраснел: – Ну, вы понимаете, Кэп.

Жан молчал, раздумывая, сказать или нет. Выждав минуты три, Боцман подал голос:

– Так что сказать команде, сир?

Капитан Жульер поднял глаза на помощника:

– Здесь нет портов, городов и деревень, кроме нас здесь нет и людей. – Он подождал, пока в пустую голову Боцмана зальется, как морская вода в трюм через пробоину, сказанное им целиком, и продолжил: – Я просто не нарисовал ничего, кроме корабля и команды, не успел.

– А тот, кого мы ограбили? – Боцман нервно сглотнул слюну.

– Я не знаю, откуда он взялся. – Жан поднялся из-за стола. – Через минуту буду.

Боцман, по обыкновению и в соответствии с морским уставом, щелкнул каблуками, развернулся на них же и вышел на палубу…

– Други, – начал свою речь Капитан Жульер, – в этих водах нет ни одной живой души, кроме нас, это значит, что ваши денежки останутся целы, тратить их не на что. Так доверимся ветру и поищем удачи во Втором Море.

– Сир, – раздался неуверенный голос из строя, – говорят, в тех местах нет воды, и, вообще, странное это Море, коли кличут его Эфиром.

– Нет воды? Тем лучше, – подбодрил корсаров Капитан. – Вещички, что достанутся нам, точно не промокнут.

Взрыв хохота обрушился на квартердек, и «Марионетку» огласили крики: «Идем в Эфир», «Ура Капитану», «Пощупаем тамошних торгашей»…

Жан повернулся к попугаю, сидящему на боцманском плече:

– А ты что скажешь?

Мажик вытянул бирюзовую шею, встряхнулся и выдал:

– Бр-р-ред.

Через неделю беспробудного бездействия, когда вахтенный у штурвала не прикасается к нему вовсе, а спит, влюбленно обняв шток, поставленные паруса не требуют внимания, а «Марионетка», влекомая ровным ветром, дующим в одном направлении, подобно паровозу, бегущему по рельсам без возможности покинуть их стальные оковы, упорно не меняет курс, впередсмотрящий, единственный ответственный на фрегате, завопил от радости:

– Земля, слева по борту. – Через секунду: – Справа и… прямо по курсу.

Глядя на приближающуюся черно-зеленую полосу тверди, занимающую собой весь горизонт, Жан удовлетворенно заметил:

– Мизансцена меняется, это хорошо.

К вечеру восьмого дня путешествия по Первому Морю полностью определилась картина суши: это была невысокая скалистая гряда, ни птиц, ни иной живности не имеющая и преграждавшая путь кораблю от края до края, сколько хватало глаз. Фрегат бросил якорь и на всякий случай дал залп левым бортом – три десятка чугунных ядер, не подняв даже облачка пыли, попрыгали меж расщелин и навсегда затихли в их каменных ладонях. Спустили шлюпку, и Жан, Боцман и четверо матросов на веслах направились к берегу. Подъем на гряду не занял много времени, за довольно узкой полоской земли на другой стороне начиналось Второе Море, невообразимо чистое и светлое в лучах закатного солнца.

– Эфир, – восхищенно прошептал один из моряков.

– Что будем делать, Кэп? – спросил Боцман и ткнул носком сапога в камень под ногами.

– Возвращаемся, – коротко ответил Жан, – мне нужно в каюту.

Мальчик медленно приоткрыл дверь погреба, в доме все спали. Не включая свет в своей комнате, он нашел рисунок с фрегатом, тот самый, где вчера вечером дорисовал глаз Боцману, и, обведя корабль в круг, начертил рядом другой, а меж ними – проход, две линии рядом друг с другом, после чего, довольный работой, снова спустился в погреб.

Мамы – народ чуткий. Если тебе, дружок, кажется, что она спит и ничего не слышит, то ты здорово ошибаешься. Маме Жана показалось, что дверь в подвал скрипнула, она бросила сонный взгляд на часы: в лунном свете ходики показывали половину первого. «Нет, почудилось», – решила она и спокойно погрузилась в свой сон обратно, ну а какой, мы рассказывать не станем, это еще одна, но другая тайна Шато Тьерри.

Выйдя из каюты, Капитан Жульер поднялся на мостик.

– Всем занять свои места, вахтенный – право руля.

«Марионетка» качнулась на правый борт и, следуя вдоль каменистой гряды, понеслась на всех парусах. Через два часа такого хода в, казалось бы, бесконечной ленте холмов обнаружился проход, и фрегат проследовал в него, едва не задевая своими скулами ровных, словно вырезанных в базальте огромным острым ножом стен. «Марионетка» вошла в Эфир.

Второе Море «перевернутого мира» являло собой субстанцию более прозрачную, нежели даже родниковая вода, не говоря о полной солей и всяческой живности морской. Корсары с разинутыми от удивления глазами повисли на бортах фрегата, разглядывая новую для них среду и собственные «умытые» физиономии. Могло показаться, что корабль рассекает не воды, но облака, нежные, перьевые покрывала, да и сама «Марионетка», словно оправдывая свое имя, «висела» на невидимых нитях, лениво покачиваясь из стороны в сторону. Жан, стоящий на мостике, изумленно разглядывал все палубы до самого киля вместе с людьми, переборками и содержимым, ибо дерево, ушедшее на постройку судна, сменилось «стеклом». Вечно грязные, обряженные Бог весть во что флибустьеры также поменяли внешний вид – одежда, как хрупкая слюда, прикрывала их выбеленные тела, на коих то тут, то там обозначались более темные пятна и полосы.

Жан припомнил одну из многочисленных книжек в родительском доме под названием «Строение человеческого тела». Мужчина со «снятой» кожей демонстрировал все то многообразие органов, что запихнул внутрь Адама Господь Бог. Мальчик завороженно проводил пальцем по картинке, а отец подсказывал: «Это желудок, это сердце, это почки, а вот это легкие».

«Мой Бог, – осенило Жана, – да ведь я вижу внутренности своих головорезов, черт, это же мечта доктора». Он с нескрываемым интересом стал изучать полупрозрачные фигуры, тыкающие друг в друга пальцами и гогочущие от восторга, ибо видели то же, что и Капитан.

– Боцман, – Жан подозвал помощника, – не подскажете ли мне, отчего ваша селезенка кажется гораздо темнее всего остального?

– Последнее время, сир, мучаюсь сильными болями, – и Боцман, поморщившись, прижал белесую руку к такому же по цвету боку.

– Ясно, – уверенно произнес Жан. – Мы видим болезни, пораженные органы меняют цвет, да, удивительное место.

– Так точно, капитан, – согласился Боцман. – И еще, очень похоже, переломы костей. У меня здесь, здесь и здесь, – моряк показал на руку, ногу и левую часть лица.

– Верно, приятель, – похвалил Жан и хотел добавить еще что-то, но в этот момент раздался вопль впередсмотрящего:

– Судно на горизонте, справа по борту.

Капитан Жульер раскрыл трубу.

– Знакомые очертания, да сожрет меня морской черт вместе с пряжкой и саблей, если это не старый знакомый, «Кокон». Ждать штиля не будем, Боцман, шлюпки на воду.

Корсары, без возражений, подчиняясь каким-то иным законам местной природы, посыпались на весла, даже саблю не пришлось вынимать. Первые гребки вместе с брызгами прозрачной воды «родили» светлые нити, потянувшиеся навстречу галеону от каждого матроса, и чем сильнее гребли матросы, тем темнее становились их тела, а нити – ярче, при этом «Кокон» убыстрял свое приближение, вырастая в размерах. В один момент Жану, не сводящему глаз с торговца, так хорошо знакомого ему по Первому Морю, показалось, что не «Марионетка» приближается, а «Кокон», напитываясь силами команды, набухает, как дрожжевое тесто. В тот миг, когда суда стукнулись борт о борт, все гребцы были серого цвета, а галеон, нависавший над «Марионеткой», как гора над мышью, блистал неземной белизной.

Абордаж оказался банальным вытягиванием последних сил, точнее, нитей из бравых пиратов, после чего еще сохранявший свою энергию Капитан Жульер, поднявшись на борт «Кокона», смог самолично лицезреть своих подчиненных, раскиданных по белоснежной палубе в виде потухших угольков. Хозяин галеона, обладатель русалочьих очей, выглядел великаном, титаном, плечи которого упирались в облака, а головы видно не было вовсе.

«Господи, – подумал Жан, – как же я был глуп и смешон тогда», – он вспомнил разговор с капитаном «Кокона» через губу, как победителя с поверженным соперником. Здесь, в Эфире, все оказалось иначе. Могущественный незнакомец повел себя щедро и благородно, он не воспользовался бессилием атаковавших его, а, напротив, одарил «богатствами» из трюмов своих столь безрассудно, что опустошил их полностью, не пожалев ничего.

«Марионетка», груженная светящимися рундуками и командой, вновь побелевшей, а значит, здоровой, отчалила от «Кокона», который, отдав все, мгновенно сжался в точку вместе со своим удивительным капитаном-титаном, словно ветер невиданной силы смахнул галеон водной глади прямо за горизонт…

Жан торопился, он знал, что отец давно хворает и теперь, когда в его руках оказалось спасительное светящееся покрывало (в Первом Море имевшее вид шелкового ковра), стоило поспешить. Он укроет больного, и белые нити наполнят тело страдальца здоровьем и силой. Влетев в отцовскую опочивальню, он бросился к кровати месье Жувьера.

Тот, постанывая, удивленно спросил:

– Ты чего, сынок?

– Я принес тебе… – мальчик протянул ковер… который оказался чашей с жидкостью.

– Что, лекарство?

– Да, отец, лекарство, – не очень уверенно ответил Жан, припоминая метаморфозы с мукой и золотыми монетами.

Месье Жувьер привстал на кровати, протянул руку и сунул длинный, с горбинкой нос в чашу.

– Ром? – он обескураженно уставился на сына. – Жан, дорогой мой мальчик, – слеза покатилась по отцовской щеке, – да ведь именно такое «богатство» и привело меня на постель. – Месье Жувьер поставил чашу на тумбочку. – Лучше возьми книгу и почитай мне.

– Какую, отец? – с готовностью согласился мальчик.

– А вон ту, «Строение человеческого тела», – мужчина указал место на полке. – И мне полегчает, и тебе пригодится.

Глава 5

О необходимости двигаться дальше Капитану Жульеру разглагольствовать не пришлось: глядя воспаленными от жажды наживы глазами на сияющие рундуки, матросы уже заняли места согласно морскому уставу и кодексу досточтимого Моргана, а канониры, элита среди пиратского отребья, открыв пушечные порты заранее, то и дело припадали к стволам, выцеливая невидимого противника. Кок, этакий сверкающий фитиль (как ты помнишь, дружок, месье Оливье был высокого роста), выглянул из люка на палубу и, правильно оценив обстановку всеобщего возбуждения, махнул рукой и вернулся к своим супам и кашам, звать на обед было некого, он и сам был заряжен энергией по уши.

Жан, предвидя грядущие препоны, отправился в каюту и, погромыхав известной тебе, дружок, заветной дверцей, оказался дома, перед листом бумаги с фрегатом, где рядом со вторым кругом, извини, Морем изобразил еще одно и не забыл о перемычке между ними. Мальчик уже собрался обратно, на «Марионетку», как вдруг до него донеслось тихое всхлипывание, прямо как в кино про любовь (вспомнил он любимую мамину мелодраму), и выглянул в окно. Звуки доносились с соседского участка, за живой изгородью из колючего шиповника, кто плакал, видно не было, но Жан догадался. Раздвинув корявые, с длинными шипами ветки, мальчик увидел покрасневшее личико соседки Мари.

– Чем же огорчена прекрасная мадмуазель? – спросил он, делая голос хриплым, как у взрослого мужчины.

Девочка резко повернулась к нему и нахмурила брови:

– Ты не можешь помочь мне, вот и не спрашивай.

Жан снисходительно улыбнулся:

– А вдруг могу?

Маленькая принцесса кокетливо развернулась и, ничего не ответив, понеслась к дому.

– Как хочешь, – хмыкнул ей во след мальчик и направился к заветной двери с русалкой…

– Боцман, – Капитан Жульер припрыгивал на мостике от переполнявших его чувств, – лево руля, мы идем в Третье Море.

Пираты, белые, как куриные яйца, оседлали ванты, паруса, светящиеся здесь, словно паутина на солнце, «рухнули» вниз, и «Марионетка», надув свои радужные «щеки», рванулась навстречу новым приключениям. Проход через скалы, уже не выглядевшие грозно и представлявшие собой точно не каменную гряду, а скорее плотную массу планктона, сбившегося в бесконечную линию, не занял много времени. Перед командой вездесущей «Марионетки» открылись просторы Астрала – так именовались эти места, о чем неожиданно поведал Мажик, резко и возбужденно замахав крыльями еще в переходе:

– Астр-р-рал, астр-р-рал…

Море под кораблем кипело эмоциями и било в борт волнами желаний. Дикий, безумный хохот за кормой сменялся жалостливым плачем под бушпритом, а истеричные завывания по правому борту уступали место счастливым вздохам слева, пираты метались с бака на корму, от одного борта к другому, поглазеть, как волна любовной агонии, оголив киль фрегата, тут же откатывалась и «Марионетка» замирала в штиле вожделенного покоя, только затем, чтобы снова через мгновение накрениться на какой-нибудь борт от удара вала желаний разбогатеть, быстро и несметно. Люди, как и воды Третьего Моря, естественно, претерпели изменения в облике. Прозрачные тела большинства моряков покрылись позолотой – именно так, мой дружок, проявляет себя неуемная жажда денег. Если вдруг когда-нибудь тебе повстречается на улице человек, выглядящий как золотой ангел из фонтана, имей в виду, он либо только что вернулся из Астрала, либо безудержная нажива – его лучшая подруга, смотри не дотронься до него, такие люди весьма заразны.

На самом Капитане Жульере треуголка, задрав края вверх, обернулась короной, усыпанной алмазами и рубинами, выдав тайную тягу Жана к власти. Он с нескрываемым удивлением обнаружил, что сабля в ножнах обрела вид скипетра, символа властолюбцев и тиранов, кстати, предмет не менее опасный, чем острый клинок, правда, не для других, а исключительно для самого себя. Участь ожидаемых превращений не обошла стороной и «Марионетку», фрегат покрылся чешуей из кирпичей – как намек на желание его обитателей иметь несокрушимую, неприступную крепость своим плавучим домом.

Поразительно, но только в Третьем Море Жан обратил внимание на тот факт, что изменения касаются всего, но не трогают попугая Мажика. В Эфире, оставшись самим собой, он периодически орал: «Кр-р-расота, кр-р-р-расота», здесь, ни побелев, ни посинев, Мажик сменил пластинку на «Кошмар-р-р, кошмар-р-р-р».

Трудно сказать, что сыграло определяющую роль – коллективное желание флибустьеров не садиться в шлюпки, или, что более вероятно, замысел загадочного владельца «Кокона», вечно ускользающего от пиратов, при этом щедро отдающего все имеющееся у него, но… галеон, здесь лишенный украшений, резьбы и вычурного лоска, небесно-голубого цвета, от ватерлинии до нок-реи на гроте, гонимый желанием истины, заключающейся в чистоте и простоте, подошел сам, едва завидя «Марионетку». Погони, такой возбуждающей, заставляющей потеть ладони и будоражить воображение предстоящей схваткой, не получилось.

Свесившись через борт («Кокон» снова оказался значительно выше пиратского фрегата), его капитан, весьма экстравагантная личность с глазами русалки на двери, приветливо помахал рукой:

– Все, что вы хотели, уже в ваших рундуках, только не тех, что в трюме. – Он по-детски рассмеялся, когда несколько матросов ринулись вниз проверить. – А в тех, что под сердцем, – он, абсолютно безликий, выбеленный, полупрозрачный, постучал себя по груди. – Вот только надобно уяснить, что жажда золота – это самое пустое занятие, а его достижение вопреки всему и во вред остальной жизни – путь на дно, правда, не этого, Третьего, а Четвертого Моря.

Команда, замерев на миг, с довольным воплем ринулась на нижние палубы: философия философией, а рундуки надобно проверить.

– Капитан, – крикнул владелец «Кокона» Жану, – а ваше влечение еще более бессмысленно, ибо соперничать придется с Ним.

И незнакомец показал пальцем вверх – ну совсем как дымоход на синей крыше дома у реки.

«Вот черт, – подумал Жан, – я совсем забыл о Мари, пора в каюту». Он задрал голову вверх, попрощаться, но «Кокон» уже растаял в синеве неба, слившись с ним всеми своими парусами…

Для любого семилетнего донжуана каждая соседская девочка – невероятная красавица, да, дружок, для любого, но только не для того, кто имеет собственный шестидесятипушечный корабль, бороздящий воды Мира Семи Морей под пиратским флагом. Претенденток на сердце Жана, по его глубокому убеждению, в Шато Тьерри было немало, но он готов был отдать его только одной – вечно нахмуренной, недовольной кем-то или чем-то, но неотразимой в своей красоте Мари. Вот и сейчас, подглядывая из-за куста роз, как она сосредоточенно собирает в траве черных жуков и запихивает их, упирающихся всеми шестью лапками, в банку (на кой леший они сдались ей в таком количестве?), Жан любовался дамой своего сердца и с нетерпением ждал, когда фортуна развернет сие прекрасное создание в его сторону. Он даже начал подумывать, не насобирать ли жужелиц самому, быстренько, дабы подбросить их ей на участок, поближе к розовому кусту.

Все разрешилось гораздо проще, белокурая хитрюга давно заприметила соглядатая и, когда ей надоело ждать, сама обратилась к нему:

– Что прячешься, выходи.

Жан покраснел, как цветок на его укрытии, и обнаружил себя окончательно:

– Я принес тебе из… – мальчик запнулся на секунду, – из дальних стран исполнение желания (капитан галеона обещал, что именно так и будет). У тебя есть же желание? Ты ведь плакала из-за него?

Девочка слегка улыбнулась, но солнце всегда нежданно заходит за тучи: она горделиво хмыкнула, улыбка исчезла с ее пухлых губ, и, развернувшись на месте, прежде чем уйти, она бросила Капитану Жану Жульеру:

– Благодарю, но чужие желания, как цветы за забором, трогать нельзя.

Глава 6

Жан угрюмо смотрел в тарелку, томатный суп с чесноком и гренками, его любимый, не лез в горло. «Все из-за этой девчонки», – «кипятился» он, горделивая особа отвергла его подарок, исполнение желания, и теперь оно, неизрасходованное, жгло сердце мальчика. А чего он, Жан Жувьер, хотел бы сам? Вопрос, казалось бы, простой, в семилетнем возрасте решаемый моментально – мяч, рогатка, набор солдатиков, мороженое или билет в шапито, простор для фантазии неограниченный, но Жан Жувьер был еще и Капитаном Жаном Жульером, а этот факт менял все. Пирату, прошедшему три моря «перевернутого мира», разобраться в своих желаниях было весьма затруднительно.

В конечном итоге, измучившись с четверть часа, Жан решил, что оставит в заначке сию проблему, и ложка споро забарабанила по тарелке. С томатным супом было покончено в минуту, и мальчик, довольный принятыми и решением, и угощением, незамедлительно направился в погреб, Четвертое Море ожидало своего покорителя.

У настолько знакомой тебе, дружок, двери, что ты смог бы в два счета «нарисовать» ее в своем воображении, Жан остановился: «Проход, черт бы его подрал», – вспомнил он и вернулся в комнату; карандаш, рисунок, и около третьего круга появился четвертый, соединенный двумя черточками…

«Марионетка» встретила Капитана грохотом музыки, хохотом и пальбой из пистолей – в общем, бравая посудина напоминала скорее обычный, деревенский балаган, нежели военный (тем более пиратский) корабль. Боцман с блаженной улыбкой на счастливой физиономии возлежал на шелковых подушках в обнимку с чернобровой красоткой в восточном одеянии, кок важно прохаживался по квартердеку в мишленовском колпаке, матросы – кто с бочонком рома, кто с табачной трубкой размером с мортиру, большинство – вповалку на кусках жареного мяса, обалдевшие от сытой икоты и раздувшихся животов. Жан что было сил ущипнул себя за щеку и вывел сознание из оцепенения.

– Боцман, – заорал он в ухо помощнику так, что девицу подбросило на подушках и она кубарем скатилась на нижнюю палубу.

– Да, сир, – моряк неспешно поднялся, его шатало, грезы чересчур медленно оставляли опьяненный разум.

– Привести команду в божеский вид, – глаза Жана блеснули недобрым огоньком, скипетр в ножнах уже уступил место грозной сабле. – Даю десять минут.

Все вожделенное – бочки с вином, еда, табак, женщины и драгоценности, выдуманные пиратами, – полетело за борт. Боцман, как огромная горилла на кукурузном поле, размахивал руками, матерился, и во все стороны по палубе разлеталось лишнее, надуманное и теперь бесполезное. Через десять минут – а как иначе, в противном случае всех ждало суровое наказание – команда «Марионетки» вытянулась во фрунт в ожидании распоряжения Капитана. И оно последовало:

– Мы идем в Четвертое Море.

– Пр-р-роклятый Ментал, – завопил Мажик. – Пр-р-р-роклятое место.

Боцман схватил своей ручищей птицу за горло, и бедное пернатое существо захрипело в этом капкане.

Жан бросил строгий взгляд на помощника и скомандовал:

– Поднять паруса.

– Сир, – неожиданно раздался голос из строя, – дозвольте остаться здесь.

Бунт на корабле – обычная история в пиратском мире: когда вокруг тебя вооруженные до зубов головорезы с неустойчивой психикой, охочие до чужих денег, беспощадные к врагу в бою и к ближнему при дележе, жди беды.

Капитан Жан Жульер побагровел от гнева, он обвел команду тяжелым взглядом и спустился с мостика на палубу, к строю, в полной тишине. Вынув кривую саблю из ножен, Жан ехидно поинтересовался:

– Познакомимся поближе?

Вперед без особого страха выступил тщедушного вида матросик:

– Сир, наше желание не трогаться с места сильнее ужаса перед вашим гневом, а сабля здесь, как и все видимое, – просто символ. Мы успели убедиться в этом, кромсая свои тела ножами и пуская пули прямо в сердце. Ничего не происходит, нас как людей в здешнем Море просто нет, только наши желания.

Жан, как всякий любопытный мальчишка, отрывал лапки паукам, швырял камни в окна и баловался со спичками, вопреки родительским запретам, познавая мир опытным путем. Вот и сейчас, в качестве Капитана пиратского судна, он решил не отказывать себе в удовольствии, провести полевой эксперимент: сабля, описав в воздухе сложную траекторию, срезала матросу кисть руки, но та, вопреки здравому смыслу, осталась на месте, то есть при пирате, а не грохнулась на палубу с глухим стуком.

– Вот видите, Сир, – с радостью воскликнул моряк, активно махая пальцами совершенно целой кисти перед носом Капитана.

– Сколько вас, бунтарей, и чего вы хотите? – Жан задумчиво вложил саблю в ножны.

– Всего трое (из строя вышли еще два моряка), ссадите нас на каком-нибудь острове, согласно Кодексу, более никаких требований, – пират широко улыбнулся беззубым ртом.

Капитан Жульер поднялся на мостик, острова для маронинга на своем рисунке он не предусмотрел, посему решение было таковым:

– Спустите шлюпку, бунтарям ничего не давать, ни провианта, ни воды, ни пистолей, сами себе нажелают. – Он оглядел притихшую команду. – А нас ждет Ментал.

– Пр-р-роклятое место, – снова завопил Мажик, и пираты бросились выполнять приказ капитана…

Море Желаний отделялось от Моря Мыслей (Четвертого Моря) тонкой, практически невидимой стеной, при приближении к которой бравые корсары сначала начали испытывать необъяснимую тревогу, затем жгучие сомнения в необходимости продолжать путь и, наконец, страстное желание лечь на обратный курс. Жану самому пришлось стать за штурвал и, сжав зубы, сдерживать дрожь в руках.

– Мажик, – обратился он к попугаю, когда чувство, что надо бы разворачиваться, стало превалировать над его физическими кондициями по удерживанию курса, – что происходит?

– Между желанием и мыслью всегда стр-р-рах, – произнесла удивительная птица. – Стр-р-рах пер-р-ремен.

Капитан Жан Жульер прикусил губу и прохрипел:

– Я не боюсь ни галеона, ни его паршивого капитанишки, и все, чего я сейчас желаю, так это немедленной встречи с ним.

«Марионетку» встряхнуло, и фрегат, едва касаясь волн Третьего Моря, влетел в переход, как удачно пущенное ядро в пороховой погреб судна-противника, отчего и выход пиратского корабля на просторы Четвертого Моря выглядел весьма впечатляюще. Стена страха только колыхнулась, и «Марионетка», выскочив из ее «объятий», как нож масло, разрезала… галеон. Бедный «Кокон», судя по всему, поджидал гостью, но не рассчитывал на столь стремительное ее появление. Роскошный в Первом Море «торговец» с резными балюстрадами на полубаке, фигурами морских животных, удерживающих кормовые фонари, с позолотой на витиеватых наличниках и ярко-синими бортами, здесь представлял фигуру, которую, дружок, взрослые называют додекаэдром (спроси у мамы, она покажет тебе картинку), безликую, но строгую и правильную. От удара «Кокон» развалился надвое, и не успела «Марионетка» выполнить разворот оверштаг, как галеон скрылся в водах Ментала, чем-то напоминающих змеиный клубок, где тела беспрестанно шевелящихся рептилий – мыслеформы, пытающиеся найти во всем многообразии себе подобных, дабы слепиться с ними в подобие волны. К слову сказать, «Марионетка» и сама из прекрасного трехмачтового фрегата превратилась в набор плоских фигур с искривленными гранями.

Чертыхнувшись, Жан (мысленно) вернулся на исходную позицию, в Третье Море, и, снова настроившись на свое желание скорейшей встречи с галеоном, пустил «Марионетку» в проход. Все повторилось как под копирку – пиратский фрегат со всего маха врезался в «Кокон» и затопил беднягу.

Процедура повторилась еще несколько раз, унылые моряки монотонно выполняли свою работу, вахтенный у штурвала совершал один и тот же маневр, и фрегат, как сумасшедший, влетая в Ментал, пускал ко дну галеон. Корсары в этот момент становились «морскими ежами», цвет «иголок» отражал содержание их мыслей: в основном все флибустьеры были черными и желтыми, гнев и стяжательство преобладали в сознании искателей приключений. Жан, мельком поглядывая в надраенное до блеска стекло компаса, находил у себя, в копне торчащих во все стороны игл, одну розовую – то была мысль о Мари, соседской девочке.

К исходу дня кровожадным пиратам так осточертело отправлять галеон на съедение морскому дьяволу, что команда развалилась на квартердеке в полном моральном изнеможении.

– Сир, – обратился Боцман к Капитану, – может, ну его к лешему, это Четвертое Море? Мы топим собственную надежду, пустая работа, одно разочарование, команда ропщет.

– Р-р-р-ропщет, – подтвердил Мажик, почесывая кривым клювом затылок моряка.

Жан и сам уже подумывал отказаться от надоевшей затеи, но вдруг догадка осенила его – пагубная мысль о победе над соперником не приводит ни к чему, это замкнутый круг.

«Марионетка» мирно покачивалась на волнах Моря Желаний, куда через тонкую стену страха незаметно просачивались воды Моря Мыслей. На той стороне его ожидал, подставив левый борт, додекаэдр «Кокон».

«Да, – подумалось Жану, – с желаниями в этом месте надо поаккуратней. А что, если я хочу не победы, а простой беседы с капитаном галеона?»

Стоило этой мысли промелькнуть в голове Жульера, как он, живой и невредимый, с шевелюрой морского ежа и единственной розовой иглой среди леса черных, тут же оказался в капитанской каюте «Кокона», полностью повторяющей по форме и само судно.

– Приветствую тебя, мой друг, – как всегда, дружелюбно произнес его визави, «морской еж» с иголками белого цвета, смахивающий на репейник, покрывшийся инеем в ноябре.

– Как я очутился здесь? – Жан был ошарашен своим перемещением.

– Вы взяли меня на абордаж, – улыбнулся «репейник». – И сейчас, пока ваша команда, коллега, опустошает трюмы «Кокона», мы можем поговорить, вы ведь этого хотели?

– Хотел, а о чем? – Капитан Жульер лихорадочно собирал в кучу копошащиеся внутри его головы мысли.

– О мыслях, – хозяин каюты засветился как лампочка из мира за дверью с русалкой.

– Прошу вас, – Жан устроился поудобней на предложенном кресле.

– Мысль об убийстве седлает кончик клинка, мысль о краже застревает в кармане жертвы, а вот мысль о любви, например, обволакивает предмет томления, как бы далеко он ни находился, – репейник-лампочка хитро улыбнулся и даже подмигнул Жану, – при этом равномерно распространяясь в мир вокруг любящего сердца. – Капитан «Кокона» взял циркуль, воткнул в карту и указал на точку от иглы: – Это ты, любящий. – Отведя ножку, коснулся грифелем другой точки: – Это он. – А затем очертил полный круг: – А это мир, который получит твою любовь к ней.

Жан задумался: «Кому послать мысль о любви? Маме, отцу, девочке Мари, а может, попугаю Мажику? Нет, пошлю свою любовь… самому себе».

– Но я здесь, значит, она сожмется в точку (проклятие всех себялюбцев) и станет ничтожной, – забывшись, произнес он вслух.

«Репейник» скептически заметил:

– Глубокая мысль, – но подсказал: – Пошли ее Жану Жувьеру, мальчику из Шато Тьерри…

Жан аккуратно прикрыл дверь и задвинул буфет на место, в последнее мгновение, пока еще боковина шкафа не коснулась деревянного носа русалки, она подмигнула Капитану на прощание. Поднимаясь вверх по лестнице из погреба, мальчик раздумывал о том, что встретит он в своем привычном мире, ведь там, на «Коконе», Капитан Жан Жульер выполнил пожелания таинственного хозяина галеона.

Юный путешественник представил отца улыбающимся, матушку, вечно задерганную нескончаемыми делами, – спокойной, а соседку Мари – наконец-то переставшей хмуриться. Мажик, которого Жан решил взять с собой, в обычный мир, переступал с лапы на лапу, сидя на плече, и щекотал клювом ухо, пытаясь выдернуть серьгу из мочки (откуда она взялась, Жан не понял).

Открыв дверь в коридор, мальчик тут же столкнулся с мамой, по обыкновению летевшей куда-то (прямо как «Марионетка» навстречу «Кокону»). Женщина бросила на ходу:

– Масло отнеси на кухню, – и двинулась было дальше, но резко остановилась, припомнив, что не посылала сына в подвал, и уставилась на попугая: – Где ты его взял?

– Мам, – улыбнулся Жан, – тебе не кажется, что мир как-то изменился?

Женщина вытерла вспотевший лоб полотенцем, висевшим на руке.

– Насчет мира – не знаю, а вот ты, сынок, – точно.

Глава 7

Жан уселся за стол и принялся изучать свой рисунок – фрегат в центре круга, то есть Первого Моря, далее, как лепестки цветка, расположились еще три «водоема» – Эфир, Астрал и Ментал. Мальчик улыбнулся: чтобы завершить «ромашку», осталось добавить еще три моря, и тогда схема Мира Семи Морей готова.

Он взял карандаш: раз, два, три – «перевернутый мир» во всей своей, нет, не красе, но задумке был перед глазами Капитана Жульера. Твердой рукой уже не мальчика, но опытного пирата Жан соединил все моря линиями переходов, прекрасно осознавая, что дальнейшего продвижения по незнакомым водам ему не избежать. Солнце над Шато клонилось к закату, очень скоро городок затихнет, взрослые уложат мальчиков и девочек в уютные кроватки, прочитают им на сон грядущий сказки, закроют тихонечко двери и займутся своими делами, да и то ненадолго, чтобы и самим, кряхтя и зевая, улечься в кровати, птицы упрячут костяные клювы в уставшие от постоянных взмахов крылья, кошки свернутся в пушистые клубки, собаки, потявкав на поздних прохожих, заберутся в будки, а машины, выплюнув последние клубы ядовитого дыма из выхлопных труб, замрут до утра в гаражах. И вот тогда наступит время преображения мальчика Жувьера в пирата Жульера, стоит только в доме у реки с синей крышей и дымоходом в виде пальца спуститься ему в погреб, отодвинуть буфет и толкнуть дверку, на которой устроилась загадочная русалка с живыми глазами, не возражающая против прохода в «перевернутый мир», где грозный красавец, трехмачтовый фрегат «Марионетка», заждался своего капитана.

Когда Жан появился на мостике, в воздух полетело все, что было напялено на пустые головы пиратов, а палуба корабля огласилась воплями «Ура Капитану», «В путь», «Засиделись», «Даешь грабеж» и в таком же духе. Месье Жульер, единственным отличием коего от, например, «черного ежа» Боцмана было наличие розовой иглы, язвительно обратился к помощнику:

– В связи с чем столь буйное выражение чувств и – я даже расслышал – здравых мыслей?

– Сир, – проревел Боцман, тщетно пытаясь перекрыть крики подчиненных, – здесь, в этих краях, надобно думать постоянно, а мы – люди простые…

– Тупые, – не без удовлетворения поправил Жан.

– Так точно, сир, – гаркнул Боцман. – Посему все желают поскорее покинуть эти воды.

– Пр-р-р-роклятые воды, – подал голос Мажик, сменивший потное плечо помощника на капитанский аксельбант.

Жан поднял руку, вопли стихли. «Вот это дисциплина», – улыбнулся про себя Капитан Жульер.

– Други, – начал он речь традиционным для себя обращением, – нас с нетерпением ждет Пятое Море.

– Ура, – головорезы возопили так энергично, что задремавший от собственных дум в вороньем гнезде впередсмотрящий едва не выпал оттуда.

– Эй, на марсе, – прикрикнул Боцман, – не спать. – И, усмехнувшись, добавил: – Шельма.

– Но для этого, – Жан снова поднял руку, утихомиривая перевозбужденных корсаров, – мне нужна коллективная мысль.

– Что? – вырвалось у кока, и он от испуга звонко икнул.

Капитан снисходительно улыбнулся:

– Общее намерение, месье Оливье, – покинуть это место. Сосредоточьтесь, други, спрячьте ваши меркантильные и пошлые мыслишки подальше, думайте о новом приключении.

– Впер-ред, в мор-р-ре пр-р-ричин, – заверещал Мажик, задавая бездельникам на «Марионетке» нужное направление мысли.

Фрегат тут же начало лихорадить; паруса, «управляемые» разрозненными помыслами большого количества взрослых, но не очень умных людей, то ставились, то собирались, штурвал поворачивался и вправо, и влево, пушечные порты хлопали, как ставни на ветру, а корпус судна дрожал, готовый вот-вот развалиться на отдельные части. Жан старательно хмурил лоб, пытаясь сдвинуть «Марионетку» с места, но якорная цепь грохотала, поднимая и сразу же начиная опускать якорь, ухая чугунную махину об илистое дно. Положение становилось критическим, выручил, уже не впервой, попугай – он, повертев клювом во все стороны, верно оценил неприглядную обстановку и неожиданно зычно прохрипел:

– Впер-ред, жалкое отр-р-ребье.

Непонятно, к кому относилось ругательство, то ли к экипажу, то ли к фрегату, а может быть, ко всему разом, но «Марионетка» подпрыгнула, и паруса, наполнившись свежим ветром, понесли ее к Пятому Морю.

Змеи-мыслеформы внизу в общем порыве складывались в волну, которая следовала за фрегатом как тень, но, все больше набирая силу, росла, создавая из вытянутых в струну тел настоящий вал, зубами пытающийся ухватиться за киль. «Да», – орали пираты, «Вперед», «Ух» – вторило им под днищем, и в какой-то момент эта уже навязчивая цель, оформленная в гигантское цунами, коснулась «Марионетки», и теперь пиратское судно нес осмысленный девятый вал, а вовсе не попутный ветер.

– Если будем перемещаться в таком темпе, – стал прикидывать Жан, оценивая меняющееся положение солнца на небе, – то достигнем гряды причинного моря уже… – Он прищурился, вглядываясь в горизонт. – Да вот и она.

С довольно приличной скоростью навстречу «Марионетке», подгоняемая вполне оформленной мыслью о скорейшем посещении Пятого Моря, надвигалась стена перехода, являющая собой тончайшую, переливающуюся всеми цветами радуги, сетчатую ткань, легко пропускающую через себя сильные намерения и оказывающуюся непробиваемой броней для мечущихся из стороны в сторону мыслей. Фрегат начал вытягиваться в струну, как будто через бушприт, из него выкачивали воздух, корма приобрела сперва форму капли, а затем, уже перед самой стеной, «сдулась», и все боевое судно с пиратской братией, ядрами, мортирами, награбленным добром и провиантом превратилось в тонкий луч размером с капитанский кортик. Хлоп – и «Марионетка» оказалась в Пятом Море, пространстве причин и событий, вернув себе при этом (как ни странно) прежние формы. Под килем теперь кипели… события, да еще как: фрегат, словно куриную тушку, сунули в котел с кипящей водой и подбросили в очаг сухих дров – выглядело сие энергичнои… многообещающе.

– Да, – философски заметил свесившийся через борт Боцман, – штиля мы не дождемся.

Жан уставился на его спину с широко разинутым ртом, на тельняшке помощника, как на холсте, он увидел попугая, разевающего пасть, видимо что-то произносившего, затем себя, выводящего недостающий глаз моряку на корабле, снова себя, испуганно толкающего дверцу с русалкой…

Капитан Жульер поднял изумленные глаза на команду: матросов словно бы обернули в газеты, а затем сняли бумагу, оставив передовицы на лбах, руках и ногах, спинах и животах. События, произошедшие в жизни каждого, да и, похоже, те, что уже были «написаны» здесь, но еще ждали своего часа там, как фильмы через проектор, отражались на телах флибустьеров. На парусах бизань-мачты Жан разглядел события, произошедшие с «Марионеткой» в Первом Море, на гроте проявились события, выпавшие на долю экипажа во Втором, а на фоке он узрел эпичный абордаж в Эфире (Боже, как стыдно).

Не путешествуя ли по бесконечным водам этого «бульона», Волшебник Семи Морей столь хорошо осведомлен о будущих событиях и так предельно точно помнит о прошлых? Надо бы встретиться с коллегой, хозяином «Кокона», и попытать его на этот счет.

– Мажик, – Жан пихнул головой задремавшего на плече попугая, – почему-то мне кажется, что тебе ведомо, где нам поискать галеон.

Птица, приоткрыв всего один глаз (достаточно с этого напыщенного Жульера), негромко, но отчетливо произнес:

– Пр-р-р-реследование «Мар-р-рионеткой» «Кокона» – это символ-событие, но не гр-р-рабежа, а спасения.

– Правильно, – согласился Жан. – Он спасается от нас, а искать-то где?

– Дур-р-рак, – подвел итог беседе Мажик. – Спасаешься ты вместе со своим сбр-родом. – После чего захлопнул глаз и принялся намеренно громко храпеть, прямо в ухо капитану.

«Свернуть бы тебе шею и выкинуть за борт, – подумал Жан, – да боюсь, акулы поперхнуться».

– Каков план, сир? – Боцман закончил любоваться бесконечной вереницей фрагментов чужих жизней и повернулся к Капитану.

– Ищем «Кокон», – коротко ответил Жан, не совсем понимая как.

– Эй, на марсе, – прокричал Боцман, – ищем галеон, смотреть в оба.

– Прямо по курсу, – немедленно отрапортовал матрос, и пираты, бросив разглядывать друг дружку и ржать при этом, как табун молодых жеребцов, кинулись на полубак.

«Кокон» выглядел как ковчег на гравюре из Библии: очень простое сооружение на палубе без мачт и снастей, этакий символ спасения во время Потопа, а в качестве события-причины – «движение через воды к новой земле», что и было схематично отражено на его бортах в виде волны, разбивающейся о берег. Жан догадался, понял или почувствовал, что незнакомец, капитан галеона, – это здешний Ной, и стал припоминать изображения этого ветхозаветного персонажа.

«Как он догадался?» – спросит меня мой юный читатель. Да очень просто. Жан увидел картинку-событие на упитанном теле пернатого товарища, продолжающего самым беспардонным образом храпеть на своем «насесте».

Фрегат и галеон встретились как старые добрые знакомые: ни пальбы из всех калибров, ни свиста абордажных крюков, ни единого выбитого зуба, ни капли пролитой крови, тихое, тактичное касание бортами, перекинутый невидимой рукой трап – и Капитан Жан Жульер, отцепив от пояса саблю в знак добрых намерений, ступает на «Кокон» как гость, а не захватчик.

Возле штурвала его ожидал хозяин галеона, выглядевший внешне как… Жан, словно месье Жульер встретил свое зеркальное отражение.

– Но почему? – вырвалось у Жана, оторопело разглядывающего «самого себя» со стороны.

– Жан, – улыбнулся его визави, – ты и есть причина нашей встречи.

«Мыслить категориями Пятого Моря сложновато, а коли так, – подумал пират, – остается одно – верить тому, что видят здесь мои глаза и слышат уши».

– Хочешь взглянуть на себя? – с легкой иронией спросил зачем-то капитан «Кокона».

– Мне и так прекрасно виден свой образ, – весело ответил Жан, намекая на полное их сходство.

– Себя «настоящего в причине», – поправил незнакомый знакомец и подмигнул Жану: – На-ка вот, взгляни.

Он протянул Жульеру круглое зеркальце, в котором, стоило гостю повернуть его к себе, отчетливо возникло изображение дверцы с вырезанной в ней русалкой.

– Что это? – воскликнул Жан, отпрянув от отражения.

– Причина быть зажатым дверными петлями меж двух миров, – ослепительно улыбнулся Жан, капитан «Кокона», Жану, капитану «Марионетки»…

Шато Тьерри, городок, милый сердцу каждого его жителя, утопал в вечерней неге. Нагретые за день лучезарным солнцем крыши отдавали в терпкий воздух, наполненный трескотней цикад и перекличками скворцов, таящие струи жаркого дыхания уходящего дня. Жан, обойдя старый замок со стороны колокольни, спустился вниз, к переулку, засаженному душистым самшитом, и дальше – на большую дорогу, по которой, как ты помнишь, дружок, наш герой вместе с родителями прибыл в эти края, чтобы заселиться в дом у реки с заветной дверцей.

На развилке, в качестве то ли местной достопримечательности, то ли путевого столба, опершись на палку, стоял сгорбленный седовласый старик. Безобидный на вид дедушка в этот самый миг (как, впрочем, и всегда) отправлял путников, мужчину и женщину с ребенком лет пяти-шести, направо, мимо самшитового переулка.

Жан задумался, он не припомнил старичка в первый приезд семьи Жувьер в Шато, его точно не было (ты ведь не забыл, дружок, старик заснул тогда под дубом), и поэтому они, пройдя своим путем, поселились в дом с русалками.

«Не он ли причина моей двойной жизни?» – пронзила Жана вполне обоснованная мысль, а длиннобородый «страж», обернувшись на шаги мальчика, недовольно проворчал:

– Не из-за тебя ли, вечно торопящего своих родителей, вынужден я торчать на этом перекрестке до скончания веков и врать приличным людям?

Жан вздрогнул: выходит, каждый человек – причина для встречного, равно как и встречный будет причиной для него.

– Возможно, ты прав, старик, – ответил Жан и отправился назад, домой, естественно налево, а не туда, куда указала трясущаяся в дряхлой руке клюка.

Глава 8

Ночные прогулки ничего, кроме пользы пищеварению и упокоения, традиционному человеческому мыслеблудию не несут, разве что неожиданная встреча с вооруженным грабителем, шипящим из-под капюшона «Жизнь или кошелек», или камень, необдуманно брошенный кем-то днем прямо на середину дороги, но… В Шато Тьерри улицы убирают регулярно, как и следят за чистотой морального состояния горожан, дабы те не вливались в ряды разбойников и, упаси Боже, безжалостных пиратов. Посему Жан, сам, между прочим, довольно известный корсар, смело шагал по темным переулкам, слушая эхо исключительно собственных шагов.

Около своего дома, того самого, дружок, у реки, с синей крышей и дымоходом (ты ведь не забыл?), со стороны соседского забора, как гром среди… хотел написать «ясного», но небо как раз таки было черным, прозвучала фраза:

– Возвращайтесь, капитан.

Жан вздрогнул и замер. Голос принадлежал малышке Мари, но что она делает в столь поздний час на улице и откуда узнала его тайну?

Мальчик боялся пошевелиться, лихорадочно соображая, где могла прятаться дама его сердца и видела ли она его сама или только слышала шаги. Тишина умеет обманывать время, а вкупе с темнотой это удается ей без труда. Сколько минут, а может быть, и часов Жан провел в образе недвижимого истукана, сказать сложно, из состояния полной окаменелости его вывела очередная не вписывающаяся в антураж сонного Шато реплика из черноты кустов акации:

– Я верю в вас, капитан.

Мальчик ринулся на голос, рискуя расцарапать лицо и лишиться глаз, бесстрашно влетел в колючую изгородь – если здесь и был кто-то, то этот незнакомец проявил большую прыть, нежели его преследователь, и успел исчезнуть. Жан посмотрел на соседские окна: дом спал – ни движения штор, ни скрипа половиц, ни случайного огонька…

«Марионетка» встретила Капитана Жульера… гробовой тишиной. «Прямо как дома», – грустно усмехнулся про себя Жан, имея в виду свое ночное приключение в Шато. Он, понурив голову, неторопливо поднялся на мостик, бросил «невидящий» взгляд на компас и, тяжело вздохнув, окинул взором корабль – на всех парусах фока, грота (Жан даже не стал задирать голову на бизань-мачту, уверенный в том, что и там картинка повторится), отчетливо просматривались очертания с его удивленной, обескураженной физиономией и надписью под ней «Я верю в вас, капитан». Команда, построенная на квартердеке для приветствия, некоторое время сохраняла приличный вид, но затем, не выдержав, разразилась хохотом и язвительными воплями: «Мы тоже верим в вас, Кэп».

Случись подобное в Первом Море, Жан вытянул бы из ножен саблю всего на половину лезвия – и порядок на корабле был бы восстановлен в тот же миг, но здесь, в Море Причин, оружие не имело смысла, а значит, и места.

Капитан Жульер, грозный и беспощадный, неслыханное дело… улыбнулся:

– Други, коли верите, значит, путь наш в Шестое Море.

– Мор-р-ре Ценностей, – заверещал попугай и радостно захлопал крыльями: – Мор-р-ре Вер-р-ры.

Фрегат отреагировал на мысленное согласие команды резким наклоном правого борта и парусами с принтом Капитана, наполнившимися попутным ветром.

Зайдет ли солнце за горизонт в Море Причин, если для этого нет причин? «Марионетка» летела по бурлящим волнам событий уже не первый час, судя по песочной колбе, а сияющий диск над головой и не пытался изменить своего положения на небосводе.

– Еще бы, – авторитетно заявил Мажик, разглядев в быстрых взглядах Жана волнение и тревогу, – никто не станет пр-р-р-рятать в ночной мгле Гор-ру, если ты вознамер-р-рился пр-р-ройти сквозь нее.

– Что за гора, попугай? – недовольно спросил Жан, отпихивая клюв наглеца от своей серьги.

– Пер-реход в Шестое Мор-р-ре, – Мажик все же дернул Жульера за ухо. – Гор-ра, Чер-рная Гор-р-ра Невер-рия.

– Прямо посреди воды? – Жан почесал холку попугаю. – Ничего не путаешь?

– Гора, – заорал впередсмотрящий, – вижу огромную гору прямо по курсу.

«Поразительное зрение», – в который раз изумился Капитан Жульер, разглядывая в трубу небольшую черную пирамидку на горизонте, но по мере приближения объект обретал все более внушительные размеры, и на расстоянии в десять кабельтовых Гора Неверия уперлась вершиной в облака.

– Обойдем слева, – бросил Жан вахтенному у штурвала.

«Марионетка» развернулась к скале правым бортом, и… Жан протер глаза: она (гора) сдвинулась влево. Через две склянки стало ясно, что «переход» следует параллельным курсом, Жульер развернул фрегат в обратную сторону, и фокус с горой повторился.

– Ей-богу, чудеса, – восторженно прошептал Боцман и, наплевав и на устав, и на кодекс, истово перекрестился.

– Прекратите клоунаду, Боцман, – поставил его на место Жан и, ткнув пальцем Мажика в упитанное брюшко, сказал: – Попугай, что делать?

– Что вы без меня… – начал Мажик, но Жан грубо прервал его:

– Давай по делу.

– Только истинная вер-р-ра позволит сдвинуть гор-р-ру, – Мажик обиженно помотал головой. – Пусть даже и будет она с ячменное зер-р-рнышко.

«Еще один святоша, – чертыхнулся про себя Жульер и задумался: – Верю ли я в то, что мне нужно туда? Да, я верю, и верит еще кое-кто там, в Шато, иначе не были бы сказаны слова во тьме».

– У штурвала, – Жан обернулся к рулевому, – лево на борт, курс – Черная Гора.

Матрос беспрекословно выполнил приказ, и фрегат, хлопая скулами по бесконечным пенным событиям, направился прямо на скалу. Пираты притихли: одно дело – драть горло о вере в капитана, совсем другое – смотреть на собственную неминуемую гибель от столкновения со скалой и верить в то, что на мостике точно знают, что делают.

Черная гора заслоняла своей тенью уже полнеба, все с ужасом и тревогой переводили взоры с ее серой гранитной кожи на голубые глаза Капитана, еще чуть-чуть и…

Скала задрожала и, словно бы ее исполинское тело не имело веса вовсе, вдруг поднялась подобно бесформенному воздушному шару над бурлящими водами Пятого Моря, позволив «Марионетке» свободно пройти под собой. Мгновение спустя она бесшумно опустилась назад, а пиратский корабль, оставив за кормой «переход», мирно покачивался на волнах Шестого Моря. Все ринулись к борту, под килем фрегата была чистота и прозрачность, те самые ценности, что заложил Бог в человека, всяк же через эту искренность мог рассмотреть собственное «богатство», земную иллюзию сознания.

Жан сквозь кристаллическую толщу смирения узрел камнем лежащее на дне его стремление к власти, во всей своей неподъемности и безнадежности, хитрость вилась липкими зеленоватыми водорослями, так и не достигая проникновения к ней солнечного света, самомнение устилало песчаную впадину зарослями омертвелых кораллов, стяжательство – обглоданными скелетами рыб, а чревоугодие копошилось в донном иле длинными плоскими червями.

Кое-кто из бравых корсаров в ужасе отпрянул от подобного зрелища, некоторых морских волков, переживших не один шторм, тошнило, как юнг, а были и те, что лишились чувств, словно барышни на балу и на поясах у них не острые кинжалы, а шелковые веера.

– Во как оно, – провозгласил с плеча Жана Мажик, – стоять перед очами Его.

Над «Марионеткой» властвовал ветер озарения, наполняя паруса воздухом предвидения. Он расплавлял ткань парусины, рассеивал снасти, опьянял сознание, обманывал глаза обволакивающей фрегат целиком иллюзией измененного состояния. Моряки «превратились» в подобия клеток для птиц, внутри которых светились искры, нежные светочи, но прутья не выпускали в мир, на свободу, ни сам источник, ни большую часть его свечения. Без клетки пребывал только один член экипажа, неубиваемый, неизменяемый Мажик, он, довольный своим предназначением, выполнением важной миссии местного оракула, объяснил происходящие метаморфозы в свойственной ему манере:

– Пр-р-рутья есть пор-р-роки.

Сам же Жан в качестве «источника» выдавал свечения вовне, едва ли не меньше всех остальных, что не могло не сказаться на его настроении, он хмурился и грустил. «Марионетка» в Море Ценностей обрела более высокие мачты, большее количество парусов, но при этом избавилась от всякого вида оружия, включая помимо основного арсенала абордажные крюки, сабли, кинжалы и прочую колющую и режущую дребедень (ты наверняка, дружок, догадался, что вместо чугунных пушек корабль сам себя «оснастил» дополнительным провиантом и чистой питьевой водой).

– Остается одно, – сделал смелое предположение Боцман, с изумлением наблюдая произошедшие вокруг изменения, – дождаться галеона.

– Да не дождаться, – Жан благосклонно, почти по-дружески похлопал помощника по плечу, – а поверить в эту встречу.

Глаза Боцмана в ту же секунду вывалились из орбит, за спиной Жульера, из-за кормы фрегата, вырос только что упомянутый галеон, в оправдание своего названия представший в виде кокона гигантской бабочки. Его просвечивающееся насквозь нутро обнажило и самого удивительного хозяина – светоча в клетке с двенадцатью прутьями, сиявшего при этом ослепительно. Фрегат вошел внутрь, вернее, был поглощен «Коконом», а его капитан, висевший над «Марионеткой», как полуденное солнце над матушкой-землей, неожиданно разделился на множество частей и, как огни святого Эльма, расселился ими по реям всех трех мачт пиратского корабля.

– Трюмы галеона, – зазвенел его голос отовсюду, из каждого огонька, – полны сокровищ Вселенной, идите и возьмите кому сколько надобно.

Шестое Море – поразительное место. Знаешь, дружок, отъявленные грабители, жадные и злобные пираты, не притронулись к богатствам «Кокона». Удивлен? Ты удивишься сейчас еще сильнее. Они пораскрывали собственные рундуки, выволокли из них награбленное ранее и… пополнили погреба «Кокона». Капитан Жан Жульер лично отнес на галеон шелковый коврик, претерпевший многие изменения и метаморфозы, неоднократно пересекая дверь с русалкой в обоих направлениях и меняя один за одним моря «перевернутого» мира.

Мажик не переставая в течение всего «грабежа» радостно вопил на ухо Жану:

– Вер-р-р-ра чудеса твор-р-рит.

А хозяин галеона, с поклоном принимая дары, всякий раз указывал принесшему от щедрот своих на освобождение его «клетки» от одного, а то и двух прутьев.

Они расстались как добрые друзья: Жан своим сознанием коснулся света Капитана галеона, и на него снизошло озарение, так бывает, мой юный читатель, вдруг, нежданно, без нашептываний среди ночи внутреннего голоса, без видений, пришедших ниоткуда, становится ясным и очевидным то, что доселе было сокрыто. Жан Жульер, «слившись» с Жаном Жувьером, осознал связь между стариком на перекрестке, русалками на дверях и хозяином «Кокона».

Мажик, словно прочитав мысли Жана, быстро-быстро закивал головой и как-то по-особенному прокричал:

– И я, и я.

– И я, – эхом отозвался Жульер, погрузившись в глубокую задумчивость, но ненадолго. Встряхнувшись подобно попугаю, он уверенно произнес, не обращаясь ни к кому: – Мне надо в Шато…

Глядя на «ромашку» Семи Морей, Жан счастливо улыбался, посещение Моря Ценностей не прошло даром – интуиция, «вывезенная» им в качестве приза оттуда, проявляла себя ежесекундно и настойчиво. Капитаны галеонов в каждом из морей «перевернутого мира», старик на дороге, обе русалки в погребе и каюте и Мажик (попугай признался сам) – все это лики Волшебника, поэтому-то у них у всех были одинаковые глаза. Жан начал загибать пальцы, получилось одиннадцать, вот дает колдун. Он возбужденно потыкал карандашом в седьмой кружок:

– Чтобы пройти в него, нужно собрать их всех вместе.

Откуда Жан это взял, сказать было невозможно, но мальчик, уверенный в своей правоте, выскочил из-за стола и бросился на перекресток, к седовласому старцу у входа в Шато Тьерри.

«Уговорить деда провести его на „Марионетку“ и через все Моря к Седьмому, – лихорадочно твердил сам себе Жан на бегу, – только бы уговорить его». Старика на обычном месте на оказалось, юный Жувьер обегал всю округу, несколько раз обходил тот самый дуб, в тени коего «страж» проспал в свое время будущего пирата Жульера, трижды удалялся от города и входил в него как обычный путник – ничего, пусто, старик покинул свой пост, видимо, навсегда.

Глава 9

Задыхаясь, Жан влетел в дом, мамино «Что случилось?» застряло на крючках для шляп в прихожей, а мальчик, в два прыжка преодолев узкий коридор, ведущий к погребу, остановился как вкопанный у двери с… Русалки, длинноволосой девы с чешуйчатым хвостом и внимательными, почти живыми глазами, на дубовом полотне не было. Обычная прямая филенка, лак, облупившийся от времени вокруг медной ручки, вмятины в нижней части (никудышный притвор двери компенсировался ударом ноги) – и более ничего.

Худшие опасения начали сбываться, дрожащей рукой знаменитый и беспощадный пират Жан Жульер, безжалостно отправлявший на дно суда, нередко вместе с экипажем, толкнул дверь и зажег свечу. Он мог бы и не делать этого, сколько раз пересекая завесу между мирами в полной темноте, ноги мальчика сами знали, где заканчиваются ступени и через какую коробку или банку нужно переступить в этом месте, чтобы оказаться у заветного буфета. Оказавшись у шкафа, Жан медлил: он знал, что, если русалки нет и на двери в каюту, «Марионетки» ему больше не видать. Двойная жизнь, тяготившая и даже пугавшая поначалу, успела стать его судьбой, пиратское братство – семьей, а фрегат – осуществленной мечтой. Капитан Жан Жульер потянул за край буфета, заполненный тяжелой посудой шкаф не сдвинулся ни на дюйм. Несколько минут корсар пыжился в безуспешных попытках, превращаясь постепенно в мальчика Жана, семилетнего ребенка, худого вихрастого подростка.

«Жан, ты еще в своем мире», – сказал он сам себе и принялся разбирать полки от фарфоровых статуэток, блестящих тарелок, блюдец и салатников, прекрасно понимая безутешный финал его трудов. Через четверть часа буфет был освобожден от хрупкой, но увесистой начинки, и Жану удалось немного отодвинуть его от стены – увы, дверь, с русалкой или без, отсутствовала.

Лестница скрипела прощальный марш под ватными ногами, пот застлал глаза, а в ушах предательски шумело, едва ли быстрее Христос поднимал на Голгофу свой крест. У дверей его поджидала мамаша, уже успевшая «снять с вешалки» свой вопрос:

– Что случилось, ты не заболел?

Жан молча покачал головой и, как побитый на ристалище неизвестным рыцарем прямо на глазах у дамы сердца, отрешенно побрел к себе в комнату. Мадам Жувьер закатила глаза, хотела было бросить вдогонку какую-нибудь колкость, но, вспомнив одно из своих многочисленных невыполненных действий, умчалась прочь, вечно бодрая и энергичная.

Мальчик уселся за стол и придвинул схему Мира Семи Морей к себе. Здесь, слава Богу, все осталось на своих местах: фрегат, боцман с обоими глазами, моря, переходы… О нет, постой-ка, линии, соединяющие шестой круг с седьмым, исчезли, будто их стерли, да так ловко, что вроде как и не было.

– Мажик, – возмущенно крикнул Жан птице, желая упрекнуть пернатого стражника в том, что он допустил вторжение постороннего в комнату и к рисунку, но, обернувшись, нашел клетку пустой. – Все, – безнадежно выдохнул бывший Капитан Жан Жульер и, всхлипнув носом несколько раз, разрыдался по-настоящему, обильно и в голос, проклиная оба мира, и тот, и этот, пиратов, попугаев и волшебников, всех вместе взятых.

Через полчаса мальчик, притихший и обессиленный, уронив голову на стол, спал крепким, но, увы, не безмятежным сном.

Нет ничего более приятного для уха морского пирата, как (тут мой юный читатель, решив, что это, конечно же, звон монет, рискует здорово ошибиться) хлопанье расправляемых парусов над головой, свист боцманской дудки и грохот якорной цепи, освобождающей тело корабля и душу капитана. Жан расплывается в блаженной улыбке, сомкнутые от яркого солнечного света веки раскрывать совсем не хочется, и он напряженно ожидает первого скрипа пеньковых снастей, плавного толчка палубы под ногами и тугой соленой волны встречного ветра в лицо…

– Жду распоряжений, сир, – доносится откуда-то снизу приглушенный и какой-то чересчур утомленный голос Боцмана.

«Какого черта он забрался в трюм, каналья», – думает Жан и нехотя открывает глаза. Силы небесные, он все еще в своей комнате, в доме с синей крышей и дымоходом-пальцем, у реки, а хлопают над головой вовсе не паруса, а вернувшийся (хотя окна и дверь закрыты) в дом попугай.

– Мажик, где ты прятался, пернатый бездельник? – мальчик задирает голову к потолку, но, странное дело, в комнате никакой птицы нет, а звук создают действительно крылья, настоящие огромные крылья за его спиной. Помимо своей воли Жан делает взмах и…

Седьмое Море представляло собой чистый лист, первозданный, нетронутый, по крайней мере, так казалось. Если воды его когда-либо и имели окраску синих, голубых, бирюзовых, зеленоватых, свинцово-серых или даже черных оттенков, то сейчас они обрели невообразимую белизну через абсолютную гармонию этих мест, и да, штили и штормы сведены ею же (гармонией) в мягкое, приятное телу и глазу волнение. Парящий над безмолвием и отсутствием каких-либо предметов Жан наслаждался невозмутимым покоем собственных мыслей и чувств, высматривая, к слову сказать без особой заинтересованности, «Марионетку» или – для разнообразия – галеон незнакомца.

Единственной «кляксой», если так позволит мой юный читатель выразиться, на монохромной мизансцене Седьмого Моря было висящее в небе (условном, как и все вокруг) солнце, выделявшееся на всеобщем белоснежьи желтоватым оттенком. Поскольку оно – непроизвольно – представляло из себя некую точку отсчета в связи с отсутствием иных ориентиров, Жан направил свой полет к нему. «Солнце» при этом немедленно начало пульсировать, и в голове летающего корсара Жульера прозвучало:

– Приветствую тебя, мой друг, но не советую приближаться к «Кокону» слишком близко.

«Солнце – это галеон, – пронеслась удивительная мысль и отозвалась в самом сердце Жана, – вот это фокус».

– Разве тебя удивляет, что «Марионетка», гордый и грозный фрегат, – крылья за спиной? – пульсирующий свет коснулся глазных яблок Жана, и он прикрыл веки.

– Где моя команда? – Капитан Жульер, как хороший предводитель, забеспокоился о подчиненных, безалаберных, ворчливых и драчливых, но ставших родными.

– Перья на крыльях, – светящийся «Кокон» озарил длинным лучом расправленные за спиной Жана два крыла.

– Что в твоих трюмах, капитан? – Жан раскрывал рот, но звуки в Седьмом Море отсутствуют, как и воздух, способный проявлять их волновую природу.

– Только свет, – ответили с галеона, – более ничего.

– А что здесь делаю я? – Жан понимал всю бесполезность этого действия, но все равно по привычке шевелил губами.

– Ты выполняешь свою миссию, – «Кокон» стал ярче. – Приближаешься к Богу, чтобы обжечься.

– Зачем? – месье Жульер, наполненный счастьем и непомерной радостью, мысленно кричит, задыхаясь от восторга. – Я не понимаю.

– Когда подходишь близко к Богу, не можешь лгать… самому себе.

Перья на крыльях начинают дымиться, лицо Жана обдает горячая волна, нестерпимая и «жесткая».

– Тебе достаточно, – слышит он «голос» капитана галеона.

– Я хочу знать, – шепчет упрямый пират, крылья за его спиной охвачены пламенем, – кто ты, Волшебник?

– Ты знаешь, кто я, двенадцатая ипостась меня – это ты, Жан, – голос с «Кокона» сливается в сплошной гул, и галеон вспыхивает так сильно, что отважный «Икар» ярким факелом падает вниз…

– Смотри, Жан, звезда упала, – соседская девочка Мари указала «фарфоровым» пальчиком на вспыхнувшую и тут же погасшую полоску в ночном небе. – Почему ты здесь?

– Не спится, – улыбнувшись, ответил Жан. – А ты?

Девочка кокетливо покрутила на пальце спустившийся на лоб золотистый локон.

– Я жду возвращения Капитана. – Она поежилась, ветер с реки принес едкий запах тины, голоса ворчливых лягушек и колючую влажную взвесь. – Каждую ночь жду. Как думаешь, стоит?

Жан задумался, что ответить даме сердца посреди ночи на неожиданный и не по-детски философский вопрос. Он припомнил все походы по Семи Морям вместе с командой флибустьеров на прекрасной, непобедимой «Марионетке». Каждое море приносило свои дары, не без помощи хозяина загадочного галеона, и все они меняли вид и ценность в зависимости от того, где моряки открывали свои рундуки – проверить сохранность добычи.

Стоило ли в Первом Море убиваться на веслах и, зажав зубами ножи, прыгать на чужой корабль, дабы овладеть содержимым его трюмов? Да, стоило, мы выяснили тогда, что пот и слезы, а не звонкая монета, политая кровью ближнего, – источник счастья человека, ибо пот – символ труда и усердия, а слезы – живой души, а не холодного рассудка.

Стоило ли заходить во Второе Море, чтобы, оставшись без сил, овеять себя не славой победы, но обесчестить опустошением торговца с его же благословения? Да, стоило, мы увидели, как становится силой дар от чистого сердца и как ослабляет (или даже убивает) желание стяжать и отнимать.

Стоило ли отправляться в бурные воды Третьего Моря и забирать «богатство», блеск которого спорен, а стоимость зависит от места хранения? Да, стоило, мы осознали всю ценность чужих желаний для нас и бесполезность собственных для других.

Стоило ли отдавать милую сердцу «Марионетку» на волю ветрам Четвертого Моря только для того, чтобы исковеркать ее плавные обводы и превратить шедевр мастеров судостроения в набор геометрических фигур? Да, стоило, мы ясно узрели сами себя в зеркале наших мыслей, спрямляющих нас до простоты прямых линий и углов, то есть упрощающих до тривиальности.

Стоило ли, несмотря на трудности восприятия, бороздить Пятое Море, дабы узнать в происходящем самого себя как причину этого? Да, стоило, ибо из этого похода вывезена была истина об управлении событиями, а не безропотное принятие их иногда катастрофических последствий.

Стоило ли рваться в Шестое Море, подвергая смертельной опасности и корабль, и экипаж, проходя под основанием висящей скалы, удерживаемой одной лишь верой, чтобы не ограбить самим, а отдать свое, награбленное? Да, стоило, мы, освободившись от ненужного, лишились и некоторых пороков, а это, мой юный друг, действительно стоило того.

Жан посмотрел на малышку Мари: девочка, широко раскрыв голубые глаза, смотрела на него в терпеливом ожидании ответа. Стоило ли звезде в небе сиять, чтобы когда-нибудь, как сегодня, несколько минут назад, рухнуть вниз и погаснуть? Да, стоило.

Мальчик уверенно покачал головой, подумав о Седьмом Море, и, легонько ущипнув соседку за нос, прошептал:

– Стоит, Мари, стоит ждать и верить.

Дом с синей крышей

– Учитель, как попасть в другие тела?

– Уснуть или умереть.

– Только так?

– Нет, еще можно отправиться в Шато Тьерри, в дом с синей крышей, и…

Да, дружок, а ведь были времена, когда по небу, меж облаков, летали не стальные самолеты, шумные и бездушные, а живые драконы, пучеглазые и огнедышащие, в реках плескались длинноволосые русалки, совершенно не стесняясь своих китовых хвостов, а на проселочной дороге запросто можно было встретить самого настоящего волшебника в широкополой шляпе, длинном плаще с бездонными карманами и с посохом из блестящего набалдашника, из коего так и лезла магическая сила, добрая или злая, тут все зависело от того, какие думы тревожили носителя удивительных и невероятных способностей в тот самый момент.

Небезызвестный тебе Волшебник Семи Морей, не самый могущественный, не самый благочестивый, можно даже взяться утверждать, весьма жадный до новых впечатлений, также не отставал от своих собратьев, пилигримов, предпочитая сидению в темной пещере над магическими книгами путешествия по разным местам, и не только своего мира. С этой целью он, использовав накопленный опыт тысячи кротов, крысиную смекалку и муравьиное упорство, проделал дыру из тех мест, где находился, в мир человеков, и так вышло, что ровно над шпилем башни, в которой маг творил свои заклинания, включавшие также работу когтей, зубов и шахтерских лопат, оказалось пустынное (в те далекие времена) место с одиноким холмом поблизости и речушкой, его огибающей.

– Прекрасно, – бодро обратился к пролетающим мимо воробьям маг, высунув седую голову из дыры на клеверном лугу. – Прекрасно, тихо и безлюдно – то что нужно.

Стайка удивленных птичек, сделав круг над странным человеком, выудившим из кармана балахона остроконечную шляпу и прикрывшего ею свое «гнездо», умчалась по делам с громким жизнерадостным чириканьем, а Маг, проводив их долгим напряженным взглядом, поднял шляпу – вместо кротовьей норы откуда ни возьмись на ее месте появился старый, с обвалившейся в некоторых местах кладкой колодец, и если бы случайный путник, мучимый нестерпимой жаждой, заглянул в него с надеждой, то был бы крайне раздосадован: чрево доверху засыпано песком. Довольный такой маскировкой «перехода» в свой мир, Волшебник отправился в путь, руководствуясь принципом «Иду, куда ноги несут, зачем, не знаю сам».

Тридцать три года жил Маг среди людей, не жалея собственных пяток и их ушей, его глаза, внимательные и пытливые, видели суть формы и слабость оболочки, глубину на плоском и смысл в пустом. К концу своего путешествия Волшебник был истощен разумом, ибо, отдавая себя всего, взамен получал только упреки, и раздавлен эмоционально, поскольку его доброта воспринималась как слабость, а любовь вызывала недобрые усмешки.

Спускаясь с холма к долгожданному колодцу, Маг решил, что он, Волшебник Семи Морей, недостаточно велик разумом для понимания мира людей, а поелику, если и стоит сюда возвращаться, так через ионы лет саморазвития и тонны прочитанных фолиантов, написанных уже и еще не созданных на этот момент, не ранее, а переход надобно убрать за ненадобностью.

Одновременно с ним к изрядно поросшему мхом «источнику воды» (так, по крайней мере, казалось человеку со стороны) подошел путник, мужчина средних лет, плотного телосложения, при густой черной бороде, таких же, в тон ей, бровях и острых серых глазах, смотрящих исподлобья строго, но дружелюбно.

Сколько таких одиночек уже встречал Маг на своем пути, при всей разности возрастов, взглядов на жизнь, рода занятий и внешних данных, судьбы их были схожи: страдания, недовольство, пустота – вот верные спутники человека на всем протяжении его жизни.

– Друг, – обратился он к путнику, – вынужден огорчить тебя, колодец пуст, очень давно, или был отравлен, коли пришлось засыпать его, но у меня есть немного воды, и если ты мучим жаждой…

Чернобровый незнакомец приветливо поднял руку:

– Благодарю тебя, добрый человек, но мне не нужна вода, – он махнул в сторону реки, – хвала небесам, ее тут предостаточно. Я выбрал это место для строительства дома, – незнакомец мечтательно посмотрел на пушистые белоснежные облака, – с синей крышей и дымоходом.

– Не лучше ли подняться на холм? Там суше, да и вид, – попытался увести собеседника от «перехода» Маг, взяв его под локоть и развернув от колодца.

Чернобровый мягко, но уверенно освободился от руки Волшебника:

– Простому каменщику не место на вершине, дом будет здесь.

Эти слова были произнесены тоном, не подразумевающим дальнейшей полемики. Волшебники, мой юный читатель, – существа мудрые, но ранимые, вот и наш Маг не стал спорить на предмет наилучшего ландшафта для возведения жилища с учетом розы ветров, сторон света и плодородности почв, он просто легонько коснулся земли посохом, и в траве довольно отчетливо послышалось шипение.

Каменщик вздрогнул и обернулся на звук:

– Что это?

– Асписовая гадюка, – глухо прозвучало из колодца.

Чернобровый, поискав глазами рептилию и не обнаружив ее, успокоившись, сказал:

– Откуда ты…

Возможно, он хотел спросить: «Откуда ты знаешь», но тех нескольких секунд, когда его отвлек шум в траве, хватило странному старикашке в остроконечной шляпе, чтобы просто испариться. Каменщик, перекрестившись, направился к ближайшему лесу – нарубить колышков и разметить свой будущий дом, непременно, под синей крышей.

Пока он, целеустремленный и слегка недоумевающий по поводу таинственно исчезнувшего собеседника, пересекает лавандовое поле, на ходу затачивая старенький, но надежный, проверенный временем топорик, заглянем в гости к Волшебнику. Маг, возвратившийся в свое логово из путешествия по миру людей, вместо того чтобы развалиться на мягкой кушетке и опустить усталые ноги в таз с горячей водой, бегает возле круглого каменного стола, заваленного свитками, колбами, крысиными хвостами, окровавленными наконечниками стрел, мотками веревок различной толщины, иголками, булавками, остатками давнишнего ужина перед отъездом (не удивляйся, дружок, хоть и минуло тридцать три года, а лепешки выглядят вполне съедобно) и еще всякой всячиной, вплоть до маленькой гильотины и чучела высушенной летучей мыши. Он недоволен случившимся и раздражен своей забывчивостью:

– Всего и надо было, старый осел, поставить над колодцем купол-невидимку, и этот каменщик, чтоб его сожрал дракон, прошел бы мимо.

Так бормочет себе под нос Волшебник Семи Морей, лихорадочно придумывая способ выкрутиться из создавшегося положения. Наконец, стукнув, и довольно сильно, ладонью себя по лбу, он вопит, как делал это когда-то его друг и учитель, Архимед:

– Эврика…

Каменщик почти закончил, войдя в дубовую рощу с час назад, опытный глаз мастера сразу выцепил среди могучих стволов тонкий дрожащий стан осины. Взмах топора – и ее стройное тело безжизненно упало в его объятия, тук-тук, тук-тук – и вот уже ее худосочные руки-веточки одиноко легли на землю. Чернобровый, растопырив пальцы, отмерил с десяток царапин на нежной коре и, разрубив ствол на колья, принялся затачивать их концы, когда за спиной под чьей-то тяжелой ногой хрустнула ветка. То, что перед ним Разбойник, не вызывало никаких сомнений: мрачноватого вида тип, не бритый от рождения, в шляпе, украшенной волчьими клыками, опоясанный широким ремнем, из-за которого торчали два пистолета, и длинноствольное ружье в руке, как верно заметил Каменщик, уже заряженное.

– Чем могу? – спросил он спокойно, поскольку был не робкого десятка, да и повидал многое и всякое.

Разбойник мерзко осклабился и, поправив за поясом пистолеты, с усмешкой произнес:

– Да вам бы, уважаемый, убраться из этих мест. Лихими людьми кишат здешние края, народец нервный, грабят, режут, убивают, жгут дома, не щадят ни скот, ни женщин, ни детей малых – в общем, бесчинствуют.

Каменщик мало того, что тесал камень, а значит, обладал острым глазом, так еще и имел дело с заказчиками и посему был хитер. Он сразу заприметил что-то очень знакомое в облике незнакомца. То, что Разбойник никогда не попадался ему на пути, – факт, но глаза, пронзительные и живые, были знакомы, словно видел их совсем недавно. Это чувство совсем не пугало – наоборот, оно успокаивало, и Каменщик, положив руку на топорище, неторопливо ответил:

– Стоит мне поставить дом у реки, как вскоре появится какой-нибудь рыцарь, которому, по обыкновению, нужны вассалы – носить оружие, седлать коня, наливать вино и сеять пшеницу. Ну и что за рыцарь без замка? Там, на холме, я возведу сюзерену крепость, она-то и будет отпугивать лихих людей.

Довольный собственными речами, Чернобровый, прихватив колышки, зашагал обратно к колодцу – наконец-то перестать заниматься болтовней и приступить к разметке дома с великолепной синей крышей…

Волшебник в ожидании прихода Разбойника неподвижно сидел у стола – казалось, он крепко заснул. В параллельном мире Каменщик не успел сделать и двух шагов, как сухая ветка за спиной хрустнула снова, и… Лесной разбойник как тень вошел через сгорбленную спину в тело Мага. Подобные чудеса – обычное дело в мире Семи Морей, особенно если ты учился искусству волшебства последние две тысячи лет, знаком с трудами ведьм и колдунов безбрежной Вселенной и помнишь, какую траву собирать в полночь, а какую – в полдень.

– Напугать не вышло, – пробормотал, открыв глаза, Волшебник. – Попробуем по-другому.

«Воды Марны тихи, безмятежны и не несут в себе опасности», – думал Каменщик, намереваясь вброд пересечь речушку, за ее невысокими берегами уже виднелся колодец, место его будущего дома. Оглядевшись и не встретив глазами ни одной живой души, мастер каменной кладки скинул одежды, завернул в них колышки, чтобы не намокли, и, взгромоздив на плечо топор, смело шагнул в мутную воду.

– Ух, – выдохнул он от восторга, пятки погрузились в глубокий ил, а Марна стиснула холодными ладонями голени.

– Не застудишь? – женский голос словно хлыст прошелся по спине, Каменщик едва не выронил свои пожитки вместе с топором.

На противоположном берегу в легкой полупрозрачной накидке ему улыбалась дева, прекрасная в своей молодости и ослепительной красоте. Не оробевший перед вооруженным разбойником, Каменщик залился румянцем. Простим его, дружок, ведь он стоял абсолютно голый, да и такова природа мужчин – слабеть при дамах. Бедняга бросился на глубину скорее сокрыть свое… смущение, позабыв о колышках, топоре и доме с синей крышей. Из неторопливой Марны теперь торчала только его чернобровая голова.

– Откуда ты, фея? – заикаясь, пробормотал он, пуская зеленоватые пузыри, чем рассмешил ослепительную незнакомку.

– Совсем неважно, откуда я, – хохотала рыжеволосая фея, хлопая себя по коленям и откидывая длинную шевелюру назад. – Важно, куда я и… – тут дева подмигнула несчастному водолазу, – с кем.

Грациозно погрузив свое соблазнительное тело в Марну, она поплыла навстречу оторопевшему Каменщику. Поравнявшись с этим своеобразным буем, дева, ей-богу, словно акула, начала медленно нарезать круги рядом, и ехидная улыбка ни на миг не покидала ее очаровательного лица. Мастер, как заколдованный флюгер, не отрывал глаз от прелестницы, зубы его колотили друг дружку от холода, намокшие колья в связке с одеждой грозили вот-вот вывалиться из рук, а сердце замерло и подавало признаки жизни редко и нехотя. Из случившегося оцепенения Каменщика вывели… глаза девы, он снова не мог отделаться от ощущения, что уже встречал их пытливый взгляд совсем-совсем недавно.

– Я отправляюсь на юг, к берегам теплого ласкового моря, где апельсиновые рощи перемежаются с кокосовыми пальмами и днем изнываешь от жары, а ночью – от любви. Если захочешь пойти со мной, – она выпорхнула на берег, и мокрое одеяние выдало тайны ее тела, – я не буду возражать. В тех краях построишь нам дом с красной крышей.

– Нет лучше той земли, где решил строить дом, нет лучше той жены, что войдет в тот дом, – резко ответил Каменщик, окоченевший и раздраженный, и, уже не переживая на предмет собственной наготы, выбрался на другой берег – до полуразвалившегося колодца было рукой подать. Он совсем не удивился наступившей тишине, полностью уверенный в том, что дева, как и разбойник в лесу, просто испарилась.

Дождавшись слияния с еще не окончательно высохшей красавицей, Волшебник почесал затылок:

– Крепкий орех, соблазнить не удалось, ладно, что там у нас имеется еще?

Он порылся в ворохе свитков, обнаружил искомый и углубился в чтение. Закончив, Маг вырвал из бороды несколько седых волосков, пожевал хлебный мякиш, вдавил в него свои трофеи и разом проглотил, даже не поморщившись…

Освободив колышки от мокрой одежды и разложив их на траве просушиться, Каменщик уселся на землю, прислонив ноющую спину к прохладным камням колодезной стенки. Солнце успело подняться достаточно высоко, а у мастера со вчерашнего вечера в желудке – глоток воды да половина ржаной лепешки. «Ладно, – успокоил он сам себя, – отдохну малость, и за работу, а вечером схожу на реку – глядишь, и на ужин будет у меня жареная рыба».

– Мил человек, – прохрипел чей-то голос с другой стороны колодца, – не мастеровой ли ты, а?

Каменщик обернулся и приподнялся из-за своего «укрытия», взору его предстал довольно упитанный человек, розовощекий, в дорогом, расшитым золотой и серебряной нитью кафтане, сапогах из воловьей кожи и тюрбане, как у халифа. Обладатель вспотевшей физиономии и маленьких внимательных и – что за наваждение – таких знакомых глазок держал на привязи верблюда, увешанного сумами и сундуками.

– Я каменщик, – ответил, прищурившись, Каменщик, – а кто ты, добрый путник?

– Я Богач, – с гордостью произнес толстяк. – Много лет возил на восток медь, а с востока – пряности.

– Говоря простым языком, – усмехнулся Каменщик, – менял оружие на опий.

– Можно и так, – добродушно согласился Богач. – Они, – он кивнул на свои сундуки, – не пахнут.

– Чего же ты хочешь от меня? – Каменщик вернулся на место и прикрыл веки, в животе урчало от голода, и смотреть на лоснящуюся рожу собеседника было невыносимо.

– Построй мне дом, мастер, – услышал он сквозь наваливающуюся дрему. – И один из сундуков твой.

Каменщик не поверил ушам, но чужая душа – потемки, немного подумав, он отказался:

– Мне сейчас некогда, я собираюсь работать на себя. Приходи через год.

– Карманы твои пусты, как и желудок, – удивился ответу Богач. – Из чего будет твое жилище, если не на что купить дерево, камень и известь? Вот же деньги на все это, только построй дом мне и там, где я скажу.

Каменщик поднялся:

– Камень на холме, дерево в лесу, известь возле реки, а деньги, – он показал крепкие, натруженные руки, – вот они. Не все покупается, даже когда твой верблюд увешан золотом.

Он подобрал колышки, посмотрел заточку лезвия топора и, отсчитав от колодца две дюжины шагов, принялся забивать первую метку, уже наверняка понимая, что Богач со всем своим скарбом, верблюдом, халатом, тюрбаном и знакомыми до боли глазами испарился в неизвестном и уже не интересном ему направлении.

Волшебник, по природе человек довольно стройный, кто-то, возможно, и назвал бы его худосочным, «вместив» в себя вернувшегося с задания толстяка, озадаченно пробормотал:

– Напугать не вышло, соблазнить не получилось, купить не купил, что ж, если человека человеком не убедить, пусть послушается стихии.

Пеньковый шнурок, что Каменщик начал натягивать между колышками, сначала дрогнул, затем натянулся, как струна, а после и вовсе, пропев какую-то ноту (музыкальной грамоте мастер обучен не был), сорвался с осиновых пальцев и, махнув на прощание узким хвостом, словно бумажный змей, исчез за верхушками шелестящих зеленой листвой дубов. При этом ни один полевой цветок не склонил головы, ни одна былинка не оторвалась от земли, ветер, выбрав колодец в качестве «пристани», упругим прозрачным жгутом начал кружить возле, завывая, хохоча, улюлюкая, прихватывая в свой безумный танец все, что желал: колышки, пеньки, котомку каменщика, его топорик, да и самого беднягу не оставляя без внимания: то обнял за талию, то отхлестал по щекам, а то, наглец, пихнул под зад.

Подобные заигрывания оказались не по душе взрослому мужу, мастер, опустившись на одно колено для пущей устойчивости, сколько было сил, прокричал в попытке перекрыть беснующийся вой:

– Оставь меня и колодец в покое, иди резвись в другое место, не мешай работать.

Сквозь свист, закладывающий уши, Каменщик, однако, смог разобрать слова:

– Снесу крышу, а поставишь ее заново – приду опять, выть стану по ночам в щели, а заделаешь их – выдавлю стекла из рам, всякий посев твой развею, а что прорастет – поломаю.

Каменщик поймал на лету колышек, а через мгновение выдернул из смерча и топор, вбил осину в землю и зацепился за нее рукой и опять, срывая голос, прокричал в завывающую стихию:

– Я сложу из камня дымоход-палец, он удержит крышу, как ни старайся ее сорвать, а придешь ночью – намотаешься на него и, с дымом печным слившись, перестанешь быть чистым, а значит, и свободным, зола да копоть тогда станут супругой тебе и падчерицей.

Взвыл ветер раненой волчицей, ударил Каменщика, да так, что пригвоздил к земле несчастного, но, видать, все силы на эту пощечину и оставил, исчез, затих, пропал, а мастер поднялся, отряхнулся и принялся за работу.

Волшебник с покрасневшей от напряжения физиономией наконец-то дождался посланника и, сделав глубокий спасительный вдох, без сил уронил голову на стол, прошептав в изнеможении:

– Недооценил я всей тяжести ситуации.

После чего, взяв ослабевшей рукой кубок со стола, шаркающей походкой направился к источнику, небольшому фонтанчику в углу его опочивальни.

Марна – река скромная, не из тех, что скачут по камням, превращая свой суетливый бег на порогах в безумное падение с высоты, разбивая при этом собственное тело о скальные спины в брызги и водяной пар, и не из тех, что величаво катят неторопливые волны по широким и прямым руслам к морю в надежде хоть немного разбавить его солоноватость. Марна – середнячок, ни глубиной, ни прытью похвастаться не может, но есть в ее простоте и неказистости дружелюбие и шарм. Вбивая последний колышек на самом краю восточного эркера (будущего, конечно), Каменщик случайно бросил взгляд в сторону реки, и глаза его от изумления полезли на лоб. Заросли камыша, черно-коричневым воротником обрамлявшие излучину, скрылись под водой, еще секунда – и холм стал наполовину ниже, еще секунда – и вода подошла к самым ногам пораженного строителя.

– Ты видишь, бедолага, – «прозвучало» в голове мастера, – что это заливные луга и остановилась я здесь всего на миг, предупредить тебя. Собирайся и уходи, а я поднимусь выше, к самой макушке холма.

– Чем ближе ты к порогу дома, тем меньше мне топать на рыбалку, – расхохотался Каменщик, яростно шлепая сапогом по водянистому языку, начавшему отступать под напором несговорчивого человека. – А придешь в дом – открою колодец и спущу тебя вместе с илом и рыбами в ад, на головы чертей и грешников.

Волшебник осушил кубок. «Упертый Каменщик не собирается уступать, – злился он, – а то и впрямь возьмет да откопает переход. Что ж, остался последний аргумент», – Маг взял огниво с каминной полки и высек искру…

Стремительно отступая, Марна оставила в кустах шиповника (возможно, в качестве извинений за предоставленные неудобства) удивленную донельзя своим новым положением в обществе и природе щуку. Некоторое время она возмущенно колотила хвостом по колючим веткам, но вскоре затихла, приняв мученическую смерть от удушья.

«Вот и ужин», – улыбнулся Каменщик, соорудил на скорую руку кострище и принялся скоблить зеленоватую чешую своим универсальным топориком, но стоило ему поднести огнива к дровам, как пламя вспыхнуло само собой, без высеченной искры.

– Чудеса, – прошептал Каменщик, правда, без особого удивления, за сегодняшний день с ним приключилось столько поразительного и необъяснимого, что всякий новый «фокус» воспринимался им теперь как обыденное явление.

Тем временем пламя, выпрыгнув из костра, проворной змейкой обежало все колышки и огненной стеной отрезало от окружающего мира будущий дом вместе с Каменщиком.

Мастер схватился за виски от пронзившего голову шипения:

– Я переварил Содом и Гоморру, твой чертог проглочу и не замечу.

Кривясь от жара, обжигающего гортань и легкие, бедолага нашел в себе силы для ответа:

– Не стану возводить дом свой из дерева, я же Каменщик, а камню огонь не страшен.

Догадка – из ниоткуда, яркая, как пламя, окружавшее сейчас его детище, – пронзила сознание мастера:

– Да успокоишься ты или нет, я никуда отсюда не уйду.

Гудящая жаром стена свернулась в слабый лепесток пламени на костре, Каменщик склонился к нему, подул посильнее и начал удовлетворенно насаживать на ветку осины свой «зубастый» ужин.

«Не открыл ли я ящик Пандоры, сделав „проход“? Не искушает ли его наличие новых „Адамов“ покинуть свой удобный „Рай“? Или проход – путь к знанию и моя неосторожность – причина эволюции, а вовсе не трагедия? Пусть остается, – решил Волшебник, – неприкрытой дверью, но с моим приглядом, а ключ от нее помещу в воображении того, кто захочет им воспользоваться, стоит только визуализировать свою мечту, а хоть бы и на бумаге».

Удовлетворенно бормоча себе под нос что-то еще, Волшебник Семи Морей деловито затушил щипцами еле тлеющий в камине уголек.

«Год пролетел, кто-то постарел» – так частенько говаривал Каменщик, когда очередной обтесанный камень занимал свое место в кладке или черепица из синей глины покидала раскаленное чрево печи, дабы остыть и быть поднятой наверх, чтобы украсить собой четырехскатную крышу пятикомнатного дома на берегу Марны с видом на… холм, как ты догадался, дружок, пока еще без крепости. Мастер, влюбленный в свое дело и детище, как человек практичный, посчитал, что колодец без воды – обуза, а вот кладочные камень его стен – весьма ценный материал. Он разобрал его, сколько смог, с трудом выгребая песок странного розоватого оттенка, – получилось помещение, вполне пригодное для хранения продуктов, и одежка старого колодца обрела новую жизнь, пошла на облицовку стен погреба. Чтобы как-то прикрыть зияющую пасть неразобранной части колодца, Каменщик соорудил дверь, на что потребовалась ровно треть ствола шикарного столетнего дуба, из оставшейся древесины наш герой сделал еще одну, брата-близнеца, а также стол, стул и несколько оконных рам. К осенним холодам почти все было готово: мастер, сидя на крыше, заканчивал дымоход. Раз, два – и последний камень лег на юбку трубы, оставалось «изобразить» зонтик, чтобы дождь не заливал внутрь камина, как вдруг порыв ветра сорвал с головы шляпу, нырнул через открытое окно внутрь дома и вылетел через дымоход, подняв столб известковой пыли.

– А, – вспомнил свою встречу с ураганом новоявленный домовладелец и обещание заарканивать беззаботного бродягу с помощью пальца на крыше. Стамеска весело запрыгала по дымоходной кладке, отсекая лишнее и оставляя на камне рисунок кожи, формы фаланг и ногтя. Солнце еще не успело запрыгнуть под зеленое одеяло сосновой рощи на горизонте, а в небе, венчая дом с синей черепицей, торчал перст указующий, дымоходная труба будущей достопримечательности Шато-Тьерри.

– Год пролетел, а я не у дел, – довольно хихикнул мастер и, погладив «палец», нехотя начал спускаться вниз.

Однажды вечером, а их, свободных после завершения строительства, у Каменщика прибавилось, он припомнил вдруг старых своих знакомых – Богача и Деву. «Какой бы я дом возвел для нее на его деньги», – размышлял мастер, по обыкновению сидя за столом с карандашом в руке. На листе бумаги, оказавшейся здесь кстати, стали непроизвольно появляться отдельные линии, окружности, углы, эркеры, элементы фасадов, колонны, флюгеры, вазоны, скульптуры людей и животных, окна, ступени, балюстрады, портики и входные группы. Все это твердая рука складывала, склеивала, скрепляла, сбивала, соединяла воедино, подгоняла, подтачивала, шлифовала и вот наконец стертый до грифеля карандаш выпал из пальцев – Дом Мечты, похожий на дворец султана или замок императора, а может быть, и на райские кущи Создателя, предстал взору зодчего.

Все в нем было гармонично, продумано, почти идеально, но… чего-то не хватало.

Мастер хмурил лоб, сжимал пальцы и стонал:

– Жизнь, в нем нет жизни, – воскликнул он и поморщился, откровение было истинным, но болезненным.

Карандаши закончились, но в погребе был запас мелков: туда, вниз, – ими он дорисует то, что просила и даже требовала его душа. Подлетев в сумерках к двери в погреб, Каменщик не заметил, что вместо обычной филенки, собранной им на скорую руку, на полотне красовалась физиономия Богача, вырезанная неизвестным, но весьма талантливым резчиком по дереву. Изображение пухлой рожицы, можешь себе представить, дружок, даже подмигнуло возбужденному мастеру, скатившемуся вниз по лестнице. Мелки – он помнил точно – лежали на пустом бочонке возле дверцы, маскирующий старый колодец. Вспыхнула свеча – вот они, точно, на месте; каменщик схватил свою добычу, взглянул мельком на полотно и тут же выронил из рук свое богатство – на него с дубовой двери в полный рост смотрела дева из Марны, та самая прелестница, что звала за собой и которой он уже нарисовал дом. Мастер, завороженный увиденным, коснулся рукой ее губ, щеки, носа, и… когда пальцы дотронулись глазных яблок, Каменщику показалось, они ожили, и дверь мягко, без скрипа отворилась сама.

Эпилог

Первые поселенцы в этих местах, гонимые чумой с севера Франции, нашли возле реки дом с синей крышей, полностью пригодный для проживания. Судя по всему, жилье пустовало уже много лет, и люди остались в нем, пообещав друг другу, что, если хозяева когда-нибудь вернутся, они, как порядочные и честные христиане, освободят этот уютный пятикомнатный дом с видом на реку.

Месье Масон

Если, дружок, есть у тебя мечта, бери карандаши, лист бумаги и свое буйное воображение (без него никак не обойтись) – все, что твоя рука очертит линиями, обязательно обретет жизнь в «параллельном мире». Сомневаешься? Не стоит, даже те, кто не верил, но пробовал, смогли убедиться сами, притронуться к реальности, почувствовать ее дыхание и – да-да – поучаствовать сознанием.

Надеюсь, ты не забыл Каменщика, бесстрашно или безрассудно шагнувшего в колодец через дверь с прекрасной Девой? Хочешь узнать, что случилось дальше?

Стоило злополучному проходу бесшумно затвориться за спиной мастера, как он, полностью погруженный в темноту, ощутил себя находящимся в довольно просторном помещении, хотя должен был просто уткнуться носом в старинную колодезную кладку. Свеча, как и огниво, всегда были при нем, и Каменщик уже через мгновение мог с явным изумлением рассматривать обширную крипту с тремя рядами мраморных колонн, венчающихся капителями в виде корзин, обвитых листьями чертополоха.

Свеча дрогнула в руке мастера: именно такой архитектурный элемент он изобразил на листках бумаги, когда делал наброски дома для Дамы. В центре сего удивительного пространства возвышалась над полом плита надгробия, мастер осторожно приблизился к ней, надпись, выполненная краской с позолотой, гласила «Адам», ни дат жизни, ни памятных слов, более ничего. В дальнем конце подземного зала он заприметил узкую чугунную лестницу, ведущую наверх. «Мне туда», – решил Каменщик и, обернувшись к надгробию, неожиданно произнес вслух:

– Теперь я – месье Адам Масон, в память о первом встретившем меня здесь и из уважения к гильдии каменщиков, коей я принадлежу от рождения.

Он дунул на свечу и в полной темноте уверенно зашагал к лестнице, поняв, что находится в доме, который сам же и начертал простым карандашом на чистом, как снежное поле, листе. Дверь, отделявшая крипту от маленькой часовни, пристроенной к основному дому, Адам толкнул так сильно, что мясистый нос Богача, вырезанный на дубовом полотне снаружи, припечатался к каменной стене, оставив на кончике памятную отметину. Восторженный зодчий в очередной раз не обратил внимания на присутствие знакомого, завороженно осматривая воплощенный в мраморе, дереве и стекле карандашный эскиз.

Алтарь и исповедальня были пусты, легкий запах ладана витал в звенящей тишине. Скорее, в боковой проход и далее, через аркаду, украшенную небольшими фонтанчиками, статуэтками курчавых ангелов и вазонами с фиалкой, душицей и астрой, в главный зал с великолепной (он не сомневался) хрустальной лестницей, жемчужиной всего дворца (по его же замыслу). Гулкие шаги месье Масона торопливо отражались от стен, сердце счастливого архитектора неслось вперед – осмотреть все, до самых дальних уголков, его детища, его творения, его мечты.

Влетев в зал, отделанный белоснежным мрамором с розовыми прожилками клокат, вкрапленными в оконные витражи изумрудами и стенами, расписанными по мотивам древних мифов, запыхавшийся мастер едва не налетел на… Даму, фею речных вод, повелительницу Марны, – в общем, его заочно возлюбленную, спустившуюся встречать гостя.

– Здравствуй, Адам, я ждала тебя, – голос ее был мил и приветлив, дева лучезарно улыбалась, и глаза влюбленного строителя наполнились слезами восхищения.

– Этот дом… – задыхаясь, пролепетал Каменщик.

– Построил ты, – подтвердила она кивком головы. – Я ожидаю гостей, незваных, неопасных, но жадных, ненасытных и… пока еще глупых.

– Я могу прогнать их, – грозно заявил месье Масон, постаравшись при этом придать себе бравый вид: он выпятил грудь колесом и выставил вперед, сколько хватило сил лицевым мышцам, нижнюю челюсть.

– Нет, – рассмеялась дева, – прогонять не надо, для этой встречи ты и построил дом, не для меня, для гостей.

Адам после этого признания поимел такой обескураженный вид, что прекрасная собеседница, сделав шаг навстречу, коснулась рукой его плеча:

– Ты же пришел сюда строить новые дома для Евы.

– А кто это? – бывший мастеровой, а ныне архитектор, не меньше, месье Масон, запутался окончательно.

– Это мое имя, – проворковала пересмешница и, бросив быстрый взгляд поверх головы Адама, добавила: – А вот и они, спрячься пока за портьеру.

Каменщик занял место в засаде, откуда через открытое окно мог видеть великолепный сад в классическом французском стиле: ровный газон, изящно постриженные кустарники, дорожки белой речной гальки и невысокая каменная ограда в окружении лилий и цикламен. Вот через эту-то совсем скромную преграду стайка оборванных мальчишек, грязных и шумных, как искупавшиеся в луже воробьи, вяло и неспешно перевалилась внутрь сада. Среди них выделялся один, в прохудившемся котелке, со смешной деревянной шпагой за поясом, поскольку был он более-менее свеж, бодр и умыт. Совершенно не стесняясь ни светлого дня, ни присутствия хозяйки, главарь банды, а именно так следовало понимать его статус, вошел в дом и с порога заявил:

– Я забираю, дева, вашу халупу, вас и все, что имеется внутри.

«Деревенщина, – подумал Адам, – совершенно не стесняется в выражениях».

Ева только улыбнулась и развела руками:

– Рада приветствовать тебя, милый мальчик, в моем скромном жилище.

Наглецы орудовали всю ночь, сдирая со стен дорогие гобелены, ради того чтобы простучать их на предмет наличия тайников, вырезая полотна старинных мастеров из рам (так они плотнее укладывались в их запыленные котомки), выковыривали камни из серебряных оправ и распускали бальные платья на золотые нити с той же целью. К утру от прекрасного, блистательного дворца остались только стены – видит Бог, скифская саранча проявила бы больше такта.

На счастье Адама, портьеры жадных недорослей не интересовали, и он сохранил свое присутствие в тайне. На рассвете предводитель шайки в драном котелке и с шелковым ковриком на плече в качестве трофея запалил факел и кинул его в разбитое окно (непостижимое варварство), но недоделанный гангстер не знал, что у Каменщика имелся давнишний договор с ветром, – сильный порыв, взявшийся из небытия, прибил пламя, и дом остался цел, а грабители в ужасе бежали той же дорогой, что и пришли, сломав при позорном отступлении несколько кустов роз.

– Принесет ли оно счастье? – только и произнесла вослед воришкам нисколько не удрученная погромом Ева, а Адам, покинув укрытие, ответил на этот риторический вопрос исходя из личного опыта:

– Только пот и слезы.

– А вы, мой друг, обратили внимание на котелок предводителя? – вдруг меняя тему, спросила Ева, лукаво поглядев на Адама.

– Уж больно он комичный, – задумчиво ответил месье Масон. – Какой-то попугайский, что ли.

– Прелесть, – рассмеялась дева, непонятно к кому или чему отнеся свой аргумент.

– Что будем делать, мадам? – учтиво поинтересовался Адам, прикидывая затраты на восстановление дома.

– Поднимайтесь на второй этаж, помните, где находится гостевая спальня?

Каменщик, он же архитектор, кивнул головой.

– Там, на столе, бумага и карандаш, начинайте строительство дома во Втором Шато «перевернутого мира».

– А это, стало быть, Первое, – пошутил Адам, окидывая взглядом дом.

– Прелесть, – снова неопределенно произнесла Ева и исчезла за дверью своих покоев.

Адам Масон без труда отыскал гостевую спальню с эркером, в котором располагался письменный стол и удобный венский стул, избежавший незавидной участи остальной мебели во время погрома. Карандаш, бумага (все как обещано) и прекрасный вид на реку – Марна «тут» совсем не отличалась от Марны «там». Каменщик с комфортом устроился на мягком седалище и придвинул лист, в верхней части изящным почерком (каковой и должна иметь столь восхитительная особа) было начертано – «Дом Эфира».

«Хорошо, не зефира», – хохотнул про себя мастер, хотя соорудить жилище из сладкой массы, наверное, легче, нежели представить себе, как выглядит эфирная субстанция-энергия. Адам, как истинный художник, так он теперь полагал себя сам, дал волю воображению. Дом Эфира должен быть воздушным, прозрачным, с энергетическими акцентами на ценности с точки зрения жилища. Ну, например, окна – это энергия света, и значит, будут иметь более выбеленный оттенок, камин – желтоватый, как энергия тепла, гостиная, несущая в себе энергию уюта, – беж, стены – надежность, стало быть, зеленоватый, а мебель – энергия удобства, в коричневатую гамму.

Рука месье Масона, вооруженная карандашом, легко выводила очертания Дома Второго Шато, зыбкие по форме, но основательные по сути. Когда все было готово, в дверь постучали и на пороге появилась Ева.

– Я как раз закончил, – воскликнул счастливый влюбленный.

– Прелестно, – улыбнулась дева и протянула длинную узкую ладонь. – Нам пора.

Адам схватил листок – показать ей свое творение, но Ева уже вышла из комнаты, и ее шаги зазвучали по лестнице, призывая архитектора поторопиться.

Случалась ли когда-нибудь, дружок, с тобой такая уморительная история – ты смотришь в открытый холодильник и никак не можешь отыскать, ну, например, персик, хотя точно помнишь, что вчера положил его, а вожделенный фрукт прямо перед носом, даже и не думает прятаться?

Адам, следуя за шуршанием юбок прекрасной девы, снова пролетел мимо физиономии Богача, вытаращившего глаза от удивления из своего дубового плена, и спустился в крипту. Ева, приоткрыв дверцу в Шато (вот куда не хотелось бы возвращаться), кивнула спутнику:

– Скорее, иначе все пропустим, – и шагнула в зияющую пустоту.

Адам, верный раб хозяйки дома, безропотно последовал за ней, предполагая очутиться в своем погребе, и… оказался внутри крипты опять, словно и не покинул ее только что, правда, все вокруг было прозрачным и через перекрытия и перегородки он смог увидеть даже свой письменный стол на втором этаже. Дом оказался ровно таким, как и задумывался, светотени и полутона были нежными, неяркими, приглушенными и «припудренными».

– Они уже здесь, – радостно воскликнула Ева и, схватив остолбеневшего Адама, увлекла его за собой, вверх по лестнице.

Гостиная встретила их безупречной белизной и струящимся потоком света, беспрепятственно проходящим через «невидимую» кровлю. Ева, не отрывая глаз от окон, прошептала Адаму:

– Ваша портьера, – и не глядя указала на пленку наподобие тех, что вешают в ванных комнатах, оберегая полы от брызг воды.

– Вы считаете, меня не будет видно в этом укрытии? – съехидничал Адам.

– Вас? Нет, – спокойно ответила дева. – Взгляните-ка на себя.

Адам бросил взгляд на ближайшее зеркало и увидел… человека-невидимку, пустое место с прожилками серого и синего цвета кое-где в районе грудной клетки и правого бедра.

– Идите же, – недовольно воскликнула Ева и подтолкнула нерасторопного кавалера: – Они здесь.

Дом в это время уже «забросил» тонкие светящиеся нити за каменную ограду и по одному начал вытягивать на газон полупрозрачные фигуры, как делает опытный пастух, накинувший аркан на шею бычка, – неторопливо, но с усилием. Адаму показалось, грабители немного повзрослели, стали повыше ростом и покрепче телами, хотя и продолжали представлять из себя жалкое зрелище безликой аморфной толпы марионеток на нитках, за исключением их главаря, которого выдавал неизменный попугайский котелок.

Из-за портьеры процедура ограбления выглядела комично, банду, как косяк задыхающихся тунцов, втянули на борт сейнера, то есть в Дом. Когда все до одного члены преступной группировки оказались на полу в гостиной, Ева, существо не только прелестное, но и великодушное, отдала все, что имел ее дворец: свет окон, защиту стен, удобство мебели и теплоту камина. Гогочущая от восторга и небывалого прилива сил команда мародеров с улюлюканьем и свистом потащила «награбленное» через парк к ограде, только предводитель этой смехотворной компании задержался на миг и, показалось, слегка притронулся к краешку своего котелка в знак благодарности.

В тот момент, когда он отвернулся от хозяйки, великолепный дворец лопнул, как мыльный пузырь, а Адам и Ева стояли подле друг друга в Доме Первого Шато, их перемещение произошло незаметно глазу, по крайней мере, Каменщика. Он, немного ошарашенный, усиленно моргал ресницами и хватал воздух ртом, она, спокойная и невозмутимая, просто улыбалась.

– Почему ты безропотно все отдала им, пришедшим грабить, но при этом обессиленным и не способным к сопротивлению? Я мог бы преспокойно повыкидывать бандитов одного за другим, как старые тапки.

– Вор всегда без сил, – Ева посмотрела на Адама как учительница на нерадивого ученика. – Он сам отнимает их у себя одним лишь намерением забрать чужое. Вам, месье, надобно знать, что лучше отпустить от себя энергию, которую уже присвоил вор, даже мысленно, тогда она не отяготит потерей и не уничтожит самого воришку (не ведающего, что сотворил) приобретенной кармой, энергетически, конечно. Он же наш брат, как и всякий ближний.

Дева развернулась в сторону своей опочивальни, бросив на ходу:

– Тебя, милый друг, ждет работа.

«Дом Третьего Шато», – сообразил Адам и, тайком послав воздушный поцелуй даме сердца в спину, бросился наверх, к письменному столу, ибо грезы сладки, но творчество слаще.

Адам тупо смотрел на чистый лист: карандаш, уткнувшись черным клювом в центр белоснежного поля, предательски застыл и не желал двигаться. Дом Астрал, обитель эмоций и желаний, казалось бы, не должен вызывать затруднений у творческой личности, но мелькающие в сознании архитектурные излишества и самые невообразимые композиции помещений и планировок выглядели неуместными. Месье Масон медленно, но уверенно погружался в состояние творческих мук, рука, удерживающая невесомый инструмент, дрожала, словно в пальцах был зажат не обычный карандаш, а копье, нацеленное на грозного противника.

«Чувства, эмоции, желания, – твердил он про себя, пытаясь найти и вставить в эту цепочку слов замыкающее звено, – чувства, эмоции, желания… красота? Нет, не то, чувства, эмоции, желания… изящество? Нет, халтура, лубок. Чувства, эмоции, желания, простота – вот оно, искомое качество, объединяющее все в Доме Третьего Шато. Он будет предельно простым, ибо простые чувства понятны, простые эмоции честны, а простые желания божественны». Карандаш двинулся по бумаге, а изрядно вспотевший «творец» наконец-то смог улыбнуться. Итоговый вариант поразил Адама: ни пустых выдумок, ни изящных иллюзий, ни тенистого самообмана, ни витиеватой лжи – помещение для жизни с большими прозрачными окнами, через которые мир воспринимается не искаженным, и зеркальными стенами – надлежащим образом оценить собственное «я».

– Это гениально, – прошептал восхищенный Адам и выскочил из-за стола скорее показать эскиз ей, занимающей все его чувства, эмоции и желания.

– Не совсем, конечно, но вполне сносно, – тут же прозвучал в дверях голос Евы, наполненный одновременно и ехидством, и теплотой.

Они шагали, взявшись за руки, Адам и Ева, бывший Каменщик был счастлив, ее узкая теплая ладонь уютно поместилась в его крепких, сильных пальцах, и он боялся пошевелить ими лишний раз, дабы ненароком не надавить, не зацепить, не потревожить сокровище, сопровождающее его к новому Дому.

Дева вновь перед дверью в крипту вышла вперед и, сама распахнув ее перед Адамом, скрыла от глаз его резного Богача:

– Они вот-вот появятся, поторопимся.

Очутившись в Доме Астрала (его креатуре, между прочим), месье Масон – удивительный случай – испытал весьма незамысловатое желание, да-да, немедленно спрятаться за портьерой (совершенно обычным лоскутом светло-серого оттенка) и смиренно наблюдать оттуда все происходящее далее.

В этот раз банда грабителей имела не столь живописный, но тем не менее весьма занятный вид. Мелкие воришки все как один походили на дешевых тряпичных кукол, обильно облепленных перламутровыми пуговицами, вот только вместо пуговиц красовались золотые монеты. «Это их страстные желания разбогатеть, – догадался Адам, – при собственной внутренней пустоте, то есть достижение достатка путем грабежа». И, как всегда, среди подчиненных «выгодно» выделялся их предводитель – вместо пуговиц под своим знаменитым котелком он прятал золотую корону.

«Жажда власти», – снова попал в яблочко Адам, с удовольствием разглядывая разношерстное собрание, в нерешительности остановившееся перед дверьми слишком обыденного, по их завышенным ожиданиям, дома.

Ева, вышедшая к ним, была, впрочем, как и обычно, великолепна:

– Все, что вы хотели, уже у вас, – ослепительно улыбаясь, произнесла она. – Только не в сумах, а в сердцах.

Удовлетворенные таким исходом дела (на искреннее удивление Адама) бандиты дружно развернулись от дома и двинулись прочь.

– Правда, жажда чужого – пустое занятие, забирает приобретенное в никуда и отягощает себя из ниоткуда, – понеслось им вослед.

«Господи, да помолчи уже ты, уходят и ладно», – подумал из засады Адам, нервно теребя портьеру и кусая до боли губы. Но тревоги его были напрасны, никто на слова Евы даже не обернулся, единственным не тронувшимся с места оказался предводитель, он, завороженный, не сводил глаз с хозяйки дома.

Она же, богоподобная, спустилась к нему и, приподняв дурацкий котелок, поцеловала (о, жгучая ревность вспыхнула в этот миг в сердце Адама, пурпур на щеках едва не выдал его местоположения) в лоб и мягко, с материнской любовью к сыну сказала:

– А вам, как главарю, ведущему за собой других не в гору, а в пропасть, держать ответ перед Ним.

После произнесения этих слов Дом растворился на глазах пораженных грабителей и в сознании все еще пребывающего в засаде Адама.

– Мне кажется, Ева, ты ведешь расточительный образ жизни, – в голосе Каменщика звучал неприкрытый упрек, который, однако, ничуть не смутил ее:

– Я женщина и не вижу в этом ничего предосудительного.

– Но ты разбрасываешься имуществом, словно оно ничего не стоит и ни капельки не значит для тебя, – Адам искренне возмутился и обвел рукой пустые стены Первого Дома.

– Наполнить его заново несложно, – спокойно улыбаясь, ответила Ева. – Бумага ждет тебя, обставь это жилище как пожелаешь, полностью полагаюсь на твой вкус, но не забудь, изобрази после и Пятый Дом, времени у нас в обрез.

Она резко развернулась, и ее юбки зашелестели, словно осенние листья под ногами. Адам посмотрел вослед уходящей деве: «Чем ты занимаешься, пока я творю тебе жилища, где отдыхаешь, если всю мебель отдала грабителям, чем питаешься, когда оголтелая банда в первую очередь обнесла кухню и погреба, кому, наконец, молишься, ведь иконы, даже если они и были, исчезли в холщовых мешках безграмотных и бездушных разбойников?»

Каменщик, пугливо озираясь по сторонам, на цыпочках двинулся к опочивальне Евы. Нет-нет, мой юный читатель, конечно же, не для того, чтобы подглядывать, но всего лишь подслушивать, ведь это не такой большой грех. Хотя…

Стараясь не шуметь, не сопеть и не дышать, Адам (Боже, какой позор) прильнул ухом к замочной скважине. Внутри раздавались голоса двух персон: один, нежный и волнующий, принадлежал Еве, другой, скрипучий и недовольный, – мужчине в возрасте, и некоторые нотки его, а также манера оборота слов показались Каменщику очень знакомыми. Первой эмоциональной реакцией месье Масона было ворваться в помещение и устроить даме скандал – в доме посторонний, а он, строитель и воздыхатель, ничего не знает о нем и его предназначении, – но, продышавшись, «Отелло» пришел к выводу, что столь опрометчивый шаг лишит его информации, которую он, наберись сейчас терпения, мог добыть из разговора путем дальнейшего подслушивания. Эта вторая, но вполне здравая мысль взяла верх, Адам, не прекращая глубокого равномерного дыхания, стоял снаружи и ловил каждое слово, сказанное внутри опочивальни.

Некто: «Прелестно, все по плану, он не догадывается?»

Ева: «Нет».

Некто: «Как думаешь, ему хватит сил пройти весь путь?»

Ева: «Не знаю, все покажет Пятый Дом».

Некто: «Хорошо, не будем ему мешать».

Искушение – страшное оружие в руках бесов, Адам, сгорая от любопытства, посмотрел в скважину. Ева сидела у окна, на подоконнике, и разговаривала с… зеркалом. «Вот черт, – подумал Адам, отпрянув от смотровой щели, – да у нее раздвоение личности». Задержись он на мгновение, смог бы увидеть в зеркальном отражении старого знакомого, старика возле колодца на клеверном лугу в пойме реки Марны.

«А с другой стороны, чему удивляться, – уговаривал себя Адам, ковыляя по главной лестнице в гостевую спальню, – не раздвоился ли я сам, путешествуя по сооружениям, сотворенным собственной фантазией, в обществе прекрасной дамы и отбивая атаки банды отъявленных головорезов детского возраста из-за прозрачной портьеры, на самом деле пребывая при этом телом в своем доме с синей крышей?»

Вконец запутавшийся архитектор уселся за стол, обставлять Первый Дом венским стульями и кушетками, обитыми пурпурным бархатом, не хотелось, его внутреннему взору более мил Дом Ментала, обиталище чистых мыслей, к сотворению его конструкции Адам и обратился.

Карандаш повел себя на удивление легко и сговорчиво, в несколько движений лист обрел додекаэдр, начертанный без приспособлений довольно сносно.

– Стоит ли добавлять в нечто честное и прекрасное по своей сути что-то еще? – задал Каменщик вопрос вслух.

– Нет, – прозвучало от двери. Ева, по обыкновению, вошла к нему абсолютно бесшумно.

Адам плелся за ней, как бычок на веревке, погруженный в рассуждения, что это за дом такой, в виде геометрической фигуры, и как его идея будет воплощена в жизнь, поелику в очередной раз миновал физиономию Богача на двери не глядя, да и сам деревянный персонаж уже привык к подобному игнорированию его персоны, а посему не изобразил на дубовых зрачках ни малейшего удивления или, к примеру, разочарования.

Его ментальное творение изнутри выглядело логично, продуманно и функционально, в общем, понятно, удобно, но не изысканно. Особо глазу зацепиться в таком жилище было не за что, и Адам все свое внимание перенес на сад, который представлял собой непонятный, странноватый, но живой организм. Лепестки цветов все время переливались, непрерывно меняя окраску, газонная трава то замирала, то жалась к земле, словно под натиском ураганного ветра, коего при этом не наблюдалось, а стриженный определенным образом кустарник мог «перейти» из шарообразной формы в прямоугольную. Ева пояснила изумленному спутнику:

– Это мыслеформы в Четвертом Шато, а вот и гости.

Оголтелая толпа уже знакомых грабителей с боевым кличем ринулась на Дом, и не успел Адам спрятаться за портьеру, как додекаэдр был разнесен в щепки, а разбойники с глазами, полными непомерного удивления, рассматривали свои пустые котомки, явно не понимая, зачем они уничтожили то, для чего приходили. Понурив бестолковые головы, они возвратились за ограду парка, а Дом Ментала как ни в чем не бывало восстановил свою форму, правда, ненадолго.

Новая атака, улюлюканье, победные вопли и… обломки дома при пустых карманах. Эту процедуру стадо ежей, а именно так выглядели в этом месте бандиты, повторило еще несколько раз. Ева держала за руку Адама и ни разу в момент разрушения стен не выказала и тени страха или волнения.

– Мы попались в какую-то временную петлю? – поинтересовался Адам, глядя на вновь удаляющуюся за ограду компанию черно-желтых ежей.

– Биться головой о стену – любимое занятие человека, – улыбаясь, ответила Ева. – Но, – она подняла палец и указала на толпу ежей, – у нас есть прогресс.

Адам и сам давно вычислил главаря банды, на сей раз он не взял на дело попугайский котелок, но в его игольчатой башке выделялась одна розовая игла, что-то типа шеврона на мундире офицера. Теперь к ней добавилась еще и белая.

– Это светлая мысль пришла ему в голову, – подсказала Ева. – Ждем в гости.

На сей раз семейство колючих существ чинно подкатилось к подъезду дома и внутрь вошел главарь.

– Приветствую тебя, мой друг, – Ева поклонилась ежу. – Пока твои сородичи грабят мой дом, мы можем скоротать время за беседой.

– О чем? – насупившись, спросил главарь, и по черным иглам пробежала волна легкой «седины» прозрения.

– О мыслях, конечно, – очаровательно улыбнулась ему Ева, а Адаму заговорщицки подмигнула.

– Прошу, – уже достаточно галантно произнес главарь и побелел, как одуванчик.

– Любая мысль, кроме той, что наполнена любовью, конечна и слаба, – речь Евы журчала словно ручей на горном склоне. – В мыслях с любовью живет бесконечность и сила. – Она тонким белоснежным перстом обвела комнату. – Вся вселенная знает о твоих мыслях, но приемлет из них только те, что окутаны любовью.

Еж с розовой иглой согласно закивал:

– Хорошо, попробую создать такую и направить кому-нибудь.

Судя по ярко-желтым спицам, появившимся в его шевелюре, у главаря получилось, но вот сфокусировать и отправить этот луч адресату не выходило. На помощь пришла Ева:

– Верни ее самому себе, тому, которого оставил снаружи Дома.

Главарь банды, как послушный ребенок, мысленно покинул Дом Ментала, и он, снова став ненужным, исчез.

Адам и Ева, по обыкновению, после окончания путешествия оказались в крипте, счастливые и довольные: архитектор – тем, что провел время подле своего божества, а не за портьерой, дева – что ее подопечный, еж с розовой иглой, унес в качестве приза мысль, наполненную любовью.

Они распрощались традиционно возле главной лестницы, он направился в гостевую спальню, на второй этаж, она – в свои покои. Адам с надеждой в голосе бросил при расставании:

– Как всегда, следующий дом?

Ева ответила лучезарной улыбкой:

– Пятый.

И двери в их комнаты захлопнулись одновременно. О, дружок, если бы ты мог оказаться в этом удивительном доме, полным тайн и загадок… Впрочем, одну из них я могу тебе открыть, и знаешь почему? Я и сам не совсем понимаю ее смысл, может быть, ты – не сейчас, а когда-нибудь потом, и не наяву, а во сне – увидишь, поймешь, осознаешь и примешь сей факт. Если бы кто-то посмотрел со стороны на твою тень, лежащую чернильным пятном на дороге, не глядя при этом на тебя, смог бы он, этот наблюдатель, представить твое лицо, цвет глаз, определить рост и телосложение? А подойди ты поближе к стене, когда тень с земли заползет на ее каменную кладку? Еще сложнее, правда? Так вот, Дом, который построил Каменщик, – это тень настоящего Первого Дома в «перевернутом мире». Почему она не плоская, как твоя? Потому что Дом четырехмерный. Ну, я вижу, ты начал зевать от скуки, поэтому не буду тянуть с ответом на вопрос, как Еве удавалось бесшумно оказываться в дверном проеме гостевой спальни Адама. Их комнаты были одним и тем же помещением в этом сложном Доме: всякий раз, когда Дева закрывала за собой дверь опочивальни, она входила к Адаму, а Адам, в свою очередь, запирая дверь за собой, бежал к столу с бумагой и карандашом по паркету опочивальни Евы, не обращая внимания, что хозяйка уже находится у двери, Дева стояла и просто молчала, не мешая мастеру творить свои эскизы.

Вот и теперь, пока Адам расчерчивал Пятый Дом, Дом Причин, она с любовью глядела на пыхтевшего от усердия Каменщика и загадочно улыбалась. Естественно, когда он закончил и поднялся из-за стола, его дорогая Ева уже тянула руку:

– Пойдем, мой друг, нас ждут.

Адам, привыкший к этому фокусу, не возражал, с нетерпением ожидая встречи со своим очередным творением.

Дом Причин выглядел как… ковчег, да-да, тот самый, Ноев, крепко засевший в голову Каменщика с тех самых лет, когда ребенком увидел в Библии картинку сего мореходного сооружения.

– Эпично, – насмешливо произнесла Ева, разглядывая на нижней палубе (куда они вышли из крипты) хлев и множество клеток для птиц и рептилий. – Однако, господин архитектор, вы не оригинальны, впрочем, гости уже на подходе, посему попрошу вас удалиться за… – Она хотела сказать «портьеру», но, оценив обстановку, поправилась: – Перегородку.

Адам, несмотря на критику, все равно был доволен своим детищем, выполненным по мотивам работы самого Ноя, личности почитаемой и святой. Через щель в своем укрытии он принялся разглядывать сад, представлявший собой здесь некий зеленый театр, наполненный событиями и вызвавшими их причинами: цветы ревности распускались на стеблях неуверенности, терпкие плоды убийств тянули к земле ветви зависти, а пышные кусты лжи были обильно усыпаны листьями пустых обид. Зрелище, признал Адам, завораживало своей экспрессией, непредсказуемостью и необузданной страстью.

Но вот на этой весьма неоднозначной мизансцене появились долгожданные грабители. Вид у них был, как и при первом знакомстве, вполне обычный для людей их рода занятия, за исключением одного факта – на своих животах, спинах, ногах, руках и даже рожах они несли печать, в буквальном смысле, событий их собственных жизней, хоть бросай удел строителя и начинай писать книги.

Примечательно, но главарь разбойников и в этом случае сумел выделиться: помимо наколок-статей по всему телу его голову украшал незабвенный котелок, и вот что удивительно – разбойник разговаривал с ним, создавалось впечатление, не просто так, а советовался и даже прислушивался.

Приглядевшись, Адам понял, что главарь внимательно разглядывал надписи на своем головном уборе и корректировал поведение сообразно прочитанному. Удивительные события происходили в Доме Причин – разбойник, приблизившись к Еве, впал в ступор, впрочем, как и сам Адам, ибо мечта всей его жизни, несравненная хозяйка его сердца, приняла облик… главаря, два близнеца-разбойника стояли друг против друга.

«Но почему?» – вырвалось в мыслях у Адама, и тут же главарь повторил этот вопрос вслух.

– Все просто, – ответило ему его же отображение, правда, милым голосом Евы. – Ты причина нашей встречи.

Адам не понимал, что происходит, отчего вдруг прекрасный облик его божества сменился неуклюжей фигурой подростка, он даже начал вертеть головой в поисках настоящей Евы, не боясь выдать своего местоположения.

Тем временем хозяйка дома (в облике оборванца) протянула своему визави зеркальце, что всегда было при ней.

Главарь взглянул в него и резко отпрянул со словами, выдавшими его чрезвычайную взволнованность:

– Что это?

– Причина быть и тут, и там, – долетел до перегородки Адама ответ Евы.

От долгого сидения в засаде на тюках с сеном он чихнул и… оказался в крипте, рядом со своей прелестницей в ее обычном, привычном и таком родном обличье.

Они, как заговоренные, разошлись по комнатам в очередной раз, и Адам уселся за чистый лист. Ева на прощание бросила ему:

– Теперь Шестой Дом, – и упорхнула к себе в опочивальню.

Адам честно пытался возить карандашом по бумаге, но что-то шумящее внутри мешало ему сосредоточиться.

«У любого события есть причина, к нему приведшая, – рассуждал Адам, вспоминая недавнее посещение Дома Причин и так поразившую его метаморфозу Евы, – это мне понятно, но почему она, моя прелесть, стала им, разбойником-оборванцем? Не главарь – Евой, а Ева – главарем, не она причина, а он этой встречи?» Не в силах разрешить мучивший его вопрос, Адам отправился к Еве, благо идти было недалеко. В который уже раз он удивленно воскликнул, когда, поднявшись из-за стола, обнаружил ее, светящуюся и улыбающуюся, в дверях его комнаты.

– Ева, хочу спросить… – начал он, запинаясь.

– Знаю, о чем, – дева очаровательно хохотнула. – Но ответ мой будет не прямым. Дом Причин, который, кстати, ты же и построил, соткан из событий и их взаимосвязей. Я не зря ношу все время с собой зеркальце: если бы ты, сидя за перегородкой, посмотрел бы в свое, имейся у тебя таковое, увидел бы в отражении… главаря банды, как и я.

Лучше бы на голову Адаму обрушились крыши всех построенных им домов. Пораженный услышанным, он опустился на пол и тихо застонал.

Мягкая ладонь нежно коснулась его макушки:

– Разве это не прекрасно – быть причиной для чего-то?

Адам поднял глаза на Еву. Она, бесподобная и величественная, добавила почти с укором:

– Или кого-то.

Минуту спустя карандаш архитектора летал по листу, накатывая линию за линией, круг за кругом… кокон. Наконец воодушевленный полученным результатом месье Масон, вспотевший и взлохмаченный, вскочил с места:

– Я готов.

– Идем, – мягко кивнула Ева и протянула руку.

Дверца в дальнем углу крипты впустила их в Дом Ценностей, идеальный кокон, и спутница Адама, неожиданно засияв яркой звездой, «повисла» в самом центре этого удивительного сооружения, очутившись внутри позолоченной клетки из дюжины прутьев. Сам же мастер слился со стенами своего творения, став, по сути, той самой портьерой. Прозрачные стены Пятого Дома, или, как еще называла его хозяйка, Дома Веры (памятуя, что вера – одна из настоящих, божественных ценностей), позволяли Адаму обозревать все вокруг, тем паче что даже самые дальние и укромные уголки сада высвечивала своим всепроникающим сиянием Ева, жар-птица Шестого Шато. К слову сказать, все вокруг само по себе было прозрачно и чисто, идеальные фрукты на ветвях, цветки с лепестками правильной формы, пчелы без жал, грызуны без зубов, настоящее, истинное сущее здесь проявилось в полной мере.

Появившиеся из-за ограды разбойники вызвали у Адама легкую усмешку: это были клетки (непонятно, как они перемещались без ног) с потухшими фонариками наподобие китайских, внутри – этакие светляки в банках с замызганными грязью стенками, которые от недостатка освещения натыкались друг на друга, падали и разворачивались в обратную сторону, чтобы снова споткнуться о товарища. Ева, храни Господь ее чистую душу, рассыпалась на части и в виде светящегося цветка устроилась на клетку каждого грабителя. Адам никогда не понимал ее готовность жертвовать собой, дева же, «наехав» домом-коконом на «блуждающих во тьме», обратилась к ним со словами:

– Подвалы дома моего – кладовая Вселенной, берите по надобности.

И вот тут-то произошло нечто невероятное: бандиты ринулись к сокровищам, но не в Доме Ценностей, а к своим, и бегом, спотыкаясь снова и снова, чтобы обогнать соседа и первым отнести награбленное в Дом. Ева же, помогая укладывать дары разбойников на нужные места, отламывала по прутику (некоторым повезло избавиться и от пары), облегчая клетки и давая светочам внутри больше пространства для освещения мира вокруг.

Главарь банды оказался на удивление самым нищим среди дружков, из его рук Универсум получил только шелковый коврик, за что, на великое изумление Адама, Ева «поцеловала» его в лоб, передав осознание очевидности единства всего.

Расставаясь на лестнице в этот раз, дева чуть придержала Адама за рукав:

– Тебе осталось построить для меня седьмой, последний дом, Дом Духа. Карандаш и бумага здесь бессильны, его невозможно изобразить, только увидеть, – она с любовью посмотрела на Каменщика, – во сне.

– Мне просто улечься спать? – Адам тянул время, ему не хотелось расставаться с девой, занимающей все его помыслы.

Ева кивнула и скрылась за дверью. Он же, покорный воле ее слов, прошел мимо стола и рухнул на кровать, намереваясь скорее узреть свое лучшее творение…

Место, где пребывало сознание Адама, или его внутренний взор, как будет угодно моему юному читателю, выглядело престранно. Дом Духа, внутри коего пребывал наш наблюдатель, являл собой что-то сильно напоминающее солнце; сад, озаренный его сиянием, потерял цвет и форму, все в нем – кустарники, деревья, газоны, дорожки и фонтаны – слилось воедино, будто укрытое однородной снежной массой, которая к тому же еще и растворила их в себе.

Главарь банды возник перед Домом в гордом одиночестве, без подельников и к тому же в образе крылатого ангела – выглядело это очень эффектно.

Голос Евы, прозвучавший отовсюду, внес в наступившую идиллию безмолвия признаки существования звука, а значит, и жизни:

– Приветствую тебя, но не советую приближаться.

«Вселенское начало, – пронеслось в голове Адама, – проходите в гости, но не дальше прихожей».

Ангел-главарь, похоже, как и Адам, не понимал происходящего:

– А где мои люди?

Общение происходило мысленно, ведь его рот не раскрывался, а солнцеподобная Ева вещала вообще непонятно откуда.

– Они – перья на крыльях, – был ее ответ, не внесший ясности нисколько, по мнению Адама, прекрасно «слышащего» диалог.

– Что в подвалах дома? – поинтересовался неисправимый грабитель.

«Вот разбойничья натура, – ухмыльнулся Адам, – даже в таком святом месте, а все о меркантильном».

– Только Свет, – Ева была краткой.

– Зачем я здесь?

«Ну вот, хоть сейчас по делу», – Адам ворчливо отметил здравую мысль главаря.

– Ты пришел к Богу, – Ева снова не решилась на развернутый комментарий.

– Чтобы что? – парировал разбойник.

Адам ухмыльнулся снова: «Прямо дуэль какая-то, удар в обмен на удар, выпад на выпад».

– Обжечься, – односложно ответила Ева и на сей раз.

– Для чего? – продолжил пикировку главарь.

– Перестать лгать самому себе, – Ева блестяще выполнила «удар де Невера».

Ангел-главарь завис, крылья его казались гипсовыми, ни одно перышко не шелохнулось, он впитывал услышанное несколько мгновений, после чего неожиданно бросился в объятия Евы и… сгорел.

Дева, прекрасная и печальная, стояла возле письменного стола, карандаш и чистый лист бумаги с укором взирали на ее бесстрастное лицо, в углу, на кровати, возлежал бездыханный Адам, решивший не покидать сна, в котором ему открыл свою тайну Дом Духа.

Хоть и грациозным, но явно заученным движением Ева достала из складок платья зеркальце и повернула его к себе, на глянцевой поверхности отразился лик Волшебника, довольный и благодушный:

– Это успех, моя дорогая, настоящий успех.

Сама дева столь бурных восторгов не разделяла:

– Может, стоило оставить ему выбор?

Волшебник изобразил удивленную мину:

– Каменщику, как символу Адама, не нужно физическое тело, – изображение растянулось в улыбке. – Тем более из глины. Поэтому он и покинул свой дом у реки. Дом Евы, твое жилище, для него Рай, земля обетованная, ты сама видела, плотное тело тяготило его, было неинтересным ему. Наоборот, он использовал свой выбор, он следовал мечте, как и Жан – своей, у одного Фрегат для Капитана, у другого Дом для Евы, разные формы одной абсолютной мечты. Путешествие за Семь Морей, к седьмому Дому, это ли не счастье? Галеон – идеальный корабль для мальчика, это же и идеальный дом для Каменщика.

– Они родственники? – изумилась Ева.

– Одна душа, – Волшебник смешно вытаращил глаза.

– Каменщик построил дом для самого себя, зная, что через много веков окажется в нем мальчиком? – дева открыла от удивления хорошенький ротик.

– Душа без труда найдет дорогу к самой себе, даже спустя время, – глаза собеседника в зеркальце вернулись на место.

– Тогда кто я? – кокетливо поинтересовалась Ева, но изображение в зеркале исчезло.

Дева подышала на него, старательно протерла батистовым платком, но Волшебник так и не вернулся. Раздосадованная, она уже хотела бросить бесполезную безделушку на пол, как за окном послышался женский голос:

– Мари, где ты, негодница? Пора домой.

Ева-Мари

Глава 1

Когда вы – приемный ребенок, а родной дом – приют Святой Терезы, под двери коего в возрасте всего одной недели вас сперва подбросила пожелавшая остаться неизвестной мать, а чуть позже, годика так через три, забрали чужие люди, одиночество для вас – единственный верный спутник, а лучшее утешение несчастной душе – созерцать через окно спальни мир в виде выглядывающей из-за строя высоких туй синей крыши со смешным пальцем-дымоходом, вихрастого соседского мальчишки, вечно снующего по округе, и невероятных рассветов, которые случаются только и исключительно в Шато Тьерри.

Впрочем, есть кое-что еще, это картина на стене, прямо над кроватью, – трехмачтовый фрегат с великолепной кормой, окнами в золотом обрамлении и большими фонарями уходит в море. У штурвала, обернувшись к берегу и глядя прямо в глаза Мари, а именно так величают сиротку, разглядывающую кусок холста, машет рукой Капитан, юный красавец в треуголке, при шпаге и с попугаем на плече. Полированные до блеска буквы на скулах корабля сообщают, что фрегат именуется «Марионеткой», и девочке это очень нравится: она, прищурив глаз, выставляет вперед палец, загораживая лишние буквы, и надпись на корме становится «Мари».

Автор картины, по всей вероятности какой-то сельский художник, не решился из явной скромности оставить потомкам свое имя, но на обратной стороне холста все-таки «пометил» собственное творение – макнув кисть в охру, вывел «Возвращайтесь, Капитан».

Маленькая Мари, конечно же, не зная этого нюанса, тем не менее всякий раз перед сном, бросив взгляд на отважного моряка, шептала: «Возвращайся, поскорее», – после чего предавала себя крепким объятиям Морфея, счастливая и спокойная.

И вот однажды в день рождения, точнее, в ночь на свой пятилетний юбилей, а надо сказать, мой юный читатель, что пятерка – число мистическое и несет в себе энергию перемен (так, по крайней мере, утверждает наука нумерология, хотя, возможно, это и не наука), Мари, пожелав человеку на картине скорейшего возвращения, закрыла глаза и… увидела вместо обычных неярких огоньков на темном фоне, прямо перед тем, как заснуть, лицо красивой молодой женщины. Девочка испуганно разомкнула веки, и – о чудо – у изголовья ее кроватки и в самом деле просматривался светящийся образ девы, не обремененный плотью, но явственный не только перед сознанием Мари, но и ее чистым изумленным взором.

– Не пугайся, дитя, – успокоил фантом съежившегося от неожиданности ребенка. – Я не причиню вреда.

Комната Мари, небольшое квадратное помещение со сводчатым потолком и безжалостно скрипящими половицами, находилась в дальнем флигеле. Родители отселили девочку подальше от своих покоев в надежде не докучать ей ночными ссорами, довольно частыми гостями в их доме, одной из причин коих как раз было отсутствие в семье собственных детей, и юная мадмуазель привыкла быстро справляться со страхами, вызванными шорохами, стуками и другими тревожащими слух и душу звуками, присущими той части суток, когда в небе властвует бледноликая сестра солнца.

– Кто ты? – Мари смело распахнула ресницы, перестала дрожать и с неподдельным интересом начала разглядывать трепещущее видение.

– Я Ева, – прозвучал ответ. – Твоя Мать.

– Ты мать всех, – девочка припомнила библейские рассказы о Рае, ее нынешняя «родительница», мадам Граальер, была женщиной набожной и не расставалась со Святым Писанием, предпочитая читать Мари на сон грядущий главы из него, а не глупые (по ее выражению) сказки о волшебниках и драконах.

– В каком-то смысле, да, – согласился призрак. – Но я именно твоя Небесная Мать.

– Небесная, потому что ты умерла? – на глазах малышки навернулись слезы, из поучений нынешней «матушки» она знала, что после смерти люди отправляются на небеса.

– Нет, – рассмеялась Ева. – Я никогда и не рождалась, а стало быть, и не умирала.

– Тогда я не понимаю, кто ты, – строго сказала Мари и хмыкнула: – И вообще, может, ты обманщица.

– Если хочешь понять, кто я, тебе придется познать саму себя, – загадочно произнесла новоявленная мать, и не просто какая-то биологическая, а самая что ни на есть Небесная, и протянула девочке светящуюся руку: – Ты любишь путешествовать?

– Я не знаю, что это такое, – Мари широко распахнула глаза, предчувствуя нечто новое, неизвестное и удивительное.

– Доверься мне, – прошептала Ева. – Я уверена, тебе понравится.

Девочка колебалась, но всего несколько секунд, она смело вложила в руку незнакомки свою ладошку. Все, что произошло далее, поразило маленькую Мари даже больше, чем случайно разоблаченный ею клоун из балагана в прошлом году. Тогда она, потерявшись в толпе зрителей, покидавших оконченное представление, забрела в незнакомое помещение, за кулисы, и увидела старика, мокрого от пота, с печальными глазами и трубкой в зубах, только что смешившего весь зал в костюме скомороха.

– Что надо? – рявкнул Скарамуш, и девочка расплакалась, всю в слезах обнаружила ее мать у входа в шатер.

Сейчас, стоило только Мари коснуться Евы, ее рука стала такой же прозрачной, и она воспарила над кроватью, оставив при этом свое детское тельце на подушке, под одеялом. Юная путешественница раскрыла рот от удивления, но чудеса, как оказалось, только начинались. Невероятная сила потянула ее вверх, к картине, и она… вошла в нее, втянулась, погрузилась, как ныряют воду, но при этом Ева, ее Небесная Мать, осталась в комнате, снаружи полотна.

Она стоит на берегу и, щурясь на яркое солнце, вглядывается сквозь трепещущие ресницы в пенный след, что тянется за килем трехмачтового гордеца. Мокрый песок уступает место ее весу, и ступни погружаются в прохладную щекочущую массу. «Ого, да я уже вполне взрослая женщина, – Мари с удивлением смотрит на свои мозолистые руки прачки, на крепкие загорелые икры, привыкшие к горной местности побережья, трогает рукой длинную тяжелую косу за спиной, – и, о Боже, у меня есть грудь». Фрегат Жана (надо же, я знаю имя капитана) неожиданно делает разворот через левый борт, и «Марионетка» предстает перед ней во всей своей красе: пушечные порты закрыты, и вырезанный на каждом из них лик Нептуна криво улыбается, обещая скорую погибель врагу, прямой, только промасленный корпус, плавные обводы скул, стремительный бушприт, мгновение – и вот уже гротовые паруса забрали ветер, корабль, завершив оверштаг (сколько ночей он рассказывал, как управлять судном при таком маневре), несется обратно, к берегу.

Полчаса – и Мари ясно видит, как Жан отчаянно машет треуголкой и, не в силах переждать томительные минуты сближения, уже висит на такелаже кливеров. Еще четверть часа долой – она легко ориентируется по склянкам на «Марионетке», и капитан, как десятилетний мальчишка, вопит со своего судна:

– Ева, я возвращаюсь.

«Почему Ева?» – думает она, удивляясь не столько чужому имени, сколько происходящему внутри; недавние слезы прощания, горечь разлуки, едва ли не вселенское отчаяние вдруг сменилось чувством холодности и безразличием к этому человеку. В тот миг, когда «Марионетка» стала на якорь и спустила шлюпку, ее капитан показался женщине чужим и незнакомым. «Лучше бы штиль», – приходит в голову предательская мысль, всячески пытаясь замедлить их встречу, остудить его порыв, он же с расстояния в два кабельтова, кажется, улавливает ее настрой, но, списывая ледяной взгляд на усталость, кричит, как безумный: «Все на весла», и шлюпка летит по волнам к берегу, обгоняя чаек и гнетущие обоих думы об отсутствии свежего ветра притяжения.

Ева – да-да, тут она Ева, а не Мари – всю ночь задыхается в его совсем не ласковых объятиях, без тени былой любви и нежности, и женщина понимает, что он, Капитан Жан, грабит ее совершенно бесстыдно, и не сопротивляется этому насилию.

К утру она, абсолютно опустошенная, уже точно не любит его, и в ушах Евы кроме пустоты вибрирует остаточно жаркий шепот Капитана: «Я заберу твой дом, тебя и все, что в нем есть».

Глядя на спящего рядом мужчину, который однажды ввел ее в свое удивительное жилище с пристроенной часовней и криптой под ней, с широкой лестницей в главном зале, со множеством картин и гобеленов на стенах, с позолоченными канделябрами и мраморными ангелочками на подоконниках, Ева явственно осознает, что он сейчас готов бросить (потопить, если выражаться в терминах, к которым привык Жан) ее не моргнув глазом.

Она уйдет сама, исчезнет из его жизни, пусть он сохранит в памяти только то, что посчитает нужным, она же напомнит о себе короткой запиской. Все это пролетает перед глазами женщины, пока ее рука гладит черные как смоль волосы спящего мужа. Ева неслышно подходит к столу и выводит пером на чистом листе: «Принесет ли это счастье?»

Дверь спальни без скрипа закрывается за ней, женщина думает о богатствах, привезенных капитаном из походов: «Пот твоих стараний и слезы моих страданий, вот вся нажива, дорогой Жан». Ветер, что еще вчера наполнял веселой силой паруса его фрегата, теперь заметает следы на песке, оставленные ее быстрыми ногами. Задыхаясь от горя, Ева влетела… обратно в детскую комнату и мягко опустилась в неподвижное тело девочки Мари.

Утром, едва мадам Граальер, а именно такую фамилию носили приемные родители нашей героини, вошла в комнату разбудить дочку, малышка Мари бросилась ей на шею со слезами и просьбами о прощении.

– Девочка моя, да о чем ты, никак не пойму, – мадам опешила от подобного проявления чувств Мари, случившихся с ней впервые. – Объясни толком.

– То кольцо, – всхлипывая, начала Мари, – что ты потеряла, оно у меня.

Месяца два, может быть, три назад мадам нечаянно обронила кольцо, подаренное мужем в день их помолвки, где-то в саду, занятая стрижкой кустов, тогда она не заметила пропажи, а потом несколько дней ходила расстроенная. Мари совершенно случайно обнаружила пропажу в траве, но почему-то не вернула хозяйке сразу. Семья Граальер не считалась бедной, но и особым достатком не отметилась, девочка любила сладкое, как и все дети, а подобные угощения редко оказывались на столе в их доме. Если не вдаваться в хитросплетения мыслительных процессов сознания пятилетнего ребенка, то, мой юный дружок, скажу просто – Мари задумала обменять колечко на сладкий кренделек или порцию клубничного мороженого, лакомства, только от упоминания о коем у малышки слюнки текли и закатывались глаза от удовольствия.

– Прости, – Мари окончательно разрыдалась в объятиях матери, – я хотела…

Глаза самой мадам Граальер наполнились влагой, она сильнее прижала к себе дочь и впервые почувствовала то, что должна чувствовать настоящая мать.

Глава 2

С этого дня, точнее, после ночного путешествия, Мари стала видеть в «Возвращайтесь, Капитан» не просто работу безымянного мариниста, слегка напутавшего с такелажем, направлением ветра и неверно поставленными под него (ветер) парусами. Выполненный маслом сюжет превратился для девочки в иероглиф, многослойную, сложную смысловую конструкцию. В простых мазках отобразились вдруг судьбы двух людей, связанных поначалу чувством, но затем, по причинам, ей еще не раскрывшимся, испарились в морской дымке и их несчастных сердцах.

Пятилетнее дитя, обремененное воспоминаниями (или видениями) о другой, прожитой кем-то (хотя это большой вопрос) жизни, с нетерпением стало ожидать прихода ночи. Сумерки, как назло, не желали сгущаться, а ходики на стене издевательски застыли, испытывая терпение взрослой женщины в теле ребенка, но она, Ева-Мари, умела ждать…

Небесная Мать появилась в тот момент, когда паруса фрегата на картине полностью поглотила ночная темнота, одинокий моряк в треуголке расплылся черной кляксой, а веки девочки сомкнулись, мягкие, безвольные, обессиленные.

– Ты готова ко второму путешествию? – прозвучал бархатный голос полупрозрачной Евы, и Мари тут же проснулась.

– Я ждала тебя, – бодро произнесла она и, не дожидаясь предложенной руки, первая протянула свою.

Женщина-призрак улыбнулась:

– Обожаю тебя, – и, коснувшись пальчиков малютки, снова «подняла» ее к картине на стене и легонько «втолкнула» внутрь.

– Ого, – выдохнула Ева. Да-да, снова Ева, а не Мари, он же назвал ее здесь этим именем.

Все вокруг, очень напоминавшее мир из первого путешествия, берег, песок, море, небо, корабль, тем не менее выглядело несколько иначе. «Марионетка», стеклянная, как туфелька Золушки, покачивалась на прозрачных, почти незаметных глазу волнах, с берега вообще казалось, что она парит в облаках, упавших с небес в океан, да и сам песок напоминал лягушачью икру, не колючий и чистый, как слезинки. Капитан на мостике вырядился словно на парад – белоснежный сюртук, панталоны, сапоги и треуголка, даже лицо и руки припудрены мелом, но уж слишком обильно, не расчихаться бы ненароком.

Две нити, тонкие, серебристые, соединили сердца мужчины и женщины, их свечение, яркое и ровное изначально, тускнело с обеих сторон. Эта тень, пугающая и беспощадная, неумолимо росла от Жана к Еве и приблизительно на середине нить не выдержала и лопнула, тут же подобная серая напасть устремилась от нее к нему. Женщина понимала, глядя на ее удаляющуюся «голову», что вот-вот оборвется последняя удерживающая их вместе связь.

В воскресной церкви на последней проповеди падре много времени посвятил жертве Иисуса и такой его добродетели, как умение прощать всех и вся, вне зависимости от того, кто перед ним, друг или враг. Тогда она покинула Храм со слезами блаженства на щеках, чем несказанно обрадовала мадам Граальер, и поклялась отныне следовать пути Христа.

Вспомнив об этой клятве сейчас, ни на миг не сомневаясь, теперешняя Ева, «бывшая» Мари, протянула новую нить к нему, потом еще одну и еще…

«Марионетка», подобно несчастной мухе, угодившей в цепкие лапы хитрого паука, мгновенно была окутана сетью светящихся нитей, идущих от сердца одиноко стоящей на берегу женщины, при всей своей внешней беззащитности начавшей тянуть многотонный военный фрегат без помощи ветра и весел, несмотря на отчаянное сопротивление вахтенного у штурвала, грудью повисшего на рулевом колесе и не понимающего, какая неведомая сила движет кораблем. Когда «Марионетка» белесыми скулами врезалась в прозрачный песок, нити исчезли, кроме одной, самой прочной, связующей сердца Евы и Адама.

Она резко развернулась и пошла к дому, а он, словно пробка от игристого вина, вылетел, связанный Евой незримой нитью, с квартердека и, шлепнувшись физиономией в «лягушачью икру», поплелся за ней. Стоило женщине добраться до кровати, она рухнула на перины без сил, отдав все человеку с фрегата ради его возвращения.

Жан стоял у парадного входа и через стекло колонн, стен, ступеней, барельефов, картинных багетов, дверных полотен, сквозь хрусталь всего пережитого в этом доме, от первой встречи и скромного, боязливого прикосновения к ее коже до последнего расставания и слез, как казалось тогда, горечи и утраты, видел Еву, недвижимую, бездыханную, мертвенно-бледную и… уже не родную, на их ложе в спальне.

Странно, но он не был опечален или раздавлен, как ожидал, – напротив, вернувшись домой, неожиданно сам для себя, капитан повеселел, порозовел и готов был голыми руками валить саблезубых медведей, огнедышащих драконов и еще бог знает кого. В своей бурной радости Жан не замечал, как поглощает, уподобившись неуемному чревоугоднику, и сам Дом, смачно вытягивая из него соки, корпускулы света радости и ту любовь, что, по сути, и есть основание его. В тот момент, когда капитан фрегата, упоенный своей мощью, прорычал диким зверем от невозможности сдерживать эмоции, их жилище, Жана и Евы, лопнуло мыльным пузырем…

Девочка не помнила, как вернулась из картины, ее разбудил отец, за окном сияло солнце, весело щебетали птицы, а внизу, в столовой, ободряюще звенела посудой матушка.

– Пора к завтраку? – зевая, протянула маленькая соня.

– Мари, – улыбнулся месье Граальер, – уже полдень, ты проспала все утро.

Он чмокнул дочь в щеку и направился к двери.

– Пап, – поспешила девочка остановить отца, – скажи, надо ли отдавать все силы тому, что представляется бесполезным с точки зрения дальнейшего использования?

Месье Грааль остолбенел, несказанно подивившись такой постановке вопроса малолетним ребенком, но через мгновение решил, что ответ должен быть в таком же ключе:

– Стоит ли маме пришивать каждый вечер пуговицы на платья твоих кукол, если завтра они будут оторваны снова? Стоит ли готовить вкусную еду, если она все равно превратится в удобрение, смешавшись в желудке? Стоит ли рожать детей и отдавать им себя, если все люди смертны?

Мари задумалась:

– Значит, надо жертвовать, несмотря на… – тут девочка запнулась.

– Несмотря ни на что, – подсказал отец, удивившись опять, как быстро растет его дочь.

Отцовские слова Мари обдумывала до самого вечера, сперва они показались ей абсурдными, лишенными смысла и логики, но затем, отрываясь от ментального смакования сказанного и отдавшись воле чувств, девочка, как ей показалось, начала ощущать, причем именно ощущать, а не осознавать, истинность замечаний месье Граальера.

К приходу Небесной Матери юная путешественница была во всеоружии, накрывшись с головой, чтобы поскорее уснуть, со спокойным разумом для ясной картинки и часто бьющимся в ожидании сердцем, таким, что способно вместить в себя любовь всего мира.

– Мы отправляемся в Астрал, – услышала она сквозь пуховую перину знакомый голос и, не покидая теплого, уютного укрытия, протянула руку…

Бурное море кидало к ее ногам страстные желания и нешуточные эмоции, соль переживаний щипала ступни, а песок ревности нещадно колол пятки, боль, откатываясь обратно по камням разочарований, шелестела: «Я вернусь, вернусь, вернусь…», но новая волна восхищений гулко ухала и сотрясала берег ожиданиями, однако, не принося желаемого, только брызги иллюзий, убиралась в свою обитель и – «Вернусь, вернусь, вернусь». Ева, о да, не Мари, Ева потрясала кулаком вслед убегающей за горизонт «Марионетке», и каждый взмах порывом гнева рвал очередной парус, отчего фрегат, гонимый вперед желанием капитана поскорее оставить эти берега, испытывал невиданные перегрузки.

Не успевала команда поставить стаксели, бах – и они безжизненными лохмотьями повисали на вантах, тут же поднимали кливер о фор-стеньги, хлоп – та же история. Корпус трещал, раздираемый движением вперед и силой, возвращающей судно назад. В конце концов женщина на берегу оказалась упорней мужчины у штурвала, либо мир эмоций все же в большей степени принадлежит племени Евы, а не Адама. «Марионетка», едва не потеряв в этой борьбе устойчивость и половину своих рей, направилась на всех оставшихся парусах обратно, к песчаной косе…

Когда скулы фрегата, все в ракушках желания наживы от киля и до фальшборта, уткнулись в прибрежный песок, предъявив взору Евы с ее же портретом («Это приятно», – отметила она про себя), капитан Жан спустился по штормтрапу и без раздумий спрыгнул в кипящие воды страстей. Он выглядел растерянным от непонимания, что заставило его, стремящегося всем сердцем за горизонт, развернуть свое судно, а корона власти вместо треуголки, съехавшая на бок, придавала Жану комический и одновременно несчастный вид.

– Чего я хочу? – выдавил он из себя, подойдя к Еве.

Женщина, приветливо улыбнувшись, поправила его головной убор:

– Все, чего ты хотел, уже у тебя. – Взглянув на его расширенные от изумления зрачки, она рассмеялась: – Не в трюмах, под сердцем.

Поддавшись порыву, они обнялись и направились к своему дому, правда, дружок, если бы ты в этот момент оказался у причальной стенки, неподалеку от места высадки бравого капитана Жана, то скорее подумал бы, что старый морской волк, вернувшийся из опасного похода, верно, ранен и поелику опирается на плечо верной подруги или даже хорошей жены.

Их жилище, прилепившееся к скале, подобно гнезду гагары, выглядело для текущей эпохи довольно смело: обычный стеклянный куб с зеркальными перегородками внутри. Когда капитан впервые ввел Еву в дом, на ее реакцию, вполне предсказуемую, он со снисходительной улыбкой заметил:

– Прозрачная крыша – ориентироваться по звездам, на каком румбе наши отношения, стены-окна – встречать рассветы и не пропускать закаты, а зеркала вокруг – чтобы найти свою любовь, если она захочет спрятаться.

Довольный своей шуткой, Жан захохотал, сбив весь романтический флер момента. Ева была из тех девушек, что знают себе цену, и, дождавшись окончания веселья возбужденного кавалера, едко ответила:

– Через такие стены стоит смотреть на величие мира, чтобы в зеркальных перегородках видеть отражение собственного ничтожества и не забывать о том, а сквозь крышу за своим зарвавшимся ребенком будет приглядывать Господь Бог.

«Пощечина» получилась увесистая – возможно, именно она и сыграла главную роль в дальнейшем развитии их отношений.

Теперь же, едва ступив на порог, Ева более чем доброжелательно сказала Жану:

– Жажда золота, дорогой, – это путь на дно, но твоя страсть к власти, – женщина поправила локон, упавший на лоб, – надо мной либо над многими другими есть спор с Ним, а это…

Тут Ева грустно покачала головой, и дом в ее сознании рассеялся, растворился, размылся и исчез.

Соседский мальчик (имени его Мари пока не знала) битый час подглядывал за ней из-за пышного куста роз, не решаясь заговорить, и девочке в ожидании пришлось собирать всю живность, что копошилась в траве, хотя занятие сие, неприятное и бессмысленное, раздражало и вызывало отвращение у юной мадмуазель. Наконец, не выдержав и поняв, что несмелый кавалер намерен и дальше проявлять излишнюю галантность, открылась сама:

– Что прячешься, выходи.

Сосед, покраснев как помидор в теплице, вместо предписанного этикетом знакомства при начале разговора сходу предложил ей исполнения желания. Мари припомнила последнее путешествие в картину, ее Жана, любимого когда-то, но погрязшего в погоне за тем, чего хотел, и растерявшего при этом то, что имел.

«Глупец», – подумала девочка, имея в виду то ли мужчину из картинной жизни, то ли этого мальчика возле куста, разбрасывающегося тем, что пока еще не смог оценить сам.

– Благодарю, – сказала она. – Но чужие желания, как цветы в саду за забором, трогать нельзя.

Глава 3

Мари Граальер любила одиночество, как это ни звучало бы странно в отношении пятилетнего ребенка, но дела обстояли именно так. Досконально изучив свой «приемный дом» за пару месяцев проживания в нем, она принялась за обследование самого Шато Тьерри, местечка таинственного и много чем примечательного, взять хотя бы соседский дом при синей крыше с дымоходом в виде пальца (пришло же кому-то в голову соорудить эдакое) или, к примеру, странноватого старичка на въезде в городок, навязывающего, как заведенный, путникам одну и ту же дорогу, словно иных улиц и переулков в Шато не существует. Девочка наблюдала за ним издалека много раз и однажды, снедаемая жгучим любопытством, которое мешало спать и вообще думать о чем-либо еще, набралась смелости и подошла к старику. Далее, мой юный читатель, твоему вниманию предлагается их диалог.

Мари: «Здравствуйте. Почему вы показываете только одну дорогу?»

Старик: «Здравствуй. Это единственно верный путь».

Мари: «Единственный?»

Старик: «Единственный верный».

Мари: «А куда он приводит?»

Старик: «К Богу».

Мари: «Зачем же тогда Бог сделал много дорог, кроме одной, единственно верной?»

Старик: «Чтобы все они привели к ней, единственной».

Мари: «Отчего же тогда вы мешаете людям идти своими дорогами и направляете сразу на единственно верную?»

Старик: «Сказать по правде, я обманываю их».

Мари: «Но почему?»

Старик: «Так же поступает Бог. Он дал людям заповеди, чтобы они нарушили их».

Мари развела руками от непонимания.

Старик: «Он хочет узнать, как это – быть не Богом».

Мари: «Посмотреть на себя со стороны?»

Старик утвердительно кивнул.

Мари: «Но для этого есть зеркало».

Старик: «Зеркало изобрел не Бог, в нем видишь только оболочку, а Бог желает зреть саму суть и вместо зеркала сотворил Адама».

Мари: «И Еву».

Старик: «Адам – зерцало Бога, Ева – Адама».

Мари достала из кармана платьица маленькое зеркальце – она почему-то никогда не расставалась с ним. Взглянув мельком в полированное озерцо, ей в первый миг показалось, что там проявилась физиономия соседского мальчишки. «Странный дедушка», – решила Мари и на всякий случай взглянула еще раз. Увидев собственное отображение, она успокоилась и распрощалась с собеседником.

Вечер прошел в томительном ожидании Небесной Матери, и, по обыкновению, она появилась на границе сна и реальности. Отпуская руку дочери, уже стоящей на берегу внутри картины, Мать-Ева, светящееся существо с пронзительными голубыми глазами, нежно прошептала: «Бон вояж» – и разжала пальцы.

Песчаная коса в этот раз представляла собой идеально прямую линии из песчинок одинакового размера, плотно утрамбованных одна к одной. Стоило ей устремить свой мысленный взор к морю, как волна-мыслеформа рванулась к… У Евы-Мари язык не повернулся назвать то, что покачивалось на странных шепчущихся водах, судном – нагромождение квадратов, треугольников и прочих плоских фигур всего лишь отдаленно напоминало красавицу «Марионетку». У штурвала женщина, к своему несказанному удивлению, разглядела морского ежа, сферу, утыканную черно-желтыми иглами, правда, когда взор ее коснулся этого «репейника», одна из его иголок окрасилась в розовый цвет.

«Миленькая прическа», – ухмыльнулась Ева, на что набор геометрических фигур отреагировал странным образом: сделав резкий разворот, фрегат разогнался неведомо каким ветром и со всего маха влетел на прибрежный риф, но, вместо того чтобы рассыпаться на части от такого удара, преспокойно «отлетел» на исходную позицию. Затем процедура повторилась дважды. Ева, памятуя об упрямстве Жана, не удивилась подобному поведению. Наконец, судя по легкой радуге, заигравшей на ершистой шевелюре капитана, в его голове произошло некое озарение, и – о чудо – Жан, живой и невредимый, как все умные ежи – и морские, и сухопутные, лесные, – без посредничества «Марионетки» стоял рядом с Евой, которая, к слову сказать, сама выглядела как белый, готовый разлететься пушинками одуванчик.

– Приветствую тебя, – озвучила она имеющуюся здесь и сейчас мысль и покатилась к дому. Жан, обладатель незабываемой розовой иглы, покорно проследовал за ней.

Дом-додекаэдр (надеюсь, дружок, ты читал первую часть нашей сказки), а это лучшее хранилище мыслей любого качества, встретил хозяев приветливо, отблеском в окнах мягкого света, источаемого Евой, занявшей центральное место в нем.

– Как я здесь оказался? – с дрожью в голосе спросил Жан, чувствующий себя подсудимым, взирающим снизу, с холодной лавки преступника, на высокую кафедру обвинителя.

Ева ответила сиянием, несущим поток жара:

– Ты подумал об этом.

– И я могу так же легко покинуть это место? – еж с розовой иглой на миг перестал быть капитаном, обернувшись мальчиком.

– Подумав об этом, – подтвердила его догадку Ева. – Но пока не хочешь побеседовать о мыслях?

– Насколько я понял, – Жан вернулся во взрослый образ, – мы и так сейчас внутри них, стоит ли обсуждать температуру и содержание солей в морской воде, когда уже оказался за бортом, а судно тает в ночи, не оставляя шансов на выживание?

– В этом случае стоит подумать, – «одуванчик» подмигнул ему лучиком света, – почему так случилось.

Жан припомнил случай, когда моряк из отряда стрелков поспорил с боцманом на предмет дальности полета пули из пищали с увеличенным вдвое количеством пороха и тот, детина крепкий, неразговорчивый и нервный, схватив оппонента поперек туловища, выкинул беднягу за борт, доказывая тем самым, что может преспокойно обойтись без пищали, пули и пороха вовсе. «Марионетка» шла под всеми парусами, останавливаться для разворота никто не собирался, и, дабы облегчить несчастному его незавидную участь, лучший же его дружок из стрелков зарядил ружье тем самым обсуждаемым ранее сторонами конфликта увеличенным количеством пороха, после чего не моргнув глазом уложил кусок свинца прямо между глаз товарища, и это, прошу заметить, при трехбалльном волнении.

Вслух не было произнесено ни слова, но Ева отреагировала тут же:

– Это из-за того, что мысли спорщиков не были наполнены любовью. – Она очертила круг лучом света из пальца: – Так распространяется любовь, на всякое расстояние, и здесь, – Ева ткнула в поле света, – осаждается эта энергия, благостная и животворящая.

– Предлагаешь попробовать мне, – еж-капитан неприятно усмехнулся. – Того стрелка уже не спасти.

– Попробуй спасти самого себя, – почти загадкой отозвалась Ева, и додекаэдр в сознании Мари (уже Мари) обмяк, сжался и растаял, как оброненное на землю мороженое в жаркий полдень.

Всем известно: любое событие имеет свою причину, даже самое ничтожное, взять хотя бы нашу встречу, меня, как автора этих строк, и тебя, дружок, как читателя, соединила выдуманная история, она-то и есть истинная причина одному взяться за перо, а другому перелистнуть страницу. «Для этого, как минимум, нам обоим надобно было появиться на свет», – скептически заметит юный читатель и окажется прав – написанное есть причина рождения человека в самом общем смысле, ведь не зря сказано: «В начале было Слово».

Девочка весь день просидела у окна, ожидая скорейшего наступления вечера, и раздражалась на ленивое колесо солнца, подолгу зависавшее в одной точке небесной сферы, несмотря на все усилия юной мадмуазель заставить его вращаться быстрее с помощью силы мысли, которая, как она могла заметить в последнем путешествии, способна творить настоящие чудеса. К моменту появления Небесной Матери нетерпение Мари достигло апогея, и, стоило светящемуся пятну лишь обозначить свое присутствие возле кроватки девочки, она сразу же протянула ему свою руку.

Песок под ногами Евы-Мари шевелился и не просто щекотал пятки, но многоголосо шептал, бурчал, всхлипывал и голосил, будто каждая отдельная песчинка вместила в себя память о каких-то событиях, происшествиях, мгновениях бытия и теперь, стоило наступить и потревожить ее, просыпалась к жизни. Морские воды не отставали от прибрежной полосы и так же наполняли воздух этого пятого пространства скачущими на волнах картинами событий прошедшего, настоящего и – Ева не сомневалась – грядущего. «Марионетка», застывшая на горизонте, представляла собой информационный стенд или уличную тумбу с афишами. Женщина, даже находясь на значительном удалении, спокойно могла разглядеть на фор-бом-брамселе их первую с Жаном встречу, а вот он покидает дом на косой бизани. Ева, старательно прищурившись, разглядела на верхнем грот-марселе саму себя, стоящую сейчас на «шепчущем» берегу.

От ее пристального взгляда парус наполнился ветром, фрегат лег на обратный курс, и по кливеру пробежала надпись «Я возвращаюсь». Жан с улыбкой на лице, не дождавшись шлюпки, спрыгнул в воду и в три гребка достиг берега, они встретились как добрые знакомые, приветливые и радушные, но, увы, не как влюбленные.

Дом (Ева отметила про себя, что он снова поменял форму, трансформировавшись из додекаэдра – надо признать, скучноватое жилище – в точную копию Ноева ковчега) принял парочку скрипом массивных сходен, ведущих к широченным воротам наподобие тех, что городят крестьяне для крупного рогатого скота.

– Да, Дом Причин, – промолвил Жан задумчиво, – навевает странные мысли. Почему я здесь, а, Ева?

– Причина твоего возвращения – ты сам, – женщина первой вошла внутрь, с удовольствием вдыхая плотный аромат скошенной когда-то травы и пшеничных зерен, упакованных в холщовые мешки.

– Я? – удивился капитан, вглядываясь в дальнюю перегородку, за которой, как ему показалось, кто-то есть.

Ева молча протянула зеркальце.

– У меня что-то с лицом? – рассмеялся Жан.

– Просто взгляни, – женщина не поддержала веселый настрой мужа.

Тот посмотрел и отпрянул, словно в отражении появилась Горгона, а не картина с фрегатом и его скромной персоной на борту:

– Что это?

Только теперь Ева позволила себе мягко улыбнуться, принимая зеркальце обратно:

– Причина быть зажатым между прощанием и прощением, между уходом и возвращением.

После чего впервые осознанно «вышла» из картины в свое тело, калачиком свернувшееся в детской кроватке.

Глава 4

За обедом месье Граальер пребывал в приподнято-философском настроении: запихнув в рот полкурицы, вдавив туда же приличного размера кусок яблочного пирога и запив все это глотком божоле, он откинулся на стуле и обратился к супруге:

– Милая, задумывалась ли ты когда-нибудь о ценности?

Мадам, дожевывая свою порцию шарлотки, с удивлением подняла брови на бледном, все еще хранящем следы былой красоты лице:

– О ценности чего, дорогой? Человеческой жизни, отношений, сапфировых серег моей бабушки или улыбки нашей прелестной Мари, например?

Месье сделал неопределенный жест рукой, не забыв подмигнуть дочери:

– Я о ценности Божественного промысла.

Мадам Граальер, поперхнувшись крошками пирога, закашлялась.

– Прости, а в чем, по-твоему, он, Божий промысел?

– Смотреть на мир собственного сотворения нашими глазами. – Он бросил взгляд на разинувшую от изумления рот супругу и во весь голос расхохотался: – Своих-то у Него нет.

– Выдумщик, – примирительно произнесла мадам и потянулась за божоле, а месье Граальер, бросив на стол салфетку, отправился к себе – улечься с книжечкой на старенький диван и вздремнуть часок-другой, пока не спадет полуденный зной. Женщина же, сделав глоток, ласково тронула кончик носа Мари: – В таком случае настоящая ценность – смотреть на мир честно, без шор и розовых очков.

Небесная мать появилась как по расписанию: едва слипающиеся веки девочки сомкнулись под томным дыханием Морфея, ее сияющее облако осветило детскую спальню:

– Доченька, пора, шестое путешествие ждет.

Оставив на кроватке спящую Мари, Ева без страха шагнула на «стеклянный» берег «забагетного» мира. Море, пытавшееся «украсть» у нее Жана, было бесконечно чистым и прозрачным (как истинная ценность этого мира), солнечные блики на его хрустальной поверхности совсем не слепили, но напротив, придавали местному пейзажу нотки тихой радости и безмятежного спокойствия. «Марионетка», сама «слепленная» из слюды и утренних росинок, хоть и повернутая к берегу кормой, казалось, не собирается устремиться прочь – все паруса убраны, а у штурвала Жан под общий хохот команды с интересом разглядывает надпись «Я верю в вас, капитан» на единственно выставленном бом-блинде. Глаза женщины засветились любовью, и она приветливо помахала платком далекому мужу. Он прекрасно видел ее, но медлил, отсутствие Веры огромной горой возникло у него на пути. Ева понимает это и, не в силах помочь преодолеть неверие, делает шаг навстречу, входит в морскую волну. Здесь, у самого берега, прилепилась к блестящему валуну губка, ее гордыня, розовый колышущийся мешочек, втягивающий в себя… ее соки, ее кровь, ее помыслы, ее любовь.

Ева-Мари наклоняется к воде, вытаскивает губку на свет Божий и решительно выжимает прямо себе на голову, возвращая все вытянутое, отобранное, награбленное, утраченное.

«Марионетка» тут же бодро направляется навстречу Еве, Жан (какое счастье), судя по всему, поборол свое неверие, и ветер озарения наполняет парус такой силой, что его одного хватает на весь фрегат. В воду прямо на ходу «сваливается» через фальшборт клетка со светочем, неярким, но таким родным, что сердце женщины наполняется счастьем. Кстати, она и сама уже не в теле земной мадмуазель, а, как и он, среди прутьев, правда, света от ее «темницы» гораздо больше.

И вот уже они не на берегу, а в Доме Ценностей, хотя не сделали и шага к нему. Он, блистающий прозрачностью, сам «подъехал» к ним.

– Здесь все сокровища Вселенной, дорогой, – Ева не отрываясь смотрит на Жана. – И они твои.

Но капитан, вместо того чтобы спуститься в подвалы и выбрать себе что-то по душе, устремляется на корабль и через минуту несет свое богатство, шелковый коврик, со словами:

– Куда я могу положить его?

– Ты вернулся отдать, а не взять? – Ева смотрит на возлюбленного другими глазами.

Капитан, гроза морей, лучший фехтовальщик и стрелок, не пытается скрыть слезы на глазах:

– Все, что есть в Доме, – это ты, Ева. Ты самая большая ценность Вселенной для меня.

Да, дружок, так происходит, когда кто-то оказывается в Доме Ценностей и вдруг приходит к мысли, что отдавать лучше, чем брать, что блеск глаз ближнего ярче сияния золота в собственном сундуке, а птица, выпущенная из клетки, начинает петь для всего мира, и это гораздо громче, чем ее нахохлившееся молчание для одного тебя.

Женщина Ева коснулась Жана своим светом, и на него снизошло озарение о единстве всего вокруг: дома, корабля, моря, берега, его и ее.

Девочка Мари покинула картину самостоятельно, Небесная Мать просто находилась рядом, с восторгом наблюдая, как ее дочь «легким вдохом» вошла в тело земного ребенка.

Мадам Граальер откопала в складках облака-одеяла сонную физиономию Мари и чмокнула ее в потный лоб:

– Пора вставать, доченька, уже утро.

Девочка открыла глаза, быстрым взглядом просканировала комнату, словно определяясь с местом нахождения, и, высунув из-под перины босые ноги, спросила:

– Матушка, мы ведь жили в другом месте? Почему перебрались в Шато? Почему именно в этот дом?

Мадам недоуменно пожала плечами:

– Там, где мы жили раньше, для тебя был неподходящий климат, а дом, вообще-то, должен быть другой. – Она показала рукой в окно: – Вон тот, соседский, с синей крышей и пальцем. Он понравился нам среди всех объявлений, но мы опоздали.

– Опоздали? – загадочно улыбнулась Мари.

– Да, – мадам Граальер вздохнула. – Из-за старика на дороге, он указал неверный путь, и дом купила другая семья, Жувьеры.

– Неверный путь, – прошептала еле слышно девочка, лукаво покачав головой.

– Наше теперешнее жилище, – продолжила мадам, – тоже продавалось и оказалось не хуже. Теперь мы здесь, и… – она улыбнулась дочери, – очень рады этому факту.

Мари нежно прижалась к матери:

– А что, если старик на развилке – регулировщик? Кому – в дом с синей крышей, кому – с красной, решает он.

Женщина поцеловала девочку в макушку:

– Для чего так сложно, малышка?

– Например, – не сдавалась Мари, – чтобы быть рядом с теми, с кем нужно.

Мадам Граальер рассмеялась, про себя отметив способность девочки ставить своими вопросами в тупик:

– Тогда мы все – участники какого-то плана, части неведомого целого.

Мари согласно закивала головой и принялась стягивать с себя пижаму.

Глава 5

Каждый в ответе за то, что он подумал, сказал или сделал, пока солнце перекатывается с востока на запад. Но только Господь Бог может ускорить или замедлить это движение (мой юный читатель наверняка знает, что не солнце бегает вокруг земли, а наоборот), хотя именно сей факт перемены относительного друг друга положения небесных тел и позволил человекам ввести в свой обиход понятие времени, да в придачу запереть его с помощью песчинок в стеклянную колбу или спрятать под видом шестеренок, пружинок и колесиков в стальной корпус, но повлиять на его течение прямоходящим существам не под силу. Поглядывая на ходики, висящие против окна в своей спальне, Мари дожидалась вожделенной встречи со все возрастающим нетерпением, и, стоило луне подмигнуть из верхнего угла окна, она юркнула под одеяло, вот-вот появится Небесная Мать.

Светящаяся Ева не умела опаздывать и, едва ее голубые одежды затрепетали у изголовья кроватки, нежно произнесла:

– Сегодня ты должна войти в Дом Духа сама, доченька, без моей помощи.

Мари медленно опустила протянутую матери руку:

– Но как?

– Просто засыпай, но с намерением попасть туда, – улыбнулась Ева.

– Хорошо, – кивнула девочка и закрыла глаза.

Если ты, мой юный читатель, позволишь своему воображению уменьшить себя до размеров волоска на кисти художника, а тот возьми да и опусти ее в белила, то поймешь, что ощутила и узрела Ева-Мари, войдя внутрь багета картины «Возвращайся, капитан». Белое пространство везде, ни моря, хотя его слышно, ни берега, хотя он как будто под ногами, ни дома, хотя осознаешь, что находишься внутри него, ни фрегата, хотя он должен быть непременно, ни Жана, хотя постойте…

На уровне глаз далеко впереди (впрочем, стороны света представлялись в этом месте весьма неопределенно) проявилось некое движение, мошка, упавшая в чан с молоком и не способная уже вырваться из густых объятий липкой среды, снежинка, одинокая в своем медленном танце, на фоне лавины, сходящей с горного склона, мысль, затерявшаяся среди себе подобных, но слишком скромная и немощная, чтобы заявить о своей исключительности.

Через некоторое время эта точка, неопределенный объект возмущения всеобщего покоя, превратилась в белокрылого ангела, стремительно несущегося на ее, Евы-Мари, обжигающий свет.

– Приветствую тебя, мой друг, – произнесла она, используя, конечно же, мысль, ибо форма ее теперь являла собой протуберанец на солнце. – Но не советую приближаться.

Капитан Жан, а в обличье крылатого существа пряталась его сущность, остановился на пороге Дома Духа, сияющего, как звезда.

– Что есть у тебя? – ясно прозвучал его вопрос, и перья на крыльях затрепетали мелкой рябью.

– Только свет, – ответила Ева и взмахнула юбкой-магмой, демонстрируя красоты огненного дома.

– А что здесь делаю я? – вновь вопросил Жан, прикрывая лик дымящимися крылами.

– Ты пришел к Богу, – жаркое дыхание женщины доходит до самого сердца ангела.

– Зачем? – почти стонет Жан, закрываясь крыльями полностью.

– Все идут к Богу, – Ева усмиряет «солнечный ветер», и ее крылатому собеседнику становится легче.

– Я хочу войти, – через силу кричит капитан «Марионетки», – я хочу увидеть Его.

– Ты и так на пороге, войдешь в Дом – погибнешь, тебе еще рано, – плывет вибрирующий высокой нотой мыслеформа от «солнца» к ангелу.

– Но я хочу! – перед Евой уже не муж, но мальчик, наивный и требовательный.

– Тогда погибнешь, просто сгоришь, – Ева становится печальной. – Подле Бога нет лжи, а человек без лжи – звезда, пылающее огнем сердце.

Она смотрит на него с любовью, которой нет на земле, и он, белоснежный ангел, расправив крылья, тут же вспыхнувшие двумя языками пламени, бросается в ее объятия…

Мари вздрогнула от неожиданности и открыла глаза, Ева, ее Небесная мать, все еще в комнате.

– У меня получилось, – девочка не может отойти ото сна, она по-настоящему ощутила биение пылающих крыл на своих ладонях.

– И не могло быть иначе, – голубоватое свечение приблизилось к кроватке. – Ведь ты, моя дорогая, Дух Святой.

«Вести подобные речи с пятилетним полусонным ребенком, – скажете вы, – полная утопия», но, мой юный друг, не забывай, что Мари – это еще и Ева, пусть даже и в картинном мире.

– Кто же тогда Отец? – спросила она, показывая на икону Святой Троицы, весьма кстати повешенную в углу заботливой мадам Граальер.

– Каменщик, сотворивший Дом, – Небесная Мать указала рукой в сторону соседского сада.

– А Сын? – Мари, похоже, и сама уже догадалась.

– Жан, мальчишка из этого дома. Я могу рассказать тебе о вас, хочешь? – Ева опустилась в ноги девочки.

Та молча кивнула головой.

– Ты, Мари, – начала Небесная Мать, – не привязана к Жану и Каменщику по «крови», в отличие от них самих. Ты – дух, оплодотворяющий собой «душу в теле», представь себе, что душа – это фитиль в парафиновой свече, а дух – пламя, которое садится на него, и в их симбиозе (парафин, фитиль и огонь) возникает…

– Свет горящей свечи, – подсказала девочка.

– Так задумал Господь, – улыбнулась Ева.

– Как же мы нашли друг друга? – малышка привстала с подушки и посмотрела на дом с синей крышей.

– Дух Святой, то есть ты, мое дитя, – с гордостью произнесла Небесная Мать, – в плотном плане, а именно здесь, на земле, выбираешь себе тело сама, без Кармического Совета. Ты носишься повсюду и можешь менять Контракт выбранной тобой души на свое усмотрение, обладая более высокой степенью выбора свободы, нежели обычные воплощенные души.

– Но как я узнала, что эти люди (один из которых жил много веков назад) – моя триада? – Мари еще раз с интересом посмотрела на икону.

– Происходит это, когда Отец находит Сына (блудный отпрыск возвращается в отчий дом, обретает потерянный Рай). Их встреча одухотворяется Духом, притянутым этой парой, как магнитом, для установления Троицы, системы, способной Творить. Стоило семье Жувьер въехать в дом, построенный Каменщиком, как на тонком плане был зафиксирован акт возвращения сына к отцу, и семейство Граальер «неожиданно» захотело сменить место жительства на Шато Тьерри, аккурат по соседству с домом под синей крышей, вуаля – Дух Святой нашел Отца и Сына.

Мари встала с кровати и подошла к открытому окну:

– Есть ли во всем этом смысл и каков он?

Свечение Евы неторопливо присоединилось к дочери:

– Отец без Сына – только намерение, Сын без Отца – всего лишь жертва, Отец и Сын без Духа – увы, распятие, но Троица, Отец, Сын и Дух Святой, есть вознесение. Иди к нему, он ждет.

– Смотри, Жан, звезда упала, – Мари указала соседскому мальчику на вспыхнувшую в ночном небе полоску света.

Они беседовали под приглушенную трескотню цикад, сходящих с ума от пьянящих ароматов самшита, мальвы и ириса, в окружении теплых воздушных струй, обволакивающих их лица невидимым саваном, и казалось, разговору не будет конца. Жан вспоминал походы, нарисованные его воображением на листе бумаги, Мари накладывала эти эскизы на раму, висящую в ее комнате, и в самом центре Шато, между двух домов с синей и красной крышами, создавались новые миры, дальние звезды, даже целые вселенные и возникла любовь, одна, единственная, настоящая, какая и должна быть.

Жак

Пролог

Старый тисовый лук, послуживший кому-то лет триста назад верой и правдой, а теперь гордо красовавшийся над камином, давно не давал покоя Жаку, впрочем, как и месье Жадноффу. Папаша несколько раз порывался выкинуть ненужный раритет и водрузить на его место картину собственного творчества, простенькую и плохонькую пастораль с пышнотелой пастушкой на берегу ленивого ручья и кавалером, вожделенно подглядывающим за девицей из укрытия, куста цветущей бузины. Мальчик устраивал истерику, топал ногами, катался по полу и визжал, да так отчаянно, что мадам Жаднофф вырывала из рук мужа злополучное оружие и самолично водружала его обратно, перемирие воцарялось ненадолго.

Однажды месье при очередной попытке избавиться от вонючего, по его же выражению, старья попытался оправдаться. Выпучив серые глаза на вопящего отпрыска и брызжа слюной на камин, он потряс пальцем перед носом супруги:

– Дерево иссохло, бычью жилу пожрал клоп, ее и трогать-то опасно, стрела, пущенная из этого… – тут он запнулся, «проглотив» ругательство. – В общем, не пролетит и десяти ярдов.

Жак, нахмурив брови, был непреклонен:

– Он мне нужен.

Плюнув от досады себе под ноги, месье Жаднофф схватил одной рукой шестифутовую палку с тетивой, другой – своего мелкого упрямца:

– Пойдем.

В дровнике он, не прекращая чертыхаться и поминать всех святых, отыскал среди сложенных рядами колотых дубовых чушек подходящий кусок коры и графитовым стерженьком, намалевал в его центре круг размером с детскую ладонь. Прислонив мишень к каменной ограде, месье отсчитал две дюжины шагов и позвал сына:

– Видишь цель?

Вместо ответа Жак язвительно заметил:

– А стрела?

Отец закатил глаза и губами (вслух такое при ребенке – ни-ни) выдал крепкое выражение, после чего рванулся к дому. Погрохотав на чердаке пару-тройку минут, он, краснолицый, взъерошенный и с ножом в руке, молча проследовал к ореховому кустарнику и вскоре вернулся с прутком, торжественно объявленным им стрелой:

– На, теперь целься.

Жак для своего возраста, а это ни много ни мало семь лет, был довольно рослый и крепкий, но тем не менее с трудом натянул тетиву и на треть хода. Кончик прутика, заточенный отцом наспех, стоило стрелку четко узреть круг на мишени, предательски расплывался, а поменяв фокус на стрелу, пелена опускалась на цель. «Ничего не выйдет, – подумал Жак, – папенька прав, это не оружие, а хлам». В этот момент небольшая белобрюхая ласточка уселась на кусок коры. Мальчик не поверил глазам, он абсолютно ясно и четко видел ее плотное оперение, черную не моргающую бусину и маленький цепкий клюв. Наконечник стрелы так же уверенно проявился на фоне новой «цели», правая рука натренированным движением растянула лук на полную дугу, а ноздри учуяли прикосновение ветра к левой щеке. Юный стрелок чуть развернул наконечник в наветренную сторону, и пальцы, удерживающие стрелу, мягко отпустили свой снаряд. Бедную птицу снесло с мишени, только несколько перышек взвились в воздух и медленно опустились на землю.

– Да это выстрел Робин Гуда, – завопил довольный месье, и вдруг резко осекся и как-то странно посмотрел на сына: – Ну-ка, сынок, попробуй еще раз, только в мишень.

Он выдернул из бездыханного тельца ореховый прут и принес его Жаку. Мальчик, увидев кровь на стреле, разрыдался, бросил лук на землю и кинулся, как испуганная лань, в дом.

Глава 1

Жак Жаднофф был нелюдим, в компании сверстников он чувствовал себя лишним, забавы семилетней шпаны не вызывали в нем и малейшего энтузиазма, разговоры навевали тоску, а фантазии казались слишком мелкими и глупыми. Мальчик сторонился шумных мест, многолюдных улиц и солнечного света, поелику кожа его была необычайно бела, темно-карие, почти черные (мамины) глаза на контрасте выглядели недружелюбно и даже пугающе. Отец, месье Жаднофф, строгий и грузный, полковник в отставке, иной раз отводил свой взор, не в силах выдержать колючий, испепеляющий взгляд сына, соседские девчонки просто разбегались в стороны при его появлении, а взрослые дамы возмущенно фыркали, изумляясь про себя наглости малолетнего Жака, беззастенчиво шарящего своими «угольками» по их формам, и только мать, мадам Жаднофф, нежно целуя своего мальчика в длинные ресницы, каждый раз на ночь, восхищалась красотой сына, отчего юный лучник морщился, но терпел, старательно скрывая свое отвращение к подобным проявлениям нежности.

Любимым местом пребывания, можно сказать, убежищем души нашего героя был… чердак. «Вот удивил, – усмехнется читатель, – у всякого семилетнего мальца чердак – любимая территория, а заодно и штаб, и кают-компания, и крепость».

Все верно, дружок, Жаку пространство под крышей, душное, пыльное, с полчищами пауков и запахом старой древесины, служило стрельбищем. Центральное место между стропильными балками, прямо против слухового окна, занимал лук, «сосланный» сюда папашей Жадноффом из каминного зала ради дешевой и бездарной мазни, всякий раз проходя мимо которой мальчик исподтишка плевал на толстую пастушку. На досках фронтона, изъеденных древесным жуком, юный лучник закрепил лист бумаги и регулярно всаживал в него стрелу, давным-давно перестав при этом прицеливаться. Он закрывал глаза, отворачивался, пускал снаряд, глядя в зеркальце или вообще из положения лежа, и всегда, что бы он ни придумал, как бы ни усложнил упражнение, медный наконечник находил себе место упокоения исключительно на листе бумаге. Жак довольно ухмылялся, цокал языком, весело подмигивал в пустоту, выдергивал из доски ореховый прут и, присвистывая, возвращался на исходную позицию, чтобы, согнувшись в три погибели либо резко прыгнув в сторону, отпустить тетиву и убедиться в новом поражении цели.

Однажды, а случилось это в день его рождения, получив от родителей в подарок деревянного клоуна в полосатом колпаке, коротких штанишках и с устрашающей улыбкой на лукавой роже («Интересно, кто расписывал игрушку, – подумал Жак, – вот бы познакомиться»), мальчик прямиком мимо накрытого к празднику стола направился на чердак. В его руках – будущая мишень, а именно такая участь была уготована ухмыляющемуся болвану в колпаке, ритмично билась головой о ступени лестницы в такт возбужденному от предстоящей забавы сердцу именинника. Подлетев к листку бумаги, Жак готов был уже сорвать его со стены, но вдруг обратил внимание на расположение дырок от наконечника его стрелы – шесть кругов возле седьмого. «Ромашка, не иначе», – улыбнулся лучник, поразившись такому совпадению, и неожиданно перед его глазами они расплылись в изображение песчаных пустынь, пересеченных волнами барханов, бесконечных и… одиноких. Мальчик устало опустился в кресло-качалку и задремал.

Под ногами предостерегающе хрустит песчаник, обломки породы с каждым шагом становятся крупнее по мере спуска в каменную чашу, окаймленную редким сосняком вперемешку с молодыми липами, и ступать не глядя под ноги становится невозможно, взгляд приклеивается к башмакам, сужая восприимчивость мира до размеров нескольких футов пыльной небезопасной дороги. Потревоженные вторжением чужака, обработанные ветрами и дождями, некоторые отдельные экземпляры местной породы деловито катятся следом и недовольно переговариваются меж собой, нарушая вечную тишину каменоломни. Говорят, первый дом в Шато, тот, что у реки, с синей крышей и странным дымоходом, построен из этих камней (надо же, была охота строителю таскать материал в такую даль). На самом дне изуродованной человеком ямы зияет черная дыра, вход в пещеру, не иначе. Ноги, уже сбитые в мозоли, сами несут туда, хотя особого желания следовать им нет, даже катящиеся за спиной огрызки гранита останавливаются поодаль и почтительно замирают, а солнечные лучи, вопреки законам физики, искривляются самым неожиданным образом, явно не желая отдавать свое тепло этому месту. Становится холодно, напряженно и… страшновато, в глубине небольшой пещеры просматривается каменная плита, запирающая проход дальше. Там, на щербатой розовато-серой поверхности, что-то высечено, ужас сковывает сознание и парализует члены, каменная плита сама «наезжает» и останавливается у самого носа – клоун в полосатом колпаке с дурацкой улыбкой на роже смотрит пристально и… зазывающе.

– Жак!

Мальчик вздрогнул и открыл глаза, снизу послышались шаги на лестнице и слегка озадаченный голос мадам Жаднофф:

– Жак, сынок, ты здесь?

– Да, – коротко бросил он в ответ. Мать остановилась на полпути, постояла немного и молча удалилась.

«Я знаю место, которое видел во сне, – сказал сам себе Жак, – это старая каменоломня, давненько я не наведывался в те края». Черные глаза блеснули недобрым огоньком, и мальчик, повесив клоуна на гвоздь, поверх мишени, быстро скатился вниз, крикнув на ходу:

– Мам, я гулять.

Через полчаса интенсивной ходьбы, местами переходящей в бег с препятствиями, юный искатель приключений, облепленный колючими головками репейника и останками раздавленных, но успевших напиться его крови комаров под коленками и на плечах, достиг искомой цели. Ландшафт в точности соответствовал увиденному во сне, а посему спуститься к пещере можно было и с закрытыми глазами. Перешагивая через особо крупные валуны, срезая путь где только можно, Жак, вспотевший и запыхавшийся, подняв облако пыли и распугав греющих изумрудные брюшки ящериц, затормозил прямо у входа в «черную дыру». Дадим ему время отдышаться, дружок, а пока я поведаю тебе об удивительном месте, в котором оказался сейчас наш герой благодаря своему сновидению, а мы – не поленившись последовать за ним.

Если двум разным мирам, следуя плану Создателя, довелось соприкоснуться, то основным принципом их сосуществования является Закон Равновесия. Когда кто-то из одного мира проникает в другой, то место вторжения, куда этот некто и попал, должно «разрядиться». Вошедший, как поршень, выдавливает из нового для себя мира «лишнее», энергетически соответствующее своему «весу», в свой (оставленный) мир. Подобный переток энергий сохраняет единство пары, в противном случае возникает хаос, разрушение обеих сторон. Заполненный собственным содержимым до краев Мир Семи Морей не мог излиться (выпустить Волшебника) через один переход, не предусмотри Волшебник второго. Можешь, дружок, и сам повторить такой фокус с подходящим сосудом и жидкостью, взять хотя бы банку сгущенного молока.

Ног, как водится на Земле, пораженный ее красотами и безалаберностью обитателей, Волшебник, запечатав один переход домом с синей крышей, напрочь позабыл о втором проходе, увлекшись участием в событиях, описанных ранее.

Когда клубы известковой пыли, повинуясь силе притяжения, улеглись наземь, а бешено колотившееся сердце Жака вернулось к обычному ритму, он, вытерев рукавом пот с лица, бесстрашно вошел в пещеру. Теперь, наяву, к каменной плите нужно было идти самому, мальчик заранее прихватил с собой спички и в прыгающем свете постоянно пытающегося сорваться с бертолетовой головки языка пламени мог рассмотреть удивительно гладкие своды подземного тоннеля, наводящие на мысль о рукотворном их происхождении.

Идти было недалеко, Жак не истратил и половины коробка, как уперся в «каменного клоуна», точную копию деревянной игрушки, висящей сейчас в качестве мишени на чердаке его дома.

– Привет, – сказал мальчик зачем-то, и в этот момент спичка погасла. В свете вновь зажженного огонька юный спелеолог с изумлением заметил, что улыбка на роже клоуна, растянутая и без того от уха до уха, стала еще шире, а серый базальтовый нос-шарик покраснел. Не веря своим глазам, он, как завороженный, коснулся холодного малинового пятака, выпирающего между пухлых щек, и дверь с солидным хрустом откатилась в сторону. Проход за ней резко поднимался вверх, и оттуда проникали в пещеру неяркие солнечные лучи. Поежившись, Жак сделал шаг и остановился – стоит ли идти туда, на свет, или вернуться домой, спокойно поужинать, почитать книгу, да и клоун на гвозде ждет своего часа… Все это происходило в его жизни каждый день, почти по расписанию.

Мальчик сунул коробок со спичками в карман и начал карабкаться по каменному жерлу наверх. Чем ближе становился выход, тем ярче светило солнце, а горячий воздух все сильнее обжигал горло и ноздри. Медленно высунув голову из дыры, Жак обнаружил себя на вершине песчаного бархана, одного из тысячи желтых безлюдных холмов среди бесконечного плавящегося океана. Неожиданно легко подтянув себя на руках, он одним сильным толчком поставил пружинистое тело на ноги. «Вот это фокус», – Жак, высокий, стройный, мускулистый мужчина, острым взглядом внимательно обозревал округу. Длинная черная дишдаша прячет от пустынного пекла его тренированное тело, за спиной намертво «приклеился» лук, тот самый, из дома, и при нем в кожаном колчане (Жак пересчитал дважды) семь стрел (негусто), за поясом – кривой, с широким лезвием нож, на глазах – маска. Это тебе, дружок, портрет нашего героя в тех краях, где он оказался, выйдя из пещеры.

Разбойник – а не было никакого сомнения у юного путешественника, что именно в этой ипостаси он сейчас пребывает, – чутьем опытного охотника определил направление ветра, сметавшего с барханов песчинки, и, оценив по положению солнца на небе текущий час, развернулся на сто восемьдесят градусов, после чего уверенно зашагал на север: жертва, которую он выбрал для себя, по его убеждению, находилась там.

Пять дней он не просто шел – бежал по невидимому следу, пять ночей он не спал, боясь упустить приз, все это время губы его не прикасались к воде, ибо умел он обходиться без нее, веки не слипались, ибо глаза способны были не щуриться на свету и видеть во тьме, ноги не просили отдыха, потому что сила, сокращающая мышцы тела его, имела не физические «корни». На шестой день, взлетев на очередной бархан, разбойник Жак Жаднофф, пустынный призрак (так он пожелал именовать себя сам), заприметил далекого путника на фоне ярко-красного круга восходящего солнца. Он удвоил усилия, сбегая вниз с песчаных холмов, и утроил их, взбираясь на вершины, но жертве невероятным образом удавалось сохранять дистанцию между ними неизменной. Удивление разбойника на третий день преследования сменилось бешенством, Жак сбросил с себя тяжелый нож, котомку с провиантом и бурдюк с водой, оставив из оружия только лук и стрелы, но даже в облегченном варианте его усилия ни к чему не привели. На исходе четвертых суток погони он, изможденный, обезвоженный, обессиленный, свалился на остывающий в ночи песок, проклиная неизвестную жертву за прыть, а себя – за ошибочно выбранную цель.

Едва успокоившись, многочисленные ящерки, сперва разбежавшиеся во все стороны при его падении, снова собрались в кружок, тараща во тьме бусинки глаз на диковину, невесть откуда свалившуюся в их пустынные места, как неподалеку опять зашуршал песок под чьими-то ногами, и хвостатые дракончики предпочли удалиться.

Звездное небо, что с раскрытым от усталости ртом разглядывал Разбойник, лежа на бархане, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, заслонила вихрастая голова незнакомца:

– Рад вас приветствовать в Первой Пустыне, месье Жаднофф.

Жак с трудом поднялся на трясущиеся ноги, отряхнул накидку и гордо, хотя вряд ли это получилось пересохшим горлом, произнес:

– Я забираю, Путник, все, что у тебя имеется.

– Вынужден подчиниться силе, – с улыбкой ответил незнакомец, худощавый пожилой мужчина с шевелюрой побитого соперником в брачном споре льва и печальными, как у лемура из Лемурии, очами. Он небрежно скинул на песок, под ноги Жаку, свою котомку, снял халат и сандалии, оставшись в одной набедренной повязке. – Принесет ли это счастье, вот в чем вопрос, – задумчиво пробормотал странный человек.

– Не твое дело, – огрызнулся Разбойник и принялся рыться в вещах Путника. Половина заскорузлой лепешки, несколько мелких монет-медяшек, высушенные травы и корешки, четки и… на этом все.

«Да, шикарный улов», – чертыхнулся про себя Жак, а Путник тем временем, не сказав ни слова, развернулся восвояси и полез на бархан.

– Я не отпускал тебя, – гаркнул ему в спину Разбойник и начал шарить по карманам халата бедняги – вдруг хитрюга что-нибудь спрятал в них.

Увы, кроме песка, набившегося в складки ткани, – ничего. Взбешенный неудачей, Разбойник заученным движением снял лук, вложил стрелу и натянул тетиву, медный наконечник расположился на линии между лопаток старика.

– Вернись, я не закончил с тобой.

Путник не остановился и даже не обернулся.

– Принесет ли счастье то, что ты задумал? – донеслось до Жака.

Вне себя от гнева, он почти не глядя отпустил тетиву.

Самум, ударив песчаным кулаком с вершины западного бархана, сбил Разбойника с ног, отплевываясь и ругая на чем свет стоит ветер, пустыню, ночь и нищую жертву, Жак через некоторое время смог разлепить веки, и… вот он уже стоит у закрытой двери с красноносым клоуном в теле семилетнего мальчика, а в пальцах догорает зажженная спичка.

Замечал ли ты, дружок, что дорога домой всегда коротка и время пролетает незаметно, даже в отсутствии попутчика? Это потому, что акт возвращения для человеческой души прописан кодом радости и упокоения. Вхождение в утерянный Рай неизбежно для частицы Бога, коими все мы, и писатели, и читатели, являемся без сомнения и абсолютно точно. Ни столовая, наполненная ароматами близкого ужина, ни спальня с ее мягкими подушками Жака не заинтересовали, он, молчаливый и угрюмый, проследовал, едва появившись на пороге дома, сразу на чердак.

«Сон или не сон», – бурчал мальчик себе под нос, топая по лестнице. «Сон или не сон», – колотилось его сердце, когда рука юного лучника вытащила из самодельного колчана (им послужил старый женский сапог с ботфортом, найденный в сарае) ореховый прут.

– Не сон, – в голос воскликнул Жак. Медный наконечник был вымазан свежей кровью.

Мальчик бросил короткий взгляд на мишень: деревянный фигляр висел на гвозде и нахально скалился крашенным ртом в подступающих сумерках. Жак, задыхаясь, схватил лук, вложил стрелу и выстрелил… Впервые в жизни его верный снаряд, не знавший промаха долгие годы, вонзился в балку над мишенью, в четверти фута от омерзительной клоунской рожи.

Глава 2

Желтые кошачьи глаза впились в самое сердце, накрахмаленная кожа на щеках начинает медленно растрескиваться от ползущей к крупным мясистым ушам, придерживающим бумажный полосатый колпак, жуткой улыбки, красный поролоновый нос на резинке не дает отвезти глаз, парализуя волю и доводя дрожь в коленях до ноющей суставной боли. Редкие, но крупные зубы клацают друг о друга, и в голове звучит противным фальцетом: «Для Бога человеческая жизнь бесценна, ты же забрал ее за кучку грязного тряпья. Кто же ты тогда, Жак?»

Клоун придвигается вплотную, вызывая оторопь и отвращение, близкое к обмороку:

– Ты, Жак, анти-бог, как и любой убийца.

Мальчик, вскрикнув, вскочил с кровати. В доме тихо, ночной город за окном мирно спит, подмигивая на ветру темным водам Марны запотевшими уличными фонарями. «Приснилось», – Жак вытер мокрый лоб о наволочку и улегся обратно. Через минуту его мерное посапывание огласило комнату, а в глубине чердака, на стене, где висела мишень с клоуном, раздался приглушенный смех.

После завтрака, оставив на тарелке едва начатый бекон и сделав на ходу глоток апельсинового сока, Жак отправился на свое «стрельбище». Мадам Жаднофф попыталась поинтересоваться у сына: «Ты закончил с едой?», но ответом ей было его молчание и скрип ступеней лестницы. Давно облюбованное Жаком пространство встретило посетителя судорожными попытками невесть как оказавшейся здесь синицы выбраться на свободу. Она отчаянно билась грудкой о стекло слухового окна, рискуя переломать крылья, падала на подоконную доску, встряхивалась, делала круг под крышей и вновь, узрев деревья и реку за пыльным переплетом рамы, летела, бедняжка, навстречу призрачному счастью.

Жак с ухмылкой понаблюдал за повторяющейся процедурой побега, но, вместо того чтобы распахнуть створки, дернул край занавески с изображением охотников с ружьями, высматривающих дичь.

– Символично, – произнес он злорадно и, когда бедняжка в испуге шарахнулась от окна, захохотал во все горло.

Упертая синица ушла на новый круг, а Жак двинулся прямиком к мишени, решив, что пристрелит надоевшую птицу чуть позже. Клоун на гвозде приветствовал его одобрительной – так, по крайней мере, показалось мальчику – улыбкой, под его несоразмерно большими башмаками из папье-маше болтался на сквозняке листок с семью кругами. В первом – и вот это уже интересно, Жак присмотрелся внимательнее – имелось пятнышко крови, а в соседнем от многочисленных попаданий наметилась стрелка, как бы говорящая: «Тебе сюда»…

Каменоломня до самых краев была заполнена серой влажной ватой тумана, плотно утрамбованной невидимой рукой до самого дна воронки, отчего спуск напоминал погружение в преисподнюю. Клоун, которого на сей раз мальчик взял с собой, пристегнув к поясу, хаотично болтал руками и ногами, непрерывно награждая синяками своего «пленителя» по правому бедру. Приблизительно на половине пути ноги по колено погрузились в непроглядную муть и Жак остановился, еще несколько шагов – и он целиком окажется в объятиях поглотившей здешние места субстанции. Мальчик растерянно озирался, с ужасом наблюдая, как дымовая завеса поднялась к поясу, затем наползла на грудь, и вот уже его шея обернулась липким жабо. Странное дело, но из оцепенения его вывел… клоун, который, несмотря на то что уже пару минут Жак не двигался вовсе, продолжал колотить его по ноге. «Надо уходить», – решил незадачливый путешественник, повернулся и только успел набрать воздух в легкие, как туманная перина накрыла его с головой.

– Я помогу, – донеслось снизу. – Давай, двигай.

Кому принадлежал голос, Жак не понял, он просто повиновался приказу.

– Вперед, шаг вправо, вперед, еще, давай смелее, теперь стой, – командовал невидимый проводник, и мальчик, растопырив руки в стороны, делал неверные шаги, боясь ступить не туда.

Однако скоро его опасения рассеялись: на самом дне воронки туманной завесы не было, и, выскочив из пугающей серости (и сырости), Жак очутился прямо перед входом в пещеру.

Теперь не только коробок со спичками, но и целая парафиновая свеча ждала своего часа в кармане шорт, юный Жаднофф вошел внутрь скалы при ровном свете и с некоторым пониманием, что может ждать его впереди. Каменный нос дверного фигляра удобно уместился в ладони, и тяжелая дверь, целиком вытесанная из скальной породы, подозрительно легко откатилась в сторону, пропуская путешественника. На этот раз уже знакомый пустынный пейзаж обогатился следами человека (естественно, Путника), оставленными в нескольких футах от «черной дыры», судя по расположению пальцев, ведущими на запад. Разбойник – а стоило мальчику Жаку ступить за порог клоунской двери, он оборачивался взрослым мужчиной – проверил амуницию: ножа не было, он избавился от него в первом путешествии, как воды и провианта, на месте оказались верный лук и колчан, одна, две, три… всего шесть стрел. Что ж, надо было вернуться тогда за ней, но Жак был сильно расстроен неудачным грабежом и не подумал об этом. Поправив маску на глазах, более не раздумывая, он, как гончая, учуявшая след, бросился в погоню, на сей раз намереваясь выжать из предприятия максимум.

Жертву, неторопливо пересекающую неглубокий каньон, он увидел на рассвете третьего дня безостановочного бега. Жак прибавил, и к обеду расстояние между ними сократилось до пятисот футов, натяни сейчас Разбойник свой лук – спокойно достал бы до цели, но Жак решил брать старика живьем.

Помнишь, дружок, как случается на рыбалке? Приличная рыбина, зацепленная на крючок, плюхается сверкающим жирным телом на берег, и ты, не желая марать рук, тянешься за сачком, а скользкая пройдоха в этот момент, не желая сдаваться, изогнувшись, как пружина, подбрасывает себя в воздух и в пару скачков достигает спасительной воды, уплывая на твоих полных слез обиды и разочарования глазах.

Жаку, взлетевшему на очередной бархан, за которым только что скрылась тощая спина ничего не подозревающего Путника, казалось: все, протяни руку – и схватишь его за полы халата, но… На склоне, еле выглядывая из песчаной волны, торчали остатки старого обвалившегося колодца, и более ничего, укрыться беглецу можно было только внутри. Разбойник осторожно приблизился к полуразвалившейся кладке, бесшумно снял лук, зарядил стрелу и… резко заглянул в жерло. Колодец оказался глубоким и пустым, человека в нем не было, Жак присмотрелся острым взором охотника, и ему показалось, что на далеком дне блеснула вода.

Пересохшие губы невольно разлепились:

– Пить, – прошептал он и, не раздумывая, заторопился спускаться, отчаянно упираясь в стенки руками и ногами, как паук.

Кладка была выполнена искусным мастером, обтесанные до блеска камни прижимались друг к другу без швов, что затрудняло спуск неимоверно, но Жак, сильный и молодой, в своем непонимании, как ловко обогнал его немощный с виду старик, наливался кипящей злостью, и пальцы приобрели силу стальных когтей льва, а ноги – упругость пружины рессорного подвешивания вагонной тележки. Когда до дна колодца, кстати, как стало ясно, напрочь лишенного воды, оставалось футов восемь-десять, Разбойник отлепился от стен и приземлился на ровную каменную площадку. Базальтовая дверца с физиономией клоуна (куда же без него), оказавшаяся прямо перед носом путешественника, абсолютно не удивила его, Жак щелкнул местного Скарамуша по носу и протиснулся в открывшийся проем.

Взору его вновь предстала пустыня, однако песчаные холмы сменили желтые оттенки на более светлые, можно даже сказать, прозрачные. За ближайшим валуном, более походившим на скомканный полиэтиленовый пакет, охотник свободно разглядел притаившегося скорпиона, так же, как и все кругом, будто слепленного из слюды, с красной ниткой яда внутри хвоста.

– Надо же, – вырвалось у изумленного Жака, имеющего в виду трансформацию мира.

– Что ж ты хочешь, Эфир, – прозвучал спокойный голос клоуна, даже не пошевелившего разрисованным ртом.

– Умеешь говорить? – Жак, широко раскрыв глаза от изумления, уставился на своего спутника.

Деревянная кукла в руках пораженного хозяина подмигнула выпученным глазом:

– При наличии собеседника.

– Как ты увернулся от стрелы? – вспомнил Жак свой досадный промах на чердаке.

– Это мое призвание, – коротко ответил насмешник, снова ни разу не дернув губами.

– Ладно, – Разбойнику надоели односложные ответы, – вернемся, проверю еще разок твои таланты, мой вертлявый друг. Скажи-ка, где я теперь?

– Ты в Эфире, – совсем не обидевшись, ответил клоун. – Место, где властвует энергия.

Жак огляделся: «выбеленная» пустыня действительно казалась наэлектризованной невидимой силой – ящерица, проскочившая между ног, вся светилась молочным светом, а сброшенная змеиная кожа под кустом перекати-поля являла собой грязную ветошь серо-черного цвета, да и сами пески искрились, напоминая чем-то заснеженные горы под лучами закатного солнца, доказывая своим постоянным перемещением жизнеспособность мира минералов.

Разбойник, расстегнув халат, оценил и собственное тело – оно было наполнено энергией и не имело ни одного органа или ткани, подверженной какому-либо недугу.

Оставшись довольным произведенным осмотром, Жак обратился к клоуну:

– А почему ты не изменился в этом мире?

– Надобно пройти Семь Пустынь, чтобы понять почему, – опять загадкой отделался деревянный фигляр.

Жак начал подумывать, не засунуть ли наглеца в песок прямо раскрашенной рожей, как вдруг услышал за спиной:

– Приветствую тебя, друг.

И секунды не понадобилось Разбойнику снять лук и зарядить его «бурой» стрелой (ореховый прут здесь обрел багровый оттенок).

Улыбающийся старик, старый знакомый Путник, стоял в одной набедренной повязке (всю одежду Жак забрал в прошлый раз) и напоминал большого комара – худой, прозрачный и такой же надоедливый. Вместо того чтобы упасть на колени и молить о пощаде, предлагая взамен своей никчемной жизни нечто ценное, он, форменный безумец, раскрыл объятия и, как блаженный, не переставал твердить:

– Возьми что имею, ничего не жалко для ближнего.

Жак сделал шаг назад, пытаясь отстраниться от наступающего психа и не понимая, что ему делать. Клоун на поясе, черт бы его подрал, не удержался и прокомментировал:

– Может, под повязкой найдется что-то дорогое?

– Хочешь повязку – возьми ее, – с готовностью промолвил блаженный и начал распускать узел.

Тошнота стянула горло Жаку, и он, теряя сознание, отпустил тетиву…

Два человека лежали друг подле друга, стрела, торчащая из груди одного, соединялась с сердцем другого серебристой нитью, словно лучник, не желая терять свой снаряд, привязал к нему веревку. Свет, коим был наполнен убиенный, как весенний ручей, перетекал по нити к своему убийце, вливался в тело разбойника и оборачивался в черный цвет, делая лучника похожим на мавра…

Жак открыл глаза: на его лице играл румянец, руки как будто стали больше, а тело чувствовало каждую свою клеточку и готово было к бою с любым количеством недругов.

– Выглядишь неплохо, – приветствовал возвращение хозяина клоун. – И даже брутально.

– Когда же ты заткнешься? – посетовал Разбойник, поднимаясь на ноги и с интересом разглядывая черную нить, тянущуюся от него к поверженному Путнику. – А это что?

– На какой вопрос отвечать сначала? – намалеванная рожа комично «запрыгала» на пружинке, заменяющей шею.

– По порядку, – откликнулся Жак, пытаясь руками оторвать, отодвинуть, отпугнуть темную связь.

– Когда войдем в колодец, – клоун перестал трястись, – а это, дружище, Кармический Узел, перестань молотить руками, он разрывается иначе.

– А как? – Жак нахмурился, поняв тщету своих потуг, связь с трупом его раздражала.

– Дойдешь до Седьмой Пустыни… – начал клоун.

– Понятно, – перебил собеседника хозяин, – пора возвращаться. – И он, не обращая внимания на черный жгут, направился к колодезной дверце.

Перед тем как коснуться носа каменного истукана с этой стороны, Разбойник, вспомнив о чем-то, спросил:

– Ты умолкнешь там?

– В физическом мире я – кукла из дерева, бумаги и папье-маше, – констатировал клоун.

– Тогда здесь и сейчас скажи мне, – глаза Жака блеснули недобрым огоньком, – что это было? – и он кивнул в сторону бездыханного тела, от которого тащился в его сторону темно-серый шлейф.

Клоун хихикнул:

– Извольте. С точки зрения энергий Путник отдал тебе все, что имел, что мог отдать. Был бы у него мешок с золотом – отдал бы и его, причем сам, по доброй воле, оставив себе только Искру Божью, то, что принадлежит Создателю. Убийца, то есть ты, забрал то, на что не имеешь прав, Искру Бога, и эта энергия, взятая без спроса владельца, обращается в энергию падения, регресса, в темную материю. Убийца, дорогой Жак, переформатируя себя актом насилия, переходит на питание (энергетическое) со знаком минус, так что могу с уверенностью и восхищением сказать тебе – молодец, малыш.

Глава 3

Когда Жак выбрался из колодца, Кармический хвост пропал, по крайней мере, для наблюдателя, а клоун оборотился в молчаливую куклу, как и обещал, прикрепленную к поясу. Подъем по гладкому жерлу не вызвал трудностей у Разбойника, он был напитан энергией, как цветок лотоса водой во время тропического ливня, и теперь, уже свободно ориентируясь в Первой Пустыне, уверенно направился к переходу и уже вечером потер ладонью знакомый каменный нос.

Родительский дом спал, Жак перелез через ограду и, приставив садовую лестницу к стене, лихо взобрался на приступок фронтона эркера. Дотянулся рукой до ставни своего окна и, сделав пару осторожных шагов по карнизу, оказался в своей комнате.

Чета Жаднофф давно привыкла к причудам сына, его постоянному молчанию и поздним прогулкам, случавшимся довольно часто. Мать бесконечно обожала Жака и не лезла к нему с лишними расспросами, а отец с некоторых пор стал побаиваться отпрыска, что-то во взгляде ребенка рождало необъяснимый ужас во взрослом мужчине, а его ненасытная любовь к стрельбе из лука перестала умилять и наводила на странные мысли.

Юный путешественник, не раздеваясь, плюхнулся на постель, уложив рядом с собой клоуна.

– Сегодня ночуешь здесь, – произнес он голосом капрала, ставящего подчиненного в караул, щелкнув пальцем по красному поролоновому носу, и тут же заснул.

Не набегайся сегодня Жак по двум пустыням да сомкни веки секундой позже, увидел бы, как кукольная рука потерла ушибленное место и, не раскрывая рта, злобно прошептала: «Еще щенок, а все туда же». После чего замерла, как и положено всем деревянным игрушкам в подлунном физическом мире.

Нерешительный стук в дверь и голос мадам Жаднофф: «Жак, завтрак готов» – выдернули мальчика из тяжелого сна, в котором он, окруженный сотней седовласых старцев, бубнящих: «Приветствую тебя, друг», лихорадочно соображал, что делать с одной-единственной стрелой и стягивающей как удавка горло черной лентой, тянущейся из раны в груди Путников, напрасно убиенных им.

Продрав глаза, неуемный Жак снова воспользовался тем же путем, что и вчерашним вечером, не забыв прихватить клоуна, и, полностью проигнорировав приглашение к столу, он, выбрался на крышу, а оттуда через слуховое окно проник на чердак. Мишень и на этот раз «изменила» свой рисунок, хотя юный лучник вот уже три дня не притрагивался к луку в этом месте. Красное пятнышко в Первом круге обрело темную змейку, «ползущую» во Второе поле, а стрелка из точек от медного наконечника переместилась в Третий по счету круг.

– Несложно догадаться, – копируя скрипучие интонации говорящей куклы, пробурчал Жак. – Пока не достигнешь Седьмой Пустыни…

Он взглянул на клоуна, тот хранил невозмутимое выражение лица, явно утверждающее: «Я здесь ни при чем». Задумавшись на секунду, мальчик повесил игрушку на гвоздь, взял лук, стрелу и отошел к противоположному фронтону. Ореховая ветка с блестящим наконечником, пропев свою песню, снова вонзилась выше полосатого колпака, ровно в то место, откуда ее совсем недавно вытаскивал изумленный промахом лучник.

– Чертова кукла, – сплюнул Жак и ущипнул клоуна за нос.

Намалеванный на деревянной роже рот скривился от возмущения, стрелок потер глаза и дотронулся до поролона еще раз – ничего, видимо, показалось.

Луговая трава, по которой мальчик бегал на каменоломню, стала превращаться в тропу, Жак, неожиданно для себя, обратил на это внимание. В нем просыпался или, точнее будет сказать, в него все больше «проникал» Разбойник. «Надо будет поменять маршрут», – решил он и, сделав несколько прыжков в сторону опушки, вошел в лес, предпочитая отныне скрывать свою персону в тени деревьев.

Первую Пустыню, от перехода из каменоломни до гладкого колодца, он преодолел за несколько часов, мускулистые ноги взрослого подготовленного бойца даже не устали, а цепкий взгляд прищуренных глаз ни разу не ошибся с направлением. В каменную трубу Разбойник просто прыгнул, не собираясь тратить время на осторожный спуск, и, только войдя в пространство Второй Пустыни, совсем ему незнакомое место (ведь прошлая встреча с Путником состоялась прямо у входа), остановился. Клоун, угрюмо молчавший покуда, наконец подал голос:

– Тебе нужны Астральные пески, ищи Путника там.

– Как? – вскричал взбешенный Разбойник, на что его деревянный спутник молча указал на Кармический шлейф, уводящий за горизонт.

– Теперь вы связаны, – язвительная улыбка озарила размалеванную физиономию.

Разбойник понимающе кивнул, поправил лук за спиной, пересчитал стрелы, хотя знал, что в колчане осталось пять снарядов, ни больше ни меньше, и двинулся рысцой за висящей в раскаленном воздухе темной лентой, но стоило ему подняться на ближайший бархан, как взору пораженного до глубины души стрелка открылся восхитительный вид на благоухающий среди белесых песков сад фруктовых деревьев, пышных кустарников и умопомрачительных цветов самых разных форм и оттенков.

– О… о… – простонал от восторга Разбойник и не раздумывая, тем более что шлейф уводил в самый центр этого бесподобного оазиса, ринулся в его райские кущи.

Какое же это было блаженство – после скрипящего под ногами, пышущего жаром и зыбкого, неустойчивого песка ступить на ласковый, мягкий ковер шелковистой травы, под сень раскидистых пальм, нежно шелестящих сочными зелеными лапами на ветру, уже не сухом и колючем, а прохладном и влажном, обдающим высохшую кожу бальзамами из фруктовых ароматов и цветочной пыльцы.

Разбойник на секунду даже потерял обычную бдительность, и расслабленные мышцы лица отразили на жестких губах подобие улыбки. Он уже готов был опуститься на землю и, раскинув руки, предаться этой волнующей и одновременно успокаивающей атмосфере жизни посреди «мертвого» песчаного океана, как вдруг глаз уловил чуть поодаль, среди кустарника незнакомого вида с большими желтыми цветками, движение – неслышное, легкое, мимолетное. Инстинкт охотника тут же определил направление движения тени, и лук, слетев со спины, моментально обрел стрелу, заряженную на тетиву. Ноздри разбойника уловили дуновение ветра, и он кошачьей походкой, мягко и бесшумно начал заходить на цель с подветренной стороны. Быстро обогнув небольшую поляну, Жак-охотник вышел, скрываясь меж стволов крупных кокосовых пальм, к озеру, на берегу коего стоял в некоторой задумчивости старый знакомый, Путник собственной персоной, живой и здоровый, между прочим.

Разбойник натянул лук и навел медный наконечник на грудь жертвы, и казалось, все было сделано тихо, но хитрый старикашка, видимо что-то почуяв, вдруг резко оттолкнулся от берега и, подняв сонм брызг, скрылся под водой. Жак выскочил из укрытия и, вернув стрелу колчану, а лук – спине, с разбега кинулся за ним в озеро.

Приходилось ли тебе, дружок, когда-нибудь испытывать сильное разочарование, ну, например, в школе, у доски, ты ведь ответил, и, по-твоему, правильно, а посему ждешь от одобряюще улыбающегося учителя похвалы и хорошей, может, даже отличной оценки, но, оказывается, все, что ты наговорил перед классом, – полная чушь, и в дневнике появляется неуд, жирный и с минусом? Нечто подобное почувствовал и Разбойник, когда внутренне готовился погрузиться в холодные воды и искать беглеца на глубине, а на самом деле врезался в песок, едва не переломав пальцы и набив полный рот пыли и мелких камней.

– Всего лишь мираж, – ехидно констатировал клоун, глядя, как его хозяин отряхивается и отплевывается, выпучив от изумления глаза.

Ни озера, ни травы, ни деревьев, вокруг один песок.

– Не расстраивайся, – успокоил его фигляр. – Зато ты в Третьей Пустыне.

Жак недоверчиво посмотрел под ноги, внешне эта пустыня ничем не отличалась от предыдущей, хотя постой-ка… Разбойник прислушался – песчинки явно перешептывались, крохотные кремниевые микрофончики создавали общий гул наподобие того, что слышен, если стоять рядом с пчелиным ульем. Жак опустился на колени и склонился ближе к земле: буря настоящих эмоций, ярко выраженных и не очень, сильных, активных и скупых, дремлющих, – все перемешивалось в общем многоголосии, но ничто не трогало, не было созвучно с Жаком – ни любовь, ни ненависть, ни доброта, ни обида, ни жертва, ни гнев. Он пребывал в спокойствии и безразличии ко всему в своем сознании, только встреча с Путником отзывалась внутри легкими уколами совести. Поднявшись, Разбойник ощутил всем нутром дуновения переменчивых ветров желаний: их было множество, но все они не имели значения, кроме одного – жгучего желания выследить жертву, и Жак, прямостоящий, задуманный Создателем совершенно для иного применения, уловил нужную (ту самую, желанную) струю.

– Он там, – произнес вслух охотник и ткнул пальцем в сторону заходящего за горизонт солнца.

– Связь ваша крепка – сухо прокомментировал клоун, и парочка неторопливой рысью двинулась на запад.

Глаза преследователей горели недобрым огнем, невесть откуда взявшиеся силы наполняли мышцы энергией, и Жак, пораженный такой внутренней метаморфозой, искренне радовался происходящему, хотя, окажись сейчас на его пути зеркало или витрина (чего, конечно же, дружок, в пустыне не имеется, на то она и пустыня), он наверняка ужаснулся бы своему внешнему виду: изо рта высунулись длинные острые клыки, руки обрели когти, а верный лук стучал не по позвоночнику, а по хребту дракона. И не успел красный диск солнца спрятать свой лик под периной барханов, как перед Жаком, преспокойно сидя у костра из верблюжьей колючки, возник Путник, выбеленный, безликий, лишенный всяческих желаний.

– Все, что ты хочешь, – размеренным, умиротворенным тоном произнес он, как только осела пыль, поднятая резким торможением Разбойника возле жертвы, – уже в твоих руках.

– А чего я желаю? – нервно поинтересовался Жак, восстанавливая дыхание после быстрого бега.

– Мою жизнь, – улыбнулся Путник беззубой улыбкой.

– И я не премину исполнить его, – воскликнул Разбойник, натягивая лук. – Ибо действительно желаю только этого.

– Перед тем как выпустить стрелу, выслушай меня, – не переставая улыбаться, попросил Путник, поднимаясь на ноги. Костер, разгоревшийся в ночи, отбросил узкую неуклюжую тень старика до подножия самых дальних барханов.

– Последнее желание? – усмехнулся Жак.

– Кончай его скорей, – вставил писклявый клоун.

Разбойник локтем двинул по полосатому колпаку, осаживая прыть деревянного Скарамуша.

– Ну, – разрешение прозвучало грубо, но Путник не оскорбился.

Старик благодарно поклонился оппоненту:

– Жажда крови – это путь самоуничтожения. Да-да, дорогой друг, даже отняв чужую жизнь единожды, семь раз умертвляешь себя. Убийца «однажды» есть жертва «семикратно».

Лук в руках Жака скрипнул, тетива натянулась до предела, медный наконечник стрелы коснулся костяшек пальцев левого запястья:

– Пугать вздумал?

– Знай, друг, – Путник и глазом не моргнул, – покушаясь на ближнего, покушаешься на Него, а Он есть бессмертие.

Клоун на поясе изловчился и ткнул колпаком локоть Разбойника, третья стрела покинула тетиву, чтобы тут же найти свою цель.

Глава 4

Жак дико захохотал, ящероподобное тело его скорежилось, когтистые пальцы сжались в кулаки, волосы ощетинились, а глаза выкатились из глазниц, багровые, пульсирующие, жуткие.

– Обычный эмоциональный всплеск, – спокойно отреагировал клоун на истерику хозяина, придерживая деревянной клешней свой колпак. – Убийца «наслаждается» содеянным, заполучив не только кошелек жертвы, но и все эмоции, что испытала она в момент смерти.

Утихомирившись, Разбойник встал на колени перед Путником и потянулся за стрелой, пробившей горло несчастного.

– Оставь ее, – предостерег клоун. – Она принадлежит теперь жертве, в качестве обмена за то, что ты забрал у нее.

– Нельзя брать? – удивился Жак.

– Иначе воспользуешься ею еще, – клоун сделал круглые глаза, подождал немного, а затем рассмеялся: – Да я пошутил, хотя люди любят оставлять себе шансы на повторное совершение глупостей и… подлостей. Можешь забрать, но эта стрела – принадлежность только этой Пустыни, в других краях ты будешь «мазать» ею.

Жак одернул протянутую руку:

– Как будем возвращаться?

– Как и пришли, – коротко ответил клоун.

– То есть мордой в песок? – Разбойник раздраженно повернул игрушку к себе.

– Именно, мой мальчик, – скрипуче пропел Скарамуш. – Именно.

Жак, оскорбленный подобным пренебрежительным отношением к собственной персоне, с размаха грохнул игрушку о песок, клоун исчез мгновенно, прямо на глазах.

– Черт, – пробурчал Разбойник, закрыл глаза и упал, как доска, лицом вниз на землю.

Болезненного столкновения, к которому приготовился Жак, не произошло, вместо этого все его тело неожиданно оказалось в воде, он едва успел сжать губы, чтобы не нахлебаться, и, инстинктивно сделав гребок вверх, вынырнул на поверхность озера в самом центре оазиса. Неподалеку болтался на волне клоун, широко растопырив руки и ноги, его недовольный голос вернул хозяина к действительности:

– Я уже весь мокрый, вытаскивай меня на берег.

Обратный путь по маршруту «колодец – каменоломня – дом» товарищи проделали в полном молчании, Жак раздумывал над произошедшим, а клоун – по причине общего онемения в физическом мире.

К обеду молодой Жаднофф спустился чернее тучи, он нарочито громко принялся тыкать вилкой в кусок жареной говядины и смачно чавкать, что всегда было невыносимо для ушей мадам Жаднофф.

– Жак, – обратилась она к сыну через некоторое время, когда терпению пришел конец, – прекрати вести себя как варвар.

– Не варвары ли поедали мясо убитых ими животных, как делаем все мы ежедневно, называя себя при этом образованными и интеллигентными? – язвительно заметил мальчик и вызывающе посмотрел на мать.

Та всплеснула руками от негодования, на помощь супруге пришел месье Жаднофф:

– Мы не умерщвляли эту корову, Жак, прошу учесть сей факт и извиниться перед матерью.

Театрально двигая челюстями (чтобы видно было с задних рядов), маленький наглец ехидно продолжил:

– Не убивали, это верно, но, поедая, поощряем убийства.

Месье открыл было рот возразить, но мадам положила руку на его запястье, и спор затих сам собой. После ухода Жака мадам шепотом сказала мужу:

– Тебе не кажется, что наш сын изменился?

Месье Жаднофф, вытирая салфеткой губы, покачал головой:

– И не в лучшую сторону, дорогая.

Мальчик сидел в старом кресле, единственной целой деталью которого была впившаяся в зад мебельная пружина, едва сдерживаемая от полного раскрытия полуистлевшей обивкой седалища, и размышлял о перипетиях судьбы, заведшей его сначала в каменоломню, а затем и дальше в поисках ускользающего и постоянно воскресающего Путника, причем с непонятной целью. Клоун сидел у него на коленях, Жак не стал вешать его на гвоздь, с каждым новым походом он, молчаливый здесь, но вполне приличный собеседник там, становился ему все ближе.

– Подсказал бы хоть что-нибудь, – посетовал юный путешественник, теребя рукой полосатый колпак Скарамуша.

Его поражала одна особенность деревянного товарища: каждая пустыня имела свой особый, неповторимый мир, меняющий и самого Жака, не только превращая его из семилетнего подростка во взрослого Разбойника, но и трансформируя само тело после каждого перехода, однако верный спутник, фигляр Скарамуш, никогда не менял своего внешнего вида, он был некоей константой. «Интересно, – подумал Жак, – если я лишу его одного глаза прямо сейчас здесь, появится он у него там?»

– Ну что, болван, ляжешь на операционный стол? – смехом спросил мальчик у куклы, та же, по обыкновенному своему поведению в проявленном плане, предпочла хранить молчание и была невозмутимо спокойна.

Однако стоило Жаку спустя всего лишь час шагнуть за дверь, что прятала в своих недрах пещера каменоломни, клоун обрел способность говорить, чем и не преминул воспользоваться:

– Прошу впредь, – возмущенно пропищал он, – не пытаться даже обсуждать какого-либо вмешательства в мою внешность, она неприкосновенна.

– Неужели, – усмехнулся Разбойник и вцепился железной хваткой в пятку болтуна. – Попробую дернуть.

– Ладно, ладно, ковбой, я пошутил, – замахал руками Скарамуш. – Но диплома пластического хирурга у тебя нет, по крайней мере пока, а посему довольствуйся стрельбой из лука по живым мишеням.

Жак рассмеялся:

– Я рад, что ты заговорил. Куда на сей раз побежит от меня Путник?

– В Ментал, – клоун засунул деревянные конечности в карман халата, так ему удобнее путешествовать при быстром беге хозяина.

– В Ментал?

– Это Четвертая Пустыня, место неприятное, даже страшноватое, но понятное, – хмыкнул Скарамуш и добавил: – Когда мозги имеются.

Спуск в колодезную трубу и прыжок в озеро прошли штатно, теперь, стоя посреди бубнящих новости песков Астрала, рептилиеподобный Разбойник, как обычно, не обнаружив мертвого Путника, раздумывал, где ему искать живого.

– Используй неразрывную связь между убийцей и жертвой, – подсказал клоун и вытянул полированную культяпку в направлении легкого дымчатого следа, тянущегося от Жака к горизонту, приблизительно на северо-запад.

– Спасибо, дружище, – криво улыбнулся Разбойник и, надавив на голову клоуна, целиком запихнул его в карман.

Встав на четвереньки (здесь эта поза была наиболее удобна), он, со скоростью, превышающей летящую на косулю пуму, ринулся в заданном направлении. Сперва обидевшийся на хозяина Скарамуш теперь, судорожно вцепившись в ткани халата всем чем можно, оценил такую заботу и выразил благодарность воплем «Стой» в тот момент, когда перед бешено несущимся хозяином неожиданно выросла стена от горизонта до горизонта. Бедняга Жак еле успел затормозить (в противном случае он размазался бы по плотному розоватому песчанику) и похлопал себя по карману:

– Еще раз спасибо. Куда теперь – направо, налево?

– Вперед, – клоун высунулся из халата. – Обогнуть стену невозможно, это замкнутый круг.

– Кто же так придумал, что за причуда? – вырвалось у Разбойника.

– Ты, – Скарамуш усмехнулся. – Ты так отстрелял рисунок этого мира на мишени.

Жак припомнил лист бумаги на чердаке и схему из семи кругов.

– А что это за стена?

Клоун со своего пассажирского места дотянулся до песчаника и постучал по нему пальцем:

– Это страх, между желанием, – он мотнул головой назад, – и мыслью, – теперь кивок вперед, за стену, – всегда находится страх. Преодолей страх – и пройдешь в Четвертую Пустыню.

– Страх перед жалким старикашкой? – воскликнул Жак и ринулся на стену.

Пройти сквозь это препятствие Разбойнику не удалось, он отлетел от стены и рухнул на спину, вытаращенные от удивления и боли глаза и огромная, во весь лоб гематома моментально проявились на его загорелой физиономии.

– Отличный результат, – загоготал клоун. – Самое главное – решение было принято быстро, молодец, малыш.

В бешенстве Жак выдернул насмешника из кармана и замахнулся для броска об стену.

– Я-то пройду, а вот кто объяснит тебе, как это сделать? – невозмутимо заметила говорящая кукла.

Разбойник мгновенно остыл:

– Почему у меня не получилось? Я не боюсь Путника.

– Речь не о Путнике, – клоун поерзал в кулаке хозяина, – а о Создателе.

– Между желанием и мыслью стоит страх перед Богом? – изумился Жак. – Не могу поверить.

– Создатель – это мерило всего, тут и комментировать нечего, – авторитетно заявил Скарамуш. – Душа любой помысел, любое деяние соотносит с Ним. Он встает между словом и делом, больше некому.

Разбойник затрясся, словно под ногами была не твердь, а сито в руках великана, застучал зубами, захрипел и вдруг завопил не своим голосом, видимо пытаясь заглушить совесть и разум:

– Я не боюсь Бога.

После чего сделал шаг и исчез за стеной. Клоун в его кармане осклабился и еле слышно прошипел:

– Чего и требовалось добиться.

Пустыня за стеной выглядела как обычная, земная: кругом, сколько хватает глаз, песок, мелкие камни, ветер, поднимающий буруны пыли, однако что-то напрягало сознание Жака. Приглядевшись, он понял – песчаный ландшафт был ровным и гладким подобно дну соляного озера, перекати-поле «выстроились» в шахматном порядке с идеальной точностью, и, если порыв ветра трогал одну колючку, остальные повторяли ее маневр, от места же, где находился Разбойник, за горизонт уходила «шоссейная дорога», будто начерченная по линейке.

– Она приведет тебя к Путнику, – довольным тоном промурлыкал клоун.

– Почему здесь все так… – Жак попытался подобрать нужное слово.

– Ровно? – Скарамуш смешно помотал головой: – Это же Пески Мыслей, если с ними все в порядке, то и вокруг – гармония.

– Больше похоже на плац, – возразил Жак и пошарил за спиной в поисках лука. Оружие оказалось на месте, но все тело, включая и голову, было утыкано иглами. На реакцию хозяина Скарамуш скептически заметил:

– Твои мысли сплошь черные.

– А стрелы? – забеспокоился Разбойник. – Где мои стрелы?

– Поищи среди иголок, – успокоил клоун. – Они на месте.

Изрядно исколов ладони, Жак обнаружил свой арсенал – четыре стрелы с потемневшими наконечниками.

– Туда? – он на всякий случай показал клоуну рукой на горизонт.

– Угу, – кивнул фигляр и забрался в карман.

Жак зашагал размашистым шагом (впрочем, перемещение в теле игольчатого шара ходьбой назвать сложно), понимая, что здесь, в Ментальном пространстве, кроме мышления как процесса, более ничего и не проявится, что Путник от него никуда не денется, да и не собирается, и встреча неизбежна, ведь «вышедшее из порта судно» уже знает координаты точки столкновения с айсбергом, когда его развеселые пассажиры «договорились» заранее, на тонком плане, утонуть непременно вместе.

Разбойник не торопился, одинаково причесанный шахматный пейзаж, не менявшийся час за часом, совершенно не смущал идущего к своей цели лучника. Периодически из кармана накидки высовывалась голова клоуна – оценить обстановку и сделать глоток свежего ментального воздуха – и снова исчезала в своей холщовой каюте.

Жак накачивал себя мыслью о грядущей встрече, он точно знал: пусти процесс мыслеобразования на самотек – и дорога, ровная и прямая, станет бесконечной, и только ярко и ясно оформленная сознанием задача притянет Путника к нему.

Знаешь, дружок, именно так все и случилось: казалось, путешествию не будет конца и края, но вдруг из ниоткуда прямо перед Разбойником вырос… додекаэдр то ли из стекла, то ли из слюды, то ли из грез, то ли из видений. Этакая прозрачная конструкция размером с двухэтажный дом, внутри которой в самом центре болтался абсолютно белый «морской еж», если бы не торчащие во все стороны иглы, здорово смахивающий на снежок. «Путник», – догадался Жак и не раздумывая, что совсем не характерно для этих мест, зарядил лук.

– Приветствую тебя, мой друг, – отправил мыслеформу белый еж своему черному «собрату». – Пока твое желание убить меня концентрируется в достаточную для физического исполнения форму, поговорим о… мысли.

Воображаемая тетива в сознании Жака растянулась до предела, выстрел на поражение давно определился в его ментальном поле, но, вопреки логике, он сказал (помыслил):

– Говори.

Белый еж озарился изнутри спокойным матовым свечением, а некоторые иглы ощетинились больше остальных.

– Твоя мысль об убийстве сидит сейчас на кончике стрелы, и кажется, что «груз» ее невелик, но она будет пробивать доспехи твоего сознания столько раз, сколько наконечников для стрел существует в мире. Ты прямо сейчас распылил эту мыслеформу по всем армиям и кузницам, и каждый раз, когда будет отливаться новое жало, тебе придется вытаскивать из своей пораженной души еще одну стрелу.

– Ты закончил? – разъярился Жак, и несколько игл в его шевелюре опасно побагровели.

– Мысль об убийстве пагубна, это замкнутый круг, – моргнул, как перегоревшая лампочка, белый еж, и стрела, намеченная Разбойником ему, беспрепятственно пройдя сквозь прозрачные стены, нашла свою цель.

Глава 5

«А ведь он был прав», – подумал Жак, когда белый еж рухнул вниз со своей невидимой паутины, а сердце Разбойника взвыло от жгучей боли, как будто стрела, пущенная во врага, вернулась, подобно бумерангу, обратно к хозяину. Возвращаться обратно через прохождение стены страха, ныряние в песчаный бархан и карабканье по полированному колодцу не было никаких сил, Жак напрягся и, заставив свои черные иглы засверкать антрацитом, выдал великолепную мыслеформу приблизительно следующего содержания: «К черту дорогу домой по пустыням, хочу сразу в каменоломню». Сказано… извини, дружок, задумано – сделано: моргнув, Разбойник уже в обличье мальчика стоял на дне каменной воронки с дымящейся от столь быстрого перемещения в пространстве куклой-клоуном.

«Работает», – удовлетворенно заметил он про себя и начал подниматься наверх.

Мы же, мой юный читатель, оставим пока нашего героя, тем более что ничего интересного по дороге домой с ним не случится, да и вообще, любой человек нуждается хоть иногда в некоторой приватности, и потратим несколько строк на рассуждения о мысли, сгенерированной и выпущенной на свободу посредством звуковой волны. Нам, живущим в плотном мире, кажется, и не без помощи везде сующего свой нос эго: нет ничего более потаенного, чем помыслы, роящиеся в голове, и, будучи не озвученными, оставаться им неузнанными никогда. Каменное, ничего не выражающее лицо карточного игрока – величайшее заблуждение самого картежника, загадка исключительно для сидящих с ним за одним столом.

Мысль, точнее, ее создание, оформление, причесывание, а иногда и искажение, есть процесс, подобный тому, как Создатель эманирует себя в Мир, распыляя собственное «тело» в виде частиц, одухотворяющих все, на что они «садятся». Самой близкой аналогией в физическом плане является «жизнь» звезды, отправляющей в окружающее пространство мириады собственных «детей». О чем это я? Ах да, когда ты, мой дружок, подумал, ну, например, о шоколадной конфете, то вожделенный образ разлетается вовне, как одуванчик от дуновения ветра, многократными (количество напрямую зависит от энергии, вложенной в мыслеформу) копиями, которые ищут и всегда находят себе подобных. Поэтому в мире растет статистика диабетиков самого раннего возраста. Это, конечно же, шутка, хотя…

Но вернемся к словам Путника: перед (так и вертится на языке слово «распятие») расстрелом убийца мыслью о насилии множит это самое насилии в мире, но отвечать ему придется за каждую частичку мыслеформы, им созданной.

Однако читатель, возможно, устал от пустой болтовни, а посему вернемся к Жаку, который к этому часу успел выспаться и, распахнув окно, любуется видами утреннего Шато Тьерри, впрочем, уже половина десятого, и для кого-то это уже день в разгаре. Взять хотя бы вихрастого мальчишку, что перемахнул через изгородь и вприпрыжку направился в самшитовый переулок, явно к выходу из города, где, по обыкновению, дежурит странный старик. Жак Жаднофф и подумать не мог, что прямо сейчас видит Жана Жувьера, вернувшегося из очередного похода и спешащего к Волшебнику Семи Морей в облике престарелого психа-регулировщика. Ирония момента заключалась в том, что энергетически воспользоваться обоими переходами одновременно невозможно, и, когда юный Жувьер находится в Семи Морях, столь же юный Жаднофф оказаться в Семи Пустынях никак не способен, но ни один, ни другой ни разу не испытали разочарования перед закрытой дверью (каждый перед своей). «Почему?» – спросит меня читатель. Все просто, они – антиподы, существа из одного «теста» и прекрасно, хоть и неосознанно, чувствуют друг друга.

– Жак, – дверь в комнату приоткрылась, на пороге возникла мадам Жаднофф, ее лицо, полное решимости и одновременно расстроенное тем, что она собиралась сказать, деформированное подобной дилеммой, вызвало у мальчика смех. – Жак, – мадам глубоко вздохнула и протиснулась внутрь, – нам надо поговорить.

– О чем, мам? – Жак поморщился и как ни в чем не бывало вернулся к просмотру уличной жизни.

– О твоих мыслях, – не сдавалась мать. – Сынок, скажи, о чем ты думаешь?

«Где-то это я уже слышал», – пронеслось в голове у Жака. Вслух же, неторопливо растягивая слова, он произнес:

– Если Бог против убиения одного другим, зачем Он вообще даровал такую возможность? – Мальчик взглянул на удивленную матушку и, усмехнувшись, зло добавил: – Вот о чем я думаю, мама.

– От кого же ты нахватался подобного, Жак? – пролепетала пораженная не столько заявлениями сына, сколько его тоном мадам Жаднофф, опустившись на стул в полуобморочном состоянии.

– От него, – Жак кивнул на лежащего у подоконника клоуна. – Ты сама мне его подарила…

Каменоломня – пустынное место, родители всячески пугают им своих чад в надежде, что те, из пустого любопытства, а то и от безделья, не станут соваться туда после подобных разговоров, сами же взрослые обходят каменный мешок по причине отсутствия в нем грибов, ягод и иных полезностей, а переломать ноги на базальтовых склонах без толку – дурное дело.

То, что ему надо к заветной пещере, Жак почувствовал явственно (мы-то, дружок, знаем, что Жан был занят Волшебником у дороги, а стало быть, переход в Мир Семи Морей-Пустынь свободен) и, оставив матушку в разбитом душевном состоянии, направился на поиски Путника в очередной раз. Привычный маршрут не доставил Жаку-Разбойнику особых хлопот: после холодного каменного носа клоуна на двери знакомая пустыня, где по своим же следам, превратившимся в почти натоптанную тропинку, он быстро добрался до колодца, легкий, скорый спуск, и темная змейка кармической связи не позволила пройти мимо оазиса с фруктовыми деревьями и хитрым озером, а в Третьей Пустыне возвышающаяся до небес стена страха, уже и не такая пугающая, без каких-либо затруднений пропустила путешественника сквозь себя. По ментальному «шоссе» Жак добрался до обломков додекаэдра за полдня, Путника, естественно, не наблюдалось, чертову экземпляру, как называл его Разбойник, всегда удавалось воскреснуть из мертвых, а ведь Жак потратил на него уже четыре стрелы.

– Не отчаивайся, – просипел висящий на поясе Скарамуш. – В колчане еще три штуки, можно слона завалить.

Дорога, прямая и ровная, уводила за горизонт, Разбойник криво усмехнулся:

– Отчаиваться надо не мне, а ему.

И, поправив лук за спиной, припустился вперед, обгоняя сухой ветер, переставляющий на обочинах ровные ряды колючек.

Через час спринтерского забега взору Жака открылась удивительная картина – дорога, по которой он несся, как возбужденный мустанг, упиралась в песчаный вихрь, этакое бешено вращающееся торнадо, не двигающееся при этом с места. У самого основания этой бушующей, орущей, воющей, втягивающей в свое чрево все подряд воронки преспокойно стоял… Путник, белый игольчатый комочек. Разбойник сорвал со спины лук и вложил стрелу, но не успел прицелиться – одуванчик шагнул в гудящую стену песка и скрылся из вида, до ушей незадачливого охотника долетела странная фраза: «Або офо».

– Чего? – прорычал Жак, тупо уставившись на торнадо, раскручивающее свое тело все сильнее.

– Глаз бури, – пояснил клоун, с интересом разглядывая буйство стихии.

– Чего? – снова вырвалось у Разбойника.

– Око урагана, болван, – не выдержал деревянный насмешник. – Он приглашает тебя внутрь.

Жак отрицательно помотал головой:

– И не подумаю.

– Обычное дело, – согласился клоун. – Не подумав, человек получает «причину».

– Ты о чем? – закидывая лук за спину, прищурился Разбойник.

– Внутри урагана, где «Або офо», все спокойно, там и находится Пустыня Причин, там и твой Путник, и да, он все еще ждет тебя. – Клоун подмигнул хозяину: – И твоей стрелы.

«Стоит ли верить безмозглой деревянной игрушке», – подумал Жак, а клоун сказал вслух:

– В обычном мире – нет, но мы сейчас в Ментале, на краю Причины.

Разбойник, трижды повторив про себя, что он полный идиот, зажмурился и шагнул в воющий до тошноты пылевой столб. Его крутануло всего один раз, после чего вокруг воцарилась зловещая тишина. Жак осторожно распахнул веки: руки, ноги, человеческие, сильные и крепкие, вернулись (вместо иголок) на место, и, что самое приятное, никаких прозрачных тканей и органов.

– Осторожно, – подал голос клоун, – под ногами зыбучие пески причин и событий, надо сказать, среда весьма подвижная.

Жак и сам почувствовал, что начинает медленно опускаться вниз, но при этом не испытывал ни малейшего страха, его внимание привлекли рукава собственной накидки, превратившиеся в подобие мягкого гибкого экрана, на котором он с удивлением мог разглядеть Шато Тьерри, свой дом, каменоломню, последний разговор с матерью, на левом лацкане запечатлелся выстрел в Путника и кровь на песке, а еще соседский мальчишка. Отвлекшись от просмотра фильма с самим собой в главной роли, Разбойник успел погрузиться в песок по пояс, ноги безжизненно болтались в гуще событий, пинавших, колющих и щекочущих за пятки.

– Эй, эй, эй, – завопил он во все горло, – так недолго и до…

– Встречи, – услышал Жак за спиной и с трудом смог повернуться в песочном бандаже.

Свесившись с сухопутного судна, сильно смахивающего на ковчег, руку Разбойнику протянул Путник. Выдернуть застрявший лук из песка Жаку не удалось. Признав фиаско, лучник раздраженно пробормотал:

– Позор, охотник превратился в жертву.

– Поиск жертвы здесь – это символ твоего ничтожества, слабости, нежелания спастись, – резонно заметил клоун, точнее, торчащая из кармана голова в полосатом колпаке.

– А по-моему, желание спастись – признак силы, – дружелюбно произнес Путник, не переставая протягивать руку погружающемуся в причину Разбойнику.

Жак бросил негодующий взгляд на Скарамуша, тот заговорщицки подмигнул, и «жертва» благосклонно приняла помощь «охотника», но стоило Путнику вытянуть оппонента из песочных объятий, как тот, выхватив лук, вонзил стрелу в сердце ничего не подозревающего спасителя. Старик вскрикнул и, свесившись через борт, глухо ударился головой о промасленные доски.

Разбойник с хищной улыбкой на лице схватил жертву за редкие волосы и приподнял голову – убедиться в смерти ненавистного Путника. На Жака остекленевшим взглядом уставился… сам Жак.

Опешив от увиденного, он прошептал:

– Я убил сам себя.

По борту ковчега пробежала строка наподобие той рекламы, что изобилует в витринах магазинов больших городов: «Ты причина собственной погибели».

Сколько удачливых охотников, дерзких грабителей, да и, что греха таить, великих воинов возвращались из походов «со щитом», неся на плечах королевского оленя, тугой кошелек с золотом или целые обозы добра из разграбленных стран, но чувствовали себя так, словно бы оказались «на щите».

«Принесет ли оно счастье?» – звучало в ушах Жака пророчество убиенного Путника в первом путешествии и перемежалось с восторженными реляциями Скарамуша «Вот это выстрел» возле борта ковчега, ощетинившегося разваливающимся шпангоутом. Он, уже не заботясь о последствиях, вошел обратно в рычащую, как центрифуга, стену торнадо, еле волоча ноги и хмурясь, безмерно добрел до стены страха и так же безразлично сиганул в ее объятия. Гнетущие мысли не отпускали Жака до самого оазиса, а на путь по песчаным холмам к колодцу Разбойник затратил столько энергии, что, оказалось, уже не способен подняться наверх по его гладкому жерлу. Выжитый как лимон, охотник улегся на дно и свернулся клубком, в этой мирной позе было много мальчика и совсем мало мужчины, Жак безвольно закрыл глаза и впал в забытье…

Клоун в полосатом бумажном колпаке с веселой размалеванной рожей сидит напротив в кресле-качалке, и… удивительно, но ростом он превосходит Жака в теле Разбойника.

– Ты интересовался у мамаши, малыш, отчего же Создатель придумал убивать людей? – он пристально смотрит в глаза и не моргает своими черными пуговицами.

– Я спрашивал, почему Он научил людей убивать друг друга, – поправляет Жак собеседника, морщась от его фамильярности.

– Пусть так, – снисходительно соглашается Скарамуш, подрастянув улыбку на лице. – Я поясню. Чтобы что-то возникло на месте покоя, а Создатель – это покой, нужно сотворить хаос из гармонии, а Творец – это гармония, посему-то Господь Бог вылепил Адама, и тогда абсолютную тишину нарушил вопль сына Божьего: «Мне скучно». Пришлось отпрыску подарить игрушку, Еву, и вот тут, на разности всего – и тела, и характера, и взглядов на мир, – и возникла… любовь. Казалось бы, что еще нужно Творцу, однако любовь – это то, что Он есмь сам, а Ему надобно не то, что Он, а наоборот, и тогда Создатель ввел в мир двух братьев, Каина и Авеля. Оба отличные парни, честно трудятся, почитают родителей, что характерно, «боятся» Бога, не лгут, не воруют, то есть, являясь плодами любви, творят гармонию и тишину. Круг замкнулся, равновесие восстановлено само по себе. Что делать Богу? Ему нужно создать ток, поставить одного выше другого, и Он, Великий и Вселюбящий, становится несправедливым к одному из братьев – Каин отвергнут Им, но Авель возлюблен. Вот как и зачем Создатель вложил инструмент убийства в руки человека. Несправедливость – главная причина всех бед и грехов, несправедливость в отношении, распределении и потенциале – движущая сила самопознания.

– Но это несправедливо, – восклицает Жак, не постеснявшись тавтологии.

– Еще как справедливо, – парирует клоун. – Стоит тебе осознать всеобщее равенство распределения – и Каин в тебе обернется Авелем, понять равенство отношений – и Ева соединится с Адамом в частицу Бога, принять душой равенство потенциалов – и встанешь подле Творца, отвергнешь все – я твой хозяин, а ты мой раб.

Жак вскрикнул и очнулся, стиснув игрушку в руке, он с силой впихнул клоуна в карман и полез наверх, полный сил, энергии и желания поскорее выбраться отсюда.

Глава 6

Как ни крути, но каждое путешествие оставляло в душе Жака глубокий, неизгладимый след, незаживающую рану, и выбраться из этого ментального каньона стоило неимоверных усилий, в основном умственных. Всякий раз, покидая каменоломню, сознание мужчины-разбойника сжималось до рамок мировоззрения семилетнего подростка, и «переварить» случившееся в пустынях всегда было сложно. Вот и теперь, погруженный в думы, Жак пропустил нужный поворот и оказался в другой части города. Чтобы вернуться к дому, нужно было сделать приличный крюк. Шато мирно спал – если бы не редкий лай собак, выяснявших меж собой отношения, да не скрип старинных фонарей на ветру, тишина осталась бы единственным спутником мальчика. Мягко ступая по мостовой, Юный Жаднофф поеживался – немного от холода, немного от страха – и сетовал про себя, что лук и стрелы бесследно исчезали при переходе в этот мир.

Проходя мимо дома с синей крышей и дурацким дымоходом, он услышал из-за зеленой ограды: «Я верю в вас, капитан». Фраза была произнесена голосом, явно принадлежащим маленькой девочке. «Где же ты его нашла, моря здесь нет, а Марну рекой-то не назовешь, так, сточная канава», – усмехнулся про себя Жак и, уже не останавливаясь, побежал домой, даже не подозревая, что «открыл» в эту минуту проход к Семи Морям бравому Капитану Жульеру.

Рухнув на кровать, Жак придвинул к себе клоуна и, глядя в ненастоящие бусины глаз, устало пробормотал: «Что бы ты сказал мне сейчас, деревянная башка? Наверное, спокойной ночи». После чего моментально уснул.

Оказалось, что «подельники» расстались ненадолго: вместо сладких грез, расслабления и упокоения мальчику явилась знакомая ухмылка безмерно растянутого рта, а деревяшка в полосатом колпаке снова обрела способность говорить, впрочем, как всегда, во сне.

– С чего ты решил, что я желаю тебе спокойствия? Нет, хозяин, ты выбрал путь падения, а его простым и спокойным не назовешь. – Рожа клоуна, ехидно подмигнув, продолжила: – Хотя то же самое можно сказать и про путь восхождения, но я не об этом. Ты, дружище, только что прошел мимо своего Авеля и не понял этого.

– Как это? – слышит Жак свой голос, но не детский, а взрослого человека.

– У каждого Каина поблизости Авель. – Клоун цокает нарисованным языком и кривляется: – А как же иначе?

– Мой Авель – это девочка, чей голос я слышал? – поражается Жак.

– Нет, – Скарамуш трясется от смеха. – Все бы тебе девочки, она – ножка весов, на которых вы балансируете, она – мостик, соединяющий два берега, разделенные рекой познания, она – глагол, связующий подлежащее и сказуемое, она…

– Довольно, – Жак взбешен. – Ты запутал меня.

– Тогда распутывайся сам, – клоун делает серьезную мину. – В Песках Ценностей.

Жак, на удивление, проснулся рано, родители не спешили подниматься в субботний день чуть свет, и мальчик решил пожертвовать завтраком, но поскорее разобраться с Каином, Авелем и Путником, желательно со всеми разом и желательно одной стрелой. Он выпрыгнул с порога дома в густой туман и знакомым путем, разгребая руками, словно брел по воде, густую взвесь, двинулся к каменоломне. Набор выученных наизусть действий – от поглаживания каменного носа до вхождения в гудящий жгут урагана – занял несколько секунд.

– Да ты научился обращаться со временем, малыш, – похвалил хозяина клоун и похлопал деревянными культяпками: – Браво, маэстро.

– Помолчи, – огрызнулся Разбойник, отпихивая прилипающие к сапогам события и внимательно вглядываясь в горизонт.

Он медленно поворачивался вокруг своей оси, пытаясь разглядеть хоть какую-нибудь зацепку. На северо-востоке (если солнце здесь ходит той же дорогой, что и на земле) ему показалось подозрительным темное пятнышко на фоне более светлых барханов, но, решив, что просто привиделось, Жак продолжил свое наблюдение дальше. Сделав полный оборот, он, не собираясь сдаваться, продолжил повторный осмотр местных красот, и опять, именно на этом месте, пятнышко проявилось вновь, да и пески причин подозрительно притихли.

– Решено, – сказал Разбойник вслух и бегом направился к северо-восточным холмам.

– И не напрасно, – поддакнул из кармана Скарамуш. – Опять браво, малыш.

Видимо, столь велика была жажда встречи, интерес охотника и страсть Каина, что песчинки причин уплотнялись под ногами Жака и он мчался не по зыбкой почве, а как будто бы по плотной, ровной дороге. Пятно заметно росло и никуда не двигалось, а Разбойник, поймавший кураж, все добавлял и добавлял. Приблизительно за полмили он понял, что невыразительное «пятно» – это пара верблюдов, которых держит под уздцы… Путник.

«Попался», – обрадовался Разбойник, на ходу снимая лук и доставая стрелу. В колчане осталась еще одна, последняя.

Он остановился футах в двадцати и прицелился. Путник, не обращая внимания на опасность, забрался на одного верблюда, приветливо помахал рукой, то ли издеваясь над Жаком, то ли приглашая его следовать за собой, гордое животное сделало шаг и… вместе с наездником исчезло в песке, но не растворилось, подобно облаку в жаркий полдень, не хлопнуло, как воздушный шар, усевшийся на колючку, а втянулось в землю, как будто в норе или яме некто могучий жадно всосал человека на верблюде своими бесконечными легкими.

Жак опустил лук:

– Как ему это удается, старому черту?

– Он вошел в переход Пустыни Ценностей, – подсказал клоун. – Посредством веры.

– Объяснил, – сплюнул Разбойник.

– Легче войти в царствие небесное верблюду через игольное ушко, помнишь? – Скарамуш поправил бумажный колпак, съехавший на высокий выбеленный лоб. – Верой в любовь прошел он туда, а вот и оно, ушко, – клоун мотнул головой в направлении песчаной ямки, куда столь эффектно удалился Путник.

– Мне что, тоже лезть на верблюда? – Разбойник растерянно взирал на животное, безразлично пережевывающее что-то пухлыми губами.

– Без него никак, – подтвердил клоун. – Подумай, во что ты веришь очень-очень сильно.

Жак уселся меж двух горбов, «корабль пустыни» с готовностью поднялся на ноги и развернулся к игле, торчащей из песка и весело поблескивающей на палящем солнце. Разбойник призадумался, перебирая в уме образы, за которые можно было бы зацепиться, но ничего не получалось, пока Разбойник не догадался обратиться к сердцу, которое было переполнено верой в собственную ненависть к Путнику. Неумелому наезднику не пришлось ничего делать, верблюд сам шагнул к игольному ушку и вынес седока, не успевшего и глазом моргнуть, на горячие пески Пустыни Ценностей. Окружающий пейзаж можно было охарактеризовать одним словом – «чистота». Прозрачность воздуха поражала, горизонт отодвинулся на много миль, а контуры самых далеких и мелких песчинок различались четко и явственно. Кстати, чистота самих песчинок превосходила все ожидания, Жак легко мог видеть на глубину до трех-четырех футов, словно находился не на тверди, а на поверхности воды. Пустыня была усеяна алмазами, самоцветами, золотыми самородками и прочими драгоценными безделушками, никому не нужными в этих краях и, следовательно, не представлявшими никакого интереса.

Разбойник было кинулся собирать сокровища, но клоун остудил его пыл в свойственной ему манере:

– Брось, малыш, не занимайся глупостями, этого добра здесь столько, что стоимость алмаза, вот хотя бы этого, весом в три – три с половиной тысячи карат, приравнена к обычному булыжнику в Шато.

Жак вывернул карманы и тут же почувствовал облегчение.

– Что же ценится в Пустыне Ценностей? – щурясь на нестерпимо яркое солнце, спросил он у Скарамуша.

– Вдохни-ка поглубже воздуха откровений, – посоветовал клоун и в качестве примера втянул деревянным носом изрядную порцию.

Жак, привыкший доверять спутнику в мире Семи Пустынь, повторил за Скарамушем. Через ноздри в его легкие вошло нечто, наполнившее Разбойника осознанием совершенного греха, выбора недопустимого, ощущением падения и привкусом крови на губах. Он сделал еще вдох, более глубокий и продолжительный, и руки охотника задрожали, Жак в своей собственной тени, распластанной на песке перед ним, явственно увидел черное сердце убийцы, маленькое, съежившееся, напоминающее паука.

Клоун, высунувшись из кармана накидки, верный своей мерзкой усмешке, пискляво произнес:

– Страшно предстать таким пред очами Его?

Воздух вокруг плавился от жары, а несчастного Жака трясло от озноба.

– Тогда отвернись от Него, – посоветовал клоун. – Всего дел-то.

Не думая, Разбойник резко отвернулся от своей тени. Сейчас, в Пустыне Ценностей, Жак Жаднофф выглядел как светоч, потушенный пламегасителем и помещенный в клетку, прикрытую сверху черной материей, а перед ним находился Путник – напротив, ярчайшая свеча в золотой оправе из дюжины лилий. Повинуясь привычке охотника, Разбойник схватил лук, но в Пустыне Ценностей оружие – несуществующая вещь, тетива отсутствовала за ненадобностью, как и наконечники у оставшихся стрел. Единственным злом, пусть и неразумным, неосознанным, здесь оставался сам Жак: он, взбешенный тем, что обезоружен, вытянул из колчана ореховый прут и с силой пронзил им свет среди лилий.

Голос Путника парализовал сознание Жака, столь высока была нота:

– Ты мог взять жизнь, но выбрал смерть.

Затем раздался резкий хлопок, и Разбойник оказался внутри темного круга на безупречно белом песке Шестой Пустыни.

– Кто я теперь? – оторопело прошептал он, услышав, как звякнул стальной колпак, опустившийся поверх черной материи его клетки.

– Ты – оазис неверия посреди бескрайней Веры, – радостно возопил Скарамуш. – Ты просто чудо.

– Я убил его? – голос Жака предательски дрожал.

– Нет, – ответил клоун и хотел добавить, что убить Путника невозможно, но решил не расстраивать хозяина: – Но у тебя осталась еще стрела.

– Мне надо отдохнуть, – коротко бросил Разбойник и направился к верблюду, все это время спокойно ожидавшего седока.

– А ты уверен, что пройдешь? – крикнул клоун, упав от резкого толчка на дно кармана.

– Веры во мне хоть отбавляй, – уверенным тоном откликнулся Жак и уселся меж горбов.

– Веры во что? – язвительно промычал Скарамуш, весьма довольный шестым путешествием хозяина.

– В то, что я убийца, – прорычал Жак, и верблюд легко вошел в игольное ушко.

Глава 7

Пересекая Пустыни в обратном направлении, Разбойник хранил тяжелое молчание на фоне не перестающего работать языком клоуна. Скарамуш рассыпался в похвалах и восторженно превозносил подвиги, совершенные хозяином, использовавшим уже шесть стрел, и все без промаха. К концу путешествия Жак твердо решил стереть надоевший ему рот сотоварища по возвращении в Шато.

Несмотря на всю помощь и, главным образом, разъяснения устройства Мира Семи Пустынь, болтовня деревянного спутника хуже песка набивалась в уши и мозги, засоряя и без того помутненное последними событиями сознание Жака. Он стал догадываться, что столь легко совершенное им убийство на плотном плане имело весьма серьезные последствия во всех Пустынях, а возможно, и готовилось заранее в их песках, дабы выпущенными из каменоломни фантомами побудить его оболочку ко грехопадению.

Вот только что первично? В эти гнетущие рассуждения безапелляционно вмешивались победные реляции Скарамуша, театрально восторгавшегося смелостью, силой и меткостью Жака, не давая течению мыслей свободного плавного хода. Выбравшись из полированной трубы колодца на поверхность Первой Пустыни, Разбойник раздраженно швырнул клоуна обратно, в чернеющее жерло, сопроводив полет товарища одним словом: «Надоел», и быстро зашагал к пещере с «носатой» дверью.

Скарамуш, грохнувшись о каменный пол, преспокойно поднялся на ноги и трусцой направился в направлении оазиса, недовольно пробурчав под нос:

– Подожду малыша на седьмом уровне.

Выскочив из пещеры на дне каменоломни, Жак Жаднофф снова дал возможность, сам того не подозревая, Жану Жувьеру войти в Седьмое Море, но ты ведь не забыл, дружок, что время в тех краях ведет себя несколько иначе, чем в благословенном Шато Тьерри, посему не успел еще наш герой подняться на край каменной воронки, как жгучее желание вернуться непременно сейчас, немедленно, забрать брошенного «друга», может, даже извиниться перед крашенной рожей, ехидной до беспредела, но такой родной, обуяло мальчиком, и он, словно и не было дикой усталости, ловко перепрыгивая острые осколки базальта, понесся вниз.

Капитан Жан Жульер только-только воспылал ангельскими крылами, а Жак уже был возле каменного клоуна и по привычке небрежно щелкнул его по носу. Дверь в Мир Пустынь осталась неподвижной, мальчик удивленно потрогал нос еще раз – ничего, он гладил, чесал, бил ногой и даже целовал щебенистый шарик, торчащий из двери на уровне глаз, – клоун, вырезанный в камне, не желал открываться, и улыбка на его физиономии казалась Жаку совсем уж нахальной. Спустя полчаса безуспешных попыток договориться с каменным истуканом вконец обессиленный и расстроенный мальчик опустился на землю, прислонился к проклятой двери и уснул.

Жак попытался открыть глаза, но, как только веки разошлись в узкую щель, внутрь всего его существа хлынул немыслимой яркости свет, он снова зажмурился, застонав от физической боли в сердце.

– Седьмая Пустыня, дружок, – услышал он знакомый скрипящий голос. – Не шутка, открывай постепенно, моргай почаще – и привыкнешь.

– Мне больно, – прохрипел Жак, повторив попытку. – Не глазам, в груди.

– Это потому, что ты падший ангел, – «дружелюбно» усмехнулся клоун. – Ладно, помогу тебе.

Жак услышал характерный звук и ощутил влагу на веках.

– Ты плюнул мне в лицо? – с возмущением вскричал он, чувствуя, как гнев разливается по телу, рука сама потянулась за оружием.

– Очков здесь нет, – спокойно ответил Скарамуш. – Можешь открывать, моя слюна защитит.

Жак осторожно приоткрыл веки: все вокруг слепило, но в приглушенном свете, терпимо, – клоун не обманул.

– Где мой лук? – Разбойник не мог нащупать на спине «верного товарища».

Вместо ответа Скарамуш, а выглядел фигляр теперь как игрушка не из дерева, но угля, протянул Разбойнику маленькое зеркальце – внутри золотой оправы в виде змеи на Жака смотрел черный как смоль ангел.

– Твой лук, – хмыкнул довольный произведенным эффектом (Разбойник встал в ступор) клоун. – Это твои крылья теперь, шесть стрел, выпущенных в чужие сердца, – это шесть перьев, по три на каждое…

– А седьмая? – прервал самодовольную декламацию Скарамуша Жак. – Где последняя стрела?

– Он скажет, – злобно бросил клоун и кивнул антрацитовой башкой в сторону.

Жак оглянулся: Седьмая Пустыня представляла собой чистый, белый лист, безупречную работу прачки, вложившей всю душу в постирушку, вечерний надой альпийской коровы, выпасенной на самых сочных склонах, блеск первого молочного зуба непорочного младенца, и на этом не тронутом грехом полотне выделялся сияющий человек в белоснежных одеждах, задумчиво восседающий на «сахарной голове» камня.

– Это Путник, – воскликнул Разбойник и попытался взмахнуть своими крылами.

– Это Иисус, – поморщившись, поправил клоун. – Тебе не летать, а только ползти к нему.

– Ты со мной? – спросил с надеждой Разбойник.

– Мне и не подползти, – загадкой ответил Скарамуш и на всякий случай отошел в сторону, подальше.

Жак сделал шаг, ноги его подогнулись, и он, сильный и беспощадный разбойник, на четвереньках пополз к сияющему человеку.

– Ты Иисус? – Жак с трепетом произнес имя Бога, глотая сверкающую пыль у его ног.

– Я Путник, – ласково ответил Иисус. – Сорок дней я жду тебя на этом камне, Жак.

– Но мой клоун… – начал было Разбойник, чувствуя небывалое смятение, трепетание сердца и жалость к самому себе.

– Твой друг уже подходил ко мне, – прервал Жака Путник-Иисус. – Наш разговор не увенчался успехом.

– Я хотел спросить, – Жак не мог удержать дрожь в голосе, – где моя стрела, седьмая?

Иисус мягко, почти по-отечески улыбнулся, от его тела шел нестерпимый жар, но Жак не хотел уходить без ответа.

– Она все еще при тебе, это твой выбор.

– Мой выбор? – слюна клоуна, видимо, высохла, и Жак уже не мог выдерживать испепеляющего взгляда собеседника.

– Идти к Богу – не лгать себе, – Иисус прикоснулся ладонью к груди. – Или идти против Бога, погружая себя в иллюзию.

– Если я выберу отвернуться, как мне выйти отсюда? – задумчиво произнес Жак уже с зажмуренными веками.

– Так же, как и вошел, – голос Иисуса разлился по всей Пустыне. – Через врата сна…

Клоун, наблюдающий за беседой издалека, силился разобрать, о чем говорили белый и черный существа, но их голоса звучали для его деревянных ушей слишком высоко, вроде комариного писка. Он, приведший сюда тайными замысловатыми тропами подопечного, с нетерпением ждал результата, и все, что увидел, поразило его.

В руке Разбойника появилась черная стрела, она нелепым чужеродным стержнем выделялась даже в его антрацитовых пальцах, не говоря уже о белоснежном пейзаже вокруг.

– Вонзишь в него – убьешь себя, – завопил что было мочи Скарамуш, рванувшись к хозяину, но тут же, обжегшись, отскочил на место.

Жак, выбравший этот путь, поднял руку со своим оружием и опустил ее на белое существо…

Эпилог

Мадам Жаднофф поднялась в комнату сына. Жак распластавшись лежал на кровати, подушка валялась на полу, одеяло сбито в комок в ногах мальчика, клоун, деревянная игрушка, купленная ею в ближайшей лавке, вольготно расположился на курчавой шевелюре сони, а к изголовью приставлен старый лук, место которому давно на помойке, а не на чердаке, не говоря уже о спальне.

– Жак, пора вставать, – мадам ласково погладила сына по плечу и сняла с головы кривляку Скарамуша.

Мальчик открыл глаза:

– Мама, я разговаривал с Иисусом.

– О, – женщина улыбнулась. – И что же сказал тебе Бог?

Жак наморщил лоб, вспоминая, облизал пересохшие губы и, обняв мать, прошептал:

– Не кажется ли тебе, дружок, что, по сравнению со Вселенной Отца, мир твоего эго, где сияет только одна звезда, то есть ты, слишком мал? Возлюби ближнего, вот что позволит тебе расшириться, а до каких пределов – зависит только от тебя.