Kitobni o'qish: «Великие сражения Востока»

«Ex oriente lux», или опыт войны на Древнем Востоке

Есть одно любопытное совпадение в истории цивилизаций, создавших облик современного мира. Все они начинались с войн, которые затем обрастали эпическими преданиями. Эпосы, в свою очередь, являлись базовыми для культуры текстами: многие поколения обращались к ним не только как к литературным памятникам, но и как к своеобразным учебникам по политике, религии и военному делу.

Классическая цивилизация Греции и Рима возводит свое основание к Троянской войне. Греки боготворили «Илиаду» и «Одиссею», но и римляне полагали, что их предки – троянцы, бежавшие во главе с Энеем из горящего города. Для Ветхого Завета такого же рода событием является вторжение израильского племени под началом великого воителя Иисуса Навина на территорию Палестины. В Индии до сих пор считают боговдохновенным эпос «Махабхарата», центральным событием которого является 18-дневная битва на поле Куру. Наконец, в Китае одним из самых значительных событий, отраженных в древнейшем поэтическом сборнике «Книга песен» («Ши цзин») была битва при Муе, когда восставший клан Чжоу одержал победу над армией жестоких правителей Инь, что радикально изменило течение китайской истории.

Все эти сражения, судя по всему, имеют исторические прототипы. Историчность битвы при Муе вообще не подвергается сомнению; она датируется 1122 или 1057 годом до н. э. Троянская война, несмотря на все сложности археологического подтверждения этого события, вероятнее всего, тоже являлась реальным эпизодом средиземноморского переселения «народов моря» в XII–XII веках до н.э. Тогда же (рубеж XIII–XII веков до н.э.), скорее всего, совершались походы израильских племен во главе с Иисусом Навином.

Более всего проблем с датировкой битвы при Курукшетре. Согласно индийской эпической традиции, она произошла в начале «кали-юги» – «железного века», последней эры в истории мироздания, после которой наступит эпоха великого обновления. Кали-юга началась примерно за 3000 лет до Рождества Христова. Однако мы знаем, что индо-арии, носители мифологии, легшей в основу «Махабхараты», проникли на территорию Индостана лишь в середине второго тысячелетия до н. э. Поле Куру – одно из достопримечательностей современной Индии – находится в 160 км к северу от Дели. Следовательно, исторический «прототип» битвы при Куру должен был произойти не раньше XII–XI веков до н.э. – именно тогда индо-арии наконец добрались до окрестностей Дели.

Разброс датировок великих войн древности в два столетия (XIII–XI века до н.э.) не должен нас смущать. С точки зрения «больших цифр» истории эти события произошли в одну эпоху. Данное обстоятельство только подчеркивает общую судьбу основных евразийских цивилизаций – христианской и мусульманской, в основе которых лежала история античного мира и древнего Израиля, а также индийской и китайской.

Однако войны в человеческой истории начались не с этих трех эпических событий. Цивилизации Европы, Индии и Китая имели своих предшественников – по большей части полузабытых. Два года назад в Сирии археологи обнаружили остатки города примерно V тыс. до н. э., который был взят штурмом неизвестными врагами. При этом оборонявшиеся уже обладали определенными навыками защиты своего поселения – были найдены каменные и глиняные снаряды, которые использовались для метания из пращей.

Эти доисторические войны укрыты плотной завесой прошлого: никакие археологические методы не смогут восстановить их историю. Но затем на исторической арене появляются цивилизации, обладающие развитой письменностью – прежде всего месопотамская и египетская. Первыми их героями становятся князья-вожди, подвиги которых фиксируются в эпических преданиях. Это был период войн ради славы и добычи, а не широких завоевательных кампаний в духе Тутмоса III или Кира Великого. В европейской традиции данной эпохе соответствует троянский цикл мифов.

В третьем тысячелетии до н. э. ситуация стала резко меняться. Мы не знаем подробностей войн, которые велись за объединение Нильской долины, но когда Верхний (Южный) Египет поглощал Нижний (Северный), армии победителей должны были стать многочисленными, а война – целенаправленной, делом не только правящего аристократического клана, но всего государства. Та же ситуация повторилась в Месопотамии в середине третьего тысячелетия до н. э. Здесь создателем массовых армий, скорее всего, был Саргон Древний, царь Аккадского государства, создавший первую «мировую» империю, простиравшуюся от Персидского залива до Средиземного моря. Его многочисленные войска, главным образом легковооруженные, оказались сильнее профессиональных, но небольших храмовых дружин, которые являлись костяком вооруженных сил шумерских городов-государств.

Скифский охотник стреноживает лошадь. Изображение на вазе из Чертомлыка. Низкорослая степная лошадка внешним видом напоминает лошадь Пржевальского

Возникновение обширных держав, подобных египетской или аккадской, стало причиной того, что война превратилась в продолжение государственной политики, как спустя многие века сформулирует Клаузевиц. Там, где эти державы граничили с племенами, находившимися на более ранней стадии государственного развития, возникали экзотические военные ситуации, когда племенные ополчения пытались подражать профессиональным армиям. С другой стороны, в ряде случаев именно «варварские» племена научали территориальные державы новым военным технологиям. Примером подобных заимствований могут быть гиксосы, в XVII веке до н. э. потрясшие государственные основы Древнего Египта. Их «ноу-хау» стали боевые колесницы, запряженные лошадьми. После гиксосов подвижные боевые подразделения, составленные из колесниц, появляются во всех ближневосточных армиях, и мы знаем об их массовом применении во время знаменитой битве при Кадеше между египетской и хеттской армиями (1284 год до н.э.). Колесницы играли важнейшую роль и в Китае – например, во время упоминавшейся уже нами битвы при Муе и в следующей эпохе Чжоу.

Другим очевидным примером влияния «варварского» окружения на оседлые цивилизации становится распространение кавалерии. На Ближнем Востоке она как массовое явление возникает VIII–VII веках до н. э. Появление конных воинов (отдельные изображения которых встречаются, впрочем, и в более ранний период) связано с приходом в Предкавказье киммерийских и скифских племен. Спустя столетие конницей обладали все – от фессалийских городов в Греции до Лидийского и Персидского царств. Несколько позже Великая Степь, эта уникальная посредница между западной и восточной частями Евразии, принесет моду на конницу на китайские границы.

Первыми конными жителями степей, с которыми сталкивались древние китайцы, стали юэчжи, индоевропейское племя, добравшиеся в середине первого тысячелетия до н.э. до среднего течения Хуанхэ. Скорее всего, они и были настоящими властелинами степи к северу от китайских границ, пока в конце III века до н.э. их не сменили племена хунну. Под влиянием юэчжей государства северной части Поднебесной (Вэй, Чжао, Янь, Цинь) начали создавать конные подразделения. В эпоху Борющихся Царств, закончившуюся в 221 году до н.э. победой государства Цинь, эти подразделения используются все более активно. Однако самая настоящая революция в военном деле началась при династии Хань (правила с 205 года до н.э.), когда Поднебесной пришлось решать колоссальные проблемы на северной границе, вызванные давлением хуннов. Перестройка военного дела Китая привела к тому, что эпоха колесниц ушла в прошлое.

Дольше всего колесничные войска как важная составляющая вооруженных сил сохранялись в Древней Индии. Когда Александр Македонский вторгся в Пенджаб, местные информаторы сообщали ему о могущественном государе, правившем в долине Ганга и обладавшем огромной армией, в том числе двумя тысячами колесниц. Этим правителем являлся Дхана Нанда, последний представитель династии Нандов, объединившей огромные территории на севере и востоке Индостана. Так и не сразившись с североиндийской империей, Александр вернулся в Вавилон. Но победитель Дхана Нанды, Чандрагупта, имел армию, собранную в долине Инда и составленную уже по македонскому и ирано-сакскому образцу.

В итоге запряженные лошадьми колесницы, в середине второго тысячелетия до н. э. изменившие манеру ведения боя всех цивилизаций от Египта до Дальнего Востока, оказались на задворках военной истории. Конечно же, неоднократные попытки реанимации колесничих войск зафиксированы и после «конной» революции VIII–VII веков до н.э. Так, персидский царь Дарий пытался атакой серпоносных колесниц разорвать строй македонской фаланги при Гавгамелах (331 год до н.э.). Однако это сражение стало последней «генеральной» битвой персидской армии; отсюда можно сделать вывод, что использование колесниц Дарием III было не следствием некой длительной восточной военной традиции, а актом отчаяния.

При помощи особым образом устроенных колесниц римляне пытались справиться со слонами Пирра Эпирского (сражение при Аускуле, 278 год до н. э.), однако потерпели неудачу. Серпоносные колесницы пытались использовать против римских легионов эллинистические правители – Антиох Великий при Магнесии (190 год до н.э.) и Митридат Евпатор при Херонее (86 год до н.э.). Оба эти сражения демонстрируют нам, что у «цивилизованных» народов колесницы превратились в экзотический вид вооруженных сил, который в больших войнах применялся лишь как специфическое орудие против определенных подразделений противника – и практически всегда безуспешно.

Там, где конные войска еще не заняли доминирующее положение, колесницы сохраняли свое значение вплоть до встречи с регулярными армиями развитых государств. На западе они имелись у кельтов – в частности, британских, вплоть до завоевания Британии римлянами. На юге Индии колесничные войска встречались еще в первые века нашей эры.

«Варварские» открытия и технологии быстро усваивались развитыми государственными цивилизациями (которые в большинстве случаев были оседлыми). Колесницы, конница, железное оружие и доспехи делали армии оседлых держав все более могучими и опасными. Оружие не хранилось «до лучших времен». Древние правители прекрасно понимали, что меч, остающийся в ножнах, ржавеет быстро.

Первые известные нам масштабные и «правильные» войны велись на территории Месопотамии во времена Аккадской державы, а также после ее распада. К сожалению, у нас имеются крайне скудные сведения о непосредственном тактическом уровне военных действий, о ходе многочисленных битв, характере конкретных осад, стратегическом планировании великих завоевателей II тысячелетия – вавилонского Хаммурапи, хеттского Суппилуилумы и ассирийского Тиглатпаласара I. Успехи военно-политических деятелей описываются в династических хрониках, в более или менее обширных самовосхвалениях, но сугубо военная техника их побед не становится предметом интереса составителей подобных текстов.

С этой точки зрения мы куда лучше информированы о военном деле в Египте второго тысячелетия до н. э. В эпоху Среднего царства Египет выходит из своего – отчасти вызванного географическими условиями – внешнеполитического затворничества и начинает походы в земли, лежащие к югу от Первого порога Нила, а затем и на Синай. Слава такого правителя, как Сенусерт III (1878–1839 годы до н.э.¹), продвинувшего границы Египта до Третьего Нильского порога, перешагнула границы его родины. Именно он стал прообразом мифического фараона-завоевателя Сесостриса, который, по словам греческих историков, подчинил не только Нубию, но также Азию и Европу.

Благодаря подробным документам, составлявшимся при египетском дворе, мы знаем историю освободительной войны против гиксосов, возглавленной фараоном Яхмосом, а также длительный период завоевательных войн Нового царства в регионе Ханаана и Сирии. Этой темы мы коснемся ниже на примере битвы при Мегиддо (1457 год до н.э.) – едва ли не первого в истории сражения, о котором нам известны и стратегические, и оперативно-тактические подробности.

Армия Нового царства является профессиональной и возглавляется профессиональными специалистами-офицерами. Со времен Яхмоса создаются военные арсеналы, система обучения войск, появляется военная разведка. Доспехи перестают быть достоянием лишь военачальников; отныне и колесничие, и линейная пехота имеют защитное вооружение. Египтяне научаются преодолевать протяженные пустынные пространства между дельтой Нила и плодородной частью Ханаана, используя целую цепь баз. Пехотные и колесничные подразделения формируют отдельные «полки», особенно хорошо известные из описания битвы при Кадеше. Возможно, происходит деление на гарнизонные части и полевую армию.

Новое царство сохраняло гегемонию в Леванте в течение двух с половиной столетий. Крушение великодержавного Египта Рамсесидов произошло в результате совпадения сразу нескольких исторических обстоятельств. Удержание господства в Леванте и Нубии требовало многих усилий и распыляло египетские войска по двум чрезвычайно удаленным друг от друга стратегическим регионам. Еще один внешний враг египтян – ливийцы, жившие в пустыне к западу от дельты Нила, оказывали давление лишь периодически, однако и здесь приходилось держать боеготовые подразделения.

Между тем главная угроза пришла с моря. В конце XIII века до н.э. начинается охватившее значительную часть Европы и Передней Азии великое переселение народов. В Египте оно известно под названием нашествия «народов моря». Преимуществом пришлых племен было не только наличие кораблей (египтяне в то время не знали настоящих мореходных судов). Есть свидетельства, что пришельцы использовали железное оружие. Сохранившиеся изображения воинов «народов моря» показывают тот тип вооружения, который в дальнейшем развивался на западе Малой Азии и в Греции.

Разрушив традиционные государственные культуры Малой Азии, «народы моря» двинулись на юг вдоль сирийского и ханаанского побережий. Некоторые племена остались в завоеванных землях, примером чему являются филистимляне, обосновавшиеся в захваченных ими у египтян Газе и Аскалоне. Другие двигались дальше. Атаки со стороны Средиземноморья, которые активно поддержали ливийцы, разрушили экономическую жизнь Дельты. Хотя фараон Рамсес III в 1173 году одержал над пришельцами убедительную победу, Египет потерял значительную часть внешних владений, а его экономика была ослаблена.

Великолепно сохранившийся образец скифского кожаного доспеха VI века из коллекции Метрополитен-музея в Нью-Йорке

Но находки египтян в организации военного дела оказались подхвачены месопотамскими государствами. Прежде всего нужно выделить новоассирийское царство X–VII веков до н.э. Хотя Ассирия и до этого знала периоды подъема, лишь в поздний период своей истории она превратилась в мировую державу. Ассирийские цари Ашшурнасирапал II, Тиглатпаласар III, Саргон II, Синаххериб, Ассархадон постоянно совершенствовали армию, в организации которой имелись черты, сближающие ее с военными традициями Нового царства.

Ассирийцы использовали профессионально подготовленные войска – прежде всего одетую в доспехи линейную пехоту, которая была обучена сражаться как развернутая по фронту, так и в строе колонн. Эта пехота вооружалась копьями, щитами и луками, что позволяло ей вносить дезорганизацию в ряды соперника еще до начала рукопашной схватки. На смену колесницам в последний период ассирийской истории пришла конница, удивительно быстро вошедшая в военный быт месопотамской империи. Ассирийцы строили военные арсеналы, имели части специального и инженерного назначения, вели разведку на территории противника и непосредственно перед сражением. Внутренняя структура их армии основывалась не на племенном или сословном делении, а на тактических принципах. Ассирийские отряды могли совершать сложные маневры, обходя противника с флангов, а взаимодействие между родами войск было на высоком для того времени уровне. Если говорить, у кого древние эллины учились военному делу, то это именно поздняя Ассирийская империя. В частности, возможно, у ассирийской армии была заимствована идея фаланги – строя тяжеловооруженных пехотинцев, который греки довели до совершенства.

Хотя ассирийские цари свято верили во многие предрассудки – например, военные действия должны были санкционироваться богами, и без получения благоприятных предзнаменований или астрологических прогнозов война не начиналась, – тем не менее ассирийскую военную машину следует назвать самой передовой из существовавших в те века. Именно она позволила ассирийцам подчинить не только Верхнюю, но и Нижнюю Месопотамию, захватив Вавилон. Сирия и Ханаан также оказались под их властью. Ассирийское владычество – пусть на более короткое время – испытали Египет и Элам, запад Ирана и восток Малой Азии.

Существует многочисленная литература по поводу географии и последовательности походов ассирийцев – благо записей, оставленных в архивах царственных завоевателей, найдено предостаточно. Однако, как и «документы» предшествовавших месопотамских империй, ассирийские источники не фиксировали особенностей тактических построений и хода битвы. В результате величайшие победы над вавилонянами и эламитами, сирийцами и владыками Урарту известны нам лишь в «назывном» порядке. Мы знаем о продолжительности сражений, об их кровавом характере, имеем полные реестры потерь противника и добычи ассирийцев. Но описаний, подобных египетскому тексту, посвященному победе при Кадеше, нет. Вся имеющаяся у нас информация разочаровывающее скудна даже в случае такой эпохальной битвы, как та, что случилась в 691 году до н.э. при Халуле, когда ассирийскому царю Синаххерибу противостояло объединенное халдейско-эламское войско.

Лишь греческие писатели приподнимают завесу над сражениями последующих владык Передней Азии – Нововавилонской и Персидской империй, но их войны входят в орбиту истории античного (греко-римского) мира.

История «регулярных» войн на Индийском континенте начинается не раньше VI века до н.э. Именно тогда в долинах Инда и Ганга складываются первые классические государственные образования, через перевалы Афганистана начинаются контакты со среднеазиатским миром, а затем и с Персией. В позднейшие времена было составлено немало преданий о войнах первых индийских государств – Магадхи, Кошалы, Гандхары и других (всего известно о 16 таких «первогосударствах»), однако все они написаны на основе легендарного материала и насыщены реалиями из более поздних периодов. Это связано с особенностями древнеиндийской историографии, достаточно поздно занявшейся записью устной традиции, в результате чего военная история ранней Индии нам известна плохо.

В военной организации древнеиндийских ополчений долгое время центральную роль играли кшатрии («князья» или «воины»). Кшатрии составляли особое военное сословие («варну»), которое обладало полнотой политической власти. В легендарной индийской истории важнейшим элементом сражения являлись поединки между героями-кшатриями, которые порой решали исход битвы. Постепенно в войска привлекаются и другие сословия, появляются наемники, армии становятся массовыми. Однако вплоть до Высокого Средневековья кшатрии составляли ядро вооруженных сил.

До нас дошли лишь отдельные факты об исторически достоверных войнах последних столетий до нашей эры – вроде рассказа о разрушительной борьбе третьего царя династии Маурьев, Ашоки, против государства Калинга в 260 году до н.э., когда, по словам самого Ашоки, было убито более 100 000 человек и взято в плен более 150 000. Для индийских историков эта война является классическим примером тотального подавления противника – кстати, по преданиям, именно ее ужасы привели царя Ашоку к буддийской вере.

Об индийских армиях и их тактике той эпохи можно судить также по сражению Александра Македонского с пенджабским царем Пором на реке Гидасп (326 год до н.э.). Ядром армии Пора были боевые слоны и десятки тяжелых колесниц, на которых опирались многочисленные легковооруженные пехотинцы и конница. Александр Македонский последовательно вывел из строя вражеские колесницы (конница тут же бежала под защиту слонов), а затем опрокинул боевой порядок «элефантерии». Несмотря на то, что македоняне уже видели слонов в персидской армии, на поле боя с этими животными им довелось столкнуться впервые. Впечатление оказалось настолько сильным, что,начиная с этого момента слоны становятся обязательным атрибутом эллинистических, а потом – карфагенских армий.

Новации в древнеиндийских армиях возникали в результате контактов с греко-македонскими, а во II веке до н. э. – греко-бактрийскими завоевателями. Особую роль в формировании раннесредневековой индийской армии сыграли пришельцы из Средней Азии – племена шаков (т.е. саков – восточных родичей скифов), одно из которых создало огромную по тогдашним меркам Кушанскую империю (I–III века н.э.). Их потомки, натурализовавшиеся в Индии, впоследствии дали начало средневековой военной касте раджпутов.

Если цивилизации древнего Ближнего Востока и Центральной Азии не оставили нам теоретической военной литературы, то в Индии достаточно рано начинает возникать военная мысль. В первые века нашей эры появляется несколько канонов, в которых обсуждаются государственные и военные вопросы. Самые известные из них – «Законы Ману» и «Артхашастра». И в том, и в другом сочинении подводится опыт войн ранней истории Индии, формулируется настоящий кодекс поведения героя на поле боя – и в то же время даются советы, которым позавидовал бы сам Макиавелли.

История военного дела Древнего Китая, а также ранняя китайская военно-теоретическая мысль достаточно подробно описаны в первой статье настоящего сборника (о битве у Красных скал), поэтому мы ограничимся лишь несколькими моментами. Военные традиции Поднебесной долгое время развивались самостоятельно, вне контактов с другими развитыми цивилизациями. Уже при первой исторической китайской династии Шан/Инь (XVI–XI века до н.э.) был введен территориальный принцип набора в армию, однако основой территориального деления являлась клановая система, и каждый из отрядов представлял какое-либо подвластное племя или клан. Один из таких кланов – Чжоу – и захватывает власть после битвы при Муе.

Войны с варварскими племенами, происходившие в эпоху Чжоу, чаще всего были успешны для китайцев и привели к значительному территориальному расширению государства. Однако раздробленность, которая нарастает в Чжоу с VIII века до н.э. и была вызвана, помимо прочего, сохранившимся клановым характером власти на местах (даже если владыкой над неким округом становился представитель правящей династии, он быстро превращался в представителя местных клановых объединений), приводит к тому, что возникают частые внутричжоуские войны.

Постепенно формируются семь государств, которые будут главными персонажами эпохи «Борющихся царств». При этом некоторые из них, по мнению самих же древних китайцев, имели «полуварварский» характер, унаследовав отдельные стороны военного дела от завоеванных или пограничных племен. С этой точки зрения самое западное, граничившее с Тибетом и Степью, царство Цинь оказалось наиболее подготовленным к тотальным войнам, и именно оно совершило объединение Поднебесной.

Жанр предисловия не предполагает развернутых описаний отдельных битв. Тем не менее хотелось бы сказать несколько слов об одном из наиболее легендарных сражений древности, произошедшем при ханаанском (палестинском) городе Мегиддо и оставшемся не только в памяти победителей-египтян, но и в памяти побежденных – ханаанских племен, от которых ее унаследовали пришедшие сюда спустя два столетия евреи. Не слишком масштабное по количеству участников и по числу жертв, оно тем не менее имело важное военно-стратегическое значение, положив начало более чем двухвековой гегемонии Египта в Леванте. Возможно, именно этот факт, а также реваншистские надежды местных племен привели к возникновению предсказания об Армагеддоне – битвы между силами добра и зла, которая произойдет в конце времен. Ее местом станет долина близ древнего города Мегиддо.

Обычно первый поход Тутмоса III, который и привел к описываемому нами сражению, связывают с возобновлением экспансии Нового царства в северном направлении, приостановившейся в конце правления женщины-фараона Хатшепсут (1479–1458 до н.э.).

Первым египетским фараоном эпохи Нового царства, совершавшим регулярные походы за пределы Синайского полуострова, был дед Тутмоса III, Тутмос I. Эта экспансия вызывалась не только усиление египетского государства и превращением его в «империалистическую» державу, за ней могли стоять и геополитические мотивы. Согласно одной из гипотез о первоначальной родине гиксосов, последние пришли из Ханаана. Следовательно, эта территория была для Египта потенциальным источником опасности. Создавая своеобразное «предполье» перед синайской границей, Тутмос I добрался до Евфрата, где столкнулся с государством Митанни.

Митанни представляет собой одну из загадок ближневосточной истории. Оно возникло на левобережье Среднего Евфрата в XVI веке до н. э. Основным населением его были хурриты, однако среди правящей элиты имелись люди, говорившие на языке, близком древнеиндийскому санскриту. Какими ветрами их занесло в Переднюю Азию, остается только догадываться. Митаннийцы сражались на боевых колесницах; сохранившиеся свидетельства об их военном деле напоминают описания военного дела гиксосов.

Тутмосу I удалось одержать победу над митаннийцами и поставить во главе большинства сирийских и ханаанских городов-государств проегипетских правителей. Однако реальный контроль над северными территориями египетские цари были вынуждены поддерживать при помощи регулярных походов. Как только при Хатшепсут военное присутствие египтян в Ханаане уменьшилось, произошло восстание, поддержанное эмиссарами Митанни.

Тутмос III, который оставался в тени своей матери в течение всего ее правления, едва оказавшись на престоле, оказался вынужден решать сложнейшую задачу. Контроль над Ханааном был утерян. Лишь Газа и город Шарухен на самом юге нынешней Палестины сохраняли верность Египту. К северу от них полыхало пламя восстания, на помощь которому пришел правитель крупнейшего города в Сирии – Кадеша на Оронте. Восставшие собирали ополчение, которое, как мог предполагать Тутмос III, предназначалось не для защиты освобожденных территорий, а для экспансии на египетские земли. Если армия Митанни перейдет Евфрат и соединится с восставшими, ситуация может стать критической.

Тутмос (на самом деле это имя по-египетски звучит как «Джехутимесу»), которому в то время исполнилось около 30 лет, решил немедленно исправить ситуацию. В Нильской дельте была собрана армия, которая в начале апреля 1457 года до н.э. выступила в поход. Спустя десять дней она достигла Газы, миновав Синай – самую засушливую часть своего пути. Именно эта часть похода Тутмоса III заставляет многих современных исследователей полагать, что он привел с собой в Азию едва ли многим более 10 000 человек. Колодцев, которые могли бы напоить такое число людей, практически не имелось, воду приходилось везти с собой, а огромный обоз из повозок с водой и провиантом сделал бы большую армию совершенно неповоротливой. Возможно, позже к фараону присоединились отряды из гарнизонов Газы и Шарухена. Но и это могли быть не более 1–2 тысяч солдат.

Однако восставшие придерживались оборонительной тактики, и это демонстрирует их слабость по сравнению с экспедиционными силами египтян. Скорее всего, армия ханаанеян под Мегиддо была на четверть или на треть меньшей численности, чем войска Тутмоса III.

Мегиддо лежит на восточных склонах хребта Кармель, оседлав важные дороги, ведущие из южной части тогдашнего Ханаана в северную, и из прибрежной области в сторону Трансиордании. К тому же он несколько удален от Газы и Шарухена, что позволяло повстанцам подготовиться к бою при известии о подходе египетской армии.

Изображение скифского воина из дворцового комплекса в Персеполисе, V–IV века до н.э.

После краткого отдыха в Газе армия Тутмоса III подошла к городку Йехем, лежавшему у юго-западных склонов Кармельского хребта. Отсюда в сторону Мегиддо вело три дороги. Самый короткий путь через хребет очень быстро превращался в пастушью тропу длиной более 15 км, которая к тому же шла через теснины. Другая дорога огибала Кармельские горы с севера, она была более удобна для движения армии, но заставляла египтян после подхода к Мегиддо сражаться с перевернутым фронтом. Наконец, южный путь огибал горы с юга, со стороны селения Таанах. Именно его готовились защищать повстанцы. Их уверенность зиждилась на близости мощной крепости Мегиддо и на том факте, что позиция к югу от этого города была хорошо подготовлена к обороне. Они не ожидали никаких неожиданностей от неприятеля, настолько очевидным им казался следующий ход египтян. В итоге центральный путь не охранялся: для армии, ударную силу которой составляли колесницы, он казался непроходимым.

Решение Тутмоса пойти вопреки очевидности и направиться именно по пастушьей тропе показывает нам, что молодой еще фараон был не просто мужественным и решительным воином, но и обладал явным стратегическим и оперативно-тактическим чутьем. Ему пришлось сломить сопротивление офицеров своей армии, которые считали путь по теснинам губительным. Подавая пример, фараон шел во главе своих войск, и уже на рассвете следующего дня передовые отряды египтян миновали самые тяжелые места этого пути близ теснины под названием Аруна. Местами колесницы пришлось нести на руках, а лошадям завязывать глаза, чтобы они не видели пропасти.

Двигающаяся подобно североамериканским индейцам – человек за человеком, след в след, – египетская армия должна была потратить на преодоление теснин Аруны и выход к равнине под стенами Мегиддо не один час. Возникает закономерный вопрос: отчего ханаанские князья не воспользовались этим и не напали на передовых воинов Тутмоса, пока остальные египтяне еще шли по горной тропе? Обычно причину видят в том, что появление противника оттуда, откуда его не ждали, ошеломило повстанцев. Но даже в этом случае непонятно, отчего среди них не нашлось хотя бы нескольких решительных князей – ведь достаточно было одного энергичного усилия, чтобы запереть «бутылочное горлышко».

Рискну предположить, что причина была не только в моральном факторе. Скорее всего, главные силы союзников находились достаточно далеко от стен Мегиддо, чтобы быстро вернуться к центральной дороге – и Тутмос III – наверняка знал об этом, когда принимал решение о пути движения своей армии. Возможно, информацию принесли перебежчики, но не менее вероятно, что здесь хорошо сработала разведка египтян.

Как бы то ни было, повстанцам понадобилось почти столько же времени, чтобы построить свои войска к западу от Мегиддо, сколько армии Тутмоса III для преодоления последнего участка пути и развертывания в боевые порядки. Впрочем, в тот день сражения так и не произошло – обе армии просто заночевали друг напротив друга.

Битву, начавшуюся на следующий день, египтяне приняли, занимая превосходные позиции. Их левый фланг охватывал Мегиддо с северо– запада, перерезая дорогу, ведущую на север, и усложняя бегство противника в случае его неудачи. Правый (южный) фланг защищала от охвата река Кин – что может быть косвенным свидетельством правоты нашего предположения об основной позиции ханаанеяен к югу от города. Сам фараон возглавил центральные подразделения.

Обход, совершенный Тутмосом III, сделал победу египтян делом техники. По описанию египетского летописца, повстанцы так и не смогли развернуть свои отряды правильным строем. Они попытались отбросить левый фланг противника, но потерпели неудачу. Вслед за этим последовала атака отрядов самого Тутмоса III, которая привела к быстрому крушению повстанческой армии. Бросая колесницы и оружие, бежали и ханаанские князья, и простые воины. Ворота крепости Мегиддо захлопнулись преждевременно, поэтому беглецов вручную затаскивали на городские стены.

Разгром был сокрушительным, однако борьба на этом не закончилась. Сразу после победы египетские войска бросились грабить лагерь противника, находившийся в отдалении от Мегиддо, и благоприятная возможность воспользоваться паникой среди защитников крепости оказалась упущена. Лишь после семимесячной осады повстанцы капитулировали.

Первый поход Тутмоса III только открыл длительную серию войн за гегемонию на Ближнем Востоке. Всего египетский фараон провел 17 походов, во время которых переправлялся через Евфрат и, возможно, захватил столицу Митанни – таинственный город Вашшукани. Лишь 20 лет спустя после сражения при Мегиддо последние корни сопротивления египетской власти были вырваны, и территория от Синая до Евфрата оказалась под владычеством Тутмоса III и его наследников.

В завершение предисловия хотелось бы остановиться еще на одном обстоятельстве, требующем дальнейшего изучения. Исследователи военного дела давно отметили процессы передачи навыков ведения войны между евразийскими государствами, даже не знавшими о существовании друг друга. Раннесредневековый конный стрелок, снабженный крепким панцирем, гуннским луком, копьем и мечом, которым так восхищался византийский историк Прокопий Кесарийский, ведет свое происхождение из восточных окраин Великой Степи и впервые появился, по-видимому, на гуннско-китайском пограничье. Использование слонов в боевых действия также было восточным, индийским открытием, которое оказалось востребовано в средиземноморском мире.

Нас восхищают военные достижения македонской фаланги, римских легионов, рыцарских ополчений, героев средневековой реконкисты, но нужно помнить, сколь многому греки научились у ассирийцев и вавилонян, римляне – у пунов, византийцы – у гуннов и персов, средневековые воинства – у арабов, половцев и татаро-монголов. Победы западных государств на полях сражений сменялись периодами поражений и неудач, и не столь существенно, кто в течение истории Древнего и Средневекового мира получил «преимущество по очкам». Важно, что война – это еще и диалог, во время которого противники обменивались самыми разнообразными навыками, от собственно военных до культурных и даже религиозных.

В основном нам известно то, как западные государства ассимилировали восточные военные традиции. Обратные процессы исследованы значительно меньше. Кочевые цивилизации (от скифско-сарматской до печенежской и половецкой), с которыми сталкивались европейские государства, не оставили письменной традиции. Монголы в XIII веке достаточно серьезно превосходили своих европейских противников, чтобы рефлексировать над особенностями их военного дела. Что касается «оседлых» соперников западных государств, то здесь ситуация осложняется тем, что вплоть до периода развитого Средневековья историческая традиция восточных культур дает нам слишком мало информации на эту тему. Удивительно, но даже иранские государства Ахеменидов (древняя Персия), Аршакидов (Парфия) и Сасанидов (раннесредневековая Персия), прямо граничившие с Грецией, Римом и Византией, не сохранили истории эволюции своих вооруженных сил в связи с западной угрозой. Мы можем отметить лишь некоторые сюжеты. Так, во время войны против Александра Македонского Дарий III вооружил часть своих пехотинцев на греко-македонский манер. Об этих подразделениях совершенно определенно идет речь во время описания сражения при Иссе (333 год до н.э.). Впрочем, последнему персидскому царю они ничем не помогли, бежав при первом же столкновении с противником.

От эпохи Сасанидов до нас дошла информация о латных пеших воинах-дайламитах (см. о них в описании битвы при Кадисии), которые составляли костяк иранской армии во время многочисленных войн с Византией и, возможно, появились не без римско-византийского влияния. Несомненную роль в эволюции военного дела Средней Азии и Индии сыграли завоевательные походы греко-бактрийцев во II веке до н. э. Следы этого влияния видны в военном деле Индии раннего Средневековья. Но обнаружить других явных примеров западного воздействия мы не можем.

Остается лишь сожалеть, что наши знания о военной истории восточных государств столь неполны. Поэтому книга, предлагаемая вниманию читателя, имеет своей задачей не только передать «аромат» восточных войн, но и показать, насколько многообразна и сложна судьба восточных цивилизаций.

Глава 1
БИТВА У КРАСНЫХ СКАЛ – ВЫДАЮЩЕЕСЯ СРАЖЕНИЕ ЭПОХИ ТРОЕЦАРСТВИЯ (21 ноября 208 года)

Русский читатель привык судить о военном искусстве по многочисленным примерам войн, так или иначе касающихся государств Европы. Сочинения греческих и римских историков и полководцев, рассказывающие о великих сражениях и походах; исследования о всевозможных турецких и монгольских нашествиях; книги о Ганнибале и Александре Македонском, Чингисхане и Тамерлане, Наполеоне и Суворове – все они обычно ничего или очень мало говорят о военной истории такой великой и древней цивилизации, как Китай. А ведь это государство точно так же расположено на Евразийском континенте. И мало того, что его военная историография чрезвычайно богата, она имеет свою замечательную особенность. В отличие от истории «европейской» – работ античных историков Ксенофонта, Фукидида, Геродота и других, – ориентированной на подробное изложение наиболее выдающихся битв, «китайская» историография предпочитает хранить лишь «резюме» великих сражений, в первую очередь уделяя внимание теоретическим разработкам военных мыслителей.

Древний Китай

Трактаты по военному искусству начали создаваться в Китае задолго до нашей эры. Самыми известными из них являются сочинения Сунь-цзы и У-цзы.² Немалое число подобных произведений было составлено также в начале эпохи «Борющихся царств» (403–221 годы до н.э.), но большинство из них не дошло до нашего времени. Вероятно, наиболее бережно, от поколения к поколению, передавались лишь особо достойные сочинения, и к началу нашей эры на их основе в Китае появился уникальный военный канон У-Цзин. Любопытно отметить, что вся военная деятельность наших замечательных полководцев Суворова и Кутузова во многом подтверждает действительную эффективность китайского военного канона. А о Чингисхане, Тамерлане и Наполеоне достоверно известно, что они знали китайские трактаты о военном искусстве. Но и это еще не все.

В Китае на базе Военного канона сложился образ идеального полководца, олицетворением которого стал легендарный мудрец-даос Чжугэ Лян, ныне популярнейший, всенародно любимый в Китае персонаж знаменитой эпопеи «Троецарствие», экранизацию ключевого момента которой – битвы у Красных скал – отечественные кинозрители имели возможность посмотреть в августе 2009 года. Китайское выражение «Мудрость Чтугэ Лэна» соответствует европейскому «Соломонову решению». Есть в Китае и храм Чжугэ Ляна, и его каменная статуя, а недавно там установлена бронзовая статуя высотой 20 метров и весом 35 тонн – это самое крупное в стране изображением человека в бронзе… Однако этот великий полководец заслуживает известности не только в своей стране – и мы надеемся, что эта статья явится убедительным тому подтверждением.

ИСТОРИЧЕСКИЙ И СТРАТЕГИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Период «Борющихся царств», когда китайское государство пребывало в состоянии раздробленности, сменился властью империи Цинь, продержавшейся, впрочем, недолго – с 221 по 207 год до н.э. После короткой гражданской войны в Китае утвердилась династия Хань, просуществовавшая до начала III в. н.э. Ханьская империя являлась одним из крупнейших государств, существовавших на рубеже древнего мира и средневековья. По территории, количеству населения и уровню цивилизации рядом с ней в то время можно было поставить только Римскую империю и центральноазиасткую империю Кушанов.

Хань раскинулась на огромном пространстве от Тихого океана до Средней Азии и от Манчжурии до Индокитая. По переписи 2 года до н.э. в стране насчитывалось около 60 млн человек. Это был народ древней цивилизации, имевшей полуторатысячелетнюю историю. Тотальная централизация власти, столь благотворно сказавшаяся на благосостоянии государства в первые два века империи, в начале нашего тысячелетия начала давать отрицательные результаты. Поскольку правительство нуждалось не столько в толковых, сколько в покорных чиновниках, оно нашло их в лице евнухов.

Китай в эпоху Троецарствия

Практика использования евнухов была в Китае не нова, но во II веке н.э. она превратилась в систему. Постепенно евнухи, набиравшиеся из низших слоев населения, заняли все ведущие должности, образовали своего рода касту и сосредоточили в своих руках власть. Им, осуществлявшим контроль над правительством, подчинялась даже армия. Их не стесняли никакие традиции. Они выполняли любую волю деспота – и при этом при помощи взяточничества составляли огромные состояния, вызывая ненависть народа. Попытка чиновничьих родов, ориентировавшихся на конфуцианские идеалы ранней Хань (т. н. «партии ученых»), свергнуть власть евнухов в 169 году закончилась полным провалом. Ситуацию обостряла череда неурожаев и вызванный ими голод, охвативший в середине II века практически весь Китай.

В 184 году некий Чжан Цзяо, связанный с даосскими сектами, объявил себя воплощением «Желтого неба» – то есть «Неба справедливости», в противоположность «Синему небу» (так восставшие называли династию Хань), небу государственного произвола, и поднял восстание «желтых повязок», в котором приняло участие до полумиллиона человек. Хотя восстание было подавлено, оно сыграло решающую роль в распаде Ханьской империи. Отметим, что движение «желтых повязок» было не только крестьянским бунтом или политическим восстанием. Оно ознаменовалось также мощным идеологическим сдвигом: в противовес официальному и чаще всего поверхностному конфуцианству все большую силу стала набирать философская система Лао-цзы – даосизм.

Крепостная стена Пекина

Несмотря на то, что против династии выступила практически вся страна, перевес сил был все-таки на стороне центральной власти, так как армия осталась верна своему долгу. С регулярными войсками – латными конниками и арбалетчиками – восставшие крестьяне тягаться не могли. Но тем не менее дни империи стремительно катились к закату. Летом 189 года скончался император Лин-ди, оставивший двух малолетних сыновей, которых звали Бань и Се. В результате страна сразу же раскололась на два лагеря, поддерживавших сыновей покойного правителя. Находящиеся в Лояне войска взяли приступом дворец и перебили всех евнухов, а фактически – все правительство. На другой день в столицу явились регулярные войска из Шэньси, и власть захватил полководец Дун Чжо. Чтобы упрочить свое положение, он сместил с трона Баня и заточил его в тюрьму. Вскоре после этого мальчика убили, и на престол был возведен Се под именем Сянь-ди.

Если управление евнухов породило в стране народное недовольство, то солдатский произвол вызвал взрыв возмущения уже у имущих классов. На борьбу с Дун Чжо и армией поднялись крупные землевладельцы и провинциальная знать – класс, успевший сформироваться в политическую силу во время подавлении восстания «желтых повязок». Теперь он начал борьбу с правительством под лозунгом защиты императора и восстановления порядка. «Земское» ополчение разбило войска диктатора, заняло развалины столицы и… распалось на враждующие друг с другом группировки. Между его полководцами не оказалось и тени единства – каждый думал только о себе и поспешил в свой округ, страшась недавних друзей. Преследовать Дун Чжо бросился лишь один-единственный военачальник по имени Цао Цао. Но не его ополченцам было равняться с регулярной армией: Дун Чжо заманил Цао Цао в засаду у Жунъяна и разбил его наголову. После этого ополчение развалилось окончательно, Дун Чжо укрепился в Чанане и, имея в своем распоряжении императора, рассылал указы от его имени.

Но Цао Цао не сдался. Он бежал в родную провинцию и начал серьезно готовиться к войне – объявил рекрутские наборы и обратился к князьям с предложением объединить силы. В 192 году, усмирив очередную вспышку активности «желтых повязок» в своей провинции, Цао Цао включил в свои войска сдавшихся мятежников и в результате оказался во главе сильнейшей армии. Это побудило его устремиться к дальнейшим завоеваниям.

Великая Китайская стена. Начата постройкой в IV–III веках до н.э.

Тем временем Дун Джо, отличавшийся чрезвычайной жестокостью и самодурством, был убит своими генералами, и Цао Цао, дабы спасти беззащитного императора, вывез его в свою провинцию, где император Сянь-ди фактически превратился в его пленника. Этот шаг Цао Цао отнюдь не способствовал объединению страны, наоборот – он стал идеологическим основанием для борьбы с зарвавшимся военачальником. Лю Бэй (162–223), дядя юного императора, поднял свои войска и захватил Сюйчжоу.

Осенью 199 года разгорелась настоящая война за трон. Цао Цао разгромил высланную против него армию, но развить успех не смог: зима приостановила военные действия. Весной 200 года Цао Цао в битве при Байма вновь разбил авангард своих противников. Но в это время у него в тылу, в Жунани, вспыхнуло новое восстание «желтых повязок», и, усмиряя мятежников, Цао Цао потерял темп наступления. Осенью того же года он все-таки возобновил наступление и снова разгромил войска своих противников при Гуаньду, а летом следующего года – при Цантине.

Тем временем неугомонный Лю Бэй перебрался в Жунань и, по примеру Цао Цао, включил в свои войска разбитых «желтых», намереваясь ударить в тыл Цао Цао и взять беззащитный Сюйчан. Однако Цао Цао с легкими войсками форсированным маршем успел вернуться к Жунаню и победил Лю Бэя.

Вскоре войско Цао Цао за счет включения в его ряды сдавшихся отрядов северных губернаторов и «желтых повязок» возросло до 1 миллиона человек. Главной силой армии были латники и конные лучники, которых Цао Цао привлекал щедростью и возможностью быстрой карьеры. Равной армии на тот момент в Китае не было, как не осталось и полководцев, равных Цао Цао по опыту и хитрости. Казалось, власть Цао Цао над всей империей – дело ближайшего будущего. Так думал и он сам, а потому объявил своей целью объединение всего Китая под властью императора, и, усмирив север, направил гигантскую армию на юг, чтобы, во-первых, окончательно покончить с Лю Бэем, а, во-вторых, привести к покорности Сунь Цюаня (182–252), владевшего фактически независимым княжеством У, контролировавшим долину Янцзы.

Великая Китайская стена сегодня

Но в этот момент произошло весьма знаменательное событие: в 207 году Лю Бэй пригласил к себе на службу Чжугэ Ляна, известного под именем «Дремлющий дракон». Согласно легенде, пятидесятилетний член императорского дома Лю Бэй ходил на поклон к простому 26-летнему юноше-даосу трижды; видимо, дела его действительно были плохи, и в конце концов Чжугэ Лян согласился служить ему. В результате события приняли совершенно неожиданный оборот.

ПОЛКОВОДЦЫ

Цао Цао (Мэн-дэ; известен также как Вэйский У-ди) (155–220) – китайский полководец и государственный деятель, поэт, живописец, автор сочинений по военному искусству, потомок Цао Цана, премьер-министра династии Восточная Хань.

Цао Цао – личность весьма неординарная. Для китайцев он является одной из наиболее ярких и узнаваемых фигур национальной истории. В его распоряжении находились самые многочисленные армии древности – числом до миллиона воинов (не менее 2 процентов населения тогдашнего Китая и зависимых от Поднебесной государств: это было рекордом вплоть до эпохи тотальных войн XX века). Он был очень умен, расчетлив, холоден и жесток, обладал военным талантом и имел врожденное политическое чутье. Все эти качества помогли Цао Цао взять вверх над многочисленными противниками.

Есть свидетельства, что такую «повозку для взятия городов» изобрел Чжугэ Лян

Однако все его успехи обеспечивались суровым отношением к подвластному населению и репрессиями в отношении побежденных. Цао Цао имел репутацию чрезвычайно жестокого человека. От подданных он требовал абсолютной и полной покорности и обращался с ними на редкость бессердечно. Палочные наказания даже для высших армейских чинов были у него в порядке вещей. Но, являясь неограниченным диктатором, Цао Цао до самой смерти сохранял внешний пиетет по отношению к императору и предпочитал получать чины и звания от него, нежели присваивать их себе самостоятельно.

Цао Цао не раз терпел поражения, однако благодаря железной выдержке умел извлекать из них пользу, словно из побед: он проигрывал битвы, но выигрывал войны. Он легко мог пожертвовать жизнью друга или брата, если это было нужно для дела, но не любил убивать понапрасну. Он широко практиковал ложь, предательство, жестокость, но отдавал дань уважения благородству и верности, даже среди его врагов, и старался подбирать себе умных и талантливых слуг. Он отлично разбирался в людях и находил своим подчиненным наиболее подходящие должности. Отличные организаторские качества Цао Цао позволили ему собрать боеспособную и слаженную армию.

Цао Цао был представлен ко двору в двадцать лет. Для начала ему доверили командование небольшим пятитысячным отрядом воинов, и вскоре он стал известен как человек, добившийся самой строгой дисциплины среди солдат и офицеров. Окончательно высокую репутацию Цао Цао принесло подавление восстания «желтых повязок», а переломным в его судьбе стал 196 год, когда он явился в разоренный и полностью сожженный город Лоян на аудиенцию к бессильному, всеми забытому ханьскому императору Сянь-ди.

Цао Цао хорошо понимал, что, залучив на свою сторону императора, он сможет претендовать на первые роли в стране, и поэтому уговорил Сянь-ди перебраться в свою столицу Сюй в Инчуани. Переезд ханьского двора на восток и восстановление блеска дворцовой жизни открыли в карьере Цао Цао новую страницу – из малоизвестного и заурядного регионального лидера он превратился в представителя центральной власти, защитника и опору трона. Политический вес его заметно возрос.

В 207 году Цао Цао стоял на пороге объединения Китая под своим скипетром, но в 208 году уступил инициативу Сунь Цюаню и Лю Бэю после сокрушительного поражения в битве у Чи-би (Красные скалы). После поражения в этой битве Цао Цао практически прекратил дальнейшие попытки объединения Китая и в конце концов основал царство Вэй (220–265), занимавшее территорию Северного и Центрального Китая. Лю Бэй в будущем станет основателем возрожденной династии Хань (т.н. Шу-Хань 221–263), занимавшей территорию Западного Китая. А Сунь Цюань сохранит власть У над всем югом Поднебесной и в 229 году также объявит себя императором (династия У прекратила свое существование в 280 году).

Битва у Красных Скал (Чи-би), 204 год

В 208 году Цао Цао было пожаловано высшее чиновничье звание чэн-сяна (премьер-министра), в 213 – официальный титул гуна Вэй и большой земельный надел, а в 216 – высший для знати титул вана. В эти годы Цао Цао находился на вершине своего могущества.

Цао Цао был талантливым полководцем и обладал быстрой реакцией, но, увы, именно про него было сказано: «Настолько умен, что мог бы править всем миром, но настолько жесток, что весь мир на него ополчится». Говорят, эти слова крайне льстили Цао Цао.

Чжугэ Лян (Кун-мин) (181–234) – выдающийся китайский полководец и политический деятель, автор сочинений по военному искусству, относится к тем уникальным историческим личностям, которые уже при жизни стали легендой.

Использование боевых сампанов. Изображение на надгробном камне, датированное 147 годом

Чжугэ Лян родился в провинции Шаньдун; он был вторым из трех братьев. Его детские и отроческие годы пришлись на внезапный крах еще недавно процветавшей династии Хань и разграбление столицы полуварварскими пограничными войсками империи. Отец его, Чжугэ Гуй, был правителем округа, но умер, когда мальчику едва исполнилось двенадцать лет (мать скончалась за два года до этого), и Чжугэ Лян с братьями переехал к дяде Чжугэ Сюаню. В 195 году, когда войска Цао Цао вторглись в Шаньдун, семья Чжугэ вынуждена была бежать на юг. После смерти дяди в 197 году Чжугэ Ляну и его братьям, несмотря на то, что их сестра вышла замуж за очень богатого чиновника, пришлось самим обеспечивать себя и вести крестьянское хозяйство.

Фантастический корабль-дракон. Китай, первое тысячелетие нашей эры. Несмотря на условность изображения, хорошо видно, что судно имеет палубу, оснащено рулевым пером и румпелем

Несмотря на все жизненные трудности, мальчик, обладавший великолепными способностями и феноменальной памятью, получил прекрасное по тем временам образование (согласно преданию, его воспитал отшельник-даос) и в начале III века женился на дочери известного ученого, которая приходилась племянницей правителю округа Лю Бяо. В 207 году Лю Бэй, близкий родственник правителя Лю Бяо, после многочасовой беседы с Чжугэ Ляном был настолько поражен оригинальностью его суждений и великолепным пониманием военно-политической ситуации, что предложил ему стать своим первым советником.

Стилизованное изображение «огненного корабля» эпохи Мин. Такие корабли использовались в битве у Красных скал в 207 году

Чжугэ Лян стал верным соратником Лю Бэя и в 221 году был назначен премьер-министром в созданном последним царстве Шу-Хань. Когда в 223 году Лю Бэй умер, Чжугэ Лян фактически стал править царством от имени его малолетнего наследника и в 224 году провел судебную реформу. Он ни разу не изведал горечи поражения и умер, как подобает воину, в походе, выполняя свой долг.

В завещании сыну он писал:

cite«Не храня в себе покой, нельзя достичь отдаленной цели. А посему учение следует покою, а таланты следуют учению. Без учения невозможно развить свои таланты, а без покоя невозможно добиться успеха в учении…

citeПомыслы должны быть возвышенными и устремленными далеко. Подражать надо мудрым и достойным мужам…

citeНеобходимо иметь обширные познания и гнать прочь недовольство и отвращение. Тот, кто не воспитал в себе силы воли и не способен противостоять соблазнам, погрязнет в мирской пошлости, станет рабом своих страстей и прислужником заурядных людей…»

Не все трактаты Чжугэ Ляна сохранились, но оставшиеся поражают своим своеобразием среди прочих, включенных в Военный канон Китая. Один из них называется весьма красноречиво – «Книга сердца или искусство полководца». В нем Чжугэ Лян называет мудрым такого военачальника, который «совершает непостижимые маневры, каждым решением достигает сразу нескольких целей, превращает неприятность в удачу и неминуемое поражение – в победу». Единственной мечтой полководца Чжугэ Лян полагает службу Отечеству, а в главе «Искусство полководца» так говорит о четырех желаниях военачальника: «Четыре желания таковы: желание необычно вести бой; желание тщательно готовить свои действия; желание сохранять спокойствие в войсках; желание достичь единства помыслов всех воинов».

В народной памяти он остался полководцем, умеющим одерживать победу без боя, что считалось высшим достижением в китайской стратегии. Пожалуй, самым блестящим примером этого является созданная им стратегема «пустого города». История ее такова.

Чжугэ Лян был послан с 5 тысячами солдат в Сичан, чтобы перевезти находившиеся там припасы в Ханьчжун. Едва он отправил половину солдат с припасами, как ему сообщили, что военачальник царства Вэй Сыма И³ приближается к Сичану с войском в 150 тысяч человек. Чжугэ Лян поднялся на городскую стену и увидел, что у горизонта небо закрыто клубами пыли. Что делать? У него осталось всего 2,5 тысячи солдат, значит, сопротивляться бессмысленно. Тогда он отдал приказ:

– Снимите и спрячьте флаги и знамена с городской стены! Сохраняйте тишину; ослушник, подавший голос, будет обезглавлен. Все четверо городских ворот распахнуть настежь! Пусть у каждых ворот подметают улицу двадцать солдат, переодетых горожанами. Когда подойдет войско Сыма И, пусть никто не действует самовольно.

Затем Чжугэ Лян устроился на одной из наблюдательных башен и, возжегши благовония, начал играть на цитре.

В это время авангард Сыма И достиг городской стены. Увидев столь странную картину, никто из разведчиков не решился приблизиться к городу. Спешно вернувшись к главнокомандующему, они сообщили ему об увиденном. Сыма И сначала рассмеялся, но затем приказал войскам остановиться, а сам отправился вперед, чтобы издали посмотреть на город.

Китайский рисунок, изображающий боевое применение штурмовой лестницы, установленной на повозке

Приблизившись, Сыма И увидел Чжугэ Ляна, который сидел на башне и невозмутимо играл на цитре среди дымков от курящихся благовоний. Слева от него стоял оруженосец, который обеими руками держал драгоценный меч, справа – оруженосец с волосяным опахалом. Через распахнутые городские ворота виднелись простолюдины, спокойно подметавшие улицы и даже не поднявшие головы при появлении вражеского военачальника. Сыма И пришел в сильное смущение. Он вернулся к своему войску и… приказал отступить.

Европейскому читателю эта история, скорее всего, покажется сказкой. Так сражения не выигрывают. Во всяком случае, скажет он, Чжугэ Лян сильно рисковал. Однако при здравом размышлении каждый будет вынужден согласиться, что любое другое действие Чжугэ Ляна в этой ситуации привело бы к поражению.

Драться? Пытаться спастись бегством? Прятаться? Что еще? Поднять руки и сдаться?..

Но тогда… не глупо ли поступил Сыма И? Однако, тот, кто так подумает, скорее всего, никогда сам не стоял лицом к лицу с опасным врагом. И дело даже не в том, что нанести удар спокойно стоящему человеку не так-то просто. Здесь главным является нечто другое – некий психологический момент, которой для большей ясности можно проиллюстрировать историей из русского военного прошлого.

Когда Скобелев перед штурмом туркменской крепости Геок-Тепе в 1881 году лично проводил рекогносцировку местности, возглавляемый им отряд, состоящий из 800 человек, оказался посреди нескольких десятков тысяч текинцев. Гордо сидя на своем белом коне, знаменитый «белый генерал» с невозмутимым лицом спокойно, как на параде, следовал своей дорогой и также в полном молчании следовали за ним его люди. И враги расступались! Если б вырвался хотя бы один крик, одно неверное движение – началась бы беспощадная резня. Но невозмутимое спокойствие русского генерала, словно парализовало текинцев. Благополучно вернувшись в свое расположение, Скобелев не сомневался более, что возьмет Геок-Тепе. Этот случай описан в воспоминаниях достойных людей и не вызывает сомнений. Другое дело, что так вести себя может только очень отважный человек. Человек, который может, как писал Чжугэ Лян, «выразить собой такую уверенность и такую силу, что противник сам сдастся без боя». Вот в чем заключается «истинное искусство полководца».

Статуя императора Янь-Ло с мечом и булавой

Неоднозначным покажется европейцу и другой эпизод из жизни Чжугэ Ляна. У него было принято регулярно давать отдых воинам, сменяя их на боевых позициях другими подразделениями. Однажды такой момент совпал с приближением войск Цао Цао. Все генералы ввиду чрезвычайных обстоятельств советовали Чжугэ Ляну отступить от своего правила и задержать воинов, которым предстояло вернуться домой, но он ответил: «Моя власть в войсках основывается на преданности и доверии. Потерять доверие в погоне за преимуществом – большая ошибка. Воины, которым предстоит смениться, уже собирают вещи, а их жены и дети стоят у ворот, считая дни, оставшиеся до их возвращения. Хотя нам и угрожает опасность, это еще не повод для того, чтобы отворачиваться от должного и справедливого». И Чжугэ Лян разрешил всем воинам, срок дежурства которых истек, возвратиться домой.

Шлем и доспехи (возможно – кавалерийские) с рисунка из «У Пэй Чи» (Wu Pei Chih)

Это известие так тронуло готовящихся к отъезду воинов, что все до единого решили остаться и принять участие в битве…

Всех примеров проявления необычайных талантов Чжугэ Ляна здесь, конечно, не пересказать, поэтому приведем лишь еще один. Известен весьма распространенный вопрос: интересно, кто одержал бы верх, доведись встретиться двум непобедимым полководцам, например – Наполеону и Суворову? Рассуждают по этому поводу обычно много и долго, но к результату так и не приходят. Чжугэ Лян же дает на такой вопрос вполне четкий и однозначный ответ: «одолеть ум другим умом – это дело благоприятного момента». В качестве иллюстрации этой мысли приведу китайское «резюме» одной подобной войны. Имея намного превосходящие силы, правитель княжества Ци напал на княжество Лу. Но правитель княжества Лу вступил с нападавшими в бой лишь после того, как ему удалось изнурить войска княжества Ци. Контратаковав измученного противника, правитель княжества Лу разгромил его окончательно в ходе преследования.

Не так ли поступил Кутузов, столкнувшись с Наполеоном?

Но, быть может, наилучшей иллюстрацией этого положения из трактата Чжугэ Ляна является битва у Красных скал.

ВООРУЖЕНИЕ, ОСОБЕННОСТИ ТАКТИКИ

В период «Борющихся царств», считающийся расцветом воинского искусства Китая, правители стали принимать активные меры для защиты своих владений. На границах и по всей территории сооружались «великие стены», валы, форты и сторожевые башни. Именно в это время начали играть огромную роль укрепленные города; их население процветало, а, значит, процветали производство и торговля. В результате на территории Китая постепенно изменился характер ведения боевых действий. Если раньше войска обходили города и предпочитали сражаться на открытой местности, то с III века до н.э. агрессия все чаще начинала проявляться в отношении городов и укрепленных мест. Появились технические приспособления для штурма и защиты городов: осадные орудия, подвижные щиты, тараны, катапульты и «шагающие башни». Возникла потребность в специалистах по взятию и обороне крепостей, стали разрабатываться каноны этих видов военного искусства.

В развитии военного искусства древнего Китая большое значение имеет период первых централизованных империй (династия Цинь и династия Хань), который включает целых шесть веков: с III века до н.э. по III век н.э. Большинство войн в это время китайцы вели с хунну – кочевниками, населявшими Монголию. У хунну имелась массовая высокоподвижная конница, ее набеги опустошали северные провинции Китая. Борьба с северными соседями представляла для китайской армии значительные трудности: во-первых, китайцы не располагали такими мобильными конными соединениями, а во-вторых, долгое время основу китайской армии составляли боевые колесницы и пехота.

Изображения китайского оружия из «У Пэй Чи» (Wu Pei Chih)

В 214 году до н.э. для защиты от постоянных набегов кочевников китайцы начали объединять в одну систему укрепления, построенные в прошлые столетия на степной границе Поднебесной. Это привело к созданию так называемой Великой стены. Стена эта, представляющая собой земляной вал, облицованный камнем, берет начало от Ляодунского залива и тянется на запад по горным хребтам и берегам рек на расстояние 25 000 км. Высота ее доходит до 16 м, толщина внизу до 8 м, вверху – до 5. Через каждые 100 м имеются выступы для фланкирующего огня. Стену охраняли солдаты, наделявшиеся участками земли недалеко от нее и заводившие там свое хозяйство и семьи.

Сигналы опасности передавались с башен зажженными вязанками хвороста. О численности приближающихся войск сообщали ракетами. Воины, охранявшие стену, обычно были вооружены мечами, арбалетами, щитами и луками трех видов (по силе натяжения). Каждый лучник имел 150 стрел с бронзовыми наконечниками.

Вообще военная техника и военно-теоретическая мысль древнего Китая были передовыми для своего времени. В развитии вооружения китайцы во многом опережали Европу. Здесь уже в 618 году до н.э. существовало некое подобие пушек – китайские рукописи описывают зажигательные ядра, которые выбрасывались из бамбуковых труб. А около 450 года до н.э. в Китае появился арбалет. Особенно массовое распространение арбалетов в Китае относится к династии Хань и несколько более позднему периоду.

Болты – арбалетные стрелы – в Китае и сопредельных странах изготавливались из бамбука или сандалового дерева, имевших необходимую прямизну. Бамбук обычно расщеплялся вдоль, отдельные его полоски склеивались вместе и для предохранения от сырости тщательно пропитывались лаком, а иногда обматывались шелком. Наконечники стрел были различной формы, чаще бронзовые, иногда костяные с прекрасно вырезанными украшениями. Многие из болтов снабжались оперением, выполненным из перьев хищных птиц либо из пластинок тонкой кожи. Некоторые с тыльного конца оснащались бронзовыми наконечниками, которые имели небольшие выступы для захода тетивы. Такие болты считались наиболее дорогими и престижными.

Изображения китайских знамен из «У Пэй Чи» (Wu Pei Chih)

Массовый рост численности пехоты сопровождался повсеместным использованием арбалета, который очень скоро сделал практически бесполезными боевые колесницы. Поэтому в описываемых междоусобных войнах колесницы практически не использовались, их место заняла конница, распространившаяся в Китае под влиянием кочевников.

Многозарядные арбалеты существовали в двух вариантах – как оружие залповой стрельбы и магазинные. Сведения об оружии первого рода появляются в трактате, относящемся ко II веку до н.э. Оно представляло собой станковый арбалет с широкой ложей. В ней вырезалось несколько желобов, в которые помещалось нужное количество болтов. При спуске тетивы все они разом вылетали из оружия.

Принцип залповой стрельбы применялся и в многолучевых арбалетах. В ложе такого арбалета не было отдельных желобов, а существовал один глубокий канал, куда укладывался пучок стрел. Тетива снабжалась специальной накладкой из толстой кожи или железной полосы, название которой переводится с китайского как «ковш». Возможность производить залповую стрельбу из стрелометного оружия значительно повышала боеспособность китайского войска.

К не менее оригинальным китайским изобретениям относится магазинный арбалет. Точные сведения о времени его возникновения отсутствуют, но известно описание многозарядного арбалета конструкции Чжугэ Ляна, составленное в III веке н.э. В принципе, созданное им оружие могло предназначаться и для залповой стрельбы, но размеры болтов, указанные в первоисточнике (длина всего 26 см), скорее предполагают именно магазинное оружие. Тем более что современники проявили к этому изобретению такой огромный интерес, какой вряд ли вызвало бы уже известное оружие.

Наиболее распространенным оружием ближнего боя китайских войск являлось копье. В трактате «Отборные жемчужины вещей и событий» есть такое место: «Копье – деревянное древко и металлический наконечник, идет от Хуан-ди, распространено Кун-мином (прозвище Чжугэ Ляна)». Доспехи пехоты включали пластинчатые нагрудники, кожаные латы и большие щиты. Мечи были длинными, в основном прямыми, однолезвийными, со скошенным острием, предвосхищавшим сабельные клинки. Вместе с тем, согласно китайской традиции, каждый из полководцев выбирал для себя какой-то из особенных видов вооружения – мечи, топоры, алебарды, боевые молоты и плети. Китайские исторические сочинения пестрят рассказами о подобном оружии героев-полководцев – реальном или выдуманном.

Конница в Китае появилась довольно поздно и то лишь благодаря постоянному давлению степных всадников, и к III веку н.э. принципиально не отличалась от известной нам сарматской или позднеримской; так, китайские «катафракты» имели похожие панцири и конскую броню из металлических пластинок, а лучники вооружались «длинными» луками. Нет сомнений, что причиной подобной близости было влияние Великой Степи – уникального посредника в деле трансляции военной моды. Значительная часть китайского вооружения и экипировки, испытав влияние со стороны кочевников, попадала к тем же кочевникам, а затем распространялась по самым дальним уголкам Европы.

Военные успехи Цао Цао были во многом обеспечены его продуманными реформами в экономической сфере и тем, что он умел наладить бесперебойное снабжение армии продовольствием. Добиться этого ему удалось благодаря организации государственных военных поселений (впервые они были созданы еще в 196 году вокруг новой императорской столицы, а затем и в других, главным образом пограничных районах). Цао Цао принимал на поселение безземельных крестьян, искавших убежища от постоянных войн и голода, беглых рабов, бродяг, и при этом обеспечивал всех земельными наделами. За пользование ими новые поселенцы выплачивали администрации Цао Цао налог в размере 50 или 60 % урожая. Своим солдатам Цао Цао также приказал в свободное время осваивать незанятые земли, совмещая строевую службу с обработкой полей.

В китайской армии была хорошо поставлена служба охранения, как на походе, так и на бивуаках. Но войсковая разведка совершенно отсутствовала, и сведения о противниках получали только через шпионов, что, кстати говоря, и способствовало успеху многих стратегем.

Управление войсками осуществлялось голосом, с помощью барабанов, гонгов, знамен и значков. «Забьют в барабаны – выступать; забьют во второй раз – идти в атаку; ударят в гонги – остановиться; ударят во второй раз – отступать». Знамена и значки служили для указания направления движения и для передачи команд на перестроение войск.

При рассмотрении военной истории Китая важно учитывать и то, что в стратегическом смысле большое значение там всегда уделялось дипломатии; идеальным успехом считалась победа без вступления в военный конфликт. В связи с этим существенную роль играли всевозможные интриги, хитрости, обманы и ловушки. Прибегать же к непосредственным боевым действиям рекомендовалось только в крайнем случае. При этом военные операции предлагалось не слишком затягивать. Сунь-цзы говорил: «Я слышал об успехе быстрых военных походов и не слышал об успехе затяжных. Ни одно государство не извлекало выгоды из длительной войны… Армия любит побеждать и не любит затяжной войны…»

Немалое значение в военных трактатах Китая уделялось и, казалось бы, не имеющей отношения к воинскому искусству добродетели правителя и полководца. У-цзы говорил, что «жемчужиной государства является добродетель, а не крутизна ущелий», ибо «в руках хорошего человека даже плохой метод становится хорошим, а в руках плохого человека хороший метод становится плохим». Кстати говоря, именно этот аспект деятельности полководца дает еще одно преимущество в ситуации, когда «ум противостоит уму». Чжугэ Лян всей своей военной деятельностью полностью подтвердил это положение военной науки Китая.

Впрочем, здесь следует учесть одно обстоятельство: под добродетелью китайцы подразумевают не совсем то, что видит в ней европеец. Для китайца добродетелью является точное «соответствие пути» – «никто не должен выходить за рамки предписанной ему роли». И в связи с этим главный вопрос китайской «науки побеждать» заключается не только в том, как достичь победы, но и в том, кто ее достоин.

ХОД БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ

Все люди знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я организовал победу.

(Сунь-цзы; VI, 12)

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ЭТАП

Когда в 207 году Чжугэ Лян принял на себя обязанности главного советника Лю Бэя, времени для подготовки к неизбежной войне с миллионной армией Цао Цао оставалось крайне мало.

Прежде всего Чжугэ Лян предложил Лю Бэю отказаться от борьбы за гегемонию в Китае как от непосильной задачи и уступить север Цао Цао, юго-восток – Сунь Цюаню, а самому овладеть западом, в особенности богатой Сычуанью, представляющей плодородную долину среди гор. Принципиально новым в его предложении было то, что расчленение Китая из печальной реальности, с которой боролся Лю Бэй, превращалось в ближайшую стратегическую цель.

Затем Чжугэ Лян организовал удачную идеологическую работу по превращению Лю Бэя в глазах народа в истинного героя, подлинного борца за справедливость, что значительно облегчило набор воинов – и уже весной 208 года Лю Бэй разбил выставленный Цао Цао заслон и захватил город Фаньчэн. Цао Цао был этим озабочен и предпринял наступление большими силами, но Чжугэ Лян, искусно заманив высланные Цао Цао войска в ловушку, разбил его авангард у горы Бован.

Цао Цао озаботился еще больше и двинул на Лю Бэя главные силы своей армии. Лю Бэй и Чжугэ Лян начали отступление, и – беспримерный случай! – за ними, не желая оказаться под властью Цао Цао, стало уходить все население. В результате отступление войск, прикрывавших огромный обоз беженцев, происходило очень медленно, и Чжугэ Ляну приходилось проводить множество искусных маневров, чередуя истинные и ложные ловушки, изрядно задерживающие продвижение грозного противника. Чжан Фэй и Гуань Юй, названные братья Лю Бэя, являвшиеся талантливыми боевыми «генералами»⁴, прекрасно справлялись с поставленными им задачами.

В конце концов войска Лю Бэя все же были разбиты при Чанфане, но большая часть беженцев сумела переправиться на южный берег Янцзы. Теперь только естественная преграда – река Янцзы – отделяла Лю Бэя и его верных генералов с остатками войска от мощной армии Цао Цао.

Янцзы – широкая река, местами она разливается до 5 км, и форсировать ее без должной подготовки Цао Цао не решился. Правда, при капитуляции Цзинчжоу он завладел огромным флотом, но только что покоренные южане были ненадежны, а северяне сражаться на воде не умели. И Цао Цао разбил лагерь у Вороньего леса, на северном берегу Янцзы, чтобы дать передышку измотанным последними маршами и боями войскам.

ПОДГОТОВКА СРАЖЕНИЯ

Чжугэ Лян тем временем отправился в богатое княжество У к Сунь Цюаню с целью склонить его выступить против Цао Цао. Однако при дворе Сунь Цюаня, располагавшего более чем двухсоттысячным войском, его ждал неприятный сюрприз: Цао Цао опередил Чжугэ Ляна, предложив Сунь Цуаню союз против Лю Бэя. Советники княжества У сразу же отнеслись к просьбе Чжугэ Ляна резко отрицательно, заявив, что у Цао Цао 870 тысяч войска, а у них всего 200. К тому же у северян более двух тысяч судов, и теперь даже Янцзы не является для него преградой. Лю Бэя он уже практически разбил, и та же участь постигнет их, если они осмелятся ему перечить. Сам правитель княжества колебался в принятии решения.

Чжугэ Лян отправился в резиденцию Чжоу Юя (175–210), главнокомандующего княжества У, и постарался убедить его в целесообразности военного выступления против Цао Цао. Да, у северян войск в несколько раз больше, но нельзя не учитывать, что большая часть отрядов Цао Цао составлена из ополченцев только что завоеванных округов. Ударная сила его собственной армии равна примерно 220 тыс. воинов; это действительно грозная сила, но она пришла с севера и очень измотана за последние полгода, а «на излете и самая мощная стрела не способна пробить даже шелковую ткань». Флот Цао Цао значительно превосходит южный – но матросы в него набраны из северян, никогда на воде не воевавших. Главный аргумент Чжугэ Ляна состоял в очевидной вещи: союз с Цао Цао становился первым шагом к подчинению его власти.

Заручившись поддержкой Чжоу Юя, Чжугэ Лян смог склонить Сунь Цуаня к отказу от поддержки Цао Цао. Узнав о том, что княжество У фактически объявило ему войну, Цао Цао рассмеялся: по его мнению, это только облегчало задачу по объединению Китая. Он послал одного из своих генералов во главе большого конного соединения произвести своеобразную разведку боем. Однако Чжоу Юй и Чжугэ Лян предвидели возможность подобной атаки и, заманив отряд северян в ловушку, практически уничтожили его.

После этого успеха главнокомандующий княжества У, окончательно уверившись в правильности своего выбора, разбил лагерь на южном, обрывистом берегу реки Янцзы, неподалеку от места, которое носит название Красные скалы, прямо напротив лагеря Цао Цао.

Тем временем в расположении Цао Цао ситуация становилась сложной. Не привыкшие к южному климату северяне болели тропической лихорадкой, а вынужденные к службе на флоте пехотинцы страдали от морской болезни. В довершение бед умер верный военный советник Цао Цао. В результате диктатор, оставшись без своей «правой руки», совершил стратегическую ошибку. Полагаясь на подавляющее численное превосходство своего войска, он стал готовиться только к нападению, даже не предполагая, что столь малочисленные противники решатся на контратаку. Он полгал, что его армия расположена прекрасно; с одной стороны ее прикрывал лес, с другой – горы, со стороны реки – огромный флот, а с тыла – мощная конница.

Изображения китайских осадных орудий эпохи Мин из «У Пэй Чи» (Wu Pei Chih)

Стратегическая ошибка повлекла за собой ряд тактических. Во-первых, наиболее сильных своих пехотинцев Цао Цао посадил на корабли, предполагая с их помощью сначала одолеть флот союзников, а затем, высадив десант на южный берег Янцзы, разгромить и сухопутные силы противника. А во-вторых, чтобы его «матросы» во время обучения не страдали от морской болезни, он приказал плотно пришвартовать все корабли к пристаням, скрепить их цепями по 30–50 штук и снабдить настилами. Не имея опыта в битвах на воде, он полагал, что такая «армада» не только сможет без проблем победить флот княжества У, но с ее помощью будет намного проще перебросить войска на другой берег.

Чжугэ Лян и Чжоу Юй, через шпионов внимательно следившие за всем, что происходило в лагере противника, решили воспользоваться просчетами Цао Цао и положили в основу своего плана неожиданное огневое нападение. Главной проблемой в осуществлении этого плана являлось наличие сильного юго-западного ветра, который позволил бы их судам наиболее быстро подойти к флоту Цао Цао, а флоту последнего, наоборот, еще более мешал бы действовать.

Расспросив местных рыбаков, Чжугэ Лян выяснил, что резкая смена ветра с северного на южный в этих местах обычно происходит во второй половине ноября – и союзники решили воспользоваться этим. Командующий флотом южан Хуан Гай послал Цао Цао письмо с просьбой взять его к себе адмиралом, а сам тем временем подготовил двадцать судов, нагруженных горючим. На носу этих судов были густо укреплены длинные шипы, чтобы при столкновении с кораблями врага брандеры крепко сцеплялись с ними. Трюмы забили сухой соломой и хворостом, обильно полив все это рыбьим жиром. Поверх была насыпана селитра, сера и прочие легко воспламеняющиеся вещества. Тем временем Чжоу Юй подготовил отборный корпус в 30 тысяч «речных пехотинцев» для высадки первого десанта.

20 ноября, заметив, что погода начинает меняться, Чжугэ Лян покинул лагерь у Красных скал и присоединился к своему господину Лю Бэю, к этому времени подготовившему на северном берегу Янцзы небольшую, но крепкую армию в 20 тысяч человек, и устроил штаб на горах, откуда можно было хорошо наблюдать за разворачивающимся сражением.

ХОД СРАЖЕНИЯ

С рассветом 21 ноября ветер и в самом деле начал смещаться к северу, и легкий бриз вскоре сменился настоящим штормом. Подготовленные брандеры княжества У на всех парусах направились к лагерю северян, следом вышел и весь остальной флот. Цао Цао поначалу спокойно наблюдал за приближением судов противника, полагая, что флот южан, возможно, и в самом деле идет сдаваться. Когда же на передовом корабле вспыхнул огонь, он забеспокоился и отдал приказ остановить корабли Хуан Гая. Однако его скованные цепями и скрепленные помостами суда оказались не в состоянии действовать быстро, а время на рассоединение армады было уже упущено. Заградительный огонь из луков и стрелометов не мог причинить вреда легким брандерам противника, которые ветер гнал прямо на огромное скопление судов северян.

Когда брандеры союзников ворвались в неповоротливую гущу флота Цао Цао, сидящие на привязанных сзади них лодках люди бросили на палубы горящие факелы. Вдобавок моряки Хуан Гая забросали брандеры горящими стрелами. Мгновенно вспыхнувший огонь, раздуваемый сильным ветром, стал быстро распространяться по кораблям северян, наводя ужас на неопытных моряков и вызвав панику, из-за которой многие сгорели, но еще большее количество солдат утонуло, спасаясь от огня.

Воспользовавшись суматохой, возникшей в результате грандиозного пожара, вскоре перекинувшегося с флота Цао Цао на наземные укрепления, десант Чжоу Юя высадился на берег и нанес удар по сухопутным силам северян. Эта неожиданная атака застала армию Цао Цао врасплох, и ударный корпус стал быстро теснить ее, нанося обескураженному противнику значительный урон. Бушующий на ветру огонь и хаос, воцарившийся в лагере, едва не вызвали паническое бегство северян. Однако Цао Цао был опытным и хладнокровным полководцем, он быстро оценил ситуацию и ввел в дело стоявшую за Вороньим лесом конницу.

Наблюдавший с высоты Чжугэ Лян прекрасно видел, что ударный корпус Чжоу Юя не выдержит атаки сильной конницы Цао Цао. Остальная же армия княжества У, возглавляемая самим правителем Сунь Цуанем, начала переправу через Янцзы непосредственно к месту сражения. Однако недостаток паромов превратил ее в такой хаос, что южане явно не успевали поддержать свой десант. Быстро оценив обстановку, Чжугэ Лян отдал приказ корпусу Лю Бэя ударить в тыл коннице Цао Цао.

Поначалу мощная кавалерия северян и в самом деле резко изменила ситуацию на поле боя, оттеснив десантный корпус южан назад к реке и грозя ему полным уничтожением. Но тут подоспел кавалерийский корпус, посланный Чжугэ Ляном, и напор конницы Цао Цао сразу ослаб. Видя, что его конница атакована с тыла, а также что к Чжоу Юю присоединяются уже переправляющиеся войска Сунь Цуаня, Цао Цао отдал приказ затопить оставшиеся корабли и отойти, намереваясь перестроиться и готовить новую битву. Чжоу Юй вновь перешел в наступление, а вскоре к нему присоединился и Сунь Цуань.

Выведя свои войска из тисков, в которые их взяли противники, Цао Цао понял, что надежд на контрнаступление у него нет. Потери были слишком велики, и большая часть войска оказалась деморализована. Поэтому, прикрыв остатки армии сильным арьергардом, Цао Цао решил отойти еще дальше на север. Войска Сунь Цуаня и Чжоу Юя преследовали его, но так и не смогли преодолеть сопротивления вражеского арьергарда.

Тем не менее поражение при Красных скалах привело к катастрофе армии Цао Цао. Во время отступления его войска продолжали нести большие потери из-за начавшейся непогоды. Больные и измученные солдаты северян вынуждены были таскать хворост, чтобы мостить раскисшие дороги для прохода кавалерии; тысячи трупов людей и лошадей устилали путь отступления. К ставке императора премьер-министр привел лишь жалкие остатки изнуренной армии. Лю Бэй тем временем захватил Цзинчжоу и Наньцзян (область к югу от Янцзы), где вскоре основал самостоятельное княжество.

ВОЕННОЕ И ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ

После сокрушительного поражения в битве у Красных скал, основные драматические события которой на самом деле развернулись у Вороньего леса, Цао Цао оправился не сразу. Он считал, что его поражение – это всего лишь стечение неблагоприятных обстоятельств. Однако ситуация в стране после этой битвы изменилась настолько радикально, что ни о какой гегемонии ни одной из трех сложившихся сил в ближайшее время не могло быть и речи. В результате в 220 году Ханьская империя окончательно распалась на три царства: северное, получившее наименование Вэй, где императором стал сын Цао Цао; юго-восточное – У, оставшееся за Сунь Цуанем и его потомками, и юго-западное – Шу-Хань, в котором фактическим правителем вскоре стал Чжугэ Лян. Наступила эпоха Троецарствия (220–280 годы).

Глава 2
БИТВА ПРИ КАДИСИИ – АРАБСКОЕ ВТОРЖЕНИЕ В ИРАН (2 декабря 636 года)

Битва при Кадисии стала важнейшим событием в войнах арабов-мусульман с зороастрийским Ираном. Она открыла для арабов путь во внутренние районы Месопотамии и Персии. После этого сражения все попытки иранцев остановить вражеские вторжения заканчивались провалом. У Сасанидского Ирана не осталось сил для того, чтобы противостоять мусульманскому завоеванию, а затем и исламизации страны.

ИСТОРИЧЕСКИЙ И СТРАТЕГИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ

Арабские вторжения в два крупнейших государства Ближнего Востока начала VII века н.э. – Византию и Иран – начались практически одновременно. В 633 году арабо-мусульмане пересекают границы северных соседей и достаточно быстро достигают выдающихся успехов.

Исламская экспансия началась в удивительно благоприятное для последователей Мухаммеда время. В 628 году закончилась длившаяся более четверти века персидско-византийская война, которая истощила обе стороны. В течение первых десятилетий VII века персидские войска побывали на Азиатском берегу Босфора, в Иерусалиме и Египте. Византийская «реконкиста», возглавленная императором Ираклием, позволила византийцам не только вернуть потерянные провинции, но и продвинуться в глубины Месопотамии и Мидии. Победа в Персидской войне даровала Ираклию титул «Нового Александра Великого».

Однако цена, которой она была одержана, оказалась слишком высока. Балканские земли Византийской империи были разорены нашествиями славян и аваров, азиатские провинции – рейдами персов. Чтобы пополнить имперскую армию, Ираклий был вынужден пойти на церковную унию с христианами-монофизитами, составлявшими значительную часть населения восточных провинций. Эта уния привела его к ссоре с Западной церковью и не дала настоящего религиозного мира в стране.

В свою очередь, и Персия понесла значительный – не только моральный – урон в этой войне. Лучшие ее солдаты полегли на многочисленных полях сражений, а западные провинции были разорены Ираклием.

В другой ситуации вторжения арабских племен – при всей «пассионарности» людей, исповедовавших новую, политически активную религию – так и остались бы непростой, но славной для «старых» империй Ближнего Востока страницей. Но в 633 году они оказались слишком слабы перед лицом нового врага.

В сентябре 635 года арабы заняли Дамаск, который отныне станет их опорным пунктом на Ближнем Востоке. Летом 636 года арабо-мусульманская армия во главе с Халидом ибн аль-Валидом одержала при Ярмуке решающую победу над византийской армией Феодора Сакеллария⁵, после чего византийское сопротивление приобрело исключительно пассивный характер: разочаровавшийся и больной Ираклий наблюдал из Константинополя, как в руки арабов переходят Иерусалим, Кесарея, Антиохия, как они начинают вторжения в Египет.

Одновременно арабы вели боевые действия и на «персидском» фронте. Мы увидим, что победа при Ярмуке позволила им свободно перебрасывать подкрепления с западного театра военных действий на восточный. Между тем вплоть до осени 636 года арабские успехи в Месопотамии были значительно более скромными, чем в Сирии.

В 633 году один из арабских отрядов занял пограничный персидский город Хира на правом берегу Евфрата. После этого главные силы мусульман оказались связаны военными действиями в Сирии и Палестине, и на Евфрате их относительно малочисленные отряды стали терпеть поражения от иранцев. Лишь в 636 году новая мусульманская армия продвинулась до среднего течения Евфрата, добившись нескольких побед в стычках с пограничными иранскими подразделениями.

Появление многотысячного арабского войска в пределах иранской Месопотамии вызвало тревогу в Ктесифоне, столице Сасанидской державы. Фактический правитель Ирана военачальник Рустам начал собирать в Сабате (7–8 км к югу от Селевкии) большие силы, которые должны были положить конец арабским набегам. Он повелел составить реестр всех способных носить оружие в Месопотамии, и в то же время отправил навстречу арабам два авангардных корпуса. Один из них, под предводительством Джабана, переправился через Евфрат по направлению к Хире. Другой, под предводительством Нарсэ, расположился в местности Каскар (Южная Вавилония).

Арабский военачальник Мусанна, еще недавно разгромивший иранцев у развалин Вавилона (по арабской легенде, он при этом собственноручно заколол огромного боевого слона), теперь осторожно стягивал свои разбросанные части и отступал навстречу продвигавшемуся к нему из Аравии с подкреплениями Абу Убайду. Когда новое ополчение достигло границ Ирака, Мусанна уже очистил, во избежание полнейшего истребления его сил, всю линию Евфрата.

Оба войска арабов соединились на границе пустыни и, по особому распоряжению халифа Омара, Абу Убайд принял верховное начальство над соединенными силами. Мусанна не слыл за твердого в исламе человека, поэтому халиф не решился накануне решающих событий навязать своим правоверным воинам военачальника, принявшего ислам лишь после смерти Мухаммеда. Что же касается Абу Убайда, то он считался человеком испытанной храбрости и верности.

Последний сразу же начал активные действия. Сначала он разгромил Джабана в столкновении около Хиры и долго преследовал беглецов, спешивших соединиться с войском Нарсэ, а затем наголову разбил и самого Нарсэ, невзирая на поражение Джабана, продолжавшего стоять у Каскара. Однако авангарды иранцев выиграли необходимое время, позволив Рустаму стянуть силы из нескольких областей Сасанидского государства, и вскоре из Ктесифона выступило огромное войско, направившееся прямо на Хиру. Мусульмане вынуждены были спешно оставить свои выдвинутые вперед позиции, чтобы успеть переправиться через Евфрат. Они расположились лагерем на правом берегу у местечка Кус ан-Натиф (около развалин Вавилона) – там, где большая царская дорога из Ктесифона в Хиру пересекала реку по наплавному мосту.

Империя Сасанидов в 600 году

Вскоре на другой стороне Евфрата показался иранский полководец Бахман, командовавший передовым отрядом персов. Он ловко использовал общеизвестную отчаянную храбрость своих противников и предложил Абу Убайду на выбор, где тому будет угодно сражаться – на правом или на левом берегу реки. Горячая кровь потянула араба в ловушку, и, вопреки советам наиболее благоразумных людей из своего окружения, он двинулся через мост, чтобы принять бой, имея в тылу реку.

На другой стороне иранцы уже поджидали арабов. У последних не было места для того, чтобы развернуть свои, в целом превосходящие противника, силы. Когда Абу Убайд бросился в атаку, чтобы прорваться к ставке Бахмана, один из боевых слонов, преграждавших ему путь, подхватил арабского военачальника бивнями, бросил его на землю и растоптал. Ужасная смерть предводителя произвела на войско удручающее впечатление; к тому же кто-то из заместителей Абу Убайда, желая помешать иранцам прорваться на левый берег реки, приказал перерубить крепления плашкоутного моста, так что вскоре его стало сносить течением. Ужас окончательно объял мусульман, и они начали целыми толпами бросаться в реку.

Все войско казалось обреченным на гибель в водах Евфрата, однако положение выправил Мусанна со своими бедуинами-бекритами (племенами, обитавшие на правом берегу Евфрата). Неустрашимо бросившись на персов, тот продержался до тех пор, пока мост не был соединен снова и закреплен, а затем, невзирая на тяжелую рану, полученную от персидского копья, продолжал прикрывать отступление. Войско было спасено от полного истребления, но потеряло 4000 человек в битве и в водах Евфрата. Существует легенда, что 2000 человек из числа беглецов окончательно потеряли голову и бежали до самой Медины. Так была одержана последняя победа некогда великой армии Сасанидов.

Два арабских или сасанидских щита середины III века

Мусанна отвел остатки армии в лагерь. Однако и в этот раз он недолго исполнял функции командующего. В Медине испытывали сомнения в его благонадежности: вождь бекритов принял ислам и присоединился к халифату лишь при Абу-Бекре. До этого он вел собственную «малую войну» против персов и после принятия новой религии сумел уговорить халифа начать завоевание Ирана, военные силы которого ценил невысоко. Вместо Мусанны во главе армии поставили Са’д ибн Абу-Ваккаса.

Мусанна воспринял это известие спокойно. Многочисленные раны, полученные им в походах, а также ранение в битве возле моста подточили его здоровье. Известно, что он посоветовал новому главнокомандующему спокойно отсиживаться в лагере и умер незадолго до битвы при Кадисии. Са’д в знак уважения к памяти Мусанны торжественно объявил, что, по прошествии положенного срока траура, женится на его вдове Сельме – тем самым желая унаследовать влияние, которым умерший пользовался среди бедуинов.

Са’д, следуя благому совету Мусанны, cпокойно пребывал в лагере. Халиф Омар постоянно отправлял подкрепления, а после битвы при Ярмуке все свободные войска из Сирии были направлены для борьбы с иранцами. К Са’ду присоединился гарнизон Басры⁶, предводительствуемый Мугирой.

Между тем иранский военачальник Рустам имел прекрасную возможность использовать успех Бахмана, чтобы добить арабов. Однако вместо этого он задержал движение главных сил, ожидая прибытия ополчений из отдаленных областей. Нерешительность, ставшую прямым следствием вмешательства двора в образ ведения войны, Рустам усугубил еще и собственной пассивностью в качестве военачальника. Бездействие врага придавало еще больше уверенности ежедневно возраставшему числу арабов.

Покинув лагерь в Сабате, Рустам остановился в Куса и выслал оттуда в сторону Хиры сильные передовые части под командованием Джалинуса, затем отправился в Бурсу и, наконец, прикрывшись передовыми отрядами на линии ан-Наджаф – Хаварнак, расположился с главными силами в Хире (переправившись, таким образом, через Евфрат).

В течение двух или четырех месяцев обе стороны, не решаясь начать сражение, ограничивались стычками передовых отрядов. При этом и мусульмане, и иранцы вели себя по отношению к мирному населению как в завоеванной стране. Тот же Рустам, призвавший к себе знать Хиры и обвинивший ее в том, что она радуется приходу арабов, получил в ответ от одного их хирийцев, Абдал-Масиха ибн Букайлы, горький упрек в том, что иранские воины бежали, бросив селения Хиры на милость завоевателя, и теперь местные жители (арабы-христиане) вынуждены откупаться от мусульман, хотя иранцы им милее, ибо лучше поступают со своими иноверными подданными.

Круглый серебрянный щит выпуклой формы с изображением львиной морды. Принадлежал знатному сасанидскому всаднику или высшему офицеру. Аналогичные щиты использовались сасанидами в войнах с Византией в начале VII века

Рустам вынужден был признать правоту ибн Букайлы, совершенно точно описавшего всю незавидность положения арабов-христиан в этой неоднократно переходившей из рук в руки области. Он еще рассчитывал решить конфликт с мусульманами при помощи переговоров и, полагая, что арабы всего лишь предприняли очередной грабительский поход, хотел откупиться от них предложением торговых льгот и денежных выплат. И только решительный отказ Са’да заставил его начать сражение.

В конце концов к сражению оказались готовы обе стороны. В декабре близ Кадисии (местечко около Хиры) стояли друг против друга лучшие силы обоих государств. Вокруг старинного и знаменитого сасанидского знамени из леопардовой шкуры сосредоточилось большинство ветеранов-«саваран» (тяжеловооруженных всадников, из сасанидской аристократии). Впереди выстроились 30 боевых слонов, за которыми стояло войско, казавшееся арабам бесконечным. В самой его середине на драгоценном престоле восседал эранспахпат (государственный полководец) Рустам.

Но «бесконечность» войска была лишь видимостью силы. Подавляющее число солдат были новобранцами, не имевшими боевого опыта. Серьезную силу представляли лишь отряды саваран, по большей части являвшиеся ветеранами войны с византийцами, пешие подразделения «дайламитов», набиравшиеся на севере Ирана и отлично зарекомендовавшие себя во время войн с византийцами (но среди них ветеранов было немного), а также конные стрелки, выставленные месопотамскими арабами, еще сохранявшими лояльность двору Сасанидов. В сасанидской армии существовало противоречие между зороастрийскими и незороастрийскими подразделениями. За месяцы, проведенные армиями друг напротив друга, незороастрийская масса армии Рустама была распропагандирована арабами, старавшимися при каждой встрече сообщать противнику, что в мусульманском войске все равны, и нет никакой религиозной дискриминации. Отметим, что в тот момент многие жители семитских регионов Ближнего Востока видели в мусульманском монотеизме великолепное средство разрешения надоевших всем религиозных противоречий.

С противоположной стороны поля битвы располагались старейшие и ближайшие сподвижники Мухаммеда. Са’д организовал свое войско соответственно подразделению арабов по племенам. Соревнование между ними в славе обычно составляло главный стимул для проявления чудес храбрости. Чтобы лучше руководить армией на тактическом уровне, каждый десяток воинов получил командира. Сам Са’д в это мгновение оказался в не лучшем положении: его одолело воспаление седалищного нерва (ишиас), что мешало предводителю арабов сесть на коня и возглавить войско. Болезнь приковала главнокомандующего к валам Кудейсы – маленькой крепости, воздвигнутой на берегу одного из каналов Евфрата. Отсюда он прекрасно видел все поле боя и отдавал распоряжения через адъютантов. Арабам это не нравилось, ибо они привыкли видеть своего полководца в самом эпицентре сражения и особенно ждали этого от Са’да, известного как «неустрашимый под свистом стрел». Однако в целом его болезнь оказалась на руку мусульманам, ибо теперь военачальник мог обратить все свое внимание на общий ход сражения – а при столь многочисленных войсках было нелегко разобраться в происходившем.

Мечи эпохи Сасанидов

А – меч из гуннского захоронения V века в Германии, предположительно сасанидской работы;

Б – меч IV–VII веков, найденный в Омане;

В – двуручный кавалерийский меч длиной 1,8 м с однолезвийным клинком, найденный в современной Восточной Турции, VI или начало VII века;

Г – меч из Западного Ирана с серебряной рукоятью и украшенными серебром ножнами, VI–VII века

Точную численность воинов противоборствующих армий установить довольно трудно. Древнейшие источники указывают совсем невероятные цифры: 120 тысяч иранцев против 9–10 тысяч арабов, более достоверные известия называют 38 000 арабов против 60 000 иранцев, а армянские авторы близкого к этому сражению времени определяют число иранцев в 80 000 человек.

Зная примерную численность иранских войск, сражавшихся в недавно закончившейся грандиозной войне с Византией, можно сделать вполне корректное предположение, что у Рустама, получившего воинские контингенты со всего Ирана, от Сестана до Дербента, – собралось около 40 тысяч воинов. Арабы же вполне могли выставить 25–30 тысяч человек.

ПОЛКОВОДЦЫ

Са’д ибн Абу-Ваккас – один из старейших и важнейших сподвижников Мухаммеда. Был назначен главнокомандующим вследствие сомнений, возникших по поводу правоверия полководца Мусанны, человека предусмотрительного и крайне осторожного.

Рустам, сын Фаррух-Хормузда – испехбеден («господин войска» – высшее воинское звание в государстве Сасанидов), являлся почти самостоятельным правителем области Хорасан. Отец его был замешан в попытке дворцового переворота, во время которого и погиб. Чтобы отомстить за его смерть, Рустам во главе значительного войска вступил в столицу, сверг царицу-регентшу и помог завладеть престолом внуку Хосрова II – Йездигерду III, которого еще раньше мятежники в Истахре (древнем Персеполисе) объявили соискателем царской власти (видимо, это произошло в конце 632 года). К началу арабского нашествия Рустам был фактическим верховным правителем государства и главным военачальником.

ВООРУЖЕНИЕ, ОСОБЕННОСТИ ТАКТИКИ

Арабо-мусульманская армия даже на ранних этапах завоевательных войн Халифата вовсе не была таким монолитным явлением, как обычно об этом думают. В нее входили подразделения двух областей Аравии, которые радикально отличались образом жизни и, как результат – традицией военного дела. Северная и центральная часть Аравийского полуострова давали племенные ополчения, спаянные духом кланового единства. Охваченные общей идеей, провозглашенной Мухаммедом, они составили неожиданно грозную силу. В североаравийских подразделениях, организованных по племенному принципу, значительную роль играла конница, вооруженная скорее на позднеантичный персидский манер. Пехоту составляли отряды лучников.

Меч из Восточного Ирана в украшенных золотом ножнах (VI–VII века) и с золотой рукоятью. Длина клинка 85 см, ширина лезвия 4,5 см. Отдельно крупным планом показана рукоять

Среди южноаравийских подразделений, набиравшихся на территории нынешнего Йемена, уже несколько столетий знавшего формы государственной жизни, наиболее существенную силу представляла собой пехота, а также рейдовые соединения, передвигавшиеся на верблюдах.

Отметим также, что против персов в составе арабо-мусульманской армии сражались, подразделения арабов-христиан, до того момента находившихся под контролем Византии, но вынужденно объединившиеся со своими братьями по крови. В некоторых источниках утверждается, что уже в начале мусульманских завоеваний в рядах арабов сражались темнокожие выходцы с Африканского континента.

В целом боевой порядок арабского войска складывался под византийско-иранским влиянием и состоял, как правило, из пяти частей: авангарда, центра, именуемого «сердцем», правого и левого крыльев и арьергарда. Фланги обоих крыльев прикрывались конницей. Такой, расчлененный по фронту и в глубину боевой порядок арабского войска обеспечивал высокую тактическую маневренность и питание боя из глубины. Впервые в истории арабских завоеваний он был применен в битве с византийцами при Аджнадайне (лето 634 года).

Типы шлемов эпохи Сасанидов

А – двухсоставной железный шлем середины III века

Б – шлем с металлическим каркасом из Ниневии (Северный Ирак), V век

В – шлем из Чераж-Али-тепе (Северный Иран), V–VII века

Г – шлем из Ниневии, V–VII века

Д – шлем из Западного Ирана, VI–VII века

Е – шлем из Ниневии, VI–VII века

Ж – бронзово-железный шлем из Ниневии, VII век

З – шлем из Ирана, VI–VII века

На своих отличных степных конях арабы быстро и стремительно продвигались вдоль больших дорог, неожиданно проникая в центральные провинции чужих стран и, если встречали неприятеля, немедленно нападали на него, вступая в отчаянную схватку. Перед началом сражения они совершали молитву и воодушевлялись речью своего вождя или духовного лица (имама). Затем войско вступало в бой, стремясь охватить неприятеля с флангов и таким образом сломить его сопротивление. В случае победы неприятеля преследовали столько, сколько могли, истребляя всех, кто не сдавался в плен. В случае же первоначальной неудачи бой возобновлялся по несколько раз в день или даже несколько дней подряд с необыкновенной настойчивостью и упорством. При этом арабы всякий раз старались продлить сражение до вечера, чтобы таким образом ослабить и утомить противника, а после заката солнца, в излюбленное Мухаммедом время побед, они производили общее упорное и решительное нападение с целью окончательно сломить сопротивление неприятеля и обычно преуспевали в этом.

Авангард, главные силы и резерв (арьергард) получили – возможно, уже в ранний период завоевательных войн – образные наименования: первая линия – «утро псового лая», вторая – «день помощи», третья – «вечер потрясения».

Главной силой арабского войска этого времени являлась отличная конница, легкая и тяжелая – поэтому и сражались арабы преимущественно на равнинах. Но имелась у них и пехота, строившаяся глубокими и сомкнутыми рядами. Отборные дружины «аль-мухаджиров» («спутников») и «аль-ансаров» («помощников») составляли резерв и охраняли главное знамя посланника. За ними располагались семейства, обозы и cтада. Что касается женщин, то они нередко участвовали в бою и даже иногда решали исход сражения.

Сасанидо-кушанские конные воины. Рисунки с серебряной чаши V–VI века из Бактрии

Что до арабской конницы, то она в это время подразделялась на тяжеловооруженных всадников («аль-мухадтар») и легковооруженных («аль-ансар») – названия, близкие к названиям основных частей мусульманской общины, то есть совершивших «хиджру» (бегство вместе с Мухаммедом из Мекки в Медину) и присоединившихся к мусульманам жителей Медины. Оба подразделения использовали тактику византийского или иранского типа. Согласно более поздним источникам, строй этого войска состоял из пяти рядов. В первом находились аль-мухадтары в панцирях и в шлемах с плотно прилегающими подшлемными шапками, в наручах, двух поножах и набедренниках. Вооружен каждый из них был двумя крепкими и мощными луками с 30 стрелами, копьем средних размеров, прямым метательным диском и обоюдоострым мечом или же двухлезвийным топором. Лошадь также была защищена броней. Второй ряд составляли воины с длинными копьями, напоминавшими сариссы, третий – всадники с дротиками, четвертый – лучники, пятый же – вновь тяжеловооруженные всадники. Следует признать, что подобная картина носит несколько «кабинетный» характер, и если описанный строй и использовался арабами со всеми перечисленными деталями, то лишь в исключительных случаях.

Обычно они обращались к «африканской» тактике: легковооруженные бойцы нападали на противника с обоих флангов, используя при этом свое метательное оружие. Затем всадники передовых отрядов возвращались в тыл, и нападение продолжал уже второй корпус, а когда и у него заканчивались стрелы или копья, он менялся местами с первым, ожидавшим уже своей очереди. Бывало также, что оба отряда образовывали «хоровод» на полосе между своим и неприятельским строем. В таком случае они становились «в хвост» друг другу и скакали по кругу, на ходу поражая противника своими метательными снарядами. Подобная тактика оказывалась наиболее действенной против малоподвижной пехотной фаланги.

Фигуры воинов и оружия сасанидской эпохи. С настенной росписи VI–V веков из буддийского монастыря в долине Бамиан (Афганистан)

Лишь после этого в бой вступала тяжеловооруженная конница, чьи атаки опирались на плотный пехотный строй.

Организовано арабское войско было на основе десятичной системы. Самым крупным войсковым соединением считался отряд численностью в 10 000 человек, возглавляемых эмиром. Он состоял из 10 частей по тысяче воинов в каждой, подразделяющихся на сотни, во главе которых стояли отдельные начальники. Каждая сотня делилась на две полусотни, а те, в свою очередь, на самые мелкие подразделения – десятки.

Походный порядок этого войска состоял из авангарда, главных сил и арьергарда. Авангард из легкой конницы обычно выдвигался на несколько километров вперед и высылал разведывательные отряды с целью изучения местности и наблюдения за противником. В голове основных сил двигалась тяжелая конница, прикрытая с флангов отрядами пеших лучников, которые даже при быстром движении не отставали от всадников. За тяжелой конницей шла пехота. В центре походной колонны находились верблюды, нагруженные продовольствием, боевым снаряжением и палатками. За пехотой следовал караван верблюдов, которые везли осадные и штурмовые машины. Тыл походной колонны охранялся арьергардом.

Такого рода построение войска, образ ведения войны, умеренность в пище, воинственность, неустрашимость и фанатизм стали причинами необыкновенных успехов арабского оружия, продолжавшихся более столетия.

Иранская армия, как мы уже говорили выше, находилась в кризисе, вызванном длительной войной с Византией. Ко времени арабского нашествия иранцам не удалось восстановить численность войска в прежнем объеме и вернуть им прежнее качество. Тем не менее при осторожном и умелом руководстве армия Рустама оказалась достаточно боеспособной, подтверждением чему является ход сражения при Кадисии.

Главной ударной силой персов являлась тяжеловооруженная конница, составленная из иранской аристократии (савараны). Она была вооружена по типу катафрактариев, причем кольчуга покрывала и спину лошади. Наступательным оружием кавалерии были метательные копья и длинные мечи. Помимо этого, арабские племена Месопотамии (еще не принявшие ислам), а также жители Закавказья и восточных областей Ирана поставляли большое количество легкой конницы – стрелков из лука.

Пехота к VII веку еще играла важную роль на поле боя. В иранской армии имелись значительные пешие контингенты, в частности, из уже упоминавшихся выше дайламитов. Их вооружение напоминало вооружение античных гипаспистов или римских ауксилиев: пехота стала достаточно мобильна, но при этом явно уступала коннице по своей выучке и навыкам. В результате иранские армии перед началом боя часто возводили полевые укрепления, за которыми укрывали свои пешие части.

Использовались в персидской армии и слоны, которых начали укрывать тяжелыми попонами или даже специальными латами, а наверху устанавливали специальные платформы для стрелков.