Kitobni o'qish: «О чём шепчет лес»

Shrift:

Пролог

Одинокий путник въехал на повозке в маленький городок, название которого даже не смог прочитать из-за облепившей табличку дорожной пыли. Он приехал сюда торговать впервые и, спрыгнув на твёрдую землю, поспешил справиться о местонахождении рынка у первых встречных.

У салуна в сильном подпитии стояла, опираясь на ограждение, крупнотелая женщина средних лет. А подле неё стоял паренёк с выскобленным подбородком и важно курил трубку. Всем своим видом он пытался показать себя человеком важным, деловитым, но выглядел как ребёнок со взрослой игрушкой. Путник предпочёл обратиться к женщине.

– Не подскажете ли…

– Рынок? – перехватила она его мысль. – Во-о-о-он там, – она так размахнулась, что едва не упала, а паренёк и не подумал её подхватить, только выдохнул в воздух клуб дыма. – Прямо, прямо езжайте, не пропустите.

– Значит, прямо по дороге, – кивнул он. – Хорошо здесь торговля-то идёт?

– Ой хорошо! – хмельным голосом воскликнула женщина. – Народ как оголодавший – всё сметают. Вы только из города уезжайте той же дорогой, а то по другую сторону лес – туда вам не надо.

– Это там, где земля дешёвая? – спросил торговец и ощутил на себе хмурый взгляд курящего паренька – тот, однако, так и продолжил молчать.

– Дешёвая-то дешёвая. Да не смейте покупать.

– А что там такое? У леса-то. – Гость, почти что случайно посетивший маленький городок, не удивил своим любопытством. Многие интересовались – почти что каждый. – Живёт ли кто?

– Нет, никто не живёт. Я раньше жила, но сейчас уже перевелись там все жильцы, от того и земля дешёвая. Последняя семья, как мне помнится, заселилась весной того года. Хорошие были люди. Мы ж в ту пору соседями были, часто видались да знавались. Ещё петухи не пели, а мужчина их уже вовсю топором машет – дрова для печи колит. Детки поднимались попозже. То игрались, то отцу помогали, то с матерью в город ходили. Каждый день их видели, ведь рядом ж совсем жили… но только дома нашего там больше нет – погорел. Уехать успели – и то хорошо.

– А от чего уезжали?

– От индейцев, – лицо женщины побледнело, как у покойника.

Часть первая: Повиновение

Колёса старой телеги протяжно скрипели под весом немногочисленных пожитков семьи Ламберт, что, как и многие в это неспокойное время, покинули родной дом в поисках спасения от набегов беспощадных и яростных, словно дикие звери, индейцев. Джордж Ламберт – строгий и угрюмый глава их небольшого семейства, – беспокоился, что ещё несколько миль пути и у телеги провалится днище. Как они тогда будут? Кляча – это не осёл, её вещами не нагрузишь, а в руках тащить – так никаких рук не хватит. Ещё прошлым днём он сказал Джошуа – их собственному негру, весящему, наверное, под две с половиной сотни фунтов, – сойти на землю и идти пешком. Сегодня с раннего утра натаптывал мозоли и сам. Его дети, Анна одиннадцати лет и Питер девяти, а также молодая и красивая жена Бетти, всё ещё ехали в телеге, устроившись среди вещей. Бетти сидела на пыльном мешке и, перекинув через плечо золотую косу, медленно вычёсывала песок костяным гребнем. Она пристально смотрела вдаль, словно пытаясь разглядеть там, за горизонтом, что-то новое, что-то прекрасное. Но так далеко, как позволял видеть глаз, впереди тянулась только жёлтая лента безжизненной почвы, вытоптанная копытами и испещрённая бороздами от колёс.

Телега снова проскрипела, а днище прогнулось и чуть бы не хрустнуло. Ещё немного, и придётся просить жену сойти на землю – уж лучше она, чем дети. Анна спала на мешке с яблоками, которых в дорогу взяли столько, что сейчас от одной мысли о их кисло-сладком вкусе начинало крутить живот. Она иногда переворачивалась или постанывала, если под колесо попадал камень, но почти не просыпалась – так долго девочка не спала с самого младенчества. Это от слабости, понимал Джордж. И Бетти понимала. Но никто из них ещё не начал размышлять об этом вслух, а в душе молились, чтобы и Питера не начали покидать силы. Пока же он, привычно жизнерадостный и не по годам сильный мальчик, игрался со своим щенком – Айданом. Уехали бы они неделей ранее – никакого щенка бы и не было. Да и если бы остались, Джордж бы ни за что не разрешил взять в дом уличную собаку. Но когда накануне самого отъезда Питер принёс в руках вымокшего ободранного детёныша, совершенно не похожего на собаку, в его глазах стояла тревога. Он не так хотел собаку, как хотел увезти этого щенка подальше от опасности, и Джордж принял это. Сейчас бы он с радостью скинул щенка с телеги, чтобы тот тоже шёл пешком или, что даже лучше, издох на дороге. Да только что толку – много ли веса в таком маленьком животном? Совсем чуть.

Всё вокруг, насколько чуял нос, пахло дорожной пылью. Ни воды, ни травы, ни любой другой жизни вокруг – только песок, подгоняемый ветром, бросающийся на одежду, забивающийся в ноздри и рот, попадающий в глаза. Джордж Ламберт боялся сгубить семью своим же решением, но поворачивать назад не планировал. В конце концов, куда там идти? Он бы не удивился, если бы деревня уже была разорена. Они, индейцы, совсем рассвирепели и в последнее время устраивали набеги каждый месяц. Зачастую неожиданно, хаотично. Никакое ополчение не помогало с ними справиться, а армия всегда была слишком занята своими военными делами, чтобы обеспечить защитой простых жителей. Джордж же с первых совместно прожитых дней верил, что только он один ответственен за их с Бетти жизни, и ни на кого другого надеяться не привык.

День ото дня, несмотря на подстерегающую опасность, Джордж Ламберт занимался привычными делами. Он не выдавал внутреннего беспокойства и в тайне продумывал варианты избежать участи наименее удачливых из их соседей. Однажды к нему в руки попала газета, гласящая о дешёвых земельных участках, сдающихся в рассрочку, и непременно Джордж отложил в сторону инструменты и пошёл в дом.

– Собираемся, – сказал он тогда так громко, чтобы слышали и жена, и дети. Бетти и не думала противиться.

Когда-то будущая миссис Ламберт была простой девчонкой с соседской фермы, и они с Джорджем не очень-то ладили. А ладили их отцы – Карл Ламберт и Роберт Холл, – и, возможно, даже матери – Сьюзан и Маргарет. Всё было решено заранее, и в ту пору, когда детям пришла пора жениться, Джордж просто принял невесту как должное. Юную Бетти такое решение не обрадовало, но она была выучена не спорить ни с родителями, ни с будущим мужем. И всё же она старательно саботировала любые попытки родителей сблизить и подружить родных до самой свадьбы – так она как будто бы начинала мучиться животом в вечера совместных ужинов, или придумывала себе необычные, одним только детям ведомые дела, если в тот день им предстояло играть вместе с Джорджем. Иной раз, когда Бетти смотрела на него, дыхание перехватывало, а руки брала дрожь. Но её волнение не имело ничего общего с тем вожделенным чувством, что испытывают влюблённые. Джорджа она боялась. Будучи ещё мальчиком, он уже выглядел мужественно грубым и был не по годам рослым и плечистым. Интересы же его ограничивались одним только физическим трудом, ещё он иногда ел, чуть реже спал, да раз-другой в день присаживался на горшок. И только на эти темы, не представляющие для Бетти ровным счётом никакого интереса, она могла поговорить с человеком, которого ей выбрали в мужья. Мысль о том, что её собственные дети будут такими, приводила в ужас. И этот ужас, этот страх, не имел ничего общего с теми поисками, которые она вела с самого раннего детства, желая разбавить монотонность дней острыми, как игла, ощущениями. После свадьбы Бетти уже не видела в Джордже опасности, но испытывала к нему самое настоящее и бесконечно живое отвращение. Но по прошествии лет это отвращение если и не поубавилось, то стало чем-то вполне обыденным – как отвращаются люди при виде собственных нечистот. Неотвратимость каждодневного созерцания его узкого щербатого лица зародила в ней что-то вроде смирения, и Бетти, подобно запертой в клетке птице, уже не пела по утрам, но и улететь не пыталась.

Примерно в то же время их родители совместными усилиями выкупили небольшой участок земли и отдали в распоряжение тогда ещё юноши и девицы. Место было неважное – с плохой землёй, огороженной старым покосившимся забором, с неказистым маленьким домом. Роберт и Маргарет Холлы боялись представить, как их единственная дочь будет жить, в каких условиях будут расти её дети, но Карл Ламберт, мужчина от природы суровый и бескомпромиссный, настоял на том, чтобы молодые сами улучшили данные им условия. Он никогда не баловал сына и так же не собирался баловать невестку.

– Джордж, теперь Бетти – твоя семья, – сказал он без толики родительской любви в голосе. – Теперь у тебя есть обязательства и от них ты не сможешь отказаться до своего последнего дня.

И с первых дней совместного житья Джордж делал то, чему его научили с раннего детства: пахал и сеял, рубил и строил. Каждый день, с раннего утра и до позднего вечера. И хотя в ту пору Джордж и Бетти уже делили один дом, мужем и женой они друг другу ещё не приходились. Именно Карл Ламберт решил отложить свадьбу до тех времён, пока не скопит достаточно денег, чтобы устроить самое большое и яркое торжество во всём городе. Скромная свадьба его не устраивала, и в своих намерениях он был так жёсток и решителен, что не терпел иного мнения и даже слушать не хотел доводы о том, что совместное житьё неженатых юноши и девицы навлечёт позор на обе семьи.

– Лучше бы работать шли, а не трепались! – говорил он. – Быстрее заработаем – быстрее и свадьбу сыграем!

Но однажды поутру Карл, собираясь в свою мастерскую, так неудачно упал с крыльца собственного дома, что все скопленные деньги пришлось отдать доктору за лечение. Но если медицинская наука и бдительный уход смогли вылечить ноги, то самого Карла, придавленного к постели тяжестью горечи от несбывшейся мечты, они спасти не могли. Многими месяцами позже он, уже совсем высохший от постоянной жалости к себе и весь заросший сединой, поднялся на слабых ногах, ушёл в лес и уже никогда не возвращался.

Так, вслед за твёрдой властью сгинула и тень прежнего тирана, навсегда освободив обе семьи от чувства несвободы. Траур по Карлу Ламберту решили не нести, поскольку тот просто ушёл, а не умер. И свадьбу сыграли очень скоро и очень скромно, гостей позвали мало, а на стол выложили только овощи с собственных огородов и мясо забитой днём ранее коровы. Джордж и Бетти чувствовали себя лишними на этом празднестве, поскольку единственные из всех присутствующих не ощущали искренней радости, не пили и не плясали. Но даже схожее неудобное положение не смогло их сблизить, и уже тогда стало ясно, что отныне и впредь каждый будет справляться со своим одиночеством самостоятельно.

И всё же их близость не могла откладываться вечно, и к тому моменту, когда пришло время заводить семью, иссушенная одиночеством Бетти показала непривычную живость в своих протестах. Непонимание Джорджа продлилось недолго – тогда-то, в их первом общем доме, он и узнал, что Бетти уже не девушка. Долго гадать на виновника не пришлось – на всю округу, считая самого Джорджа, у них было только трое юношей подходящего возраста, и один из них болел слабоумием. Оскар, третий юноша, с которым Бетти когда-то поддалась молодой страсти – той самой, какую никогда не знал её муж, – уже и сам стал мужчиной, обзавёлся собственной женой и даже маленьким ребёнком. Джордж мог прогнать жену из дома, законно расторгнуть брак, навсегда рассорить их семьи. Но отчего-то не придал этому преступлению никакого значения. Он предпочёл остаться с той, кого ему выбрали родители, а после закрыл глаза на её недовольство и продолжил с ней свой род.

Молодая девушка от этого стала ещё более холодной, зажатой, скованной. Сама природа обещала ей дитя любви в чреве, но все следующие девять месяцев она ощущала у себя в животе только ком, сотканный из режущей боли, жгучей тоски, глухой ярости и ядовитого отчаяния. Словно все негативные чувства, которые она должна была испытать за свою жизнь, разом проявили себя и закрались к ней под самое сердце. Она хотела отказаться от своей участи, сплюнуть то, что внутри, как при неприятном послевкусии, рассечь собственную плоть лезвием и вытащить своё проклятие голыми руками. И у неё бы хватило сил, но не доставало решимости. Всё это ввергало её в ещё большее уныние, а оно, будто держа за руку, водило от одной безумной мысли к другой. И, в конце концов, не найдя в себе сил ни для одной из них, Бетти просто слегла. Эти леденящие путы сердечного отторжения охватили все её конечности, и, казалось, навеки приковали к ложу, где она никогда ничего не почувствует. И только с рождением их дочери – Анны, – в Бетти наконец проснулась яркая живая любовь, победившая все её дурные мысли. Она приняла мужа как необходимое зло, как обыватели принимают несправедливость властей. По прошествии многих лет, когда владения Оскара разграбили индейцы, а всю семью, включая его самого, забили насмерть и лишили скальпов, она не пролила ни слезинки.

Позже Бетти родила во второй раз – красивого тёмно-русого мальчонку, названного Питером в честь почившего в то время деда Бетти. Джордж не обрадовался этому, как радуется каждый родитель рождению своего дитя, но и не расстроился тоже. Он вообще не считал нужным восторгаться или печалиться из-за естественных, своевременно происходящих вещей. Только испытывал некоторое, едва ощущаемое, чувство удовлетворения от того, что всё идёт так, как нужно. Это давало ему понять, что он справляется со своими обязанностями, а ничего важнее в жизни мужчины, как считал сам Джордж, и быть не может. Он всегда ставил потребности выше желаний – как своих, так и чужих. Никогда не ходил по сомнительным местам, не водился с ветреными женщинами, не искал удовольствие в алкоголе или изысканных блюдах. Скучная, однообразная и размеренная жизнь, полная, тем не менее, большим количеством трудностей, разбираться с которыми приходилось каждодневно, успокаивала его и всецело удовлетворяла. Так он и продолжал трудиться, пока их дети подрастали.

Через какое-то время, когда Питер уже бегал голышом по двору, родители Бетти, Роберт и Маргарет Холл, видеться с которыми молодые супруги почти перестали, привели в подарок раба. Этот негр был чёрен как ночь. Если других можно было сравнить с шоколадом или сливой, то Джошуа был самым настоящим мраком – таким, что по наступлении сумерек мог запросто спрятаться на пустом месте. Джошуа почти не знал языка, был толст и неуклюж, а к тому же ещё и туп. Но он понимал простые указания, мог держать, носить и толкать. Джорджу и этого хватало, а отлынивать от работы он никогда и не планировал. Каждый день, поднимаясь рано утром, он колол дрова, перекапывал и удобрял почву, ухаживал за будущим урожаем, выгуливал и кормил скот, а в свободное время что-нибудь мастерил из дерева. Он как раз доделывал новую колыбельку для их третьего малыша, ещё не покинувшего утробу матери, когда индейцы в округе совсем распоясались – теперь они приходили не только под покровом ночи, но и рано утром, а разоряли не один участок, а, бывало, аж по три за набег. И не желая своей семье печальной участи, Джордж, под громогласное осуждение одних и молчаливое одобрение других, бежал вместе с женой, детьми и рабом на телеге, запряжённой старой клячей. Колыбельку пришлось оставить, но и без неё казалось, что вещей они взяли слишком много.

Джордж принял решение ехать по дороге на юг, чтобы солнце всегда поднималось по левую руку, а садилось по правую. Собирались в спешке, стараясь брать побольше съестных припасов и воды. Роберт Холл заготовил им солонины, в саду Маргарет набрали несколько мешков яблок, а Сьюзан Ламберт, мать Джорджа, принесла аж четыре бурдюка вина. От вина Джордж отказался, напомнив о пути, который им предстоит, и рассказав, словно родитель ребёнку, что каждый стакан вина им придётся запивать двумя стаканами воды. Тогда Сьюзан сдалась и предложила взамен вину сыр и сухари. Все пожитки упаковали в мешки и ящики, которые только смогли найти, напились и наелись досыта накануне отъезда, впрягли клячу и, взобравшись на телегу, уехали, почти ни с кем не попрощавшись.

На первых порах они преодолевали по двадцать пять добротных миль в день, отдыхая и высыпаясь, перекусывая, когда в животах начинало урчать, выпивая, если в горле слишком пересыхало. Но прошло совсем немного времени прежде, чем у них закончились свежие овощи и сыр, а большинство фляг опустело более чем наполовину. И всё же больше всего осложняло путь то, что они не могли ни съесть, ни выпить – их многочисленные пожитки. Казалось, взяли лишь самое необходимое, но на деле и этого было слишком. Очень скоро днище телеги начало скрипеть, а дорога испортилась, и проходить они стали уже лишь по десять-пятнадцать миль. Позже – и того меньше.

Шёл одиннадцатый день пути, когда Джордж вынужден был просить беременную жену сойти с телеги. Солнце тогда стояло высоко, и земля снова жгла ступни. Воздух пах горячим песком, а мягкий горизонт растекался перед глазами, точно плавящееся масло. В их семье сроду не было болтливых, но сейчас все молчали намного больше обычного. Даже Айдан – кудрявый щенок дворняги, подобранный сыном, – перестал скулить, и, казалось, впервые в жизни спрятал язык – несмотря на беспощадно жалящее солнце. Самой большой радостью очередного дня их пути стал старый, покосившийся указатель, буквы на котором едва читались. Джордж объявил перерыв.

Он снял с пояса флягу и передал Бетти, настояв проследить, чтобы дети выпили по три глотка каждый; ей он дозволил два; Айдану – не ради самого щенка, но ради сына, – полагался всего глоток. Сам он пить отказался и негру не дал. Последней оставалась кляча – худая и совсем плохая: живот у неё совсем втянулся, кожа обтягивала голые кости. Ей этот путь дался тяжелее, чем кому-либо другому. Он же станет для неё последним. Когда они доберутся до города, Джордж проследит, чтобы лошадь ушла с миром, но сейчас он ещё не мог её отпустить – больше тащить телегу просто некому.

Джордж помнил эту клячу ещё маленькой кобылкой – резвой, любопытной, но очень боязливой. Тогда ещё молодой Карл Ламберт купил её на ярмарке только лишь для того, чтобы сын мог играть. Первое время он неустанно твердил, что кобыла принадлежит только Джорджу, но уже через год запряг её и отправился пахать. Джордж видел, как тяжело молодой лошадке, и всем сердцем беспокоился за неё. Он даже имя ей дал – Мэри. Лучшее, какое, как он сам считал, можно придумать для лошади. Отец же, едва услышав это обращение, высек его и потребовал никогда впредь не произносить это имя. Джордж урок усвоил и вот уже больше двадцати лет называл клячу по имени только шёпотом, почти прижимаясь губами к её большому пушистому уху.

– Мэри, – прошептал он, прикладывая к тёмным мясистым губам горлышко, – попей, милая Мэри.

Лошадь сначала повела мордой, но потом лизнула флягу языком и приоткрыла рот. Когда Джордж отвёл флягу, кляча возмущённо, но тихо заржала. Её животную жажду эти капли не утолят – Джордж понимал это, – но сейчас им всем нелегко. Он легко ударил ладонью по крупу лошади, и та мерным шагом побрела вперёд. Он и сам шёл рядом, а справа от него – жена и негр.

Телега перекатывалась неохотно, с натугой, а днище продолжало скрипеть. Неужто и детей придётся ссаживать? Он не мог рисковать телегой, и пришлось выбирать. Анна – девушка; зато Питер – будущий мужчина. Джордж решил быстро, но сын к тому моменту удачно задремал. Разбудить мальчика, чтобы отправить его стаптывать молодые ноги о твёрдую почву? Нет, думать сейчас надо совсем не о том.

– Питер, – грубым басом сказал он, – Питер!

Мальчик подскочил на месте и сонными глазёнками посмотрел на отца – такой маленький, растерянный. Айдан, устроившийся у мальчика на коленях, оскалил зубы и зарычал. Ударить бы щенка по вытянутой морде, чтобы знал, на кого не следует огрызаться, да только сыну много обиды будет.

– Спрыгивай, пойдёшь пешком. – Питер медлил всего секунду. – Ну, чего ждёшь?! Спрыгивай, я сказал!

Мальчик, не решаясь более гневать отца, резко выскочил из телеги и принял свою нелёгкую участь со смирением, чуждым большинству детей. Подошвы его обуви, поношенной из-за постоянной беготни, почти стёрлись, и вскоре он рисковал идти по грубой почве босыми ногами. Бетти подкладывала ему в ботинки старые тряпки, чтобы ступать было мягче, но надолго бы этого всё равно не хватило. А в их текущем положении, когда в первую очередь нужно беспокоиться о жилье, на которое и половины суммы не скопилось, Питер рисковал отходить с тряпками вместо подошв и многие последующие месяцы.

Однородная бурая твердь тянулась далеко вперёд, а путь по-прежнему казался поистине бесконечным, когда Анна, единственная, не считая щенка, оставшаяся сидеть в телеге, впервые свалилась с солнечным ударом. Это заметили не сразу, а когда заметили, Бетти тут же вознамерилась вылить на тряпки всю оставшуюся во флягах воду, чтобы затем положить влажную ткань на горячий лоб девочки. Но Джордж со всем своим мужеством потребовал не делать этого.

– Лишь несколько капель, – твёрдо сказал он, забирая флягу. – Ей придётся справляться с этим самой, иначе все сгинем.

Ещё никогда молодая жена и практически трижды мать так не хотела выступать против решения мужа, но хорошее воспитание вновь напомнило о себе, и она в очередной раз смолчала. Они все страдали от жажды, голода и усталости, и лишь Джордж страдал ещё и от собственных сомнений. В правильном ли пути он ведёт свою семью? Не лучше ли было остаться на добычу индейцам, чем погибать в дороге? На двенадцатый день Джордж вдруг понял, что они едва плетутся, а перекусывают одними лишь жёсткой солониной да сухарями. Питер как-то сломал зуб, пытаясь прожевать очередной кусок, и с тех пор к еде почти не притрагивался. Человек умнее Джорджа сказал бы, что сухари и солонину предварительно необходимо размочить в воде, но тот человек не знал, сколько воды у них осталось.

К вечеру тринадцатого дня пути пошёл дождь. И как бы не взбодрилась от этого кляча, как бы не ликовали дети, как бы не пыхтел, в радости высунув язык, Айдан, дороги этим дождём размыло. Лошадиные копыта утопали в бурой жиже; колёса телеги то и дело проседали и вязли. Джордж с Джошуа толкали вдвоём, но негр, от природной неуклюжести, раз за разом скользил и падал чёрным лицом прямо в грязь. Их скорость до того упала, а силы настолько иссякли, что Джордж стал гадать, кто в их семье умрёт первым. Животы у детей уже набухли, и от бессилия они спали на несколько часов дольше обычного. Самой слабой сейчас казалась Анна, и Джордж знал, что случись так, что девочка умрёт, им придётся сбросить её на обочине, не подвергая лишнему весу телегу, и не тратя время на похороны.

Так бы оно, наверное, и случилось, если бы спустя ещё двое суток к ним навстречу не выехал добрый человек Гастон. Он правил телегой с двумя лошадьми, а среди пожитков сидели его жена Янси и дочурка Белла. Все трое рыжие и кучерявые, да до того похожие, что Джордж даже на миг задумался, а не взял ли Гастон в жёны собственную сестру. Гастон накормил и напоил всё семейство встретившихся ему путников, а те взамен рассказали, что дорогу впереди размыло последними дождями, а путь по ней доведёт до изнеможения и лошадей, и людей. Гастон, собиравшийся съездить в соседний город на рынок, решил развернуть лошадей, и все вместе, теперь уже с двумя телегами, они направились дальше по дороге и всего через несколько миль вплотную подобрались к черте небольшого городка, указатель с названием которого накренился к самой земле, а текст давно стал нечитаем.

В город они вошли в самый разгар грозы. Молния то и дело разрезала небосвод; горожане попрятались от ненастья в своих домах, и на улице не осталось ни души. Никого не взволновала застрявшая посреди дороги телега (даже добрый человек Гастон, чья телега по счастливой случайности в грязи не увязла, уехал вниз по улице, спешно попрощавшись с новыми знакомыми). Сначала вся семья вместе с рабом устроилась на телеге, средь вещей и под импровизированным навесом. Но после, когда стало ясно, что днище такой нагрузки не выдержит, Джордж спрыгнул и спрятался от дождя под телегой – по плечи оказавшись в свежей грязи. Уже целиком извалявшийся Джошуа и сам лёг рядом, и, дай бог, такими стараниями их транспорт продержится на день дольше.

Но погода сделала своё дело – кляча заболела. Вместо привычного ржания от неё теперь слышался один лишь свистящий хрип; в карих глазах стояла немая мольба, почти человеческая. Джордж прекрасно знал, что у них и на дом монет не хватит – придётся торговать пожитками, – чего уж говорить о враче для лошади? Тем более уже старая, того и глядишь – без всякой болезни на тот свет отойдёт. Нет, её бы впору продать, чтобы выручить пару лишних монет. Но вот только кому нужна больная кляча?

Наутро Джордж как никогда радовался солнцу – его жгучим, беспощадным лучам, быстро превратившим свежую грязь в плотную бурую скорлупу. Сухая твердь, ещё вчера бывшая топкой жижей, коврами раскинулась по улицам городка. Улицам – прямым и угловатым, с невысокими домами по обе стороны, с любопытными детскими глазами в каждом втором окне. Город встречал новых жильцов с неохотой – она читалась в каждом встречном взгляде. И понятное же дело – много в последнее время людей сбежалось сюда, а новым ртам нигде не были рады. Но как других не волновали проблемы Джорджа и его семьи, так и Джорджа мало беспокоило недовольство незнакомых ему людей. И он, на одном выдохе сбросив с себя все эти ядовитые взгляды, принялся освобождать телегу из плена бурой чешуи. Он и сам такой покрылся, да и Джошуа вымазался так, что стал похож на мексиканца – не в меру крупного, с неестественно кучерявыми волосами на глупой голове. Бетти тем временем подгоняла лошадь, чтобы та тянула телегу, а Питер подобрал палку и ею стал откалывать куски засохшей земли. Солнце почти достигло зенита, когда они закончили, и горожане (даже самые любопытные) разбрелись по своим делам. Одни только дети в окнах продолжали с интересом смотреть на грязных чужаков, да на старую больную клячу, уныло бредущих через весь их небольшой город к мэру. Когда они добрались до его офиса – двухэтажного, чуть более крупного, чем прочие, здания, – и переступили порог, суетливый худосочный мужичок лет пятидесяти подскочил со своего скрипучего стула и так и разорался своим дребезжащим голосом:

– Да как же можно?! – мэр Клифф Андерсон выставил руки вперёд в намерении вытолкнуть гостя на улицу, но прикоснуться всё же не решился. – Прошу, покиньте дом! У меня недостаточно слуг, чтобы убрать за вами всю эту грязь. Прошу! – острые концы его закрученных усов колыхались в такт возмущению.

– Мы пришли просить вас о продаже, – сказал Джордж без всякого смущения.

– Хорошо-хорошо, продам, что хотите, только на улице. Прошу!

На улице, однако, мэр быстро изменил своему былому настроению. Многие часы были потрачены на то, чтобы донести до понимания этого хитроглазого коротышки всю тягостность последних дней, пока остальная часть семейства отсиживалась в тележке среди увезённого с собой барахла и жарилась в беспощадных лучах полуденного солнца. И всё же Клифф Андерсон, в двух лаконичных фразах выразивший всё своё понимание трудных жизненных обстоятельств, а также обеспокоенность постоянными набегами индейцев, назвал за дом и участок цену большую, чем Джордж рассчитывал услышать.

– Вы же слышали мой рассказ, – сказал Джордж. – У нас таких сумм отродясь не водилось.

– И ещё никогда мне не было так тяжело на сердце, – с грустью в голосе отвечал мэр. – Но торговля, как и правление, требуют от нас быть жёсткими, непоколебимыми. Может, я смогу вам предложить что-то ещё? – он улыбнулся в кривые усы. – Продайте лошадь. И телегу. Ваши вещи тоже могут кому-то пригодиться. Негра отдайте в услугу мне. Жену пристроим кухаркой. Сами поработаете на лесопилке годик-другой. И детей найдём куда пристроить, вот уж не сомневайтесь! – его глаза горели, точно план и правда был гениален, хотя Джорджу совсем так не казалось. – Все получат кров и еду, не будут сидеть без дела. А благодаря жалованию с лесопилки, вы сможете купить домик как раз к тому времени, когда пора будет воспитывать внуков, – хитрые глазёнки Андерсона посмотрели на Анну, и Джорджу это совсем не понравилось, – если, конечно, ваша прелестная дочка не станет спешить.

– Я начну с того, что продам лошадь, и подумаю об остальном.

– Приведите конюха! – тут же задребезжал голос мэра. – Конюха! Конюха! Пусть этот непутёвый толстяк подрывается и немедля идёт сюда!

Конюх оказался колченог, а потому шёл не спеша, припадая на правую сторону. Кто-то позднее пояснил, что своенравный конь лягнул его так, что раздробил бедро, но даже это не мешало мэру каждый раз торопить бедолагу, то и дело угрожая урезать жалование. Жалования, что интересно, конюх не получал уже много лет – только обед в местной столовой да разрешение спать в маленьком домике рядом с конюшней.

– Я Карл, – хрипло сказал он и протянул Джордж руку, не побрезговав испачкаться в грязи. – Славная у вас семья, сэр.

Мэр Андерсон общительность конюха не одобрил:

– Ты так долго сюда шёл, а теперь смеешь тратить время на разговоры?! Ты не с ним говорить должен, а лошадь смотреть! Или ты забыл, что конюхи занимаются лошадьми? Могу напомнить!

Кряхтя и хрипя, явно сам того не желая, Карл приступил к осмотру. Он осмотрел её зубы, без всякой боязни раскрыв двумя пальцами мясистые губы, постучал костяшками пальцев по копытам, ощупал живот, даже под хвост заглянул. Кляча, по его мнению, оказалась до того загнана и стара, что место ей нашлось бы только на бойне. Да ещё и мэр потребовал не затягивать, а то мясо того и гляди испортится.

– Приходите на рынок рано утром, – добросердечно посоветовал Клифф Андерсон. – У нас давно не было конины. Вы и опомниться не успеете, как её уже сметут с прилавков!

Джордж погладил лошадь по загривку и тихо, словно стыдясь этой своей привязанности, прошептал ей на ухо:

– Мэри.

Она попыталась что-то ответить, как когда-то давно, когда ещё жеребёнком восхищала фермерского мальчонку своим громким, полным жизни ржанием, но из иссушенной лошадиной глотки вырвался лишь хрип.

– Ничего, старушка, ничего, – сказал Джордж уже громче, невольно стыдясь собственного вида и произносимых слов. Как бы дети не решили, что он умом тронулся: какой вздор – говорить с лошадью!

А Мэри, лишь одна понимая его, как и в те далёкие, почти позабытые годы, чуть склонила голову и опустила веки под тяжестью прожитых лет. Когда она открыла их снова, из-под пушистых ресниц покатилась крупная капля.

Часть вторая: Отречение

Однажды утром Питер впервые за время их житья в новом доме отказался идти вместе с Бетти на рынок. Он хорошо знал важность своего участия в этих походах и совсем не хотел, чтобы его мама, обременённая известными женщинам трудностями, перетруждалась, но был слишком увлечён своим новым занятием. Джордж отнёсся к его решению с неодобрением, но на первый раз простил, оставшись довольным, что его сын сам тянется к труду и работе. Не помогла и Анна, желавшая не ходить в город в одно время с матерью, и снова сбежавшая, едва пришёл положенный её авантюрам час. А сама Бетти после первого же одиночного похода в город очень быстро пришла к решению, что помощь детей ей и вовсе ни к чему, и она одна, несмотря на своё положение, легко справляется с ношением всех тяжестей, которыми нагружала себя во время покупок. Так у Питера и Анны оказалось всё время в мире, чтобы заниматься тем, чем они действительно хотели заниматься, и так у каждого появился свой собственный секрет. Питер Ламберт, чьи раны не успевали заживать, как поверх них появлялись новые, выстругал всё новые и новые фигурки, но не выбрасывал их, как говорил отцу, а прятал под кроватью. Поначалу это были только фигурки собак, но потом он перешёл на лошадей, затем на коров и свиней, а позже, набравшись уверенности, стал ножом создавать людей: крестьян и торговцев, рыбаков и столяров, родителей и детей. Самым смелым его решением было начать делать индейцев – уже очень скоро под его кроватью собралось целое племя кровожадных дикарей, которых теперь маленький мальчик совсем перестал бояться. Он знал, что если отец найдёт фигурки индейцев, то непременно сожжёт их, и потому страшился хоть кому-то показывать исход своего каждодневного труда. Однажды их действительно поглотит огонь, превратив дерево в пепел, заставив растаять скалящиеся лица перед лицом реальной опасности, но Джордж Ламберт не будет иметь к этому никакого отношения.

Секреты незаметно разобщили их семью: Питер с головой ушёл в создание поделок из дерева, Анна с каждой вылазкой в город заводила всё больше знакомых, а Джордж практически обрёл в ночном пейзаже за окном нового собеседника. Одинокой, как и во все дни её жизни, оставалась только Бетти. Она единственная не имела ни занятий, которыми занималась лишь по собственному желанию, ни секретов. Именно в ту пору простое стечение обстоятельств привело её к тому, что в большей степени, чем когда-либо прежде, подчеркнуло всё природу её неоднозначной натуры. Однажды, в самые жаркие часы дня, она набрела на лавку, где, к её большому непониманию, никто не торговал. Но каждый встречный, у кого она справлялась об этой лавке, говорил, что там торгуют овощами, да ещё и дешевле, чем где-либо ещё. Оправдывая своё почти что детское любопытство стремлением сэкономить лишнюю монету, она в каждый свой поход в город задерживалась у пустой лавки и ждала, словно что-то должно было случиться. Это было на самом краю рынка, где людей проходило совсем мало, а другие магазинчики давно позакрывались. Ей казалось, что от этого места пахнет опасностью, но не такой, как от её мужа, а естественной и непостижимой, с примесью таинственности. Её страх перекрывало волнение, рождающееся при одном только взгляде на явление лавки без продавца, которое она не могла ни понять, ни принять.

Опасность с раннего детства была самой большой любовью Бетти. Ещё девочкой она воровала у отца монеты только для того, чтобы испытать остроту тех ощущений, что испытывают настоящие воры. В то же время она никогда не брала много, чтобы родительский гнев не оказался слишком сильным, а её маленькая авантюра не привела к серьёзным последствиям. Она месяцами стабильно забирала себе небольшую сумму с каждой горсти, полученной от продажи на рынке, балансируя между реальной опасностью быть обнаруженной и попытками не подставиться слишком сильно. Но её отец, Роберт Холл, будучи человеком ни то невнимательным, ни то излишне мягкотелым, никак не замечал мелкие проделки маленькой воровки. Тогда она сама начала подбрасывать ему улики – с каждым днём всё более и более явные. Но даже когда Роберт совершенно точно утвердился, что за пропажи, которые его жена Маргарет списывала на связи с другими женщинами, на самом деле ответственна его собственная дочь, он не сделал ничего. Бетти боялась строгого наказания, но в то же время так долго его ждала, что само его отсутствие вселило в неё чувство тоски и разочарования. Тогда она стала искать новые способы подвергнуть себя неоправданному риску, сделав нечто настолько из ряда вон, чтобы её отец, человек спокойный и до тоски рассудительный, рассвирепел как дикий зверь. Бетти хотела, чтобы эта её страсть, как верный спутник, всюду вела её по жизни, но за все годы житья так ни разу и не познала достойного наказания за те грехи, что совершила или собиралась совершить.

Однажды, в очень хмурый день, совершенно обделённый вниманием солнца, из лавочки, к которой она любила приходить, выглянуло лицо. Это был невысокий приземистый мужичок с белыми, как снег, волосами, хоть и далеко не старик, и сквозящей дырами, на месте которых должны быть зубы, улыбкой. Бетти тут же поспешила купить у него продукты и как бы невзначай завела беседу, в которой выведала ответы на все вопросы, накопившиеся за время длительных ожиданий. Щедрый торговец Алонсо, как он сам себя называл, все самые жаркие часы дня просиживал в кладовой и выходил оттуда только на зов покупателей. Всё это было от того, что Алонсо, как он сам говорил, на дух не переносил палящее солнце. И хотя Бетти получила по ответу на каждый вопрос, который решилась задать, её интерес не угас, а лишь усилился, как усиливается пламя от порывов ветра. С тех пор она активно спрашивала об Алонсо у всех городских, с кем только успела познакомиться, по глотку утоляя свою жажду. Говорили об Алонсо вещи странные, совершенно немыслимые: будто бы он в этой своей лавке и живёт, да и не живёт, на самом деле, а лишь иногда заезжает в неё на неделю-другую, после чего может пропасть на несколько месяцев, а потом вдруг снова появиться с большим количеством товара, который всегда продаёт настолько дёшево, что при честном труде давно бы разорился.

Бетти очень быстро поняла, что всю эту манящую таинственность овощной лавки в безлюдной части рынка целиком и полностью создал Алонсо, а резкий запах опасности, заставлявший её, бывало, почти час стоять на одном месте, принадлежит ему самому. Она охотно отказалась от посещения любых других лавок и магазинов, и теперь тратила на общение с новым знакомым всё то время, что раньше уходило на хождения по рынку, и покупала всё в одном месте. Сама сделка занимала обычно не больше пяти минут, но за разговорами проходили часы. Поскольку Алонсо не переносил солнце, они, уже вдвоём, прятались от светила в кладовой. Он всегда был любезен, помогал ей, обременённой ребёнком в чреве, присаживаться и вставать, предлагал воды, а иногда и вина. Они разговаривали о далёких землях, в которые уходил Алонсо, когда ему надоедал город. Жизнь в его рассказах – простая и безмятежная, наполненная лишь добровольным трудом и лишённая сковывающих обязанностей, – была воплощением всех мечтаний Бетти. Она никогда не рассказывала ни о муже, ни о детях, и даже следила за тем, чтобы он не заглядывался на её живот, желая казаться ему такой же свободной, как он сам. Со временем Бетти настолько прониклась самой мыслью о возможности в любой момент, когда захочется, бросить всё и уйти, но всегда иметь место, куда можно вернуться, что земли, о которых рассказывал Алонсо, стали видеться ей по ночам. Ещё позже она полностью утвердилась в том, чего в действительности для себя хочет, и желание это не касалось ни её мужа, ни детей, но было неразрывно связано с щедрым торговцем Алонсо.

В ту же пору совсем беспокойной стала соседка Анна, всё чаще тревожащая семью Ламберт своими визитами, но теперь не разбавляя серость дней своей лучистой, растянувшейся на пухлощёком лице улыбкой, а ещё более омрачая их чёрными, как тучи, и полнившимися водой глазами. Сутки ухаживаний за ставшим совсем слабым старым Кристофером вымотали её настолько, что женщина начала худеть – но только не в лице. Оставаясь такой же широколицей, она стремительно сбрасывала вес с туловища, рук и шеи. Кожа её обвисала то здесь, то там, а огромная голова очень скоро стала смотреться неуместно на таком истончившемся теле. Ни её визиты, ни даже состояние не взволновали как-то по-особенному Бетти, чьи ум, фантазия и страсть были пленены магией Алонсо, но заставляли задуматься Джорджа. Как и полагается строгому и практичному человеку, он больше беспокоился не за слёзы соседской бабы, а за по-настоящему реальную скорую кончину её мужа.

Пока Анна бегала к соседям жаловаться, он лежал там, в полном одиночестве, и слабеющим сознанием перебирал архивы памяти. Реальные случаи из жизни спутались с его выдумками, страницы разных историй перемешались, вся прожитая жизнь теперь казалась бредом старого пьяницы. Где-то в соседних комнатах, или, быть может, на крыльце, а то и в лесу, крутились его сыновья. Настоящие ли? Наверняка очередная выдумка мечтательного бесполезного старика. Иначе как бы родные дети могли оставить отца помирать в одиночестве?

Вместо сыновей к старику пришёл соседский мужик. Джордж приставил к кровати табуретку и сел рядом, подал стакан воды, помог смочить горло. Затем Кристофер уснул. В течение следующих часов он просыпался и засыпал много раз, то панически озираясь по сторонам и не понимая, где находится, то смотря чётко и ясно – тем самым взглядом, хорошо знакомым Джорджу, которым старый Кристофер смотрел в день их знакомства. Взгляд пьяного жизнью человека.

– Где Анна? – едва слышимо спросил он, когда снова проснулся. А затем назвал другое имя. После него ещё одно, а потом ещё. Имён было много, а Джордж не мог понять, какие из них относятся к реальным людям, а какие родились в ярких фантазиях старика.

Забвение – тоже в своём роде смерть. Кристофер изо всех стариковских сил пытался сохранять рассудок до самого конца, но реальность ускользала от слабеющего сознания. Его ум медленно окутывала бледная пелена бреда. Слабые руки пытались подобрать каждый кусочек памяти, отколовшийся от целостной картины восприятия собственной жизни, но все они проваливались сквозь дрожащие пальцы, а картина не прекращала осыпаться, и очень скоро даже имя старого Кристофера затерялось где-то в пыли прожитых лет. Старику предстояло умереть ещё много раз.

Джордж наблюдал за всем этим с учёной любознательностью, с опаской представляя, как и сам через, несомненно, много-много лет будет лежать так же в своей постели. Он бы хотел встретить смерть с ясным умом, в трезвой памяти, принять её без сожалений и прочувствовать настолько полно, насколько дозволено человеческому телу. Но, может, и Кристофер когда-то хотел того же? Годы не пощадили его чувств, старость не учла желания – старик помирал в полном неведении того, что с ним творится, и, ходя под себя от ужаса, боялся отнюдь не смерти, а неизвестности. Неизвестность окружала его в эти последние часы жизни. Но даже о том, что эти часы последние, он не знал. И о том, что такое жизнь, он забыл. Остатки человеческого века были самым мучительным этапом для старого Кристофера, и ещё никогда он не выглядел так жалко.

Джордж заглянул в полуслепые глаза, и, увидев там одну лишь животную тупость, крепко обхватил иссушенную шею руками. Он уже хотел было вложить все силы и как следует надавить, как вдруг старик сам перестал дышать. В комнате вмиг стало холодно. От лёгкого дуновения ветра Джордж застыл. Так прерывается человеческая жизнь, так тает сознание и уходит душа. Или, быть может, это его собственное спокойствие внезапно исчезло при виде людской смерти? Он постарался поскорее вернуть его, собраться с мыслями и вернуться домой – к живым.

На улице уже стояла ночь. Дети старика Кристофера были невесть где, а жена всё ещё лила слёзы в чужом доме. И им всем давно бы пора вернуться: покойник сам себя не похоронит. Путь до дома Джорджу показался вдвое длиннее обычного, но, едва ступив за порог, он снова ощутил былые уверенность и непоколебимость, с которыми и сказал:

– Ваш муж скончался.

Анна зашлась истошным плачем, а когда Бетти попыталась успокоить её, протянув ладонь к широкому лицу, отбила руку соседки с такой силой, что та чуть не рухнула со стула.

– Я справлюсь. – Она утёрла платком слёзы и неуклюже побрела к двери.

Этой ночью Джордж совсем не спал. Он проделал уже привычный путь к окну, которое теперь посещал как любовницу – в неспокойные ночи, когда близости жены было недостаточно, чтобы унять его волнение. Он опять вгляделся в чёрную, как смола, ночь, различил там движущиеся, словно перевёрнутые маятники, кроны деревьев, вслушался в тишину. Лес молчал.

Но говорил воздух вокруг. Все чувства Джорджа словно остались в комнате старого Кристофера: руки его чувствовали сухую шею; нос улавливал запахи мочи и перегара; глаза видели животную тупость в почти что мёртвых глазах; и уши… уши слышали хриплое шептание, безумные откровения покойника. Лес молчал, но комната говорила голосом мёртвого соседа, и от этого Джорджу становилось совсем не по себе. Он знал, что ни в постели, ни в доме этот голос не оставит его, и, одевшись, отправился в лес.

Знакомые места и приметные деревья выглядели совершенно чужими в свете луны. Джордж практически не сомневался, что один в этом лесу, и всё же чувствовал себя гостем в чужом доме. Но таким специфичным гостем, что входит без приглашения, ночью, а не днём, через окно, а не через дверь, и даже боится разбудить хозяина. Дом встречал его плотным древесным ароматом и лёгким веянием луговых цветов, когтистые ветви пытались обнять, цепляли одежду. Джордж шёл всегда в одном направлении, не зная куда, но здраво рассудив, что так ему будет проще вернуться. Он шёл, пока за толстым рядом деревьев не показались силуэты первых домов, и, решив, что он прошёл лес насквозь и вышел к окраине города, повернул обратно.

Когда Джордж вернулся, Бетти крепко спала, обеими руками обхватив свой выпирающий живот. Оберегает дитя, как и должна мать, подумал он тогда. И всё же Джорджу было неведомо, что мысли Бетти и во сне, и наяву принадлежат не нерождённому ребёнку, а сияющему лику щедрого торговца Алонсо, чьи сладострастные речи огнём выжигали их семейные узы. Бетти видела его образ в своих снах, цеплялась взглядом за отблески лунного света в висках, побитых сединой многолетних странствий. В этих снах Алонсо обнимал её за худую талию, не испорченную тремя детьми, и руки его были так нежны, словно шёлк скользил по коже. Это не те сильные жилистые руки Джорджа, что не умели быть нежными. И после, вслед за очередным угощением вином, Алонсо осторожно укладывал её на полы своей кладовой и брал прямо там. В нём было столько жизни и страсти, сколько она никогда не чувствовала в муже, возлегающем на ложе с целью лишь отдать долг, как солдат на посту. Она желала его перед сном, учась видеть в постели рядом не болезненно узкую мужицкую рожу Джорджа, беспорядочно покрытую грубым волосом, а мягкий, приятный взору лик Алонсо, начинавшийся с аккуратной короткой бороды и заканчивающийся чуть отступившими назад волосами цвета благородного серебра.

Следующий день Бетти могла бы посвятить помощи соседкой вдове, даже Джордж был бы не против, но вместо этого она сослалась на возможность дёшево закупить богатый запас кукурузы и отправилась в город. Не скрывая своих намерений ни от одного любопытного взора, она уверенно шагала через весь рынок, и от её быстрой походки поднимались пыль и песок. Путь, как и во многие разы прежде, привёл к одинокой лавочке на самом краю рынка, а внутри уже ждал Алонсо. Он поприветствовал её невинной улыбкой и усмехнулся в отросшие усы, будто бы говоря «я знал, что ты придёшь», а Бетти в ответ посмотрела на него так, как смотрят совсем юные девушки, когда их сердца очаровывают. Он угостил её приторным красным вином, а на закуску подал твёрдый сыр и острые перцы, привезённые из Мексики. А когда от перца у неё стал гореть рот, Алонсо предложил яблоки и груши, чтобы их сладкий сок умерил жжение. После непродолжительной трапезы торговец уселся на пыльную скамью и, раскинув руки перед голой стеной, принялся вновь рассказывать о далёких и красивых землях. Голос его, красивый и мягкий, вызывал у Бетти трепет в груди. Ей казалось, что она слышит красивую песню (хоть Алонсо и не пел) наподобие тех, какими в древности собирали толпы очарованных слушателей странствующие барды. А после он стал рассуждать об извечной тяге к прекрасному, о свободе человека и о том, как эту свободу у него пыталось отнять общество.

Бетти возвращалась походкой лёгкой, почти отрываясь от земли, не чувствуя ступнями привычной грубости дороги, ведшей к их дому. И лишь увидев его, человека, против её воли названного мужем, Бетти с головой нырнула в пучину тревожных мыслей и живот, рвавшийся от взрастающего бремени, как самый тяжёлый камень утягивал её глубже на дно. При должных средствах она смогла бы избавиться от него. Обратиться к каким-нибудь специальным снадобьям, о которых столько слышала, но до сих пор не придавала значения их существованию, и освободить себя от долга быть матерью ещё одного заложника сегодняшнего общества. Бетти пошла бы прямо сейчас, среди ночи, не взирая на протесты мужа и непонимание детей, да только если бы она знала, кто такое продаёт. Можно было бы спросить у Анны: она женщина знающая, да только эта горюющая вдова так увлеклась своим добровольным пленом, что не осознаёт своего счастья избавления от старого бесполезного мужа. Нет, от такой можно получить не знания, а только осуждение, такие женщины с боем станут отстаивать своё право быть заложниками семейной жизни.

Джордж встретил её у порога, и Бетти, лишь на миг столкнувшись с тяжёлым взглядом холодных глаз, ощутила весь ужас разоблачения. Но Джордж лишь забрал из её рук полную кукурузой корзину и прошёл в дом, оставшись, как и прежде, молчаливым и безразличным. Бетти вздохнула с облегчением и вместе с тем разозлилась. Так очередной её день закончился в постели с ненавистным мужчиной, а прекрасные земли остались всё так же далеко, как и прежде. Все последние годы жестокая судьба, подобно кнуту, секла тело Бетти, избавляя от мыслей о неповиновении. Но Алонсо рассёк искры былого желания жить полной жизнью, и теперь она желала, чтобы пламя новообретённой страсти вырвалось наружу и пожаром поглотило и лицемерный город, и гнетущий, давящий на сознание лес. Её твёрдое намерение не могло ограничиться лишь избавлением себя от ребёнка в чреве, она намеревалась добиться большего – полной свободы от жизни в «приличном обществе». Через разговоры и сплетни с незнакомыми женщинами она-таки выведала, где найти старуху, продающую нужное средство, и потратив столько денег, что Джордж однажды непременно заметил бы, Бетти спрятала флакон на полку со съедобными травами, использующимися в готовке. Она вознамерилась выждать непогоды, чтобы Джорджу труднее было доставить её в город вовремя, а запропастившийся доктор, дай бог, так и не объявится к тому моменту. Тогда-то она и выпьет дарующий спасение эликсир, а после, когда недомогание пройдёт и ненастье сменится жарким зноем, она вновь отыщет щедрого торговца Алонсо прячущимся в своей коморке и, испив с ним вина, отправится в лучшее место – в тот другой мир, о котором так сладко было слушать.

Тем временем Питер так приноровился вырезать деревянные поделки, что теперь мог бы с лёгкостью обменять их на что-нибудь у сверстников. Но на всю ближайшую округу, вплоть до самого города, из соседей у них были только вдова Анна с её сыновьями, ни один из которых фигурками не заинтересовался. Но когда готовых поделок стало так много, что их стало некуда ставить, он всё-таки уговорил маму сводить его в город. Даже Джордж, искренне восхитившийся успехами и трудолюбием сына, счёл эту идею хорошей и призвал жену сводить мальчика на рынок, как только выдастся хороший день и все прочие хлопоты будут улажены. Бетти не противилась, но, погружённая в свой план освобождения от семейных забот, почти сразу же забыла об этом. И всё же Питер ждал с тем стойким смирением, которое мог унаследовать только от отца.

В то время он заново обнаружил удовольствие в играх с Айданом, и даже не разозлился, когда пёс погрыз несколько фигурок. Вместо этого он стал чаще гулять по лесу и швырять ему палочки. И день ото дня, забираясь всё глубже, Питер вдруг стал замечать, что в какую бы даль от дома не ушёл, всегда с лёгкостью находит обратный путь. Отчего-то маленькому мальчику было очень легко запоминать приметные места и ориентироваться в лесу. Ходя средь деревьев, он постоянно вспоминал, каким странным и жутким, говорящим на непонятном языке, казался лес в ночи, освещаемый лишь слабым сиянием луны.

Однажды он даже отважился позвать гулять в лес Кристофера и Алана, старших сыновей соседской вдовы Анны, потому как знал, что ориентируется в лесу всяко лучше них. А те, с давних пор грезившие принести домой тушку кролика, снова прихватили с собой ружьё покойного отца и рассудили, что Айдан вполне сгодится на роль небольшой охотничьей собаки. В первый день они отходили по лесу добрых три часа, но ни кролика, ни оленя, ни даже белку не встретили. Когда их постигла та же участь и на второй день, Кристофер вдруг заключил, что звери чувствуют запах собаки и потому прячутся, а Алан заметил, что запах его брата куда как сильнее. И лишь на третий день им вдруг встретился небольшой, если не сказать, что совсем крошечный, кролик. Тогда-то Айдан, повинуясь своей собачьей натуре, залаял так громко, как только умел, и припустил вслед за добычей, но погнал её не к молодым охотникам, а только глубже в лес. Видя, что желаемая и всё ещё живая тушка вот-вот скроется из виду, Кристофер прицелился и выстрелил. Звук раскатом пронёсся по лесу, у Питера зазвенело в ушах и он, потеряв равновесие, упал на грубые, торчащие из земли корни. Вслед за шумом выстрела взвизгнул и побежал в противоположном направлении Айдан, да так быстро, что едва его было видно.

– Лучше б твой храбрый пёс так за зайцем бежал! – сказал Кристофер с издёвкой. – Глядишь и стрелять бы не пришлось.

– А сам-то только дерево и подстрелил, – оскалился Алан и отобрал у брата ружьё. – Пошли дальше, ещё найдём!

Тогда-то Питеру стало страшно – а что если Кристофер случайно попал в Айдана? А что если он потерялся в лесу? Он замер на месте и, с минуту помолчав, громко запротестовал:

– Мы пойдём искать Айдана!

– Ещё чего! – возмутился Кристофер. – Он небось уже домой прибежал да в углу жмётся.

– Тогда я пойду домой, а если его там нет, то обратно в лес.

– Иди, раз так хочешь, – нахмурился Алан. – Нам-то что?

– А то, что без меня из леса не выйдете, как ни старайтесь.

Оба брата нахмурились, но согласились.

– Значит, с нами останешься, – сказал Алан. – Ничего с твоим щенком не случится, подождёт.

– Точно-точно, – кивнул Кристофер и угрожающе показал сжатый кулак, явственно намекая, что ждёт Питера в случае отказа. – А если и подохнет где, то так ему, трусливой шавке, и надо. Всё равно пёс никудышный.

От этих слов у Питера подступил ком к горлу, а глаза вот-вот бы и увлажнились от слёз. Но он удержался от плача и, склонив голову, молча пошёл следом. Когда он вернулся домой, солнце уже заходило за горизонт. Во дворе его встретил отец – взмыленный и усталый, с перепачканными землёй руками и неизменно суровым видом. Он только спросил у Питера, где тот пропадал, и он ответил, что играл в лесу. Джорджа такой ответ удовлетворил, и он молча кивнул в сторону дома, как бы отпуская сына. Айдана Питер и правда нашёл в углу своей комнаты, сжавшегося и трясущегося от хвоста до кончика носа.

– Тихо, всё хорошо. Ай!

Айдан цапнул его и, снова взвизгнув, убежал. Питер потёр место укуса, размазав кровь пальцами, и вышел в коридор. Оттуда, пробираясь средь расползающихся теней, он прошёл на кухню и стал шарить по полке в поисках лампы, чтобы в её свете осмотреть рану. «Вот она!», – подумал Питер и неловким движением смахнул несколько баночек с приправами. Они с грохотом посыпались вниз, но мальчик не переживал, зная, что дерево не повредится от такого падения, и тогда среди грохота тонко и резко звякнуло стекло. Сначала он застыл в ступоре, боясь даже представить, что там могло что-то разбиться, затем аккуратно осветил пол, собрал все резные деревянные баночки с приправами и уже после обнаружил небольшую лужицу с мелкими осколками стекла. Боясь гнева родителей, он собрал их в ладонь, не раз порезавшись, незаметно ускользнул из дома и закопал за домом. Наутро он видел, что Айдан, видать от обиды, предательски копает прямо в том месте. Питер отогнал его и заново присыпал ямку землёй, а пёс злобно оскалился и тихонько зарычал. Питер не знал, что вскоре мать и сама забудет о флаконе и он ей уже никогда не понадобится.

Джордж в ту пору заново чинил изгородь, покосившуюся от сильного ветра, прошедшего прошлым утром мимо их дома, и в этот раз намеревался сделать её крепче и устойчивее. Он, обычно слишком занятой, чтобы замечать чужие беды, как-то случайно, но без естественного удивления, заметил разлад сына с щенком. С щенком ли? Прошло уже столько месяцев…

И тут с неба полило, да так обильно, что почва под ногами мгновенно принялась расползаться. Питер припустил к дому, и Айдан, противно скуля, побежал следом. Эта непогода продлилась несколько дней и нарушила привычный семье Ламберт распорядок: так Бетти не пошла на рынок, Анна отложила игры с ровесниками, а Питер вынужден был стругать свои поделки дома и то лишь до тех пор, пока мать не стала возмущаться из-за кучки обрезков, аккуратно уложенных в углу комнаты под клятвенное обещание выбросить всё, как только дождь поутихнет. Один только Джордж, для которого даже страшная болезнь не послужила бы поводом отложить повседневные дела, вышел на улицу уплотнять навес, чтобы дрова не промокли. Тогда-то он и заглянул в злополучную лужу (а зеркала он всегда обходил стороной, считая их строго женским предметом), явившую его взору собственный лик. Лик, обезображенный каждодневным трудом, и волосы – ссохшиеся, длинные, давно не знавшие гребня. В его отросшей бороде свирепствовала седина, а глаза, и ранее не отличавшиеся блеском, совсем потускнели. Он выглядел сейчас немногим лучше тех презренных мужей, что работе предпочитали походы по публичным домам и дурманящий рассудок алкоголь, а в потёмках бы и вовсе смог сойти за одного из них. Но сколь бы неприятную правду не открыло ему отражение, у Джорджа просто не было ни желания, ни времени что-либо с этим делать. Так что он просто принял свой новый облик как нежеланную данность и отправился заниматься навесом, как и планировал.

Когда погода наладилась и солнце подсушило почву, а срочной работы не осталось, Джордж Ламберт всё же выбрался в город, нашёл парикмахера и отдал несколько монет, чтобы ему подравняли бороду и остригли часть волос. Там он, принимая работу, всё-таки глянул в зеркало и остался глубоко удовлетворён, хоть и не подал виду. На обратном пути Джорджа приветствовали многочисленные горожане, у которых он когда-то жил и работал, ещё не имея собственного дома, но с трудом узнавал их лица. Однако в самом конце дороги главной улицы, откуда ему предстояло свернуть на тропу, тянущуюся вдоль леса, повстречался человек с лицом очень знакомым, хоть и ещё более искажённым, чем его собственное. Да, Джордж не забыл доброго человека Гастона. Он хорошо помнил и его светлую жену Янси и даже немного их дочку Беллу. Гастон отреагировал на приветствие с заторможенностью, свойственной погружённому в неприятные мысли человеку, но в конце концов даже попытался изобразить подобие улыбки старого приятеля.

Они немого поговорили, обсудив главным образом детей (хотя Джорджу практически нечего было сказать) и столярную мастерскую, после чего Гастон увлёк его в салун. Джордж на протяжении практически часа был непреклонен в своих протестах, но жалобный вид давнего знакомого, вызывавший изначально только злость, в конце концов сломил его. Там, в пыльном недостойном заведении, наполненным запахом немытой плоти и перегара, Гастон взял себе бутылку бурбона, а Джордж ограничился чашкой скверного кофе. И то ли считая, что сейчас самый подходящий момент, то ли под действием алкоголя, некогда просто добрый, а теперь ещё и постоянно пьяный, человек решил перевести разговор на более личные темы. Джордж не имел привычки обсуждать жену в частности или семейную жизнь в общем с посторонними, а потому больше слушал, проглатывая, как булочки, которых здесь не подавали, своё презрение. Гастон же, в конец развязав язык жгучим, с отвратительным запахом, напитком, принялся с откровением, какое, по мнению Джорджа, уместно только на исповедях или под нечеловеческой жестокости пытками, рассказывать про неприемлемый роман его милой жены и мерзкого кузнеца. Излишняя вычурность в манерах Гастона раздражала с самого момента знакомства, но наблюдать, как она топится в едва успевающем опустеть стакане, было ещё отвратительнее. Этот пьяный, пытающийся достичь умиротворения, но не находящий его человек вовсю сыпал оскорбительными, недостойными приличного гражданина словами и оборотами, сравнивая свою законную жену с падшими женщинами, вынужденными расплачиваться за несчастную жизнь физическим и душевным здоровьем.

И как бы мерзко всё это ни было слушать, Джордж лично знал кузнеца Альфреда, а потому прекрасно понимал собеседника. С этим неприятным человеком он познакомился, когда оплачивал клеймо. Тот взял с него много больше положенного (как казалось Джорджу), да ещё и обругал, мол давно следовало раба заклеймить. Бородатый тяжеловес с пивным пузом и огромными ручищами тогда лихо разошёлся в рассказах о содержании рабов в их семье. Строгость и контроль, по его словам, были основой в нелёгком деле главенствования над любыми низшими созданиями, но Джордж и сам прекрасно знал это. А Гастон всё изливался жалобами и переживаниями, сравнивая кузнеца по чистоплотности с домашним хряком, в красках рассказывая о той вони, что он чувствует от жены, возвращаясь домой из своей мастерской. О своём бездействии во всей этой до ужасного грешной ситуации он, тем не менее, предпочитал молчать. И наконец, надоев слушать стенания безвольного слабого человека, Джордж сказал, что оскопил бы того человека, который решится притронуться к его жене – будь он хоть кузнецом, хоть мэром, – и без всяких намерений прослыть подстрекателем вложил в руку Гастона нож.

Часть третья: Избавление

Ещё утром, но много позже первых лучей солнца, с которыми начинал работу Джордж Ламберт, вся семья сидела на кухне за узким столиком. Джордж как раз сделал перерыв в работе, обтёр руки влажной тряпицей и был готов к завтраку. Бетти, ставшая в последнее время неуклюжей из-за живота, поставила на стол одну за другой четыре миски овсяной каши, выложила столько же початков кукурузы, пару персиков для детей, по краюхе хлеба на каждого и порезанную ветчину. Выкладывая мясные ломти, Бетти особенно следила за реакцией мужа взглядом беспокойным, но не лишённым материнской отваги.

– Детям нужно мясо, чтобы были сильные, – сказал Джордж тогда. – Пусть денег у нас не много, но изредка можно и потратиться.

Бетти испытала некоторое облегчение, не получив в ответ привычный укор, но и этого ей оказалось мало:

– А ещё детям нужны куриные яйца на завтрак.

– Дорого будет – каждый день с яиц начинать.

– Денег будет больше, если продавать в город дрова. У нас их уже не на одну зиму хватит!

– Город обеспечивает лесопилка, наши дрова городским даром не нужны, – ответил Джордж. – А яйца будут. Заведём по весне кур, и будут яйца.

Слушая ответ, Бетти взяла в руки кукурузу и вгрызлась зубами в початок. Джордж решил, что сказанного достаточно, и принялся за кашу. Ещё со времён покупки дома он держал в памяти предложение Клиффа Андерсона о работе на лесопилке. Несомненно, жена настаивала бы на этой работе, если бы присутствовала при том разговоре. Но Джордж был убеждён, что место мужчины рядом с его семьёй, а заниматься он должен своим хозяйством, раз уж есть такая возможность. И жена, он был уверен, станет совсем транжирой, стоит только появиться лишним деньгам.

Питер спешно уплетал кашу, желая как можно скорее покончить с завтраком и не слушать разговоры родителей. Он бы ушёл сразу, как только прозвучал первый упрёк, но по опыту знал, как может влететь от отца за отказ доедать. Анна же не слушала их вовсе, целиком и полностью погрузившись в мысли о её пышной добыче и планах на скорый побег. Её последние сомнения растаяли в тот момент, когда руки почувствовали приличный вес мешка, а ноги понесли прочь от города.

Когда с завтраком было покончено, Анна отправилась перепроверить своё укромно скрытое богатство, Питер ушёл во двор вырезать новые фигурки, Бетти понесла миску с остатками каши рабу, а Джордж вышел посмотреть на лес. Спокойный и безмятежный, он сладко пел голосами десятка птиц, и деревья танцевали, чуть покачивая ветвями на ветру. Джордж сладко вдохнул приятный утренний воздух и снова взялся за топор.

Покончив со многими прочими домашними обязанностями и за неимением других забот, Бетти отправилась размять затёкшие ноги. Она, сама того не заметив, дошла до соседского участка, где с детьми проживала вдова Анна. Их двор был усеян многочисленными пожитками, разложенными тут и там прямо на траве, а ближе к дороге рослый чёрный раб водружал добро на телегу, запряжённую единственной клячей. Бетти совсем недолго наблюдала за этой картиной, когда из дома показалась хозяйка.

– Ах, Бетти! – воскликнула та. – Прости, что так давно к вам не заходила. Сама понимаешь – и похороны, и мальчики, столько хлопот, столько забот.

– Ох, Анна, я понимаю, нелегко тебе пришлось, – ответила Бетти, думая между тем, что кончина старого Кристофера должна была подарить женщине долгожданное облегчение. – Вы продаёте вещи?

– Нет-нет, что ты. Мы переезжаем.

– Переезжаете?

– Так и есть. Зиму проведём в городе, у нас там второй дом, а к весне или вернёмся, или продадим этот с концами.

– Мне грустно это слышать.

– Не грусти, Бетти, – Анна приобняла её. – Без Кристофера нам тут зиму не пережить, мальчики-то мои совсем несамостоятельные.

Тут Бетти заметила и детей Анны – они стояли чуть подальше, наблюдали за работой негра со стороны. Надо думать, переезд бы прошёл куда быстрее, если бы они тоже занялись переноской.

– А почему раб только один?

– Ох, Бетти, – Анна склонила голову. – На всём экономим, скоро совсем обеднеем. Перевозим вещи в несколько заходов.

Она окинула взглядом разбросанные по двору вещи и вспомнила, сколько всего они сами побросали при переезде. А когда пришлось зарабатывать на новое жильё, распродали ещё, оставив при себе только самое необходимое. Анна ещё не успела понять, как на самом деле мало нужно для жизни в новом доме. Но и Бетти ещё не знала, как мало ей захочется взять с собой, когда придётся спасаться от огня.

Распрощавшись с соседкой, она пошла дальше на север, держа нестройный ряд ветвистых деревьев по правую руку. Приближалось время обеда, и его отсутствие могло бы не на шутку разозлить Джорджа, но отчего-то впервые за долгое время Бетти не боялась его гнева. Она не могла понять, стало ли причиной этому предательство Алонсо, выбившее последнюю надежду из её груди, или, быть может, дело в утреннем разговоре, когда она посмела себе перечить и не поплатилась за это, или же ей просто хотелось продолжать идти и все прочие мысли затмевались этим желанием. Наконец, её пыл немного поумерила пара силуэтов на горизонте, а стремление продолжать путь сменилось позывом к бегству – да только далеко ли убежит беременная женщина от двух рослых мужчин? Люди шли навстречу, и очень скоро Бетти убедилась – точно, мужчины, вооружённые длинными палками и одетые как попало. Они выглядели уставшими, но шли быстро, а в руках несли пузатые мешки, провисшие под весом содержимого так, точно там человеческие головы. Бетти уже вовсю шла к дому – так быстро, как только удавалось, но в то же время старалась не подавать вида паники.

– Мисс! – прикрикнул один ей вслед.

Бетти обомлела, а затем едва сдержала улыбку – человеческая речь, нормальная, не дикая. Паника тотчас же отступила, словно и не было.

– Миссис, – отозвалась она, – миссис Ламберт. – От произнесённой фамилии стало горько на языке.

– Что ж, коли так, пусть будет миссис, – усмехнулся один из мужчин, наконец нагнав Бетти. – Я Джон Уири, а это мой братец – Джейк Уири.

Бетти растерялась, глядя на несколько подмоченных мешков в их руках:

– Вы простите, но что… в них?

Джон скинул мешки на траву и с серьёзным видом распахнул один перед лицом Бетти – да так резко, что та чуть не упала.

– Рыба?! – воскликнула Бетти. – Где ж вы её взяли?

Джон засмеялся:

– Да там, неподалёку. Мили две-три, не больше, пройдёте, и будет озеро.

Тут-то она и опознала в длинных палках удочки, а одежда и впрямь была похожа на ту, которую не страшно надеть на рыбалку.

– Вы сходите-сходите, солнечный свет там так играет на воде – сказка! А пока вот, – он протянул Бетти один из своих мешок, – берите-берите, не стесняйтесь. Угоститесь сами, угостите деток.

– Благодарю вас от всего сердца.

Бетти и рыбаки прошли ещё немного вместе, прежде чем она попросила их обойти жилые участки с западной стороны немного поодаль, срезав путь к городу через лес, а то как бы муж не подумал дурного. Джон Уири распрощался с Бетти, обольстительно чмокнув её в тыльную сторону ладони. Его же брат Джейк так и ушёл молча. Молчаливый и от того, вероятно, более удачливый рыбак не знал, что больше возможности заговорить ему не представится.

Джордж без дела стоял у дома и осматривал дали, когда приметил вяло бредущую жену с мешком в руках.

– Откуда это? – строго спросил он.

– Рыбаки дали. Я эту рыбу закопчу и сегодня же её съедим.

– Я видел их утром. Они что-нибудь сделали?

Бетти рассердилась:

– Сделали, да ещё как!

– Что?!

– Да вот же! – она тряхнула мешком перед самым его носом. – Рыбу дали, на обед пойдёт! А тебе бы только вопросы глупые задавать да топором махать, а мог бы и рыбу ловить научиться.

– Да когда ж и у кого мне этому учиться?! – разозлился Джордж.

– Помню, Янси говорила, что её муж Гастон – отличный рыбак.

– Гастон давно покойник, женщина. Сам видел.

И правда, как она могла забыть? Женская неверность с кузнецом толкнула Гастона на преступный шаг, приведший его прямо на виселицу. Бетти вспомнила столь молодую для своих лет Янси и её нужду уехать из города вместе с дочерью Беллой. Каким бы странным это не казалось, но она вдруг поняла, что видит во вдовстве Янси приговор похлеще того, что был вынесен её мужу, а не избавление, как это случилось с соседкой Анной.

Бетти закоптила шесть крупных рыбёшек и выложила на стол вместе с хлебом как раз к обеду. Первым за стол вопреки своим привычкам пришёл Джордж. Он тоже человек, подумала Бетти, соскучился по рыбе. Почти следом пришёл Питер, бросивший нож и бруски там, где пришлось. И только Анна, занятая немым созерцанием своего новообретённого богатства, не спешила. Джордж позвал её один раз, затем второй, после встал и направился к её с Питером комнате. Тут дочь позвала уже Бетти, испугавшись, что разозлившийся муж сейчас притащит девочку за волосы. И тогда, едва услышав голос матери, Анна выбежала из комнаты и, ловко проскочив мимо отца, оказалась за столом.

– Пап, ты всё равно последний, – засмеялся Питер, и все как-то расслабились.

Рыба оказалась на редкость вкусной, жирной и сытной, а потому Бетти даже задумалась, а не поучиться ли ей рыбачить самой. Ну, когда-нибудь потом, после родов и первых нескольких лет жизни ребёнка, в которые ему будет нужен постоянный уход. А после дело останется за малым – всего-то убедить мужа, что это не пустая затея, а удочка оправдает свою цену, да только они тогда уже могут и в город переехать, а путь к озеру увеличится на несколько лишних миль. Покончив с мечтаниями о несбыточном, Бетти тяжело вздохнула и с трудом поднялась на болящих ногах.

После обеда, едва Питер ушёл во двор заниматься излюбленным занятием, Анна занырнула под кровать и выудила оттуда мешок. Всё это наблюдал Джошуа, ослиным взглядом следя за судорожным движениями девочки. Анна не воспринимала раба как свидетеля своего преступления – немного-то он в этой жизни понимал, а рассказать мог и того меньше. Она развязала хлипкий узел ставшими неловкими от волнения пальцами и раскрыла перед собой мешок. На дне она видела свою свободу и, точно в лихорадке, ощупывала её руками. Вот она, настоящая, осязаемая, местами твёрдая, местами мягкая, шершавая и пьянящая.

Она видела в мешке нечто поистине правильное, пусть и полученное (по мнению некоторых более обременённых моралью людей) неправильным путём. Там хранился её билет в лучшую жизнь – в её жизнь: с достойным обществом, балами и нарядами, где мужчины одеты во фраки и не смеют поднимать руку на женщин, а женщины, одетые в элегантные платья, имеют власть и не снившуюся её матери. Где все порядочны и благочестивы, а неприглядная изнанка жизни прикрыта стараниями многочисленных слуг и экономок.

Тут до её ушей добрался звук приближающихся шагов, и Анна, спешно завязав узел, небрежно затолкала мешок поглубже под кровать. Это был её отец. Он прошёл через всю комнату, даже не взглянув на дочь, и схватил Джошуа за шкирку. Прежде он говорил с рабом обычными человеческими словами, пусть и грубым приказным тоном, но в последнее время, после клейма и кнута, предпочитал использовать руки. Джордж одним рывком поставил огромного негра на ноги и сильно толкнул в направлении выхода.

– За работу, – только сказал он, и они вместе вышли.

За растущей жестокостью мужа безмолвно наблюдала Бетти, иногда думавшая подлить ему в еду тот отвар, что когда-то посоветовала Янси для Питера. Она хорошо помнила, как сын после такого питья несколько часов просидел на горшке, и если бы такое же приключилось с Джорджем, то у Джошуа непременно выдалась бы возможность отдохнуть от каждодневной работы. Одна беда – взрослому мужчине такого отвара надо куда больше, чем девятилетнему мальчишке, да и усадить его хотелось не на несколько часов, а хотя бы на пару дней. Бетти вспомнила сколько в тот раз провозилась, выискивая средь травы нужные растения, и поняла, что в своём текущем положении ей никак не справиться. Отказавшись от коварного плана, она нагрузила в плетённую корзину грязных, собранных по всему дому вещей, и вышла во двор стирать – Джошуа, по требованию её мужа, как раз нёс ведро с набранной в колодце водой.

Джордж тем временем укреплял дверь и стены сарая – они были такие чахлые, что могли развалиться от сильного ветра, а строить новый аккурат перед зимой – затея дурная. Он не сделал и половины работы, когда приготовленные заранее доски закончились. Плохо, подумал он, их должно быть больше, но, видимо, Питер опять растащил всё для своих фигурок. Плохо, подытожил Джордж, работа с деревом – дело благородное, но мальчику следует поумерить пыл, иначе придётся его снова наказать. Он решил пока оставить этот вопрос и, взявшись за пилу, принялся за поваленное днём ранее дерево.

Добрых два часа у него ушло только на то, чтобы превратить целое дерево в десяток небольших брёвнышек. Руки уже ныли от натуги, и Джордж размышлял о том, где бы взять денег на новую пилу. Эту он нашёл в сарае, когда купил дом, она уже и тогда была тупая, проржавевшая, сейчас же зубья чуть ли не осыпались при попытке прорезать ствол. Он позволил себе небольшой перерыв, набрал воды в колодце и умывал лицо, когда на глаза ему попался Питер, стругающий брусок в тени под стеной дома.

– Сын! – громко позвал он. Питер примчался тут же.

– Что случилось, пап? – обеспокоенно спросил тот. – В чём я провинился?

– Ты ни в чём не виноват, – он потрепал мальчика по волосам пыльной от древесной стружки рукой. – Но почему ты не играешь с Айданом? Пёс целыми днями воет от тоски.

– Мы больше не дружим, пап. Он меня укусил.

– И что, болит?

– Уже нет.

– Так в чём же проблема? Пёс укусил, такое бывает, но если ты не хочешь его воспитывать, то мы его продадим. – Ну да, подумал Джордж, больно этот обрубок настоящей собаки кому нужен.

– Продадим?! Нет, пап, не надо продавать Айдана!

– Тогда дрессируй его, – сурово наказал отец.

– Хорошо-хорошо, – Питер заулыбался сквозь слёзы. – Обещаю, пап, я займусь им, займусь!

И тотчас же он наперегонки с Айданом побежал к лесу, ни то стараясь показать отцу, с каким рвением готов начать его воспитание, ни то пытаясь от него убежать. Питер бежал так быстро, что и сам не заметил, как оказался глубоко в чаще леса – дальше, чем прежде заходил с Кристофером и Аланом. Он огляделся среди череды одинаковых стволов – деревья окружили со всех сторон, но выглядели приветливо, любезно обмахивали ветвями, благоухали, и даже Айдан, казалось, как-то радостнее дышал в окружении леса. Питер не боялся заблудиться – он точно знал направление, в котором следует возвращаться, но не спешил. Вместо этого он подобрал упавшую сухую ветку, дал обнюхать Айдану и со всего размаху закинул подальше. Пёс тут же нырнул в кусты. Всего каких-то несколько мгновений, и он выскочил обратно с палкой в зубах, подбежал, положил её к ногам Питера и дважды оббежал по кругу. Питер кинул палку снова, а Айдан вновь её вернул. Так продолжалось ещё с несколько минут, пока в очередной раз пёс вдруг не вернулся в знакомый срок.

– Эх, далеко закинул, – сказал сам себе Питер.

Но тут Айдан выскочил без добычи и пугливо заскулил. Питер всмотрелся в кусты и среди зелени отчётливо разглядел красное лицо. Он так и замер, смотря на незнакомые глаза, а глаза смотрели на него. Лицо вдруг дёрнулось, и Питер, схватив Айдана в руки, бросился прочь – туда, где, как он думал, был дом. Путь был неблизким, но он и сам не заметил, как выскочил навстречу отцу. Тот умывал лицо, как и в прошлый раз – казалось, вся прогулка в лес не заняла и пары минут. Страшась, что никто ему не поверит, а в довесок ещё и накажут, как в прошлый раз, Питер не сказал ни родителям, ни сестре ни слова. Красное лицо, то ли впрямь увиденное, то ли померещившееся, стало ещё одним секретом маленького мальчика.

К ужину Бетти запекла в печи несколько картофелин, лежавших в кладовой ещё с тех пор, когда она покупала овощи у щедрого торговца Алонсо. В мыслях она часто перебирала оставшиеся запасы и делила на те, что купила до его отъезда, и те, что после. Бетти кормила семью плодами своего греха, наблюдая, как они доедают последние напоминания о её непродолжительном счастье, и при том неохотно отмечая, что продукты Алонсо на порядок хуже тех, что были куплены у других торговцев. Очень скоро овощи начали гнить и стали непригодны в пищу – отдать их Джорджу для удобрения огорода оказалось проще, чем Бетти думала.

Вечером, пока солнце ещё, пусть и слабо, освещало намеченный фронт работ, Джордж продолжал приколачивать доски к стенам, делая сарай устойчивее. Он был так изнеможён постоянной бессонницей, что едва удерживал в руках молоток, а сильные удары раз-другой приходились по многострадальным пальцам. Но Джордж никогда не вскрикивал от боли, а только тихо ругался – даже ощущение боли постепенно покидало его. Ночью он с час проворочался в постели, не позволяя себе ни одного резкого движения из-за положения жены, а затем привычно встал и побрёл к окну. Ночи стали холоднее и, поскольку Джордж уже привык еженощно разговаривать с не в меру общительными деревьями, теперь он даже спать стал одетым.

Пробираясь по коридору в ночной тиши, Джордж оступился и под ногами сухо хрустнуло стекло. Бутылка бурбона, понял он, напоминание о тех днях, когда лекарство принималось прямо на месте заболевания. Он раздавил горлышко, но остальная часть уцелела. Джордж поднял бутылку и повертел в свете луны – на дне ещё что-то плескалось. Он поднял бутылку над головой, наклонил её, приложился губами к отколотой части и порезался. Бутылка с последними каплями содержимого тут же улетела в окно, а Джордж сгорел от стыда за одни только мысли снова выпить.

Лес громко и суетливо ворчал, попрекая знакомыми голосами. Вяз по-бабьи голосил что-то о своих многочисленных детках, несчастных и несамостоятельных, неспособных прорасти без добротного полива. Гикори просили отдать в услужение Джошуа, свалить десяток сухостоев да растопить ими печи, чтобы обогреть город и его жителей в эту холодную пору. Исхудавшая от недельного голодания лесная нисса смотрела в окно дома выклеванными глазами и судорожно трясла костлявой рукой-ветвью, будто бы размахивая данным Джорджем в тот злополучный день ножом. Неприкрытая угроза так и манила его взяться за топор, да отправиться рубить истончавший ствол. Совсем рехнулся, заключил он тогда, решил зарубить покойного висельника. И среди всего парка умерших высился здоровенный и крепкий дуб, обращавшийся голосом грозным и суровым:

– Ну что, давай, попробуй обхватить своими ручонками мою шею теперь!

Джордж моргнул и ясно, как день, увидел их всех: полнотелую Анну, чьи подбородки колыхались с каждым выпаленным словом, Клиффа Андерсона, бесившегося от взглядов на его чирей под левым веком, облезшего от разложения Гастона, сгубленного собственным отчаянием, и, конечно, старого Кристофера, обвиняющего Джорджа в своей смерти. Он моргнул снова, и иллюзии растаяли, оставив за собой лишь беспокойные от ветреной погоды деревья. Это сумбурное наваждение прошибло до пота, однако проклятия мертвецов были хоть и страшны, но не опасны, в отличие от тех, что услышит Джордж незадолго до того, как всю его жизнь поглотит огонь.

Для Джорджа, как и для любого работящего мужчины, следующий день начался с первыми лучами солнца, а для Бетти с открытия, что жизнь не закончилась с уходом щедрого торговца Алонсо. Несомненно, это событие ударило её в самое сердце, под которым она несла страшнейшее бремя своей жалкой жизни жены и матери, но оно же и научило её, что не всё в мире сводится к семье, что есть не один щедрый человек на свете, и, конечно, не каждый из них торговец. С тех пор Бетти изо дня в день жила с мыслью, что однажды она повстречает лучшего человека, чем тот, каким был щедрый торговец Алонсо, и избавится от всех тягот своей жизни. Но это, как считала она, случится ещё не скоро, а пока Бетти Ламберт приняла решение с покорностью, но достоинством и дальше оставаться женой и матерью.

Её отвращение к мужу не исчезло, но заснуло крепким сном, какого уже долгое время не знал он сам. Бетти больше не раздражало его присутствие рядом, в кровати, но и не огорчало отсутствие. Как и в любую прочую субботу она направилась в город за продуктами, Питер пошёл вместе с ней и впервые за долгое время прихватил с собой Айдана. Бетти была тайно благодарна сыну, будучи уже не в силах так же успешно, как раньше, совмещать свою беременность с переноской покупок. Питер пришёл на привычное место – у старой мастерской Гастона, – но теперь там работал другой человек: плечистый здоровяк, хваставший тем, что приобрёл здание за бесценок, поскольку то прежде принадлежало осуждённому убийце. Молодой рыжебородый мужчина был крайне любезен с Бетти, но, едва услыхав, чем здесь намерен заниматься её сын, резко поменялся в настроении. Он позволил себе повысить голос на беременную женщину, пригрозил палкой мальчишке и пообещал переломать недомерка Айдана пополам, если все трое сию же минуту не уберутся подальше от его мастерской.

Питер, к удивлению Бетти, молча сложил тряпицу со своими фигурками и ушёл, не проронив ни слезинки. Айдан семенил следом. Уже очень скоро он нашёл новое место у пекарни, куда вовсю заходили за горячим хлебом. Владелец – мужчина немолодой и грузный, – охотно согласился предоставить место мальчику в обмен на одну фигурку лошади, уж очень она ему приглянулась, да и детям, как он надеялся, тоже понравится. Люди в пекарню лились рекой и каждый ребёнок с блеском в глазах смотрел на поделки и выпрашивал у родителей по монете на покупку. В тот солнечный субботний день Питер впервые продал так много фигурок, что свёрнутую тряпицу стало тяжело нести от количества монет.

Пока Питер зарабатывал на собственном труде, его мать спешно прошла по знакомому маршруту и очень скоро оказалась на самом краю рынка, так нечасто посещаемом другими покупателями. Она шла сюда, ведомая памятью и последними угольками её рискованных желаний, тлеющих в сердце. Язык щекотало вино, губы жгли острые перцы, а внутри всё едва-едва трепетало от мысли о новой встрече с щедрым торговцем Алонсо. Но Бетти уже не жаждала этой встречи, то была лишь тень прежних ощущений, оставшихся с тех пор, когда она шла сюда, едва не отрываясь ногами от земли. Не осталось в душе ни тревоги, ни волнения, ни прошлых соблазнов. Алонсо ушёл, а Бетти не намеревалась ждать его возвращения.

Она замерла на пыльной улице, глядя на пустующую палатку издалека. Он не вернётся, сказала она про себя, и это к лучшему. Бетти мысленно благодарила ниспосланного ей судьбой мужчину за его красноречивые откровения, за свободную волю, о которой он ей напомнил, и не чувствовала ни боли утраты, ни разочарования от его предательства. У самой палатки рыдала, упав на колени, женщина – на том же месте, где некогда и сама Бетти провела в ожидании бессчётные часы.

– Ах, бедняжка! – воскликнула Бетти, подойдя ближе.

– О чём вы? – сквозь слёзы спросила та.

– Он уехал, а тебя оставил здесь. Забыл про своё обещание.

– Нет-нет, – воскликнула незнакомка. – Я никуда не собиралась ехать… овощи, лишь овощи.

– Из-за овощей так не расстраиваются.

Женщина заревела сильнее прежнего:

– Муж не простит мне возросшие траты. Он будет бить меня, на глазах у детей!

– А за измену он тебя вообще убьёт.

Тут её лицо перекосилось от ужаса. Она вскочила и чуть не бросилась бежать, но, едва опомнившись, тут же снова рухнула на колени:

– Молю!

– Успокойся, – улыбнулась Бетти, – я никому не скажу. Но тебе больше не следует приходить сюда. Люди будут шептаться, если увидят тебя, а таким мужьям, как наши, и этого хватит.

Женщина проплакала ещё минут пятнадцать, а Бетти обнимала её теми объятиями, каких в прошлый поход сюда не хватало ей самой. Совсем молодая Лиза, уже прибитая к оседлой жизни не только браком, но и ожиданием первенца, со знакомым пылом хотела сбросить совсем недавно надетые оковы и со столь же знакомым страхом не решалась бросить открытый вызов мужу и законам семьи. Бетти не смогла дать ей совета на этот случай, как не могла ни облегчить её ношу, ни похвалиться собственным опытом. Они вместе нагрузили по корзинке овощей, не только чтобы накормить семью, но и для поддержания легенды, и расстались, не обменявшись и парой слов, но добавив друг другу липкого отчаяния, с каким проживали каждый день нежеланного замужества. Когда Бетти нашла сына у пекарни, она увидела Айдана, разгрызающего чёрствую буханку, отданную псу владельцем из нераспроданной партии. Питер как раз обменял последнюю из полутора десятка взятых с собой фигурок на сверкающую монету и, довольный собой, улыбался.

По возвращении домой Питер дождался ночи и, привычно прокравшись мимо отца, сложил все заработанные монеты в родительский сундучок. Так, считал он, родители смогут позволить себе больше и реже будут спорить о тратах на покупки, а соответственно, и ругаться. Придя обратно в комнату, Питер с большим удовлетворением полез пересчитывать свои фигурки и с перетекающим в ужас восторгом обнаружил, что таковых больше, чем он мог бы сосчитать. Во много раз больше, чем он продал в свой самый прибыльный день. И с тех пор Питер спрятал нож, насовсем перестав притрагиваться к деревянным брускам. Вырезанные им фигурки так и останутся лежать под его кроватью до своего последнего дня, пока не будут заласканы языками огня до полного сожжения.

Для Анны приближалось время её ухода из семьи в собственное, зависящее только от неё самой будущее. Она уже наметила следующий субботний день, когда мать в очередной раз уйдёт в город за покупками, оставалось только подгадать час, когда отец будет слишком занят работой, что было в общем-то несложно, так как работал он с утра и до позднего вечера. Оставался только брат, который мог и не пойти в город, но он уже привык, что Анна регулярно сбегает, и её отсутствие не должно было стать поводом для беспокойства. И всё же что-то пробудило в Анне желание рассказать Питеру о своих планах, попрощаться хотя бы с ним. Они договорились вместе прогуляться по лесу, чтобы никто ненароком не услышал разговор, и среди шелеста ветвей Анна открыла свой секрет.

– Нельзя! – прикрикнул Питер.

– Можно! – так же громко ответила она.

– Я маме с папой расскажу, – пригрозил Питер.

– Тогда я расскажу папе о твоих фигурках индейцев – посмотрим, что будет тогда.

– Не надо! – глаза брата наполнились слезами, он явно не ожидал, что кто-то ещё знает эту тайну. – Прошу, не надо.

– Не буду…

И тут пытливый ум Анны открыл для неё новую возможность, родившуюся в этом изначально не предполагающем злого умысла разговоре. Теперь ей уже не нужно было ждать, пока отец с головой уйдёт в дела и полагаться на случай.

– Ты мне поможешь, – сказала она Питеру. – И когда я сбегу, некому будет рассказать твой секрет.

Заполучив помощника, Анна стала размышлять над планом. Она не спала ночами, придумывая, как занять отца сильнее обычного. Ответ ей нашептало тяжёлое сопение спящего в углу комнаты раба. Какую бы провинность не совершил Джошуа, отец то бил его, то клеймил, то порол – и каждый раз подходил к наказанию со всей серьёзностью, не жалея ни негра, ни времени. Если удастся устроить так, что Джошуа снова совершит какую-нибудь ошибку и тем самым пробудит гнев хозяина, то Анне не придётся волноваться, что её пропажу своевременно обнаружат. Каждая мысль, каждая вставшая к месту деталь приближали её к исполнению давнего желания, подводили к осуществлению мечты. Анна видела роскошные балы, пышные пиршества и прочие дорогие торжества в своих снах, а когда просыпалась – фантазировала о них же. Ни дня в своей жизни она не планировала более работать, трудиться для мужчин или заниматься детьми – нет, содержимого мешка ей хватит на годы безбедной жизни, а как только тот начнёт пустеть, Анна без труда найдёт нового Кристиана и вновь поведёт его по пути воплощения её воли. Её плану недоставало только того преступления, какое должен был совершить Джошуа.

– Что самое важное и дорогое в этой семье? – спросила она себя за завтраком. – После меня, конечно.

Анна не сдержала смеха за столом и получила жёсткий выговор от отца.

– Еда – это святое, – сухо сказал он, дав ответ на главный вопрос.

Отец, невольно ставший соучастником её вероломного плана, заполнил последний пробел. Дальше оставалось лишь выждать несколько дней и объяснить Питеру его часть. Внимательно выслушав сестру, он, хорошо зная, что ночью нужно красться особенно осторожно, выбрал время, когда отец ещё не вышел в коридор на своё обычное дежурство, и прокрался в кладовую. Там Питер, стыдясь и проклиная своё слабоволие, пропорол ножом мешок с крупой, рассыпал по полу картофель и несколько початков кукурузы, и, уходя, оставил дверь слегка приоткрытой.

Очередным субботним утром Джордж встретил рассвет и пошёл умыться. Он немного посидел во дворе на сооружённой им же скамье, установленной в тени единственного не вырубленного на участке дерева. Джордж устал не спать, не чувствовал сил и не только не хотел, но и был не готов работать. А потом нутро подсказало, что пора идти на завтрак. Он сидел за узким столиком на кухне вместе с обеспокоенным Питером и всем довольной Анной. Но Бетти где-то пропадала. Забеспокоившись, Джордж вышел с кухни, прошёл через коридор и обнаружил жену в кладовой, собирающей, ползая на коленях, раскиданные овощи.

– Это ты рассыпала? – спросил он строго.

Бетти молчала. Джордж окинул помещение взглядом – мешки вскрыты, содержимое беспорядочно рассыпано. Нет, это не разовая оплошность, кто-то намеренно устроил этот бардак. Он снова прошёл через коридор, минуя кухню, и нашёл в комнате детей негра, а подле его ног обглоданный початок кукурузы. Ещё ночью Питер подкинул его рабу целым, но тот принял это за несвоевременный завтрак, съел всё и даже не попытался избавиться от улики. Отцовский гнев, раскатом прокатившийся по дому, вызвал у Анны лишь широкую улыбку, а Питер беззвучно зарыдал от мук совести.

Джордж выволок ревущего раба на улицу, рывком поставил на ноги, схватил стоявшую у крыльца палку и огрел по спине. Джошуа взвыл, но даже не пошатнулся, тогда Джордж ударил в подколенок, и тот упал на землю. Джордж снова поставил его и вновь ударил, затем ещё раз и ещё. Из окна за всем этим молча наблюдала Бетти, а Питер убежал в свою комнату и продолжил реветь, уткнувшись носом в подушку. Одна только Анна продолжала сидеть на кухне и внутренне гордиться своим успехом.

– Ну, что стоишь?! – крикнул Джордж в окно. – Корми детей и дуй на рынок, женщина!

Бетти чуть помедлила, но всё же подчинилась. Завтрак вышел на редкость скромным – пара яблок каждому, да один початок кукурузы, при виде которого Питер стал лить слёзы пуще прежнего. Джордж же увёл негра подальше от любопытных глаз – в сарай, – и продолжил там свой акт хозяйского воспитания, за тем и прошли его следующие несколько часов.

– В наше непростое время юноши твоего возраста, – рассказывал отец, – плевать хотели на благопристойность и мужской долг. Они пропивают заработанное дедами и отцами наследство, обязуют своих жён работать – разливать выпивку или ложиться под чужих мужчин.

Всю молодость, до самой свадьбы, Джордж был изолирован даже от тех немногочисленных сверстников, что жили поблизости, чтобы ненароком не попасть под дурное влияние. Когда же ему наконец нашли жену – молодую Бетти, с голубыми и самыми чистыми в округе глазами, – больше всего Джорджу хотелось не плодить детей, обустраивать жильё или командовать, а просто поговорить с кем-то, кто не станет учить его жить. Но в силу отсутствия опыта и врождённого неумения к ведению разговоров, это стремление так и осталось сумасбродной фантазией вынужденного провести всю жизнь в добровольном одиночестве мужчины. А молодая жена, красивая и холодная, вселяла в Джорджа лишь немую злобу и невыразимое отчаяние, заставившие ещё сильнее зарыться в единственные знакомые постулаты.

Годы совместной жизни, построенной по привычным Джорджу правилам, принесли ему скупое одобрение отца, хороший дом, дочь, которую он никогда не умел и не учился понимать, и сына, так похожего на него в детстве, что было дурно проявлять к нему ту же жестокость, какая сделала его мужчиной. И только неиллюзорная опасность, пришедшая из леса, побудила сделать поистине непривычную для Джорджа Ламберта вещь – нырнуть в закрома воспоминаний, перебрать, как архивы, их все, отследить путь мужа и отца, и осознать, что какие бы несчастья это не принесло всем окружающим, поступать иначе он просто не умел.

Джордж обнаружил себя посреди стен огня, за окном маячили полуголые мужчины, размахивающие руками и протяжно улюлюкающие. Кое-как поднявшись на согнутых ногах, потея из-за пропитавшего дом жара, он прикрыл рукой глаза от слепящего зарева. Среди общего хаоса отчётливо слышалось тяжёлое дыхание за спиной.

– Бетти! – вскричал он, пытаясь перебить треск досок. – Ружьё!

– Дети! – воскликнула та в ответ.

– Дети потом. Сначала ружьё!

Бетти прокляла мужа за выбор, но вновь подчинилась. Придерживая подол платья, чтобы то не загорелось, она, как могла, быстро пробралась через коридор и оказалась в спальне. Там её ждал незнакомец. Каким-то невообразимым образом дикарь попал в их спальню, минуя единственную дверь. Он осматривался, когда Бетти вошла. Их взгляды встретились, и индеец достал нож. Она бросилась к стене с ружьём, словно в намерении в последний раз исполнить волю мужа даже ценой собственной жизни. Индеец набросился, ударил ножом в плечо, Бетти вывернулась и оттолкнула его в стену. Мужчина приложился к горящим доскам и взревел, а она ухватила ружьё и побежала прочь. Глаза ослепили слёзы – вызванные то ли болью, то ли дымом. Бетти с трудом не заблудилась в прямом коридоре и вышла к Джорджу, остолбеневшему на пороге.

– Теперь дети! – сказал он, забирая ружьё.

Тут его свалили на пол, и Джордж закрылся от удара прикладом. Сверху, рыча и скалясь, как дикий зверь, восседал краснолицый человек. Джордж оттолкнул его, затем пнул, поднялся и ударил прикладом в лицо. Затем ещё раз. И ещё. И снова. Он бил быстро и сильно, пока лицо не стало месивом. Заряженную дробь Джордж вознамерился придержать. Бетти он увидел уже во дворе – её тащил по траве рослый мужчина. К детям она так и не успела. Джордж бросился в огонь, закрывая лицо воротом перепачканной кровью рубахи. Он звал детей, но голос тонул в шуме полыхающих досок. И всё же Анна и Питер как-то расслышали, вышли на его крики. И все втроём они выбрались на воздух.

Ночь окрасилась в жёлто-красное от бушующего пламени, привычную тишину как молотом пробивали доносящиеся со всех сторон крики. А лес извергал из себя всё новых дикарей, и деревья монотонно качались, наблюдая за всем происходящим с безопасного расстояния. Покойники, навещавшие Джорджа, с немым упоением наблюдали за теми, кто скоро к ним присоединится. Кристофер, Гастон, Карл – все они тянули свои истончавшие руки-ветви в намерении обнять и забрать.

В общей суматохе Анна вспомнила о припрятанном под кроватью мешке с деньгами. Он лежал там – билет в жизнь – но Анна не решилась за ним вернуться. Питер же подумал об Айдане, чей скулёж в последний раз звучал среди треска обгладываемых огнём стен, и его было уже не остановить.

Джордж только и успел выкрикнуть (что никто не услышал) имя сына, когда тот ловко выпутался из его хватки и бросился в дом. Он протянул руку, чтобы схватить сына, и ухватил только воздух. Всего миг, и сражённый стрелой Питер как подкошенный упал лицом в огонь и больше не шевелился. Джордж проглотил немое отчаяние, притянул дочь к себе, а её руки обвились вокруг него. В суматохе он взглядом нашёл жену и приготовился стрелять. Дикарь поднял её ослабшее от многочисленных ударов тела и поднёс к горлу нож. Платье на Бетти было порвано, стало красным от крови, его части липкими лоскутами стекали по её оголённой груди.

Лишь на миг, перед самым концом, Бетти увидела целящегося в неё мужа и испугалась, что тот наконец-то познал её душу. Понял её протест против собственной жизни, выяснил правду об Алонсо и намерении лишить жизни нерождённое дитя, бросить на произвол судьбы семью, отправиться в другое место с другим человеком. Он всё понял, но не принял, подумала она тогда и вдруг улыбнулась, почувствовав в приближающемся моменте не только освобождение, но и долгожданную плату за все её преступления. Она долго ждала. Да! Пусть так и будет! Смерть далась ей легко, и перед самым уходом она не испытала ни тени сожалений. Мир отпустил её, и, уходя, она презирала его.

Ружьё громыхнуло и едва не выпрыгнуло из рук, а Бетти упала в траву. Её шея осталась цела, но в живот ударила свинцовая дробь. Единым выстрелом Джордж убил и жену, и нерождённое дитя, но лишь ранил индейца. Поражённый скоротечностью своего решения, Джордж обхватил дочь и потащил прочь от горящего дома. Две стрелы полетели мимо, но Джордж обнаружил себя целым. Анна же, как мешок с костями, выпала из его объятий и растянулась на траве. Тут же из огня выскочил другой индеец, Джордж одним ударом уложил его на землю. Приставил дуло к обезображенной яростью животной морде и вдавил спуск, но ружьё не выстрелило. Где-то позади громыхнуло другое, и спину, от лопаток до поясницы, пробило жаром сильнее, чем исходил от горящего дома. Джордж, как придавленный, упал лицом в траву.

Звуки перемешались в его голове, но где-то среди них пронзительно звенел собачий голос. В один миг Айдан вырвался из зарева, сверкая огненным нарядом вместо шерсти, и со всей собачьей прытью рванул в сторону от опасности. Метко пущенная стрела пресекла его попытку спастись. С торжественным улюлюканьем индейцы покружили вокруг догорающего дома и вскоре скрылись в лесу так же быстро, как и появились.

Во все уничтожающем буйстве стихии горели созданные свирепыми фигурки индейцев, украденные из прихода деньги, не видавшая истинной близости постель, не подаренная младенцу колыбель и мечты о лучшей жизни несчастных членов семьи Ламберт. Джордж лежал у выгоревших стен старого дома до самого рассвета, заключив в объятия лишённых жизни и скальпов детей. На последних издыханиях его обогрели мягкие лучи восходящего солнца, а лес молчал. Умиротворённо, как никогда прежде…

* * *

А где-то по другую сторону леса своей собственной жизнью жил небольшой городок. От недовольств горожан он пух как чирей известного проходимца и мэра Клиффа Андерсона. С самого отъезда единственного доктора люди, живущие тут, мучились и умирали, не имея никаких лекарств, кроме сомнительных снадобий бабок-знахарок, от которых, по мнению некоторых, смерть лишь ускоряла свой шаг. Но по тем же причинам наступила и кончина прежнего мэра, став самым радостным, несмотря на всю кощунственность такого признания, событием за последнее время. И даже это лишь на время успокоило зреющие возмущения. Город буквально разрывали на части различные потрясения. Первым, но не последним из них, было хладнокровное убийство местного кузнеца. И как бы ни радовало то обстоятельство, что суд провёлся в скорости, а исполнение приговора не стало откладываться, разложившиеся в петлях покойники совсем не красили вид и без того унылого городка. А вскоре после очередной детской затеи несмышлёный мальчишка упал, сломав шею, и следом за ним в могилу отправилась пусть и всем изрядно поднадоевшая, но всё же многоуважаемая женщина – одна из старейших жителей этих мест. Генри Тул, как мог, старался унять возникшие волнения, и ему бы несомненно это удалось, если бы сам местный священник не обратился бы к пороку, в тайне от паствы обворовав собственный приход. С тех пор мэр почти перестал спать: он ночами сидел в своём кабинете со стаканом виски и в раздумьях накручивал на указательный палец рыжие усы. В какой-то момент он даже будто бы придумал решение, но от трагичного финала это не отвратило – последним гвоздём в гроб его недолгого срока на посту стало появление рейнджеров. Они въехали в город на конях и объявили военное положение, чем разожгли среди горожан скоротечный, но кровавый бунт, и сами же его подавили, а Генри Тул на долгое время остался в памяти людей как человек, на правление которого пришлись все их беды и потрясения.

Этот городок, как и вся страна, и даже само общество, был безнадёжно болен, и ещё ни один врач не отыскал нужного лекарства. Корь, известная не всем, но знакомая каждому, во все времена раздирала людей на части. Они заражались, приходя в этот мир, жили с болезнью до самой смерти, и получали долгожданное избавление с последним тяжёлым вздохом. Эта напасть протекала у каждого по-своему, но беспощадно косила и молодых, и старых, и слабых, и крепких, и мужчин, и женщин. И во все времена не найдётся от неё иного спасения, кроме смерти.

Эпилог

– Ох не верю я вам, – засмеялся торговец. – Рейнджеры приезжали, всех попугали.

– Да что эти рейнджеры?! – присвистнул паренёк, оторвавшись от трубки. – Приехали, на трупы посмотрели да убрались восвояси!

– Молчи, Кристофер, – шикнула женщина. – А вам, уважаемый, негоже память погибших осквернять. Знаете, Джордж этот, по-честному сказать, страшный был: лохматый, с проседями да залысинами, а волос на щеках – как у медведя шерсти! Они ж, наверно, как родной дом покинули, так все лезвия его там и бросили. И взгляд у него – ух! В комнате одной находиться неприятно – ни то мороз по коже пойдёт, ни то коленки задрожат. И выглядел постоянно так, будто от всех людей в лес сбежать хочет и там в одиночестве себе работать. Но вот-то уж работящий мужик был! Да и муж какой: и жену без одежды не оставит, и детей без хлеба, и сам постоянно в делах. У нас только петух просыпался, а он уже вовсю с инструментом работал. Я так и просыпалась от того, что он очередное дерево валил. А как свалит – так тащит его, в одиночку или с негром, поближе к дому. А там уже распиливает на доски, колит на дрова, а едва заканчивает, так сразу идёт с огородом работать! И даже под вечер, коли время оставалось, что-нибудь для деток мастерил. Мы же с ним и не разговаривали почти, у мужика на это времени не было, так-то! И детки какие – мальчуган всё с щенком игрался, дочка красавицей была, да нет их больше – а вы тут не верите!

Торговец немного помолчал, женщина продолжала:

– А про мою подругу-соседку могу вам только сказать, что душа у неё чёрная была, помыслы скверные. Всё-то она свободы хотела, счастья не замечала, семью не ценила. Но больше не скажу, пусть секреты покойников хранятся в могилах. И не спрашивайте меня о ней.

– Вы про негра ещё говорили, – напомнил путник.

– Да, точно! – женщина встрепенулась и её многочисленные подбородки колыхнулись. – Негра нашли не сразу… В лесу нашли, с огромной раной, тянущейся по всему животу, и тотчас же доставили в город. Но наш доктор задолго до того как уехал, так и не вернулся, а потому сам Генри Тул наказал избавить раба от страданий.

В оформлении обложки использована иллюстрация художника Марии Александровны Черненко, выполненная на основании коммерческого заказа.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
30 iyun 2020
Yozilgan sana:
2020
Hajm:
160 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: