Kitobni o'qish: «Лилит. Кровь на руках»

Глава 1: «Монстр»

Кровь была тёплой. Она всегда тёплая — в первые секунды. Потом остывает и густеет. Превращается в тёмную корку на коже. Лилит знала это слишком хорошо. Веками знала. Но каждый раз, когда кровь касалась её губ, она чувствовала одно и то же: жажду. Не желание. Не голод. Именно жажду — как у человека, который ползёт по пустыне и видит перед собой воду. Только для нее вода, это — чужая жизнь.

Она стояла посреди гостиной. Дом был большой — двухэтажный, с резными перилами и семейными фотографиями на стенах.

Кровь была везде — на стенах, на потолке, на разбитой люстре. Дом тонул в ней.

Лицо Лилит было в крови. Но это была не её кровь. Она стекала по подбородку, капала на пол, смешивалась с лужами, которые растекались под телами. Она провела языком по губам — привычка, от которой было невозможно избавиться. Металлический привкус. Железо. Соль. Жизнь.

Клыки удлинились сами собой и стали давить на нижнюю губу — острые, голодные. Она посмотрела на своё отражение в тёмном окне — искажённое, залитое кровью, её глаза сверкали в темноте, как у хищника. Древние инстинкты просыпались где-то внутри, отключая рассудок. Но это было честно.

Вот она я, — подумала Лилит. — Настоящая.

За окном выли сирены. Полиция, «скорая», пожарные — всё как обычно. Люди всегда приходят слишком поздно. Лилит знала это. Она и сама приходила слишком поздно слишком много раз.

На полке камина стояла фотография — семья. Мужчина, женщина и девочка — совсем малышка, лет семи, не больше. Они улыбались. Они были живы, когда этот снимок сделали. Теперь они лежали на полу, обескровленные, с пустыми глазами.

Легкие начало жечь от запаха гари. Пожар с первого этажа уже добрался сюда.

Лилит развернулась к окну, чтобы уйти. Но еле уловимый звук пронзил её чувствительный слух.

Тихий. Дрожащий. Едва слышный за воем сирен и треском огня.

Плач.

Лилит замерла. Медленно повернула голову. В углу комнаты, за перевёрнутым креслом, среди кучи трупов и разбитой мебели, она увидела маленькую девочку. Ту самую, с фотографии. В домашней одежде, со следами сажи на лице. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и беззвучно плакала. Девочка дрожала. Её взгляд зацепился за клыки Лилит.

Лилит вдруг почувствовала, как они давят, как мешают.

Вампирша сделала шаг к ней. Кровь хлюпнула под её ботинками. Девочка вздрогнула и вжалась в стену. Плач сорвался на рыдание.

Лилит остановилась. Наклонила голову. Её глаза всё ещё светились блеском охотника в темноте.

Она думает, что я её убью, — подумала вампирша. — И она права. Я могла бы. Я хочу. Я чувствую, как её сердце бьётся, как кровь бежит по венам. Теплая. Живая. Моя.

Она провела рукой по лицу. Кровь размазалась. Жажда сдавила горло.

Да, я монстр. Но прежде чем судить меня — узнайте мою историю.

Глава 2: «1302»

Зима в тот год была злой. Даже для этих мест — глухих, забытых Богом и людьми, затерянных среди бескрайних лесов и замёрзших рек. Деревня называлась Тихвин — маленькая, дворов на двадцать. Люди здесь жили тихо. Работали. Молились. Умирали. Никто не ждал чуда. Никто не ждал беды.

Агафья шла, едва переставляя ноги. Сапоги увязали в снегу, а каждый шаг отдавался тяжестью в пояснице. Она жмурилась от натуги и придерживала живот обеими руками.

— Не бережёшь ты себя, Агафья, — сказал священник. Борода у него была густая, с проседью, а голос — тихий, будто он говорил не с ней, а с кем-то невидимым, шедшим рядом.

Она оступилась и слишком сильно оперлась на его руку. Он пошатнулся, но удержал её. Зубы у него дрожали от холода.

Где-то вдали, над кронами леса, поднялась огромная стая воронов. Чёрная, как клякса на сером небе.

— Спасибо, отец Иоанн. Сама бы я точно не доковыляла.

Они вошли в избу. В печи догорали последние угли, холод пробирал до костей.

— Давай будет так, — сказал он, усаживая её на скамью. — Завтра я сам приду к тебе. Помолимся вместе — за тебя и за твоё дитя. Негоже на таком сроке по морозу ходить.

— Вы очень добры, отец Иоанн.

— Бог завещал заботиться о ближних своих. — Он помолчал. — Может, печь растопить? А то совсем продрогнешь до возвращения суженого.

Агафья легла на скамью и укрылась тёплыми шкурами.

— Буду вам очень признательна. Извините, что отняла столько времени.

Иоанн взял бревно и подкинул в печку. Огонь лениво лизнул кору, потом взялся всерьёз.

— Что ты, сестра, не извиняйся. В конце концов, я сам предложил помощь. — Он выпрямился, отряхнул руки. — Уже выбрали имя с братом Степаном?

Агафья обняла свой живот.

— Катерина.

— Очень красивое имя. Библейское. Великое. — Он улыбнулся в бороду. — А если мальчик?

— Я знаю, что девочка. — Она посмотрела на живот с таким счастьем, что Иоанн сразу и не понял: в комнате стало теплее от печи или от её любви.

— Ну вот и готово. — Печь дышала жаром. — Отдыхай, Агафья. Тебе нужно набирать сил за двоих. И завтра на улицу ни ногой, слышишь? Я сам навещу тебя днём.

— Хорошо, что вы есть у нашей деревни, отец Иоанн.

Он подоткнул ей шкуры — как подтыкают ребёнку, — и ушёл. Дверь со скрипом закрылась. Агафья лежала у печи, в тепле и уюте, и слушала, как за окном завывает ветер. В ожидании Степана. Он задержался на охоте. Сильно задержался — уже на вторую ночь подряд.

Беда пришла ночью.

Она не стучала в двери. Не просила впустить. Она просто вошла — как хозяин.

Серые тени скользнули по улицам. Двери изб распахнулись, впуская ночной мороз, а вместе с ним что-то еще.

Собаки залаяли лишь на мгновение.

И стихли.

Люди не успели проснуться.

Деревня стояла в стороне от трактов, от городов, от всего мира. Здесь можно было убивать долго. Пировать.

К утру Тихвин был мёртв. Весь, кроме одного дома.

В котором билось лишь одно сердце на всю деревню.

Воздух жёг лёгкие от мороза. Во рту — привкус аммиака. В ногах — непосильная тяжесть.

Третий день охотники двигались, не останавливаясь, по следам хищника. Третий день без еды, без отдыха.

— Радим! Смотри, дым! — крикнул рослый мужчина в тёмном плаще.

Радим обернулся. Седая борода в снегу ловила снежинки разных узоров. На его груди блеснул серебряный медальон — меч в окружности.

— Нет времени, Осип. Мы почти нагнали их. Нельзя останавливаться.

— Как скажешь, командир. Но в моих ногах не то что правды — уже ничего не осталось. Нам бы часик отогреться, пятнадцать минуточек вздремнуть — и мы хоть на край света за тобой.

Радим вздохнул. Он окинул взглядом своих людей. Уставших.

— Час, не более. И до ночи больше никаких привалов.

Охотники оживились и взяли курс на деревню.

— Ну и ну, — вымолвил Осип, осматривая опустевшую деревню. — А где все?

— Думаю, ты уже сам знаешь ответ. — Радим обнажил меч. — К оружию. Осматриваем каждый дом. Сначала — из-под солнца. Потом — очень осторожно заходим. Как всегда: один на входе — другой проверяет.

— Ну и вонь, — Осип закрыл рукавом нос, открыв первую избу.

Они проверяли избу за избой. В каждой их ждала одна и та же картина.

— Твоя очередь, — сказал Осип, подходя в паре с Радимом к очередной двери, на самой окраине деревни. — Я уже не могу на это смотреть.

— Слабак, — ухмыльнулся Радим и вошёл.

Женщина лежала на лавке, укутанная в шкуры, обескровленная. В её глазах застыл ужас. «Не спала, бедняжка», — подумал Радим и вдруг увидел под шкурами едва заметное движение. Он выхватил нож.

Медленно откинул шкуры. И застыл.

Младенец. Совсем недавно родившийся, но не такой, как обычные.

Он увидел клыки и замер. Он помнил, как они блестели той ночью. Как отняли у него самое дорогое.

Он занёс нож.

Но рука не опустилась. Глаза. Они смотрели на него с доверием. Глаза не монстра. Человека. Радим сжал рукоять так, что рука задрожала.

Он вновь посмотрел на клыки, вспоминая всё, что они натворили, и занёс нож во второй раз.

Рука дрожала.

Он уже почти сделал дело. Но глаза вновь напомнили ему о той, кого он потерял.

Слеза покатилась по его щеке.

Он занёс нож в третий раз, повторяя про себя: «Это не человек. Это монстр».

Лезвие ножа начало опускаться. Свет пробился в окно. Яркий, солнечный. Он озарил лицо малышки.

Младенец не сжался от боли. Он улыбнулся первым лучам солнца в своей жизни. И только от Радима зависело, будут ли они последними.

Радим посмотрел в окно. Слепящее солнце выглянуло из-за туч. Клыки начали втягиваться. И исчезли. Радим видел многое на своем веку, но такого — никогда.

Перед ним был обычный малыш — девочка, которая улыбалась ему так же, как когда-то улыбалась София. Дрожащими руками он взял девочку.

— Осип, сюда! Здесь выжившая.

Её назвали Лилит. Радим выбрал это имя, потому что оно звучало древне. Как что-то из забытых книг. Как что-то, что не должно существовать. Он услышал его от заморских братьев.

Девочка росла не по годам — в три года она уже владела речью и баловалась, как обыкновенное семилетнее дитя. Радим растил её в своём доме, в дали от большого мира.

— Да, вот так, молодец, не забывай защищаться, — наставлял её Радим, шлепнув по попе деревянным мечом, когда она пропустила удар.

Лилит рассмеялась:

— Ах так! — Лилит ткнула его тупым деревянным мечом в живот. Радим охнул и повалился на траву.

— Ааах, сегодня опять твоя взяла, я повержен! — улыбнулся Радим, лёжа на траве.

Лилит подбежала и обняла его.

— Ай! — Радим посадил занозу о деревянный меч. — Надо отшкурить получше.

На пальце выступила капля крови. Всего одна, незаметная. Радим даже не обратил на неё внимания. Но Лилит обратила. Впервые она ощутила в себе что-то иное. Что-то, что пыталось вырваться наружу.

— Я хочу пить, папенька. — Лилит оставила Радима и побежала к колодцу.

Дыхание участилось, мышцы напряглись до предела. В горле поселилась жажда — невозможная. Она пила воду стакан за стаканом, пока её не начало воротить. Девочка зарыдала.

Вода не заглушала жажду. Это было что-то другое, что-то непреодолимое. Что-то, что выкручивало наизнанку.

— Всё в порядке, Лилит? — Радим подошел, услышав хныканье.

— Я хочу пить, папенька, но не могу напиться. — Рыдала она.

Радим оцепенел. Три года. Три года он растил Лилит как собственную дочь. Она не подавала ни единого признака своей тёмной сути. Лишь взрослела слишком быстро. Радим уже и позабыл про то, кто она.

— Жди здесь, — сказал он сухо.

Вернулся немного погодя и протянул ей кружку.

— Пей.

В кружке было что-то тёмное, что-то манящее, что-то, что могло утолить её жажду. Она с остервенением бросилась на содержимое, вылизывая всё до последней капли. Жажда отступила.

— Спасибо, папенька. А что это?

— Просто лечебный настой, дитя, — сухо ответил Радим.

Его левая рука дрожала. Рукав пропитался кровью.