Kitobni o'qish: «Притча о Всадниках Апокалипсиса и старом дервише»
Встретились однажды Чума, Война и Голод. Да и поспорили промеж собой, кто могущественнее да больше страха у людей вызывает. Каждому хотелось показать, как он велик да ужасен, ни один не хотел уступать. И решили они соревнование устроить, дескать, кто из них внушит большее уважение дервишу, путешествующему по иссушенной летней дороге – тот и самый старший и самый могущественный. Но истинную магическую силу напрямую использовать нельзя, ибо знали Всадники, что бывает, когда они начинают спорить по-настоящему – горы рушатся. Только возможности своего тела и дар убеждения, таково было условие.
Начал состязание Чума, известный красавец, обольститель и хитрец. Знал он, как важно выбрать правильное время для выгодного предложения, знал и что первое впечатление бывает самым сильным. Когда он на своем белом арабском жеребце подскакал к ручью, дервиш только собрался остановиться на полуденный отдых. Он устал, был уже не очень молод и предвкушал приятную прохладу воды, а потом и отдых в тени.
Странник начал было доставать из котомки лепешку, полученную им в ближайшем городе, как незамеченный им ранее белый всадник пронзительным голосом крикнул: «Стой, путник. Страшную болезнь вынес ты из города!» И под взглядом Чумы лепешка почти на глазах стала зеленеть и издавать отвратительный запах. Это не было нарушением правил, он использовал не всесокрушающую силу Всадника Апокалипсиса, а лишь дал своей невидимой ауре гниения самую чуточку выползти из-под контроля, ровно настолько, чтобы объять котомку дервиша. «Болезнь почти неизлечима, но у меня есть чудесное лекарство». Чума потряс сверкающим флакончиком изумрудного стекла. Дервиш нахмурил брови и задумался. И тут Чума, дабы усилить впечатление, добавил. «Я даже думаю, что лекарство поможет спасти твоего друга, которому наверно очень плохо там, в мешке». Странник тут же утратил неподвижность, опрометью метнулся к котомке и выхватил оттуда мышонка, который, похоже, уже умирал. Мордочка покрылась зеленой слизью, шерстка слиплась, глазки были закрыты.
Дервиш не теряя не секунды, выхватил свой сучковатый посох и бросился на Чуму. «Это ты, ты отравил его, еще утром он был бодр как маленький тигр». Пытаясь вразумить странника, Чума наставил было на него свой великолепный составной десятислойный лук, пробивающий навылет рыцарские латы. И даже наложил на тетиву стрелу. Старика впрочем это не остановило. На страшное оружие, сразившее многих великих богатырей, дервиш вообще не обратил внимания, он мстил за друга. Чума дал шпоры коню. Он был вынужден ретироваться, чтобы не получить тумаков палкой. Всадник, конечно, мог победить бы старика даже со связанной за спиной правой рукой, без коня и без оружия. Тысячелетний опыт позволял.
Но это противоречило условиям спора. Уговор есть уговор, никакого прямого применения силы, только убеждение и демонстрация, даже скрестить мечи нельзя. А старик был достаточно быстр для смертного, видимо проходил курс в каком-то из тайных орденов. И Чума не был уверен, что сможет, не обнажая меча и не нанося ответных ударов, просто уворачиваться от него так, чтобы не получить ни одного касания палкой. Одно легкое прикосновение – и это будет позор на несколько сот лет. Он, воитель, дал человеку в поединке дотронуться до себя оружием. Голод и Война со смеху умрут, он уже слышал в голове их возбужденные голоса. А разговаривать о чем-либо со стариком уже не было смысла. Тот весь был во власти холодного и целенаправленного бешенства. И Чума, который умел признавать свои ошибки, ретировался. Лишь чуть отъехав от дервиша, вздыбил коня на прощание и едва увернулся от тяжелого булыжника, летевшего с удивительной меткостью.
Чума с нарочитым спокойствием выслушивал смешки товарищей, он знал, скоро придет и его повод повеселиться. Старик совсем не прост. Голод и Война в этом очень скоро убедятся. А пока нужно просто сохранять достоинство и ждать. Он свое возьмет.
На следующий день дервиш вновь шел по пыльной дороге и тут позади, раздался топот копыт. Гигантский рыжий конь, лучший из лучших образчиков рыцарских тяжеловозов, несся прямо на него. Война, с ног до головы закованный в тяжелые латы, покрытые сверкающей алой эмалью, держал в руке невероятной красоты меч, переливающийся узорчатой сталью, и яростно понукал коня. Впрочем, обогнав странника на несколько лошадиных корпусов, чудовищный всадник остановился столь же быстро, как перед этим разгонялся. Дервиш же продолжал идти по пыльной дороге, не меняя ни ритма шагов, ни выражения лица. Аура ужаса, которую всегда нес за собой красный всадник, будто бы никак на него не подействовала.
Война приподнял тяжелое забрало. «Путник, – прогудел он своим трубным голосом, – за нами следует большое войско, тебя просто затопчут, садись на коня позади меня и я вывезу тебя отсюда». Дервиш внимательно поглядел на Всадника: « Господин. Я уже стар и не ценю своей жизни. К тому же вчера у меня погиб друг. Что мне с этого войска. Не хочу убегать подобно женщине». Война с удивлением почувствовал, что краснеет. «Ты меня не понял, путник. Я не убегаю, но у меня важное дело». «Безусловно, – согласился дервиш – а чтобы такому знатному господину было спокойнее, я попытаюсь прикрыть ему спину». Он встал посреди дороги и поудобнее перехватил свой посох. «Скачите же, господин, клянусь, когда меня подвесят над медленным огнем и станут спрашивать про Вас, я сумею выдержать первый час. С такой великолепной лошадью как Ваша, этого должно хватить». Война услышал в голове ехидный голос Чумы: «Ну что, предпочтешь, чтобы он считал тебя трусом, если ты ускачешь или лжецом, если останешься, и вы будете ожидать несуществующего войска?».
Взбешенный Война прямо на месте развернул молотящего копытами коня и помчался в обратную сторону. Чума констатировал «А теперь он будет считать тебя дураком, который вместо выполнения важного задания помчался на смерть, потому что ничего другого не умеет». Война скрежетнул зубами, но промолчал. Чума очень остер на язык, лучше не давать ему поводов для шуточек. А то, что впечатление перед дервишем испорчено, понимали оба.
На третий день пришла очередь Голода. В отличие от первых двух Всадников, он двинулся не вдогонку дервишу, а навстречу ему. Ведь пространство для Всадников было лишь условностью. Голод навьючил на своего тощего черного коня два громадных тюка с провизией и, облачившись в потрепанные одежды, двинулся по дороге. Ему было чуждо изящество Чумы или величественная мощь Войны. Голод походил на старого разбойника, которому впервые в жизни улыбнулась удача. Но никто, никто, не назвал бы его слабым, стоило только взглянуть в глаза Голода, в тех случаях, когда он не прятал взгляда. И уж Чума с Войной вполне знали его силу, с внутренним беспокойством ожидая конца спора.
Голод поравнялся с дервишем и окликнул его надтреснутым голосом: «Странник, сделай одолжение, остановись». Дервиш вопросительно взглянул на встречного. Голод продолжил: « Я много грешил и дал нерушимый обет, в качестве раскаяния не возвращаться домой пока не раздам в пустыне пищу и воду, навьюченную на сорок верблюдов. Вьюки с тридцати девяти верблюдов смог раздать я, но сороковой пал позавчера, а миссия моя еще не выполнена. Моя бедная лошадь и я на грани смерти, но я не могу нарушить слово, пока не раздам последнюю пищу. И уже двое суток я никого не встречаю в этой проклятой пустыне. Прошу тебя, помоги мне выполнить обет до конца и вернуться домой».
Хмурые глаза дервиша внимательно смотрели на Голода. Наконец он кивнул. Обрадованный Голод начал быстро развьючивать свою кобылу. Он знал, стоит только старику попробовать эту еду, в его Голода присутствии, как смертный уже не сможет остановиться. Будет жрать и жрать, как свинья, как самое грязное животное. Пока не лопнет от обжорства, и уже с порванными кишками еще будет тянуться к еде, ибо страсть, внушаемая Третьим Всадником поистине страшна. И это будет победа. Еда причем была самая обычная, ни грамма колдовства. Только аура самого Голода рядом. Изысканная пища конечно, но не более. Такие же точно яства мог позволить себе любой богатый купец. Спор следовало выигрывать честно, поскольку сжульничать в случае Всадников – это много хуже, чем справедливо проиграть. Они знали друг друга слишком давно, чтобы хоть какой-то обман продержался бы нераскрытым.
Голод, превозмогая свой злой и нелюдимый нрав, силился казаться любезным. «Посмотри путник, что ты предпочитаешь, крылышки куропаток в меду, фисташковую халву или может быть сыр из молока двадцати сортов? Есть это и многое другое», – говорил Голод, внутренне торжествуя.
Дервиш поудобнее перехватил свою палку и промолвил: « К моей искренней скорби, я видел многих людей умирающих от усталости, видел многих несчастных дававших невыполнимые обеты, и ни у одного из них я не наблюдал столь дьявольского и горящего ненавистью взгляда, как у тебя». Он сделал небольшую паузу, и прежде, чем Голод нашелся с ответом, продолжил: «Сдается мне ты, лжешь». Посох опустился на плечи Всадника одновременно с последним словом. Дервиш не переставая молотил Голода палкой, восклицая: «Может быть, моего друга отравил ты, а не хлыщ на белом коне? Может быть не войска, а твоих мерзостных угощений избегал дурак на красном коне? Все вы трое похожи, я чувствую, но ты мерзейший из трех. Ибо они хотели казаться сильнее, чем есть, а ты как скользкий червь, внушаешь будто слаб и добиваешься своего подлым обманом».
Дервиш неистовствовал, и еще более неистовствовала его палка, не знающая промаха. Голоду было далеко до боевых навыков Чумы и тем более Войны, его сила была в другом. И он, пытаясь сохранить остатки достоинства, мигом взгромоздился на свою вороную кобылу, так дернув поводья, что лошадь рванула стрелой, почти сровнявшись по скорости со знаменитым рыцарским таранным натиском Войны.
Собравшись вместе, пристыженные Всадники собрались думать, как же разрешать спор. Любое пари должно быть завершено, таков обычай. Чума чувствовал себя почти победителем. Его не обвиняли в трусости как Войну и уж тем более не избили палкой, как Голода. Злость, конечно, была, но Всадники давно привыкли к бессильной ненависти в свой адрес. Старик впрочем, был не бессилен, это следовало признать. И пожалуй победитель именно он, дервиш, а не кто-то из Всадников. Тем более, что поводов для шуточек над Голодом и Войной и так достаточно, даже если его, Чуму, и не признают победителем.
Чума прочистил горло. «Предлагаю появиться всем втроем перед дервишем, признать его победу и предложить исполнить его желание». Война и Голод переглянулись. Им очень не хотелось это признавать, но Чума был прав. Старик победил их всех, кого-то больше, кого-то меньше, но всех. Они кивнули.
Всадники появились перед дервишем, позволив проявиться лишь самой малости своей великой силы. Не затем, чтобы напугать, а лишь, чтобы показать, что они не люди, а нечто большее. Дервиш, сжимающий в руках свой посох, не остановился, а продолжил идти прямо на них. Всадникам пришлось расступиться. Дервиш шел по дороге, ни на кого не глядя. А Чума, как лучший переговорщик из троих, в чрезвычайно изысканных выражениях излагал условия спора. В конце, он любезным тоном осведомился, чего же старик хочет получить, как победитель. Может быть, десять караванов золота или царский трон или красивейшую на Земле женщину? Даже молодость могут ему предложить Всадники. Не вечную, конечно, нет. Но силы, которыми они располагают, позволяют сбросить у старика несколько десятков лет и привести его здоровье к идеалу. Такому, что он будет жить несколько столетий, как старцы из древних преданий.
Дервиш внимательно его выслушал и сплюнул на землю. «Я ничего у вас не возьму. Вы мерзки мне. И особенно мерзки тем, что в своих спорах убили моего друга. Нет в вас ничего рыцарского и благородного, как бы вы не хотели такими казаться».
Чума спохватился: «Произошло недоразумение. Твой друг не мертв, странник, это противоречило бы условиям спора. Он в глубоком забытьи. Ты хранишь его в шкатулке, ожидая достойного места для погребения? Открой же коробочку и проверь». Дервиш развязал свою котомку, аккуратно вынул оттуда потертую деревянную коробочку и с благоговением раскрыл. Мышонок тут же зашевелился и высунул свой любопытный носик. Он не выглядел идеально, шерстку еще надо было расчесывать и убирать остатки высохшей слизи, усы недостаточно расправились, а глазкам еще недоставало блеска. Но маленький друг дервиша шел на поправку, это было очевидно. Старик улыбнулся впервые за все время, которое его видели Всадники.
– «Что же, вы вернули свой долг. А больше мне ничего от вас и не нужно. Я ЧЕЛОВЕК. И не нуждаюсь в милостях тех, кто готов играть чужими судьбами ради своей прихоти».
Дервиш вытащил из той же коробочки две восковые пробки, вставил их в уши, посадил на плечо повеселевшего мышонка и двинулся вперед, бодро отбивая дорогу посохом и не оглядываясь более на Всадников.
