Kitobni o'qish: «Ганг впадает в Москва-реку, или Индия станет сверхдержавой», sahifa 2

Глава 2. Девиз ANSA: perinde ac cadaver – будь послушен как труп

Я занимался своими делами в русской деревне со знаменитым названием Бородино, когда «начальник начальников» позвонил мне на мобильный телефон из Рима. Чертовы мобильники, тут же подумал я. В течение года при поддержке профсоюзных активистов мне удавалось блокировать сотовые звонки из компаний, – я сделал это вопросом защиты свободы. Затем я был ошеломлен прогрессом: я был вынужден брать трубку от босса, и слушать его голос всегда, даже дома, даже когда я отдыхал.

В тот раз я ответил «готов» после долгой паузы, с острым чувством вины, потому что я находился в этой деревне, в 120 километрах от Москвы, далеко от моего рабочего места. И еще потому что шеф никогда не звонит тебе, чтобы сказать «о, молодец, хорошо», он всегда звонит тебе по какому-то другому загадочному и враждебному поводу. На сей раз он спросил без обиняков, хочу ли я поехать в Индию, и я с готовностью ответил: «Отлично!». Ответил так только для того, чтобы потянуть время и не разочаровать его, признавшись, что идея поехать работать в Индию или какую-то другую часть заброшенного третьего мира никогда не приходила мне в голову.

С «главным босом» я общался всего пару раз в жизни. Лицемерие необходимо, когда ты достиг определенного возраста, продавая слова, то есть, выполняя журналистскую работу. Однако четкое и незамедлительное «да» – это не просто вопрос плачевного конформизма, рабского следования корпоративным решениям. Дело в том, что послушание – один из краеугольных камней ANSA¹, компании, в которой я раньше работал. В точности как монастырское правило: perinde ac cadaver – будь послушен как труп. ANSA – это итальянское информационное агентство, которое по своим правилам жизни представляет собой отдельный корпус журналистики. Позвольте мне объяснить.

Что пугало корреспондента агентства, работающего за границей – в моем случае в России, – так это не только непосредственные последствия слова «нет», то есть возвращения в Рим по окончании контракта. Мой уже и так истекал. Возвращение в Италию означало ужасающую меня кабинетную работу. Однако дело не только в этом.

Голословное «нет» – это первый шаг в болото подрывной деятельности, в которое суждено ступить бунтарю – в компании, имеющей в своем уставе журналистскую трезвость и вежливость в общении с властью.

Чтобы попасть в ANSA – бывший глава отдела иностранных новостей в третьесортной газете Paese Sera – я сдал письменный экзамен на знание языков: сидя один в комнате с 20 депешами на столе, на английском и французском языках, я должен был перевести их на итальянский без помощи словаря. Когда я сдавал экзамен, мобильных телефонов с переводчиками еще не было. После того как меня приняли на работу, я три года работал в ночную смену: работал один с 11 вечера до 7 утра; ночная смена – это время, когда единственный дежурный репортер находился один в здании Датарии, старом здании, граничащем с Квириналом².

Случалось, что террористы звонили в ANSA с обычными претензиями (я случайно забрал пару прокламаций), звонили ночные совы, которые хотели с кем-то поговорить, были даже экзальтированные лунатики, которые, по их словам, только что после беседы один на один с Папой Римским хотели сделать горячее заявление для прессы. Отдельный разговор – землетрясения, войны, бомбардировки.

Незабываемой была ночь, когда полковник позвонил мне, чтобы сообщить новость о том, что итальянский «Торнадо», совершенно новый истребитель-бомбардировщик, был сбит через несколько часов после начала войны в Ираке. «Не повезло», – подумал я.

Война в Персидском заливе (1990–1991) стала первым конфликтом «глобальной деревни», названным так потому, что транслировался в прямом эфире по телевизорам по всему миру.

2 августа 1990 года Ирак оккупировал Кувейт, чтобы захватить чрезвычайно богатые нефтяные скважины крошечного ближневосточного государства; США, имея мандат ООН, решили вторгнуться на иракскую территорию во главе военной коалиции, в которую входила Италия. Как только началась военная операция, итальянский «Торнадо» был сбит иракцами; два пилота попали в плен. Этот эпизод доминировал в заголовках газет в течение нескольких дней. Лавину СМИ спровоцировали именно те несколько строк, переданных ночью по каналу ANSA. Вот как все происходило. Пресс-служба ВВС позвонила в агентство, чтобы сообщить новость. «Хорошо, господин полковник. Однако кто может сказать мне, что вы действительно полковник, а не псих, который хочет обмануть новостное агентство?». Дело в том, что у нас есть репортеры, которые поддерживают постоянные связи с Вооруженными силами, но в это время ребята спят. Что оставалось? Разбудить журналистов? Я отогнал эту мысль и попытался распутать ситуацию сам. «Так точно», – ответил полковник. После нескольких телефонных разговоров между мной и ВВС Италии появились официальные новости (официальные, потому что их написала АНСА) о том, что итальянский «Торнадо» был сбит, а два пилота взяты в плен.

Похвала – дело не скорое; вероятно, меня отправили в Москву (тогда еще был СССР!), потому что я хорошо поработал в те три года в качестве «ночника». Порицание же, с другой стороны, сразу же возвращается к тебе на голову, заставляя склонять шею.

Однажды в конце смены – сразу после семи утра – директор остановил меня и сказал: «Меньше прилагательных в новостях, которые мы пишем: это АНСА, а не Paese Sera». (примечание, не нуждающееся в переводе: о Paese, nda…).

Ночью произошел налет израильской авиации на палестинские лагеря в Ливане. Я писал, признаюсь, по-своему, возможно, чуть эмоционально. К семи часам утра директор уже прочитал ночной репортаж, включая очень скучный обзор прессы, который мне приходилось писать между четырьмя и пятью часами утра, потому что сразу после этого был первый выпуск новостей: последнее усилие перед окончанием смены.

Журналисты ANSA не подписывают статьи, они лишь ставят в конце новости аббревиатуру, которая имеет внутреннее значение. Корреспондент в таком случае не ищет так называемых сенсаций, иногда, правда, проскальзывает несколько. Когда на телевидении ведущий, прерывая новости, довольно пунктуально говорит: «Только что прибыла новость из ANSA…», – это сенсация.

И вот что еще важно в рамках профессиональной этики: репортер агентства не должен выпрашивать интервью или принимать предложения об интервью, сделанные потенциальным интервьюируемым. Обычно именно политики, жаждущие попасть в СМИ, просят об интервью.

Однажды я шел по длинному коридору штаб-квартиры с коллегой. Когда мы подошли к двери, он прервал дискуссию (а мы говорили о футбольном дерби «Рома» – «Лацио»³), и, подмигнув на широко распахнутую дверь, прошептал: «ризница» (колкое примечание о «ризнице»: nda… да прости меня, читатель, за эти воспоминания, требующие таинственного причмокивания, которое я могу передать только емкими звуками родного языка). «Ризница» – так старшие товарищи по журналистскому цеху называли редакцию «Иностранки». Там находилось около 20 мужчин, склонившихся над столами и молча читающих свои газеты. Они показались мне похожими на множество светских бенедиктинцев, соблюдающих правило ora et labora. И вправду, молчаливые дышащие субъекты. Тогда я получил подтверждение того, что с самого начала называл монашеским характером АНСА.

В этом – полная противоположность газете, откуда я приехал, Paese Sera, где коллега-журналист мог приехать с собакой (обязательно беспородной и с красной косынкой вокруг ошейника), подшучивали друг над другом, смеялись, подмигивали шутникам и возвращались за рабочий стол с большим стаканом холодной Coca-cola.

…Пока в моей деревне Бородино «босс боссов» рассказывал мне о поездке на новое место работы, я узнал, что у ANSA тоже есть офис в Индии. Я ничего не ответил на это; скорее, этим своим восклицанием «Отлично!» я уже намекал на то, что являюсь «усердным почитателем дипломатического поприща», коим на деле я никогда не был. Маленький невинный бунт против распорядка, согласно которому мне предписывалось быть на службе еще до начала смены, а не пребывать в идиллии на природе среди деревенских ландшафтов. Это правило прихода до начала работы было навязано, чтобы избежать повторений, чтобы сразу погрузить сменщика в поток ежедневной информации, чтобы не беспокоить соседа по столу расспросами о депеше, которая только что легла на стол. Часто коллеги просили перевести их из одного отдела новостей в другой, очень немногие просились вздремнуть в «ризнице».

По своей значимости наше агентство является четвертым или пятым в мире. После телефонного звонка шефа я подумал, что в общем-то вполне естественно, что у него должен быть корреспондент и в Нью-Дели. А о чем пишет журналист, «сошедший с рельсов жизни», будучи корреспондентом из Южной Азии? На моей памяти, которая теперь стала длинной, как хобот у слона, газеты публиковали статьи об Индии пару раз в год. Не говоря уже о других странах, журналистские якоря которых находятся в Нью-Дели, штаб-квартире агентства в Южной Азии. Ты когда-нибудь читал что-нибудь о гималайском королевстве Бутан или абрикосовых Мальдивах? Да уж… кому это интересно? Спустя годы я понял, насколько был неправ.

Нынешний премьер-министр Индии Нарендра Моди⁴, выдающаяся фигура на мировой арене, в 6 лет продавал чай, в 20 – подметал полы в доме, где рос как молодой политик, к 40 годам он был премьером крупного штата в Индийской Федерации, Гуджарата, а сейчас руководит крупнейшей демократией на планете с железным кулаком – да он, черт побери, гений!

Сегодня Индия стремится стать планетарной сверхдержавой. Однако, когда в 2002 году мне предложили переехать в Азиатский регион, у меня были самые общие представления об этой стране.

В жизни нужно чем-то заниматься, чтобы зарабатывать на жизнь. Со мной, по разным причинам, которые долго объяснять, случилось так, что я стал журналистом. Я бы и далее продолжил заниматься работой, связанной с железной дорогой (а в юности я достиг должности заместителя начальника станции), но я страшно боялся вызвать крушение поезда, вызванное моей патологической рассеянностью. К примеру, однажды я закрыл станцию и пошел собирать грибы. Я думал, что у меня трехчасовой перерыв, думал, что в это время больше нет поездов. Вместо этого, когда я тыкал палкой в листья каштановой рощи, чтобы оголить крепкие шляпки белых грибов, я услышал сквозь деревья пронзительные свистки локомотива. Поезд остановился перед красным светом, станция была закрыта по необъяснимой причине. Кондуктор сошел и вразвалочку прогулялся к ближайшему зданию. Я же получил отстранение от работы на несколько дней, но суть была не в этом, а в том, что именно тогда я понял, что мне нужно менять профессию.

Так получилось, что в те юные годы я поехал в Лондон работать посудомойщиком и выучил английский язык, что позволило мне сдать экзамен в ANSA.

Ей было пять лет, когда моя дочь сказала: «Папа, я хочу стать журналистом, когда вырасту». Эти слова маленькой девочки пронзили в мое нутро, как лезвие. Я ничего не сказал, однако, подумал: «Любимая малышка, как тебе приходит в голову такая необычная идея заняться такой странной работой, как моя?». Тем не менее я дал ей хорошее образование. Помню, когда прошло уже несколько лет моей жизни в России, где я женился, и где росли мои дети, и когда мне доставалась дневная смена, я говорил своим малышам: «Ну, дети, сейчас я пойду мыть посуду, увидимся вечером». Я шутил, имея в виду, что иду к пишущему столу, на свою рабочую послеобеденно-вечернюю смену. Не удивительно, что годами мои отпрыски думали, что АНСА – это итальянский ресторан в Москве.

Желание маленькой дочери показалось мне таким несерьезным, словно если б она сказала: «Знаешь, папочка, когда я вырасту, я хочу стать хозяйкой квартиры». Я надеялся, что, повзрослев, она изменит свое решение. Слава Богу, так и вышло.

Глава 3. Из русской деревни Бородино в Рим

Бородино, сказал я, – это русская деревня в 120 километрах от Москвы. Я арендовал там дом, чтобы жить некоторое время среди сельских пейзажей. Я был уверен, что нельзя написать рассказ, действие которого происходит в период великой битвы, разыгравшейся в 1812 году между царской армией и армией Наполеона… нельзя написать правдивый рассказ, действие которого происходит в том кусочке России, о котором я говорю – без того, чтобы автор несколько месяцев не дышал воздухом Бородино, не пил воду из деревенского колодца, не видел, как меняется природа между июнем и декабрем, в период французского вторжения, закончившегося катастрофой наполеоновской армии.

Российская сельская местность – это действительно та сцена, куда перемещается герой моего романа под названием «Жилетка Мюрата». Я застрял примерно на двадцатой странице. Уже долгое время я пишу несколько страниц, перечитываю, остаюсь неудовлетворенным написанным, выбрасываю сочинение… Проходят дни, я вновь возвращаюсь к работе и все меняю: пишу еще двадцать страниц, читаю и снова выбрасываю их. Не знаю, буду ли я продолжать нынешние двадцать страниц, получит ли мое повествование продолжение. Однако могу дать один дельный совет: если ты действительно хочешь написать рассказ, ограничься задним двором, районом, где ты живешь, людьми, которых ты знаешь, – для вдохновения. Иначе застрянешь в болоте исторического романа. Мой опыт: бумажная работа никогда не заканчивается (конечно, я о том, что настоящие писатели всегда писали на листах бумаги, сидя за письменным столом): это такой же длительный поход по листам бумаги, как поход Наполеона в Россию в 1812 году. Затем, что касается так называемого сюжета, здесь слепо полагайся на школу креативного мышления.

…Звонок от «босса боссов» поступил в момент, когда я шел через рощу берез, пытаясь понять, где именно расположилась саксонская кавалерия, прежде чем броситься в бой. Сколько лет могло быть этим березам? Наверняка в 1812 году в роще уже был тот большой дуб, возвышающийся, как король, подумал я, радуясь пришедшему на ум сравнению. Мои ботанические размышления были прерваны звонком мобильного телефона. Босс спрашивал, когда мы сможем встретиться в Риме, чтобы проработать детали, поскольку я уже дал согласие на его предложение поехать на новое место.

К слову: я еще учился в школе, когда моих сверстников обуяла мода на мистическое паломничество в Индию. То были вольные годы демонстраций и баррикад. Время от времени кто-то «вырывался» и отправлялся в путь, чтобы добраться до Ганга. Они отправлялись, чтобы увидеть другую сторону мира (так они говорили), – чтобы там медитировать и обрести гармонию, которая, обязательно была там – среди экзотики, факиров и гуру. И пока одни оголяли свои опаленные шкуры на пляжах Гоа, другие уже возвращались с глубокими знаниями о «волшебной траве», афганском «чёрном», марокканском «коричневом»… Женщины вернулись на деревянных сабо и в цветастых юбках; мужчины – с ожерельями на шее и в кожаных сандалиях на босых ногах – в обуви, в которой традиционно появлялись мистики, которые в те годы начали посещать европейские города.

Из Лондона стал отправляться «Волшебный автобус» – автобус, который останавливался в Венеции, затем ехал вдоль Балкан, через Турцию, Иран, Афганистан и, наконец, достигал конечной остановки в Нью-Дели. Итальянские путешественники в основном были бывшими единомышленниками, которые оставили классовую борьбу ради психоделического измерения течения жизни. Люди почтенного возраста наверняка помнят, что в те годы итальянская молодёжь была разделена между сторонниками «бесстрашной жёсткой борьбы» и проповедниками ненасилия. Индия тогда также была магнитом для молодых фашистов, но те отправлялись туда по упрямым идеологическим причинам, согласно которым между европейскими ультраправыми и индийским национализмом должен существовать некий общий духовный источник, почти магическая связь.

Если оставить высшие темы и перейти к частному, то произошло следующее: несколькими годами ранее ANSA направила меня в Россию, которая уходила от коммунизма, чтобы с головой окунуться в рынок. Шел тревожный 1991 год. И вот, после более чем десятилетнего пребывания в Москве, мне пришлось бы покинуть теперь уже бывший СССР, а будущее было для меня вообще туманным, пока не раздался тот телефонный звонок от «босса боссов».

Я отправился в Рим, чтобы подписать новый контракт, заняться бюрократическими делами, а заодно провести время в книжных магазинах, покупая книги о загадочной стране, в которую я был намерен попасть. Самое важное открытие, которое придало конкретную цель моей работе в Индии, я сделал в исторических архивах нашего агентства. Если бы атомная бомба испепелила Рим (не дай Бог!), то это место осталось бы нетронутым. Я думал об этом факте, спускаясь по маленькой темной лестнице, ведущей в подвал, глядя то на древние циклопические стены, то себе под ноги, чтобы понимать, куда я ступаю в тусклом свете ламп. Фотоархив ANSA, насчитывающий почти два миллиона негативов, является одним из крупнейших в мире. Визуальная память Италии хранится в этом подвале: ни один музей, ни один итальянский архив не имеют такой подробной документации событий, происходивших в мире за более чем полвека.

До 1995 года, пока ANSA не перешла на цифровую фотографию, фотожурналисты агентства использовали пленку. Негативы проявлялись в этом здании, а лучшие снимки печатались и рассылались в газеты. Именно печатник решал, какие фотографии следует отдать на стол репортерам. Человек из фотолаборатории был первым препятствием, которое должен был преодолеть молодой фотожурналист: суждение его старшего коллеги решало будущее новичка. Между ними существовало соучастие преемственности – в фотолаборатории – месте, которое никогда не видели редактора, делавшие окончательный выбор и сочинявшие подписи к фото. Все негативы хранятся в специальных конвертах, есть шкафы с соответствующими карточками, на которых указаны основные данные сохранившегося материала: дата съемки, место, сфотографированное событие. Работы не подписаны, потому что тогда фотография считалась не самостоятельным видом, а лишь вспомогательным видом журналистики – своего рода подручной письменного слова.

«Индия», – прочитал я на бумажной бирке, размещенной на металлическом ящике, который с трепетом открыл. Я пролистал папки в картотеке, пока не нашел искомое. На карточке была надпись: «Похороны Раджива Ганди» Я подошел к указанному ящику и нашел конверт с несколькими слайдами.

Я восхищался скрупулезностью анонимного фотографа: в 1991 году слайд – позитивное изображение с более яркими цветами, чем цветной негатив, – всё ещё был королем фоторепортажа.

Один слайд поразил меня больше остальных: я увидел в прозрачности, в тусклом свете лампочки женщину, одетую во все белое, стоящую рядом с кучей дров, из которой пламя поднималось в воздух, к голубому небу. Это была Соня Ганди⁵, вдова индийского лидера, погибшего от брошенной террористом бомбы. Это был первый случай самоподрыва в истории. Смертником в этом конкретном случае была улыбчивая индийская девушка-взрывник, спрятавшая устройство за букетом цветов, который она намеревалась подать премьеру. Она погибла первой, ее тело разорвала на части смертоносная механическая игрушка, которую та несла на груди.

С самого начала следует сказать, что между Ганди-премьерами Индии и Махатмой Ганди, первое имя которого было Мохандас Карамчанд, существует чистая омонимия; фактически нет никакого родства между лидером, убитым 30 января 1948 года, и Ганди, которым суждено было возглавить Индию во второй половине 20-го века.

В сумраке подземелья я долго смотрел на облаченную в белое фигуру перед дровницей, от которой поднимались и исчезали в раскаленном делийском воздухе языки огня: это выглядело как сцена из древнейших времен. Женщина выглядела как весталка, хранительница священного огня, сжигавшая для богов подношение.

Годами ранее я узнал по ТВ, что итальянская жена бывшего премьера Индии овдовела после того, как её муж был убит в результате покушения. «Дела третьего мира, до которых нам нет дела», – подумал я тогда и после даже не стал читать статьи, опубликованные в газетах, потому что в то время меня больше интересовало футбольное дерби, чем происходящее в Индии.