Kitobni o'qish: «Ганг впадает в Москва-реку, или Индия станет сверхдержавой»

© Скарфоне Р, 2024

© ООО «Издательство Родина»,2024

Памяти УДАЙ СИНГХ

Майор индийской армии Удай Сингх (7.10.1974 – 29.11. 2003) погиб в возрасте 29 лет в бою с кашмирскими сепаратистами. Офицер первого батальона парашютного полка. Удай перед смертью был дважды награжден за акты героизма, проявленные им в боях.

Глава 1. Как личная история с таблеткой вернула меня в «индийские дни»

Есть история мира, а есть моя личная история. Последние несколько лет я делаю все возможное, чтобы избежать встречи с реальным миром, я знаю по опыту, что это обязательно будет смертельная стычка, из которой я выйду весь в синяках и болячках.

Мой секрет заключается в следующем: я игнорирую газеты и телевидение, я придумываю оправдания, чтобы не встречаться с незнакомыми людьми (часто даже и знакомыми), я ненавижу официальные приемы, на которых когда-то мне было необходимо присутствовать. Иногда, когда звонит телефон и абонент на том конце связи мигает на крошечном экране смартфона, я не отвечаю. И только если звонит кто-то близкий, и мне приятно с ним поговорить, я отвечаю «алло».

Все хорошо для меня и вокруг меня, но я не смог избежать недоумения, когда Россия в 2022-м начала СВО на Украине. Впрочем, история для меня проста: после февральского путча 2014 года в Киеве, так называемого евромайдана, местные путчисты и западные подстрекатели отправились оккупировать Крым. Крымчане, никогда не чувствовавшие себя «украинцами», были готовы дать отпор, они осуществили давно подготовленный план обороны и с оружием в руках заставили нападавших вернуться. В те переломные дни, в дни народного референдума о выходе из состава Украины и возвращении на российскую родину я был там, ездил по городам – Ялте и Севастополю, разговаривал с разными людьми, записывал их голоса, делал фотографии.

Я написал десятки статей и даже книгу об этом. Был ли евромайдан переворотом или народным восстанием? И еще: вторглись ли русские в феврале 2022 года в Украину? Об этом можно говорить и спорить, но только не с теми, кто, полностью игнорируя историю, попугайничает – как это делают западные пропагандисты, используя лозунги-клише с нападками на Москву.

На мой взгляд, Россия и дальше может процветать, игнорируя и Украину, и санкции, и бесконечные нападки недругов. До каких пор?..

После двух лет ковида, истощивших Запад, когда кредитный рейтинг украинского президента Владимира Зеленского упал до минимума (после его молниеносного успеха на выборах в 2019 году), после того, как НАТО покинуло Афганистан после 20-летней оккупации, Путин решил, что настал подходящий момент вернуть Донбасс домой и тем самым спасти его от ежедневных атак Киева, которые повлекли за собой тысячи погибших и более миллиона беженцев. Украинцы бежали в Россию, а не на Запад, чтобы спасти себя. Бежали от… украинской власти!

Вторжения 24 февраля 2022 года можно было избежать еще за неделю до того, как по дорогам готовы были пойти гусеницы военной техники: достаточно было понять, что признание Россией независимости Донецка и Луганска равносильно объявлению о военной интервенции и смириться с этим. Совершил ли российский президент ошибку? – Думаю, только через десятилетие на этот вопрос можно будет получить полный ответ. Здесь же я хотел бы начать обсуждение с того переломного утра 24 февраля в Москве, когда началась история (нет: История), которую я пишу, и которая происходит вокруг и меняет всех нас.

В то утро 24 февраля я вышел из дома и собирался купить продукты, когда увидел многолюдную толпу перед аптекой «Здоровье», самой большой из пяти открытых на улице, где я живу в Москве. Такое скопление людей нельзя было объяснить исключительными скидками, сделанными в тот день «Здоровьем»… возможно, лотерея или реклама нового препарата, поддержанная певцами и танцорами, – подумал я сначала. Не обращая внимания, я вошел в булочную, думая о том, как изменилась жизнь всего за двадцать лет, проведенных мной на этой улице. Раньше здесь была только одна аптека с массивными деревянными полками, на некоторых из них стояли старинные белые банки с крупными синими буквами, обозначавшими название того, что некогда хранилось в них: скорей всего, банки были наследием этой старой аптеки, существовавшей, должно быть, с царских времен; потом на улице открылась еще одна, потом еще, пока вскорости не открылась пятая. Бизнес в сфере здоровья – один из самых процветающих бизнесов в постсоветской России.

Купив свежий хлеб, я пошел дальше за новыми покупками. И увидел грустных и угрюмых посетителей, выходящих из соседней аптеки с названием «Город здоровья». Неподалеку за столиком соседней шашлычной сидела пожилая женщина и тихо всхлипывала, разговаривая с кем-то по мобильному телефону. Проходя мимо нее, я уловил только слово «Донецк», повторенное пару раз. Я останавливался в этом дружелюбном донбасском городе в 2012 году, когда он принимал несколько футбольных матчей в рамках европейского турнира.

Вернувшись домой, я не стал выглядывать в окно и потому больше не обращал внимания на толпу перед аптекой и не рассуждал на тему, что в итоге происходит. Я спокойно сел и возобновил чтение романа, оставленного на маленьком столике у самого окна, с красным карандашом между страницами, служащим закладкой. Внезапно чтение прервал звонок одного из мобильных телефонов, которые я держу на подоконнике. Ненавижу мобильные телефоны, по этой причине их у меня четыре: если меня спросят, я скажу причину. Думаю, пока достаточно сказать, что я делаю это из соображений безопасности, опасаясь звонков мошенников. На экране сотового появилось имя Анны.

Анна – журналист, пишущий для крупной итальянской газеты. Она ненавидит Путина, а я – нет. Если ты спросишь ее, почему она ненавидит кремлевского лидера, она затронет тему прав человека, мачизма, даже ходьбы. Я уважаю Анну: образованная, умная, красивая. Мы решили ввести мораторий: никаких разговоров о Путине и политике, чтобы не ссориться.

«Вы вторглись в Украину, преступники!», – сходу начинает нападать Анна. Я же падаю с беспечных облаков: я не выходил за пределы своего района уже несколько месяцев. Женщина знает, что я живу, игнорируя текущие события, и добавляет (но не тоном извинения): «Россия вторглась на Украину». Я отвечаю, что это шутка, она предлагает мне поинтересоваться и перезвонить ей, чтобы определить, что делать и решить, как нам, иностранцам, вести себя. Включаю компьютер, читаю разные статьи, включаю телевизор, слушаю новости и узнаю о СВО. Теперь мне понятны: всхлипывающая женщина, толпа перед аптекой.

Мои мысли тут же устремились к таблеткам, к этим чертовым таблеткам, которые позволяют мне ходить своими ногами. Я проверил крохотный пластиковый контейнер на безопасность, тест подтвердил то, что я уже знал: у меня все еще было шесть – по две в день, утром и вечером перед едой, и так три дня.

Я вышел на улицу, все еще в пижаме под пальто, обошел все аптеки в округе и везде получил один и тот же ответ: ни моих таблеток, ни антибиотиков, ни самого обычного аспирина. Оставался шампунь по акции, но он мне был не нужен.

Я снова видел, словно во сне, мои мучительные римские испытания, видел обаятельного хирурга, который, улыбаясь, все взмахивал указательным пальцем в знак «нет», видел, как врач за столом выписывает таблетки, новый препарат, изобретенный японцами… Четырьмя годами ранее я был в Риме, шел от фонтана Треви, когда почувствовал первые судороги в левой икре; дойдя до площади Барберини, что менее чем в километре от фонтана, на вершине небольшого холма, судорога превратилась в боль, которая мешала идти. Я останавливался, наступало некоторое облегчение, но снова боль всего через десять шагов. Я решил взять такси и приехал в отель, а боль в ноге играла со мной в догонялки. Я пропустил ужин и лег спать: думал, что хороший сон сотрет усталость, накопившуюся за время моих неустанных прогулок по центру Рима, и унесет с собой боль, которая с самого утра с неумолимой яростью все грызла мою икру. Черт возьми!

Ночью было еще хуже, чем раньше: и когда в темноте я раскачивал больную ногу, сидя на краю кровати, и когда лежал, подложив под икру две подушки, которые поддерживали конечность в приподнятом состоянии, – все было тщетно.

Наутро я позвонил врачу, который назначил анализы в специализированной клинике, доставившей результат уже через пару часов после исследования. Врач, прочитав заключение, вынес вердикт: «Есть риск того, что придется ампутировать ногу, можно попытаться провести операцию по разблокированию канала». Оказывается, тромб блокировал нормальный кровоток, оттого нога приобрела ярко выраженный трупный цвет, который, казалось, предшествовал знакомству ноги с тесаком, который превратит страдальца в доморощенного пирата Сильвера. Идея уподобиться стивенсонсовскому одноногому герою, получила мощнейший внутренний толчок, когда администрация клиники назвала стоимость операции: она была эквивалентна стоимости небольшого, но мощного «Ягуара». Я ответил обреченно: «Давайте рассмотрим возможность ампутации, потому что у меня нет таких денег». В конце концов, идея ходить с деревянной ногой оказалась более привлекательной, чем возможность на здоровых ногах остаться бомжевать в родной стране.

Администратор призвал меня не быть пессимистом, потому что «возможно, медицинское обслуживание журналистов, членом Союза которого я являюсь, покроет стоимость операции». Так оно и вышло, и уже через несколько часов я был в операционной.

То, что они называли «операционной», оказалось кабиной космического корабля: на столе возле хирурга не было видно ни скальпелей, ни ножниц, ни марли. Над белой каталкой, на которой лежал пациент, стояло пять мониторов, рядом возвышалась большая клавиатура, похожая на клавиатуру обычного компьютера. В комнате уже находились четыре ассистента – двое мужчин и две женщины – замершие в ожидании жрицы, которая через несколько минут вышла из маленькой боковой двери. Я никогда прежде её не видел, но знал, потому что успел наслышаться о ней от врачей, медсестёр, даже от нескольких выздоравливающих пациентов, которых встретил в коридоре клиники.

Надя имела репутацию «№ 1» в Италии по проведению такого рода операций, когда это означало разрезание, сшивание, разблокировку артерий – путей, по которым на протяжении жизни движется кровь млекопитающего. А сама она – небесная красота, обернутая зеленоватым платьем и приземленная его фасоном на два размера шире, чем тело, что его носит; шапочка, широкая, как омлет, спускающаяся до бровей женщины, внутри которой были собраны и обездвижены ее атласные волосы.

Операция длилась пару часов: ни крови, ни сиюминутной боли (боль готовилась наступить через несколько часов), ни эмоций. Из последующих объяснений я узнал, что Надя ввела в систему артерий нитевидного металлического земляного червя, с помощью компьютера провела его через лабиринт, использовала его как микроскопический отбойный молоток, чтобы раздробить злокачественную пробку, закупорившую артерию ноги. За два часа операции я видел, как Надя то наставляла, то подстрекала металлического земляного червя, отвечающего за качественное подметание кровеносной дороги. Надя следила по мониторам за медленным продвижением удивительной машины для очищения кровотока, это объясняло ее бормотание «дай», «двигайся», «остановись» равнодушному механизму. Я даже видел пару незаметных толчков тазом, как это делают люди во время полового акта.

После двух часов хирургического рукопашного боя с болезнью меня вернули в палату. Когда же спустя время меня выписали, я отправился в кабинет к Наде за назначением лечения. Среди прочих лекарств Надя прописала мне недавно изобретенную в Японии таблетку, которая поддерживала бы чистоту кровеносных путей, тем самым не позволяя красному гоблину слипаться и препятствовать его жизненно важному течению по организму. Это были таблетки, продающиеся только на Западе, недоступные в аптеках России, где я уже давно жил. По этой причине каждые три месяца я садился в самолет и летел в Италию, чтобы запастись этим чудодейственным препаратом.

Эти приходы и уходы между Москвой и Римом продолжались три года. Затем таблетка прибыла в Россию, где я купил ее так же легко, как покупают аспирин. Но внезапно наступило 24 февраля 2022 года и начало военных действий на Украине, которые изменили мир.

Я не знаю наверняка, является ли президент Украины Владимир Зеленский марионеткой в американских руках или он самолично, без помощи США, привел страну к катастрофе. Скорее всего и то, и другое. Но я отдаю ему должное за то, что он пытался дать жителям Украины национальную идентичность. За границей украинцы всегда представляли себя русскими, о чем свидетельствует и классик Николай Гоголь, который в своих «Старомодных владениях» писал, что украинцы, эмигрировавшие в Петербург в 19 веке, добавляли к своей фамилии, оканчивающейся на «о», букву «в», чтобы русифицировать себя. Как известно, украинский номинатив имеет окончание на «о», в то время как русский имеет тот же падеж на «ов». Об этом свидетельствую и я, твой искренний друг, который когда-то слушал продавцов, работающих на элегантной Виа дель Корсо в Риме, которые утверждали, что они русские, и добавляли, что приехали из Львова или Киева.

До 2014 года, года переворота, положившего конец евромайдану, между Россией и Украиной не было границ: сотни украинских женщин садились ночью на поезд, чтобы на следующее утро продать яйца и овощи, цветы и домашнюю птицу в Москве, прямо на Киевском вокзале. Днем, не зная о каком-то контроле или таможне, они снова садились на поезд и возвращались домой в Донбасс. Я свидетель того, что тысячи украинских каменщиков и плотников ездили в Россию, чтобы строить или ремонтировать дачи и дома в Подмосковье. Если на то пошло, то ни один договор о границах никогда не был подписан Москвой и Киевом.

Смертей и разрушений можно было избежать до и после 24 февраля 2022 года, но западные державы, собравшиеся под знаменем НАТО, явно хотели вооруженной конфронтации с Россией. Путин угодил им в этом, ведь ему пришлось решать судьбу исторических земель. Донбасс и Крым – исторически русские земли, никогда они не были «собственно украинскими». И вдруг посреди этой напряженности – глупая готовность Зеленского вступить в НАТО, с ее смертоносными ракетами, нацеленными на города, населенные русскими людьми.

…Таблетка, значит. Белая химическая чечевица, которая функционирует внутри меня как фонарик, освещающий тьму, окутывающую дорогу из Москвы в Европу, где находится средиземноморский город, в который я пришел на огонек.

После неверия и ужаса, вызванного российскими танками в Украине, я подвел ущерб своим личным надеждам.

С началом военных действий события развиваются стремительно. Небо над Москвой закрыто, в Европу можно попасть только через страны Балтии или через Стамбул, первый маршрут предполагает поездку на поезде до Санкт-Петербурга, затем не менее семи часов на автобусе до Таллинна, Эстония, и, наконец, более трех часов на самолете, чтобы добраться до Италии: маршрут, который предполагает бессонную ночь, долгие пересадки с чемоданом весом около двадцати килограммов, около пятнадцати часов в заточении на сиденьях поезда, автобуса, самолета…

Другой путь – Москва-Стамбул-Рим – стоит пару тысяч евро туда и столько же обратно: даже если бы у меня были эти деньги (а у меня их нет), я бы точно не отдал их повелителям воздуха. Затем с февраля 2022 года заработала блокировка российских кредитных карт на Западе и западных кредитных карт в России: по истечении нескольких часов дороги иностранец вдруг оказывается в Москве без копейки денег. К этому нужно добавить блокировку всех коммуникаций, которые проходят через интернет: телефонные разговоры, банки, гостиницы. Прыжок назад на десятилетия назад, во времена, когда отсутствовало воздушное сообщение между Европой и Россией.

Я знаю, эта бесконечная, сводящая с ума неопределенность может быть хуже, чем сиюминутная ракета, разрушающая твой дом или убивающая тебя, когда ты, ничего не подозревая, просто идешь по улице… в любом случае непринятие войны подтверждается даже в таких незначительных побочных эффектах, как невозможность купить необходимое лекарство.

Вечером я глотаю обычную таблетку, на следующее утро – еще одну; в маленькой пластиковой коробочке осталось еще четыре, и так продолжается еще 48 часов.

Я звоню Анне разузнать о новостях; она – преданный журналист, который читает всю ту хрень, которую выкладывают в сеть все чудаки мира, претендующие на то, чтобы срочно приписать украинство знаковому для русской литературы Михаилу Булгакову, коего угораздило родиться в Киеве во времена российской империи. Разговор переходит на таблетки:

– Ты пробовал найти лекарства в интернете?

– Спасибо, попробую сделать это прямо сейчас.

Включаю компьютер, нахожу три аптеки, которые все еще предлагают вожделенный препарат «циклостазол» (научное название), который ежедневно поддерживает в чистоте мои старые неровные кровеносные внутрителесные дорожки.

Ночью я мчусь на такси по адресу единственной аптеки, открытой 24 часа, в которой есть таблетки. Нахожу маленькую коробочку (последнюю!), содержащую 60 непослушных маленьких круглых, которые на глазах исчезают из продажи. Шестьдесят гемопассаторов, которые позволят мне ходить еще месяц; что ж, через тридцать дней закончится этот зверский конфликт (или я обманываю себя?!).

Приехав домой, ложусь, даже падаю от усталости и напряжения. Эмоции этого дня не дают мне заснуть. Я встаю, осматриваю маленькую коробочку, с нетерпением читаю и инструкцию, и все надписи, даже те крошечные, которые можно расшифровать с помощью мощной лупы. Читаю: «Сделано в Индии, деревня Балда, Талука, район Парди».

Я тронут до слез! Я видел эти места!!! Я помню пыльную провинциальную дорогу; вижу в своей памяти женщин, утопающих в зелени полей, по которым плыли красные, желтые и пурпурные лифы сари сборщиц; я вижу редких путников, идущих под жгучими лучами солнца, направляющихся к храму, куда мы сами когда-то ездили на джипе, чтобы посетить его.

Я помню мираж, появившийся на краю горизонта: это были сверкающие серебряные трубы химического завода, который они строили – именно того, который сейчас производит таблетки, позволяющие мне ходить. Самое удивительное – это долгое путешествие этих самых таблеток и сотен других лекарств из яркой разношерстной Индии в российские аптеки. Я с особым любопытством читал в Интернете:

«Партнерство Индии и России в области фармацевтики началось во время холодной войны, когда Индия создала возможности для производства непатентованных лекарств и начала экспортировать эту продукцию по всему миру. Россия признала потенциал индийской фармацевтической промышленности и начала импортировать непатентованные препараты из Индии.

За эти годы фармацевтическая промышленность Индии быстро развивалась, став основным поставщиком недорогих лекарств по всему миру. Тем временем Россия продолжала импортировать непатентованные препараты из Индии, став одним из её основных торговых партнёров в области фармацевтики.

Однако в 1990-х годах индийско-российское партнерство в области фармацевтики пережило сложный этап. Падение советского строя и последующий экономический кризис затруднили для России импорт лекарств из Индии, и российское правительство начало искать альтернативных поставщиков.

Однако в последние годы партнерство между Индией и Россией в фармацевтическом секторе снова укрепилось. Индия продолжает развивать свою фармацевтическую промышленность, став одним из ведущих мировых производителей непатентованных лекарств. Россия, со своей стороны, признала ценность фармацевтической промышленности Индии и стремится укрепить сотрудничество с ней в этом секторе.

В 2018 году Индия и Россия подписали соглашение о сотрудничестве в фармацевтическом секторе. Согласно соглашению, две страны будут сотрудничать в области исследований и разработки лекарств, производства непатентованных препаратов и сотрудничества в области фармацевтической торговли».

Удовлетворенный этой информацией, возвращаюсь в постель, но догнать сон не удается. Снова встаю, беру с полки альбомы со старыми фотографиями, сделанными среди индусов, и пересматриваю свои «индийские дни»

Глава 2. Девиз ANSA: perinde ac cadaver – будь послушен как труп

Я занимался своими делами в русской деревне со знаменитым названием Бородино, когда «начальник начальников» позвонил мне на мобильный телефон из Рима. Чертовы мобильники, тут же подумал я. В течение года при поддержке профсоюзных активистов мне удавалось блокировать сотовые звонки из компаний, – я сделал это вопросом защиты свободы. Затем я был ошеломлен прогрессом: я был вынужден брать трубку от босса, и слушать его голос всегда, даже дома, даже когда я отдыхал.

В тот раз я ответил «готов» после долгой паузы, с острым чувством вины, потому что я находился в этой деревне, в 120 километрах от Москвы, далеко от моего рабочего места. И еще потому что шеф никогда не звонит тебе, чтобы сказать «о, молодец, хорошо», он всегда звонит тебе по какому-то другому загадочному и враждебному поводу. На сей раз он спросил без обиняков, хочу ли я поехать в Индию, и я с готовностью ответил: «Отлично!». Ответил так только для того, чтобы потянуть время и не разочаровать его, признавшись, что идея поехать работать в Индию или какую-то другую часть заброшенного третьего мира никогда не приходила мне в голову.

С «главным босом» я общался всего пару раз в жизни. Лицемерие необходимо, когда ты достиг определенного возраста, продавая слова, то есть, выполняя журналистскую работу. Однако четкое и незамедлительное «да» – это не просто вопрос плачевного конформизма, рабского следования корпоративным решениям. Дело в том, что послушание – один из краеугольных камней ANSA¹, компании, в которой я раньше работал. В точности как монастырское правило: perinde ac cadaver – будь послушен как труп. ANSA – это итальянское информационное агентство, которое по своим правилам жизни представляет собой отдельный корпус журналистики. Позвольте мне объяснить.

Что пугало корреспондента агентства, работающего за границей – в моем случае в России, – так это не только непосредственные последствия слова «нет», то есть возвращения в Рим по окончании контракта. Мой уже и так истекал. Возвращение в Италию означало ужасающую меня кабинетную работу. Однако дело не только в этом.

Голословное «нет» – это первый шаг в болото подрывной деятельности, в которое суждено ступить бунтарю – в компании, имеющей в своем уставе журналистскую трезвость и вежливость в общении с властью.

Чтобы попасть в ANSA – бывший глава отдела иностранных новостей в третьесортной газете Paese Sera – я сдал письменный экзамен на знание языков: сидя один в комнате с 20 депешами на столе, на английском и французском языках, я должен был перевести их на итальянский без помощи словаря. Когда я сдавал экзамен, мобильных телефонов с переводчиками еще не было. После того как меня приняли на работу, я три года работал в ночную смену: работал один с 11 вечера до 7 утра; ночная смена – это время, когда единственный дежурный репортер находился один в здании Датарии, старом здании, граничащем с Квириналом².

Случалось, что террористы звонили в ANSA с обычными претензиями (я случайно забрал пару прокламаций), звонили ночные совы, которые хотели с кем-то поговорить, были даже экзальтированные лунатики, которые, по их словам, только что после беседы один на один с Папой Римским хотели сделать горячее заявление для прессы. Отдельный разговор – землетрясения, войны, бомбардировки.

Незабываемой была ночь, когда полковник позвонил мне, чтобы сообщить новость о том, что итальянский «Торнадо», совершенно новый истребитель-бомбардировщик, был сбит через несколько часов после начала войны в Ираке. «Не повезло», – подумал я.

Война в Персидском заливе (1990–1991) стала первым конфликтом «глобальной деревни», названным так потому, что транслировался в прямом эфире по телевизорам по всему миру.

2 августа 1990 года Ирак оккупировал Кувейт, чтобы захватить чрезвычайно богатые нефтяные скважины крошечного ближневосточного государства; США, имея мандат ООН, решили вторгнуться на иракскую территорию во главе военной коалиции, в которую входила Италия. Как только началась военная операция, итальянский «Торнадо» был сбит иракцами; два пилота попали в плен. Этот эпизод доминировал в заголовках газет в течение нескольких дней. Лавину СМИ спровоцировали именно те несколько строк, переданных ночью по каналу ANSA. Вот как все происходило. Пресс-служба ВВС позвонила в агентство, чтобы сообщить новость. «Хорошо, господин полковник. Однако кто может сказать мне, что вы действительно полковник, а не псих, который хочет обмануть новостное агентство?». Дело в том, что у нас есть репортеры, которые поддерживают постоянные связи с Вооруженными силами, но в это время ребята спят. Что оставалось? Разбудить журналистов? Я отогнал эту мысль и попытался распутать ситуацию сам. «Так точно», – ответил полковник. После нескольких телефонных разговоров между мной и ВВС Италии появились официальные новости (официальные, потому что их написала АНСА) о том, что итальянский «Торнадо» был сбит, а два пилота взяты в плен.

Похвала – дело не скорое; вероятно, меня отправили в Москву (тогда еще был СССР!), потому что я хорошо поработал в те три года в качестве «ночника». Порицание же, с другой стороны, сразу же возвращается к тебе на голову, заставляя склонять шею.

Однажды в конце смены – сразу после семи утра – директор остановил меня и сказал: «Меньше прилагательных в новостях, которые мы пишем: это АНСА, а не Paese Sera». (примечание, не нуждающееся в переводе: о Paese, nda…).

Ночью произошел налет израильской авиации на палестинские лагеря в Ливане. Я писал, признаюсь, по-своему, возможно, чуть эмоционально. К семи часам утра директор уже прочитал ночной репортаж, включая очень скучный обзор прессы, который мне приходилось писать между четырьмя и пятью часами утра, потому что сразу после этого был первый выпуск новостей: последнее усилие перед окончанием смены.

Журналисты ANSA не подписывают статьи, они лишь ставят в конце новости аббревиатуру, которая имеет внутреннее значение. Корреспондент в таком случае не ищет так называемых сенсаций, иногда, правда, проскальзывает несколько. Когда на телевидении ведущий, прерывая новости, довольно пунктуально говорит: «Только что прибыла новость из ANSA…», – это сенсация.

И вот что еще важно в рамках профессиональной этики: репортер агентства не должен выпрашивать интервью или принимать предложения об интервью, сделанные потенциальным интервьюируемым. Обычно именно политики, жаждущие попасть в СМИ, просят об интервью.

Однажды я шел по длинному коридору штаб-квартиры с коллегой. Когда мы подошли к двери, он прервал дискуссию (а мы говорили о футбольном дерби «Рома» – «Лацио»³), и, подмигнув на широко распахнутую дверь, прошептал: «ризница» (колкое примечание о «ризнице»: nda… да прости меня, читатель, за эти воспоминания, требующие таинственного причмокивания, которое я могу передать только емкими звуками родного языка). «Ризница» – так старшие товарищи по журналистскому цеху называли редакцию «Иностранки». Там находилось около 20 мужчин, склонившихся над столами и молча читающих свои газеты. Они показались мне похожими на множество светских бенедиктинцев, соблюдающих правило ora et labora. И вправду, молчаливые дышащие субъекты. Тогда я получил подтверждение того, что с самого начала называл монашеским характером АНСА.

В этом – полная противоположность газете, откуда я приехал, Paese Sera, где коллега-журналист мог приехать с собакой (обязательно беспородной и с красной косынкой вокруг ошейника), подшучивали друг над другом, смеялись, подмигивали шутникам и возвращались за рабочий стол с большим стаканом холодной Coca-cola.

…Пока в моей деревне Бородино «босс боссов» рассказывал мне о поездке на новое место работы, я узнал, что у ANSA тоже есть офис в Индии. Я ничего не ответил на это; скорее, этим своим восклицанием «Отлично!» я уже намекал на то, что являюсь «усердным почитателем дипломатического поприща», коим на деле я никогда не был. Маленький невинный бунт против распорядка, согласно которому мне предписывалось быть на службе еще до начала смены, а не пребывать в идиллии на природе среди деревенских ландшафтов. Это правило прихода до начала работы было навязано, чтобы избежать повторений, чтобы сразу погрузить сменщика в поток ежедневной информации, чтобы не беспокоить соседа по столу расспросами о депеше, которая только что легла на стол. Часто коллеги просили перевести их из одного отдела новостей в другой, очень немногие просились вздремнуть в «ризнице».

По своей значимости наше агентство является четвертым или пятым в мире. После телефонного звонка шефа я подумал, что в общем-то вполне естественно, что у него должен быть корреспондент и в Нью-Дели. А о чем пишет журналист, «сошедший с рельсов жизни», будучи корреспондентом из Южной Азии? На моей памяти, которая теперь стала длинной, как хобот у слона, газеты публиковали статьи об Индии пару раз в год. Не говоря уже о других странах, журналистские якоря которых находятся в Нью-Дели, штаб-квартире агентства в Южной Азии. Ты когда-нибудь читал что-нибудь о гималайском королевстве Бутан или абрикосовых Мальдивах? Да уж… кому это интересно? Спустя годы я понял, насколько был неправ.

Нынешний премьер-министр Индии Нарендра Моди⁴, выдающаяся фигура на мировой арене, в 6 лет продавал чай, в 20 – подметал полы в доме, где рос как молодой политик, к 40 годам он был премьером крупного штата в Индийской Федерации, Гуджарата, а сейчас руководит крупнейшей демократией на планете с железным кулаком – да он, черт побери, гений!

Сегодня Индия стремится стать планетарной сверхдержавой. Однако, когда в 2002 году мне предложили переехать в Азиатский регион, у меня были самые общие представления об этой стране.

В жизни нужно чем-то заниматься, чтобы зарабатывать на жизнь. Со мной, по разным причинам, которые долго объяснять, случилось так, что я стал журналистом. Я бы и далее продолжил заниматься работой, связанной с железной дорогой (а в юности я достиг должности заместителя начальника станции), но я страшно боялся вызвать крушение поезда, вызванное моей патологической рассеянностью. К примеру, однажды я закрыл станцию и пошел собирать грибы. Я думал, что у меня трехчасовой перерыв, думал, что в это время больше нет поездов. Вместо этого, когда я тыкал палкой в листья каштановой рощи, чтобы оголить крепкие шляпки белых грибов, я услышал сквозь деревья пронзительные свистки локомотива. Поезд остановился перед красным светом, станция была закрыта по необъяснимой причине. Кондуктор сошел и вразвалочку прогулялся к ближайшему зданию. Я же получил отстранение от работы на несколько дней, но суть была не в этом, а в том, что именно тогда я понял, что мне нужно менять профессию.

Так получилось, что в те юные годы я поехал в Лондон работать посудомойщиком и выучил английский язык, что позволило мне сдать экзамен в ANSA.

Ей было пять лет, когда моя дочь сказала: «Папа, я хочу стать журналистом, когда вырасту». Эти слова маленькой девочки пронзили в мое нутро, как лезвие. Я ничего не сказал, однако, подумал: «Любимая малышка, как тебе приходит в голову такая необычная идея заняться такой странной работой, как моя?». Тем не менее я дал ей хорошее образование. Помню, когда прошло уже несколько лет моей жизни в России, где я женился, и где росли мои дети, и когда мне доставалась дневная смена, я говорил своим малышам: «Ну, дети, сейчас я пойду мыть посуду, увидимся вечером». Я шутил, имея в виду, что иду к пишущему столу, на свою рабочую послеобеденно-вечернюю смену. Не удивительно, что годами мои отпрыски думали, что АНСА – это итальянский ресторан в Москве.

Желание маленькой дочери показалось мне таким несерьезным, словно если б она сказала: «Знаешь, папочка, когда я вырасту, я хочу стать хозяйкой квартиры». Я надеялся, что, повзрослев, она изменит свое решение. Слава Богу, так и вышло.

Глава 3. Из русской деревни Бородино в Рим

Бородино, сказал я, – это русская деревня в 120 километрах от Москвы. Я арендовал там дом, чтобы жить некоторое время среди сельских пейзажей. Я был уверен, что нельзя написать рассказ, действие которого происходит в период великой битвы, разыгравшейся в 1812 году между царской армией и армией Наполеона… нельзя написать правдивый рассказ, действие которого происходит в том кусочке России, о котором я говорю – без того, чтобы автор несколько месяцев не дышал воздухом Бородино, не пил воду из деревенского колодца, не видел, как меняется природа между июнем и декабрем, в период французского вторжения, закончившегося катастрофой наполеоновской армии.

Российская сельская местность – это действительно та сцена, куда перемещается герой моего романа под названием «Жилетка Мюрата». Я застрял примерно на двадцатой странице. Уже долгое время я пишу несколько страниц, перечитываю, остаюсь неудовлетворенным написанным, выбрасываю сочинение… Проходят дни, я вновь возвращаюсь к работе и все меняю: пишу еще двадцать страниц, читаю и снова выбрасываю их. Не знаю, буду ли я продолжать нынешние двадцать страниц, получит ли мое повествование продолжение. Однако могу дать один дельный совет: если ты действительно хочешь написать рассказ, ограничься задним двором, районом, где ты живешь, людьми, которых ты знаешь, – для вдохновения. Иначе застрянешь в болоте исторического романа. Мой опыт: бумажная работа никогда не заканчивается (конечно, я о том, что настоящие писатели всегда писали на листах бумаги, сидя за письменным столом): это такой же длительный поход по листам бумаги, как поход Наполеона в Россию в 1812 году. Затем, что касается так называемого сюжета, здесь слепо полагайся на школу креативного мышления.

…Звонок от «босса боссов» поступил в момент, когда я шел через рощу берез, пытаясь понять, где именно расположилась саксонская кавалерия, прежде чем броситься в бой. Сколько лет могло быть этим березам? Наверняка в 1812 году в роще уже был тот большой дуб, возвышающийся, как король, подумал я, радуясь пришедшему на ум сравнению. Мои ботанические размышления были прерваны звонком мобильного телефона. Босс спрашивал, когда мы сможем встретиться в Риме, чтобы проработать детали, поскольку я уже дал согласие на его предложение поехать на новое место.

К слову: я еще учился в школе, когда моих сверстников обуяла мода на мистическое паломничество в Индию. То были вольные годы демонстраций и баррикад. Время от времени кто-то «вырывался» и отправлялся в путь, чтобы добраться до Ганга. Они отправлялись, чтобы увидеть другую сторону мира (так они говорили), – чтобы там медитировать и обрести гармонию, которая, обязательно была там – среди экзотики, факиров и гуру. И пока одни оголяли свои опаленные шкуры на пляжах Гоа, другие уже возвращались с глубокими знаниями о «волшебной траве», афганском «чёрном», марокканском «коричневом»… Женщины вернулись на деревянных сабо и в цветастых юбках; мужчины – с ожерельями на шее и в кожаных сандалиях на босых ногах – в обуви, в которой традиционно появлялись мистики, которые в те годы начали посещать европейские города.

Из Лондона стал отправляться «Волшебный автобус» – автобус, который останавливался в Венеции, затем ехал вдоль Балкан, через Турцию, Иран, Афганистан и, наконец, достигал конечной остановки в Нью-Дели. Итальянские путешественники в основном были бывшими единомышленниками, которые оставили классовую борьбу ради психоделического измерения течения жизни. Люди почтенного возраста наверняка помнят, что в те годы итальянская молодёжь была разделена между сторонниками «бесстрашной жёсткой борьбы» и проповедниками ненасилия. Индия тогда также была магнитом для молодых фашистов, но те отправлялись туда по упрямым идеологическим причинам, согласно которым между европейскими ультраправыми и индийским национализмом должен существовать некий общий духовный источник, почти магическая связь.

Если оставить высшие темы и перейти к частному, то произошло следующее: несколькими годами ранее ANSA направила меня в Россию, которая уходила от коммунизма, чтобы с головой окунуться в рынок. Шел тревожный 1991 год. И вот, после более чем десятилетнего пребывания в Москве, мне пришлось бы покинуть теперь уже бывший СССР, а будущее было для меня вообще туманным, пока не раздался тот телефонный звонок от «босса боссов».

Я отправился в Рим, чтобы подписать новый контракт, заняться бюрократическими делами, а заодно провести время в книжных магазинах, покупая книги о загадочной стране, в которую я был намерен попасть. Самое важное открытие, которое придало конкретную цель моей работе в Индии, я сделал в исторических архивах нашего агентства. Если бы атомная бомба испепелила Рим (не дай Бог!), то это место осталось бы нетронутым. Я думал об этом факте, спускаясь по маленькой темной лестнице, ведущей в подвал, глядя то на древние циклопические стены, то себе под ноги, чтобы понимать, куда я ступаю в тусклом свете ламп. Фотоархив ANSA, насчитывающий почти два миллиона негативов, является одним из крупнейших в мире. Визуальная память Италии хранится в этом подвале: ни один музей, ни один итальянский архив не имеют такой подробной документации событий, происходивших в мире за более чем полвека.

До 1995 года, пока ANSA не перешла на цифровую фотографию, фотожурналисты агентства использовали пленку. Негативы проявлялись в этом здании, а лучшие снимки печатались и рассылались в газеты. Именно печатник решал, какие фотографии следует отдать на стол репортерам. Человек из фотолаборатории был первым препятствием, которое должен был преодолеть молодой фотожурналист: суждение его старшего коллеги решало будущее новичка. Между ними существовало соучастие преемственности – в фотолаборатории – месте, которое никогда не видели редактора, делавшие окончательный выбор и сочинявшие подписи к фото. Все негативы хранятся в специальных конвертах, есть шкафы с соответствующими карточками, на которых указаны основные данные сохранившегося материала: дата съемки, место, сфотографированное событие. Работы не подписаны, потому что тогда фотография считалась не самостоятельным видом, а лишь вспомогательным видом журналистики – своего рода подручной письменного слова.

«Индия», – прочитал я на бумажной бирке, размещенной на металлическом ящике, который с трепетом открыл. Я пролистал папки в картотеке, пока не нашел искомое. На карточке была надпись: «Похороны Раджива Ганди» Я подошел к указанному ящику и нашел конверт с несколькими слайдами.

Я восхищался скрупулезностью анонимного фотографа: в 1991 году слайд – позитивное изображение с более яркими цветами, чем цветной негатив, – всё ещё был королем фоторепортажа.

Один слайд поразил меня больше остальных: я увидел в прозрачности, в тусклом свете лампочки женщину, одетую во все белое, стоящую рядом с кучей дров, из которой пламя поднималось в воздух, к голубому небу. Это была Соня Ганди⁵, вдова индийского лидера, погибшего от брошенной террористом бомбы. Это был первый случай самоподрыва в истории. Смертником в этом конкретном случае была улыбчивая индийская девушка-взрывник, спрятавшая устройство за букетом цветов, который она намеревалась подать премьеру. Она погибла первой, ее тело разорвала на части смертоносная механическая игрушка, которую та несла на груди.

С самого начала следует сказать, что между Ганди-премьерами Индии и Махатмой Ганди, первое имя которого было Мохандас Карамчанд, существует чистая омонимия; фактически нет никакого родства между лидером, убитым 30 января 1948 года, и Ганди, которым суждено было возглавить Индию во второй половине 20-го века.

В сумраке подземелья я долго смотрел на облаченную в белое фигуру перед дровницей, от которой поднимались и исчезали в раскаленном делийском воздухе языки огня: это выглядело как сцена из древнейших времен. Женщина выглядела как весталка, хранительница священного огня, сжигавшая для богов подношение.

Годами ранее я узнал по ТВ, что итальянская жена бывшего премьера Индии овдовела после того, как её муж был убит в результате покушения. «Дела третьего мира, до которых нам нет дела», – подумал я тогда и после даже не стал читать статьи, опубликованные в газетах, потому что в то время меня больше интересовало футбольное дерби, чем происходящее в Индии.

Несколько дней и дней я думал об этом слайде. Женщина рядом с горящей дровяной кучей казалась мне образом древнего времени. Однако эта фотография была реальным изображением, изображением моего времени: 1991 год, когда Интернет только начинал заикаться.

До сих пор в архивах я с большим вниманием читаю статьи о том событии. Меня поразила одна деталь, которая дала мне представление об удаленности Индии: министром иностранных дел Италии тогда был Джулио Андреотти. Одна из газет сообщила, что министр отправился на похороны на маленьком самолете, который тогда был у правительства. В полете самолет сделал две технические остановки для дозаправки, прежде чем прибыть в пункт назначения.

Я читал упоминания в газетах о жизни Сони до того, как она стала первой леди: итальянская девочка перешла из интерната для монахинь, где провела свои подростковые годы, в семью в Кембридже (практически еще один монастырь), куда отправилась изучать английский язык. В британском городе и состоялась знаковая встреча с Радживом Ганди. Индийский мальчик был, вероятно, первым мужчиной, с которым она вступила в любовные отношения.

Мой переезд в Индию начинал обретать смысл: я представлял себе Индию как страну факиров, заклинателей змей, бесстрастных гуру, равнодушных к мучениям, причиняемых полчищами мух, неподвижно взирающих в огонь на арканы того, что мы называем метафизикой. Итальянка, которая могла бы вернуться в Европу после смерти мужа, вместо этого решила навсегда поселиться в Индии.

…Вот фотография, сделанная в мае 1991 года и проявленная через несколько дней компанией Kodak. Негативы были отправлены в Германию, где у американской транснациональной корпорации была лаборатория для южной Европы. Во Франкфурте пленки были преобразованы кислотами в позитивные изображения, разрезаны машиной на тридцать шесть порций, и, наконец, тонкие прозрачные прямоугольники были обрамлены в пластиковую рамку, на которой было выбито славное имя Kodak. После всех этих манипуляций их отправляли обратно в Италию, где взволнованный фотограф мог, наконец, увидеть результат своего индийского фотоприсутствия. Нет нужды говорить, что эти слайды были отменного качества; ни один негатив, проявленный в Италии или где-либо еще, не мог получить такого блестящего же результата, как его клоны, отправленные в Германию. Кстати, в то время западные журналы покупали репортажи, записанные на слайды. Затем изображения печатались на страницах газет, которые расходились полумиллионным тиражом.

Я изучал то историческое фото осенью 2002 года, с того дня прошло одиннадцать долгих лет, и вот я собираюсь жить в стране факиров.

Я бы, конечно, обязательно написал о террористах, о войнах кланов, или о болливудских страстях, но главным образом меня интересовало проникновение в длинный, темный, тоннель личной жизни этой недоступной индийской семьи, отделенной от остального мира. Эта красивая женщина не давала интервью, не появлялась на публике, подпитывая своими отказами репутацию загадочной вдовы. После похоронной церемонии Соня осталась в доме одна с двумя детьми и своими слугами. Трагедия поставила ее в равновесие между Азией и Европой.

Ее муж Раджив и свекровь Индира погибли в результате двух взрывов. Шурин Санджай⁶, который должен был стать будущим премьером, погиб в авиакатастрофе, возможно, вызванной саботажем его небольшого самолета.

Казалось бы, больше ничто не удерживало ее в Индии: ей было 45 лет, и она все еще была очень красива; она легко могла вернуться в Европу. Многие другие знаменитые вдовы в этом возрасте и даже старше часто начинали новую жизнь заново. Болезненна судьба вдов, но еще более тяжела, когда они остаются одни в свои сорок лет, в самом расцвете сил и красоты. Соня привязалась к Радживу, как только выпорхнула из-под навязчивой опеки семьи.

У современной женщины, потерявшей супруга, два пути: либо она погружается в жизнь с обновленной страстью, либо отступает в тень своего одиночества, не проявляя интереса к новому, не ждущая больше других встреч. Впрочем, то же справедливо и для мужчин, потерявших своих партнерш. Соня решила остаться в Индии, заняв центральную позицию в семье.

Глава 4. Касты и социальный порядок в них как основа, характеризующая Индию

Основа, характеризующая Индию – касты и социальный порядок в них. Касты остались после просвещения, гандхизма, социализма… да-да, даже сегодня. Западный турист чувствует разнообразие в среде индусов, но в его восприятии это нечто вторичное, неважное, это – всего лишь пережиток старого умирающего мира. О, как он ошибается!

Если иностранец, которому приходится работать в Индии, прибыл с Запада, он снимает дом, ходит на рынок, завязывает отношения с врачом и другими нужными ему людьми. Короче говоря, он изо дня в день живет бок о бок с индийцами и таким образом начинает сталкиваться с проблемами каст.

Кастовость – это не его личная проблема, а проблема людей, которые живут и работают вместе с ним. Так было со мной и с членами моей семьи – женой и двумя детьми, когда однажды январским утром мы перенеслись из минус тридцать градусов в Москве в восемнадцать плюс в Нью-Дели.

Существует не четыре касты, как мы читаем в учебниках об Индии, а… несколько сотен. Новый корреспондент ANSA сразу же затронул тему отношений между людьми, входившими в коллектив, и вызвал всех в офис, чтобы поговорить об этом. Он сказал им: «Дети, для меня вы – моя семья; я – отец, вы – дети. Когда возникают проблемы, приходите и говорите о них со мной, и мы постараемся их решить». Рядом с ним стоял повар Свами, брамин, то есть, член касты, находящейся на вершине индийской социальной системы. Он был человеком, который любил путешествовать, и поэтому он специализировался на искусстве приготовления пищи. Эта профессия позволяла ему иметь комнату и питание в доме, выходной во второй половине дня и стабильный заработок. Он работал в Бангалоре и Дели; он также хотел немного пожить в Калькутте на севере страны, но позже, после своего опыта работы в столице.

В Европе наличие личного повара в доме – это признак жизни уровня миллионера. С другой стороны, в Индии – особенно в домах иностранцев – наличие повара вполне нормально, этот человек заведует кухней, его навыки варьируются от ежедневных покупок до приготовления качественной еды. В конечном итоге повар являет собой экономию по сравнению с ежедневной покупкой импортных западных продуктов.

Во время собрания в офисе Свами смотрел на новичка, с ухмылкой поглядывал на остальных и сопровождал аргументы человека, приехавшего из Москвы, согласными кивками. В комнате, после разговора о дружной семье, повисла тишина.

Свами продолжал самодовольно улыбаться. Он выглядел как нотариус. Он, брамин, одобрял найденное решение – расширенную семью. Или он считал его нелепым? Конечно, в глазах брамина решение выглядело лицемерным, ложным, патетически обманчивым. Однако западный человек, работающий в Индии, западный человек, который продолжает ходить в галстуке, а не в длинном оранжевом халате высадившихся на Ганге хиппи, имеет две возможные модели: либо модель начальника, который руководит, либо добродушную модель кормильца.

Однако со временем понятие «семья» стало для меня смирительной рубашкой: мне приходилось не только изучать вопросы смен и навыков, но и высказываться по другим вопросам и проблемам всех, кто работал в агентстве. Коллеги часто врывались в офис, и мне приходилось вникать в сиюминутные споры коллектива о первостепенной важности новостей, колеблясь между резней и протестом Далай-ламы, который после бегства из оккупированного Китаем Тибета жил в Индии со своим народом.

Однажды, проходя мимо кухни, я увидел молодую женщину, одетую в красивое желтое сари с красными цветами. На голове у нее была шаль того же цвета, что и платье, а лицо закрывал элегантный шарф, оставлявший незакрытыми только глаза. Я вошел на кухню, ошеломленный молодостью и буйством красок, незнакомка оказалась женой нашего Суренды, который только недавно переехал из деревни и работал у нас уборщиком. Она опустила голову в знак скромности. Я же поспешно вернулся в офис, чтобы закончить писать новость и затем послать ее в Рим.

Суренде было около двадцати лет, он был небольшого роста, с редкими черными волосками над верхней губой, которые были попыткой усов пробиться на свет и темными, вечно подвижными, как у белки, глазами. Он был тем самым уборщиком, который неизменно возвращался домой в субботу вечером и не появлялся на работе до понедельника, и который доставил мне столько хлопот. Но обо всем по порядку.

В выходные дни офис ANSA в Южной Азии был закрыт, но с корреспондентом всегда можно было связаться по мобильному телефону. В праздничные дни обычной административной работой занималась штаб-квартира в Риме с привлечением других международных агентств. В случае чрезвычайных событий корреспондента, конечно же, вызывали на работу.

Еженедельный выходной был большой привилегией, по крайней мере, для нашего района – наш офис был окружен частными домами, в которых жили состоятельные индийцы. Все остальные уборщики, водители и сотрудники службы безопасности, продавцы близлежащих магазинчиков работали семь дней в неделю.

Однажды утром в понедельник в кабинете босса царила непрекращающаяся суета. Короче говоря, оказалось, я должен был наказать Суренду, который хитро перекладывал часть своей работы на других, – о чем говорили члены «семьи», подстрекаемые авторитетным поваром Свами, который, отправляясь на рынок, должен был сам нести свои тяжелые сумку с покупками, тогда как Суренды нет на месте. Что делать? Я потерял сон из-за этого в ночь с понедельника на вторник, я больше не мог игнорировать жалобы, как делал в предыдущих случаях, я должен был действовать незамедлительно.

Суренда недавно женился; его жене, должно быть, около шестнадцати. Юноша приходил на работу и уезжал на огромном велосипеде, который подошел бы для гиганта, а не для коротконогого индийского парня. Проблема заключалась в том, чтоб его оседлать, тогда как слезть с велосипеда проблемой не являлось: прыжок в сторону, наклон рамы и – готово. По вечерам, чтобы усесться в седло, Суренда забирался на бетонный край клумбы, который давал ему те 20 сантиметров, позволявшие ему отправиться в путь на своем двухколесном металлическом друге.

Меня уведомили, что он был частью множества так называемых «неприкасаемых». Мой предшественник нанял его в местный теннисный клуб, где он был мальчиком, который приносил мячи во время игры. Повышение до уборщика крупной западной компании, такой как ANSA, с последующим увеличением зарплаты и социального престижа, позволило ему купить велосипед и, возможно, даже завоевать жену. Из того немногого, что я понимал о реинкарнации, я узнал, что живое существо умирает и перерождается, теряя отбросы своей врожденной нечистоты с каждым поворотом космического колеса. Рождение и смерть, значит, до достижения чистоты… колесо Сансары.

Религия индусов – сложная религия, здесь я говорю поспешно; мое убеждение, однако, состоит в том, что она позволяет людям справиться с тайной смерти более духовно безмятежным способом, чем трагедия траура, переживаемая западным человеком.

Я представлял себе бодрое кручение педалей Суренды как бешеную гонку, чтобы уйти от греха, совершенного в предыдущих жизнях, и быстрое завоевание чистоты, находясь в узком экзистенциальном периметре чистоты.

Я не вижу большой разницы между нашей христианской идеей спасения и индуистской философией, однако не будем углубляться в это, потому что это заняло бы сотни страниц на тему смерти и в конечном итоге спасения. Останемся на почве мелочей повседневной жизни, по крайней мере это безопасно.

Я тоже в свои двадцать с небольшим лет не всегда мог охотно подняться с постели, чтобы пойти на работу. В моем случае пару раз в неделю мне приходилось вставать в четыре часа утра, чтобы быть на вокзале чуть раньше пяти часов, когда уходил первый поезд. И в моей постели еще не было женщины, с которой с наступлением рассвета можно было бы поговорить о пении птиц, чтобы быстро понять, что звучит – песня соловья или жаворонка. Короче говоря, я был недоволен мантией верховного судьи, которую я неразумно надел, общаясь с многонациональным коллективом.

Нехотя на следующий день я вызвал Суренду и оштрафовал его на несколько рупий. Это было зверское наказание для мальчика. Угрызения совести нахлынули на меня. Что, если бы он уже оплодотворил свою молодую жену? Что, если бы у девушки вдруг возникло желание съесть что-то особенное, как это иногда случается с беременной женщиной в Италии? Что, если она планировала построить в своем деревенском доме небольшую стену, чтобы защитить свое раннее желание близости? Как ты понимаешь, меня спасло Провидение, которое не стоит в стороне и не наблюдает за тем, что происходит внизу. Через несколько часов из Италии мне вдруг сообщили, что я выиграл за тот год престижный «Сент-Винсент»⁷, трофей, который вручают журналистам, и денежную сумму. Во второй половине дня я воспользовался призом как предлогом и раздал всем дополнительный материал для работы, который позволил мне уравнять нравственные убытки, вызванные штрафом, и сверх того – дать еще несколько рупий уборщику. Все получили неожиданный приз. Членами персонала, а значит, обладателями фирменной футболки ANSA и зарплаты, были также садовник и гладильщик, муж и жена. У мужа были очень доверительные отношения с их домашней собакой.

Нука – так зовут собаку – услышал издалека шаги человека, идущего с мотыгой на плече, и начал лаять и бегать как маньяк между входной дверью и садом, чтобы поприветствовать его. Подрезая растения и разрыхляя почву, мужчина рассказывал свои истории на хинди собаке, которая спокойно слушала и иногда радостно каталась по земле, только что взрыхлённой мотыгой. Его жена, гладильщица, даже на девятом месяце беременности продолжала работать. Однажды вместо нее пришла пожилая женщина, мать. Ее дочь родила девочку и назвала ее Соней. Я сделал ее мужу подарок в честь рождения Сони, духовным отцом которой я, по словам брамина, был. Я и вправду чувствовал гордость за рождение этого существа в доме, моем, населенном индусами, католиками, буддистами, мусульманами…

Последователем учения Мухаммеда был Али, плотник, экстравагантный профессионал, который мастерил совершенно бесполезные, но красивые предметы мебели, как, например, зеркало, что возвышалось в нашей прихожей. Он часто приходил в офис с листками бумаги, на которых были нарисованы элементы резьбы и геометрические фигуры, спрашивая у меня мнения, например, о своей идее боковых зеркал, установленных на подвижных шарнирах, чтобы можно было оценить человеческую фигуру целиком, спереди и сзади. Я не признался бы, что мало раз в жизни смотрелся в зеркало с явной целью посмотреть на себя или полюбоваться собой. Я использовал отражающую поверхность каждый день, чтобы сбрить бороду или завязать галстук; я не хотел уморить его, говоря, что зеркало меня мало волнует. Но мне нравилось, как Али уходил со своими бумагами с довольной улыбкой, слыша от меня, что, возможно, среди его предков был один из дизайнеров Тадж-Махала, одного из чудес континента, которым не устанут восхищаться миллионы посетителей.

Движущей силой ANSA была Судха Сингх, необыкновенная женщина, которая была козырем итальянского информационного агентства перед другими иностранными компаниями. Судха была мостом между далеким прошлым и будущим Индии. Отсутствие электричества блокировало свет, телевизор, холодильник, кондиционеры и все остальное в доме, что работало от этого источника энергии. Однако в офисе машины продолжали гудеть, питаясь от батарей, которые периодически проверяли техники из совсем молодой компьютерной компании, найденной самой Судхой. Когда свет погас, автоматически в воздухе взорвался рев генератора, подающего энергию, вырабатываемую дизельным двигателем машины, которая заменила на мгновение исчезнувшую общественную электроэнергию.

Ничто не ускользало от пристального внимания Судхи: она была способна помнить о необходимости пополнить запасы нефти и в то же время следить за местными агентствами, ожидая важных новостей. Она часто звонила корреспонденту на мобильный телефон (ушедшему на пресс-конференцию или в банк), чтобы прочитать ему новости по мере их поступления. Она знала историю Индии и Южной Азии с необычайной глубиной. При написании так называемой предыстории истории не было необходимости обращаться к энциклопедии: Судха помнила даты, события, имена, иногда анекдоты, которых не было в учебниках истории.

Удай Сингх, ее сын, был не очень высокого роста и поэтому выглядел моложе своих 29 лет. Он был майором в первом батальоне индийских десантников в Кашмире – регионе, находящемся в центре спора с Пакистаном, ведущегося с 1947 года. Удай был дважды награжден за акты героизма, и за это столь молодой мужчина уже имел звание майора. Вооруженные столкновения в штате Джамму и Кашмир между мусульманскими партизанами и индийской армией происходили едва ли не ежедневно, и каждый день АНСА в нескольких строчках приводило данные о количестве погибших, время от времени отправляя краткий репортаж о военных действиях в интернет.

Вечером водитель провожал Судху до автобусной остановки. Когда Удай приезжал в отпуск домой, мы в Дефенс Колони⁸ сразу же узнавали: «Сегодня я еду домой с Удаем, он здесь, в Дели, в отпуске», – с гордостью говорила его мать. Молодому офицеру было очень приятно остановиться там и поговорить с нами о себе, своих товарищах и Кашмире.

Мы разговаривали, но не так много и долго, как хотелось бы, потому что у Удая в Дели не было свободной минутки: на него претендовали сослуживцы, расквартированные в столице, друзья и подруги, его привлекали развлечения, которые предлагает большой столичный город после долгих месяцев отсутствия и вооруженных столкновений в Кашмире.

Однажды ночью он был в патруле. В ходе внезапной перестрелки с мусульманскими партизанами Удай погиб. Его трусливо застрелили, когда он пытался спасти раненного товарища. Это произошло 29 ноября 2003 года.

Через несколько дней после этой трагедии Судха вернулась к работе, и я понял, что религия индуизма (жизнь, которая не может прекратиться со смертью…), помогла ей преодолеть горе лучше, чем это сделал бы католицизм со всеми его верующими.

Джерри Лестер, наш водитель, не нуждался в представлении в Нью-Дели: он был «№ 1». И все остальные водители в столице знали об этом. Офисной машиной была огромная синяя Tata Sumo⁹. Грузовик, способный вброд переходить реки, взбираться на высоты без асфальта, пересекать дороги, которые исчезали под наводнениями, вызванными летними штормами. Их порождали муссоны. Для Джерри рождение Tata Sumo олицетворяло гонку Индии в будущее. Машина была синего цвета, водитель с гордостью уточнил: «атлантический синий». Машине, тип DX (Deluxe, по объяснению Джерри), было уже восемь лет, и на ней было пройдено не менее полумиллиона километров. «Эта машина может проехать еще пятьсот тысяч километров без переборки двигателя, Tata гарантирует полное обслуживание, хотя Sumo в нем не нуждается», – с ухмылкой заключил водитель.

Внушительный полноприводник был символом значимости ANSA в мире. Символом силы и современности. Силы, потому что у четырёхколёсного автомобиля в капоте был двигатель, способный привести в движение даже грузовик, хотя его рабочий объём составлял два литра; современности, потому что дипломаты и бизнесмены покупали престижные японские или немецкие автомобили, согласно старому колониальному этикету; ANSA же ездила на приёмы на той рабочей машине, которая стоила намного дешевле своих роскошных сестёр и соответствовала стремлению людей к современности. И еще – это был исторический автомобиль, потому что это был первый внедорожник, полностью построенный в Индии. У него был усилитель руля, передние дисковые тормоза, независимая подвеска. Он сошёл с конвейеров промышленной группы, возглавляемой Ратаном Тата, инженером, который часто попадал на страницы газет за полученные награды и за то, что любил сам управлять своим личным самолётом.