Kitobni o'qish: «Кровавый навет в последние годы Российской империи. Процесс над Менделем Бейлисом»

Книга посвящается Лори и нашему сыну Перри, с благодарностью за безграничную поддержку и любовь на протяжении многих лет

Copyright © 2014 by Robert Weinberg. Russian language rights licensed from the original English-language publisher, Indiana University Press

© В. А. Петров, перевод на русский язык, 2019

© ООО «БиблиоРоссика», оформление и макет, 2019

© Коллекция микрофильмов «Материалы по делу Бейлиса», copyright © East View Information Services, 2005

© Academic Studies Press, 2019

Благодарности

Сердечно благодарю друзей и коллег за отзывы об этой книге в ее различных воплощениях – Лизу Киршенбаум, Адель Линденмейр, Луизу Макрейнолдс. Рукопись также читали Джин Аврутин, Хиллел Киевал и Джеррод Тэнни; я признателен им за советы по улучшению содержания и аналитической модели. При подготовке английского издания Сибелан Форрестер, Брюс Грант и Марина Роджавин помогли мне с некоторыми особенно трудными переводами, а Ханна Козловска сотворила чудо, добыв изображение евреев, собирающих кровь христианского мальчика. Хочу также выразить благодарность Дженет Рабинович и Питеру Фрелиху из Indiana University Press за то, что они легко и без проблем провели книгу через все стадии производства. Щедрая поддержка Суортмор-колледжа позволила мне совершить поездки в Россию и на Украину и отказаться на время от преподавания, чтобы сосредоточиться на книге. Неизменной поддержке Суортмор-колледжа я обязан и возможностью опубликовать эту книгу на русском языке. Мне хотелось бы поблагодарить сотрудников Academic Studies Press, в особенности Ксению Тверьянович и переводчика Владимира Петрова. И наконец, я крайне признателен Лори Бернстайн, которая все эти годы была моей горячей поклонницей и ободряла меня на всех этапах работы над этим проектом. Она прочла рукопись в ее многочисленных вариантах и всегда обращала пристальное внимание на содержание, аргументацию, анализ и синтаксис. Я отношу все сильные стороны моего труда на счет ее цепкого редакторского взгляда, а все слабые стороны – на счет своих недостатков как историка.

Действующие лица

Введение
Убийство без загадок

Утром в воскресенье, 20 марта 1911 года¹, в одной из многочисленных пещер Лукьяновки, холмистого и возвышенного киевского предместья, игравшие в этих местах дети сделали страшную находку: окровавленное тело полуодетого мальчика в сидячем положении, прислоненное спиной к стене. На его голове, шее и торсе было около полусотни колотых ран, в результате чего тело оказалось почти полностью обескровлено. Одежда ребенка – та, что была на нем, и та, которую нашли на полу пещеры, – пропиталась кровью.

Полицейские, вызванные на место происшествия, без труда установили личность мальчика: его имя значилось в школьных тетрадях, лежавших неподалеку. Тринадцатилетний Андрей Ющинский, как заявила его мать, пропал за несколько дней до этого. В последний раз его видели утром в субботу, 12 марта, когда он ушел из дому – как предполагалось, в школу. Однако Андрей прогулял занятия, отправившись к своему другу Жене Чеберяку – тот жил рядом с пещерами, за несколько километров от дома Андрея, в другом предместье Киева. Андрей и Женя вместе с еще несколькими детьми играли на территории кирпичного завода; к ней примыкал двухэтажный дом, где на верхнем этаже жило семейство Жени.

Сперва следователи заподозрили в убийстве родных Андрея, узнав, что мать и отчим плохо обращались с ним и что Андрей нередко покидал дом, уходя к тетке, которая частично оплачивала его обучение в духовном училище. Но вскоре внимание полицейских переключилось на тридцатилетнюю Веру Владимировну Чеберяк, мать Жени и главу шайки мелких преступников, которые укрывали краденое в ее квартире. Предварительное следствие показало, что Андрея убили члены шайки, явно из опасения, что он уже сообщил или может сообщить в полицию об их преступной деятельности.

Киевские правые организации, однако, быстро сделали вывод, что речь идет о ритуальном убийстве, совершенном евреями. Опираясь на давний миф о том, что евреи пекут мацу с кровью христиан, местные антисемиты увидели в убийстве Ющинского «доказательство» извращенной, зверской природы иудаизма. Студент Киевского университета В. С. Голубев, отец которого преподавал в Киевской духовной академии, проявлял наибольшую активность по части публичных обвинений в адрес евреев и требовал от киевского окружного прокурора расследовать дело как ритуальное убийство, угрожая беспорядками. Голубев и чиновники прокуратуры вместе начали искать еврея, на которого можно было бы возложить ответственность за гибель Ющинского. Киевские судебные власти получили на это карт-бланш от министра юстиции, хотя следователь, первоначально занимавшийся делом, выяснил, что убийцы, скорее всего, нанесли многие раны уже после смерти мальчика, желая придать убийству вид ритуального.

В середине июля полиция задержала еврея Менахема Менделя Бейлиса, тридцатидевятилетнего приказчика кирпичного завода, близ которого нашли тело Ющинского. Бейлис томился в тюрьме до осени 1913 года, когда над ним состоялся процесс по обвинению в ритуальном убийстве. На протяжении этих двух лет царские чиновники, в надежде состряпать дело, фабриковали доказательства и подкупали свидетелей, чтобы те давали ложные показания под присягой. К моменту начала процесса дело Бейлиса получило широчайшую огласку. Суд длился более месяца, с 23 сентября по 28 октября, за это время выступили около 200 свидетелей. Процесс привлек внимание как российской, так и зарубежной публики, проявившей живой интерес к судьбе Бейлиса. Присяжные оправдали его, согласившись, однако, с тем, что преступление имеет черты ритуального убийства. Дело Бейлиса приобрело сомнительную славу как самый известный и лучше всего отраженный в прессе случай кровавого навета в ХХ веке. В этом убийстве не было никаких загадок, кроме одной: почему чиновники в Киеве и Петербурге, включая министра юстиции и министра внутренних дел, выбрали жертвой ни в чем не повинного человека, едва не осужденного за преступление, которого он не совершал?

Рис. 1. План Киева. 1911 год. Из коллекции автора

Я заинтересовался делом Бейлиса в феврале 1992 года, вскоре после распада Советского Союза, когда приехал в Москву, чтобы поработать в Библиотеке имени Ленина. Я обратил внимание на нескольких протестующих с плакатами, требовавшими оставить в библиотеке коллекцию, которая является «национальным достоянием» русского народа. Вскоре я узнал, что демонстранты выражали недовольство принятым в 1991 году решением Верховного суда России о возвращении примерно 12 000 книг, около 4000 рукописей на древнееврейском языке и на идиш, а также нескольких тысяч листов с рукописными поучениями, письмами и другими материалами: все это некогда составляло библиотеку пятого Любавичского ребе Шолом-Дов-Бер Шнеерсона (1860–1920), главы одного из направлений в хасидизме², центр которого ныне располагается в Бруклине. Во время Первой мировой войны Шнеерсон, опасаясь за судьбу своего собрания в связи с приближением линии фронта, отправил книги в Москву на сохранение. Предметом спора стали также манускрипты и другие рукописные документы, собранные Йосефом Ицхоком Шнеерсоном – шестым Любавичским ребе, преемником Шолом-Дов-Бер Шнеерсона. В 1933 году он переправил свой архив в Варшаву, где собрание попало в руки немцев, занявших город после начала Второй мировой войны. Самому Йосефу Ицхоку Шнеерсону в 1940 году удалось бежать в США. После поражения Германии архив был конфискован советскими оккупационными властями в составе других немецких материалов по еврейским делам. Некоторые протестующие утверждали, что евреи в США претендуют на оба собрания, так как входящие в них книги и рукописи хранят тайну кровавого навета³.

Слухи о ритуальных убийствах евреями христиан, особенно мальчиков и девочек, восходят к Средневековью. Первые обвинения против евреев были выдвинуты в XII веке в Англии: утверждалось, будто они убивают христианских детей, пародируя тем самым Страсти Христовы. К середине XIII века убежденность в том, что евреи убивают христиан согласно предписаниям иудаизма, распространилась по Европейскому континенту. Теперь евреев обвиняли в том, что они используют кровь иноверцев, подмешивая ее в мацу, для совершения определенных ритуалов, в том числе свадьбы и обрезания. Обвинения в ритуальном убийстве – «кровавый навет» – стали звучать особенно громко накануне Четвертого Латеранского собора католической церкви (1215). Собор принял доктрину пресуществления, в соответствии с которой хлеб и вино, преподносимые верующим во время таинства Евхаристии, превращаются в Тело и Кровь Христову. Некоторые историки утверждают, что употребление в пищу крови и плоти спасителя христиан было плохо воспринято верующими и те спроецировали на евреев собственное недозволенное поведение, осознаваемое ими как ритуальный каннибализм. Вот что пишет, в частности, Х. Валсер Смит:

Ключом… служит психологический процесс «проекции»: один человек приписывает другому то, о чем думает или что делает он сам. Этот механизм психологической защиты бывает особенно действенным в том случае, когда мысли или действия человека расцениваются как постыдные им самим и его окружением. Если рассуждать в этом духе, ритуал, во время которого Тело и Кровь Христова употребляются наподобие еды и питья и приносятся в жертву Богу, вызывает беспокойство. И источник этого беспокойства нашли в евреях⁴.

Высокопоставленные церковные иерархи боролись с мифом о кровавом навете, который глубоко укоренился в светской культуре и нашел отражение в поучениях многих священников позднесредневекового периода [Walser Smith 2002: 263–281]. Папские буллы и эдикты неизменно гласили, что евреи неповинны в осквернении гостии и не используют кровь христиан для приготовления мацы. В середине XIII века Иннокентий IV первым из пап публично выступил против обвинений в ритуальном убийстве, и его преемники постоянно осуждали кровавый навет; это продолжалось и в ХХ веке (см. Документы 1 и 2). Как мы видим, Ватикан считал необходимым обращаться к этому вопросу на протяжении многих веков. Это говорит о том, как трудно было искоренить убежденность в совершении евреями ритуальных убийств, присущую не только пастве, но и священству, а также о том, что церковь не могла остановить антиеврейские выходки. Исчезновение ребенка, особенно весной, между днями еврейской и христианской Пасхи, часто было достаточным поводом для волнений в связи с ритуальным убийством. Если же мертвый ребенок оказывался искалеченным или у него отсутствовали части тела, местные власти задерживали евреев, пытали их, а нередко и казнили. Подозрения относительно участия евреев в этих предполагаемых убийствах приводили к тому, что христиане безнаказанно нападали на евреев, проживавших рядом с ними, и добивались принятия законов об изгнании евреев: это в особенности касалось германоязычных стран. Самый известный случай кровавого навета произошел в 1475 году в Тренте, когда восемнадцать евреев подверглись страшной пытке «страппадо»⁵и признались в убийстве двухлетнего ребенка, после чего были публично сожжены [Hsia 1992].

Начиная с XVI века обвинения в ритуальном убийстве, однако, становятся все более редкими, если говорить о Западной и Центральной Европе. Возникновение лютеранства, отвергавшего пресуществление, подорвало теологические основы кровавого навета; этому способствовало также появление христианских ученых, способных читать древнееврейские тексты в оригинале. Кроме того, судебные органы в германоязычных странах отвергали физическое давление и пытки как способ получения признания – а между тем они традиционно служили для доказательства «истинности» кровавого навета. Конечно, некоторые протестантские теологи и интеллектуалы продолжали верить в совершение евреями ритуальных убийств, но в целом существование кровавого навета теперь считалось бесспорным лишь в католических странах Европы, особенно в Речи Посполитой, где к XVII веку сосредоточилась основная масса европейских евреев⁶. Евреи постепенно мигрировали на восток: причиной стали законодательные акты об их изгнании, принимавшиеся в германских государствах, и экономические возможности, которые предоставляла Восточная Европа. С ними перемещался и миф о кровавом навете.

Недавние исследования показывают, что представления о кровавом навете владели умами священников и мирян Восточной Европы еще много столетий спустя после того, как они стали исчезать в западных странах [Maciejko 2010; Guldon, Wijaczka 1995; Węgrzynek 1995; Tollet 2000; Šiaučiūnaitė-Verbickienė 2008; Wijaczka 2003]. По словам М. Тетер, обвинения в ритуальном убийстве стали распространяться в Речи Посполитой на протяжении XVI века и выдвигались в ее восточных областях вплоть до конца XVIII века. Тетер также отмечает, что случаи кровавого навета отмечались в западных областях страны в течение XVII и XVIII веков, заменив собой обвинения в ритуальном осквернении гостии. До XVII века дела об осквернении гостии в массовом порядке рассматривались как церковными, так и светскими судами на Святой неделе. Однако в XVII и XVIII веках евреев чаще обвиняли в ритуальном убийстве, а не в святотатстве [Teter 2011: 183, 209–210].

XIX век принес новый всплеск обвинений в ритуальном убийстве, если говорить о Центральной Европе. Только в 1890-х годах было отмечено 79 таких случаев, преимущественно в Германии и Австро-Венгрии (Венгрия, Богемия, Моравия), но также в Болгарии, Сербии и Румынии, причем обвинения выдвигались и протестантами, и католиками, и православными [Walser Smith 2002: 123]. В этом же столетии миф о ритуальном убийстве приобрел определенную популярность в США [Rockaway, Gutfeld 2002: 355–381].

Историки склонны связывать это с появлением антисемитизма современного вида. В отличие от религиозного антииудаизма или антисемитизма, он был сугубо светским по своей сути и обусловлен изменениями, происходившими вследствие развития промышленного капитализма, возникновения национальных государств и эмансипации евреев – получения ими гражданских и политических прав после Великой французской революции. Согласно этой теории, в XIX веке ненависть к евреям по религиозным соображениям, характерная для стран Европы в Средние века и раннее Новое время, уступила место антисемитизму, ставшему реакцией на появление либеральной и социалистической идеологий, а также на все более широкое вовлечение евреев в политическую, культурную и экономическую жизнь европейских стран.

Преследование Менделя Бейлиса по обвинению в убийстве Андрея Ющинского, однако, ставит под сомнение четкую грань между средневековым (религиозным) и современным (светским) антисемитизмом. Обвинение Бейлиса в ритуальном убийстве показывает, что религиозные предрассудки продолжали подпитывать антиеврейские настроения и выходки, хотя антисемитизм в России уже начал приобретать черты, обычно связываемые с современной юдофобией, укорененной в процессах социальной и политической модернизации. Распространенность кровавого навета на протяжении ХХ века говорит о том, что ненависть к евреям на религиозной почве (например, из-за их отказа признавать божественную природу Христа или по причине всяческих предрассудков и суеверий) по-прежнему влияла на рассуждения и поступки антисемитов в странах Европы. Более того, обе разновидности антисемитизма, видимо, влияли друг на друга и даже усиливались в ходе этого⁷. Антисемитизм приобретал современный вид, но подзаряжался за счет старинных предрассудков. Евреев, как и раньше, считали богоубийцами, чья религия требует физического уничтожения христиан. В то же время на них возлагали ответственность за проблемы, порожденные глубокими социальными, экономическими и политическими переменами на Европейском континенте.

Кроме того, обвинения в ритуальном убийстве питались тем культурным и религиозным значением, которое евреи придавали ритуальной чистоте и пищевым ограничениям; странной убежденностью в том, что мужчины-евреи подвержены менструациям и поэтому вынуждены пополнять запас крови в своем организме за счет иноверцев; и, наконец, символической важностью крови для христиан. Эти обвинения нашли отзвук в творчестве отдельных выдающихся представителей русского Серебряного века. Так, некоторые видные интеллектуалы, искатели духовного и мистического знания, разделяли уверенность в наличии у евреев особого отношения к человеческой крови, отразившемся, к примеру, в ритуале обрезания⁸. И если авторы обвинений в ритуальном убийстве делали акцент на практической заинтересованности евреев в употреблении крови христиан, то «наука» о расе, возникшая в конце XIX века, утверждала о якобы совершаемых евреями попытках «загрязнить» иноверцев путем смешивания крови евреев и неевреев. Представления, связанные с осквернением гостии, изрядно ослабли к началу ХХ века, но кровавый навет все еще прочно владел умами и верованиями многих христиан, связывавших убийство Ющинского с одержимостью евреев кровью. Как выяснилось в ходе дела Бейлиса, даже образованные и интеллектуально развитые люди нередко сохраняли иррациональные представления о том, на что способны евреи. В России многие из них не отрицали справедливость обвинения в ритуальном убийстве: суеверия и предрассудки – удел не одних лишь невежд.

Рис. 3. Черта оседлости. Карта из книги Ю. И. Гессена «История евреев в России» (СПб.: Тип. Л. Я. Гинзбурга, 1914)

Вплоть до XIX века обвинения в ритуальном убийстве были мало распространены в Российской империи – по двум причинам: слабый интерес православных к ритуальным убийствам как таковым и отсутствие евреев, которым запрещалось проживать в империи до конца XVIII века. Однако в результате разделов Речи Посполитой при Екатерине II население страны пополнилось несколькими сотнями тысяч евреев⁹и примерно пятью миллионами католиков и униатов¹⁰. Эти новые подданные империи, сосредоточенные на ее западных и северо-западных окраинах (Белоруссия, Украина, Литва), принесли в нее свои народные верования и предрассудки – включая представления о ритуальном убийстве, глубоко укоренившиеся в этих областях. В течение XIX века эти представления были восприняты православным населением, причем конкретные способы распространения мифов, связанных с кровавым наветом, еще не выяснены [Klier 1986: 12–22; Weinberg 2012б: 167–186]. К началу ХХ века вера в ритуальное убийство у русских и, шире, у православных России стала обычным явлением.

На протяжении XIX века число обвинений в ритуальном убийстве, зафиксированных в провинциальных городах и деревнях, постоянно росло. Однако дело Бейлиса стало одним из немногих случаев кровавого навета, произошедших в крупном городе до Первой мировой войны. Расследования и процессы по делам евреев, якобы участвовавших в совершении ритуальных убийств, имели место в Велиже (1820‒1830-е годы), Саратове (1850-е годы), в грузинском Кутаисе (1879). В Саратове евреи были признаны виновными. Жертвами таких обвинений становились и неевреи, например пятидесятники и раскольники, которым порой инкриминировали ритуальные убийства детей. В 1892 году нескольких удмуртов судили за убийство нищего и использование частей его тела в религиозных целях (Мултанское дело). Суд более высокой инстанции отменил приговор по процедурным основаниям. При этом в течение всего столетия возникали слухи о ритуальных убийствах, которые не заканчивались предъявлением официальных обвинений.

В эту же эпоху появляются различные исследования на данную тему и заключения правительственных комиссий, которым поручали расследовать справедливость обвинений. Публикации становились достоянием широкой общественности, и в результате дискуссии о положении евреев в Российской империи стали неотделимы от споров о ритуальных убийствах. В одном авторитетном труде 1840-х годов на основании «свидетельств», собранных в Европе и России, утверждалось, что ритуальные убийства являются реальностью¹¹. На страницах журналов и газет, число наименований которых резко увеличилось во второй половине XIX века, часто освещались предполагаемые ритуальные убийства. Во всех этих дискуссиях нередко возникал образ «еврея-кровопийцы», наживающегося на крестьянах и горожанах: он лишь усиливал уверенность простого народа в том, что евреи действительно убивают христианских детей ради крови. Отметим, что у евреев были защитники среди иноверцев, но выступления антисемитов, писателей и публицистов, находили отклик у образованной либеральной элиты, считавшей ритуальные убийства реальностью [Klier 1995: 417–436].

К началу ХХ столетия в Российской империи проживало чуть более пяти миллионов евреев – примерно 45 % всего еврейского населения мира. Политика царских властей в XIX веке, выражавшаяся в соответствующих законах и постановлениях, колебалась между изоляцией евреев от православного населения и их интеграцией в основную часть общества. Опасаясь порчи нравов в результате соприкосновения с религией и культурой евреев, а также стремясь ограничить предполагаемую экономическую эксплуатацию крестьян с их стороны, царские чиновники провели так называемую черту оседлости: евреям было разрешено проживать только в западных губерниях. Были также установлены ограничения на выбор занятия и процентная норма для евреев в высших учебных заведениях. Одновременно, как это ни парадоксально, режим принимал меры, поощрявшие русификацию евреев и их интеграцию в российское общество.

Участие евреев в революционных организациях 1860‒1870-х годов, наивысшим достижением которых стало убийство Александра II (1881), укрепило убежденность чиновников в том, что евреи представляют угрозу для российского общества. А вступление еврейской молодежи в различные организации марксистского толка начиная с 1890-х годов еще больше усиливало озабоченность защитников царского режима, желавших оградить Россию от революционных перипетий.

В 1905 году крестьяне, рабочие, интеллигенция и национальные меньшинства совместными усилиями вырвали у Николая II серьезные политические уступки. Император издал Октябрьский манифест, гарантировав своим подданным свободу совести, слова, собраний и союзов, а также согласился созвать выборное законодательное собрание – Государственную Думу. Вообще говоря, условий для создания демократических институтов и распространения демократических ценностей почти не имелось, и многие депутаты Думы постарались сделать все возможное, чтобы помешать ее нормальной работе. Тем не менее на заседаниях Думы поднимался «еврейский вопрос», заключавшийся в том, следует ли упразднить черту оседлости и разрешить евреям свободно избирать себе местожительство внутри Российской империи. Во время дела Бейлиса этот вопрос служил яблоком раздора, хотя власти вряд ли отменили бы территориальные ограничения для евреев. Однако реакционеры, особенно ярые монархисты из «Союза русского народа» и «Союза Михаила Архангела», были уверены, что евреи намерены подчинить себе весь мир, для последующей эксплуатации в своих корыстных целях. Эти организации, известные как «черносотенные», воспользовались ограниченными политическими свободами, дарованными в 1905 году, для натравливания народа на евреев и нападок на оппозиционные режиму политические партии: последние будто бы стали порождением всемирного еврейского заговора, нацеленного на разрушение основ русского общества и русской культуры, таких как православие, самодержавие и доминирование этнических русских.

Историки, как правило, изображают Бейлиса жертвой властей, применявших антисемитизм в политических целях – для восстановления своего пошатнувшегося могущества, борьбы против тех, кто считался противниками самодержавия, и возбуждения антиеврейских настроений среди простонародья. Таким образом, дело Бейлиса стало результатом совместных усилий государственных учреждений, предпринятых для предотвращения неминуемого падения монархии; с этой целью была использована традиционная враждебность населения к евреям. Считается общепризнанным, что в ходе дела Бейлиса царское правительство сознательно пожертвовало ни в чем не повинным человеком из политических соображений. Это означает, что высокопоставленные сановники с ведома и одобрения Николая II решили оговорить Бейлиса, чтобы защитить режим от надвигающейся революции. Чиновники надеялись, что гнев и недовольство народа будут направлены не на монархию, а на евреев, издавна служивших козлами отпущения. И действительно, власти рассчитывали вызвать антиеврейские выступления, чтобы покарать евреев за приписываемые им коллективные акции, а также чтобы ослабить кампанию за отмену черты оседлости, показав, что евреям нельзя доверять (см. Документы 4 и 5).

Начиная с 1960-х годов новые труды, посвященные делу Бейлиса в частности и царской политике по отношению к евреям в целом, поставили под вопрос многие предположения, высказанные предыдущими исследователями. Историки указывают, что российский бюрократический аппарат не должен восприниматься как нечто монолитное и однородное, без учета расхождений во мнениях, взглядах и линиях поведения, характеризовавших политику бюрократии накануне Первой мировой войны (см. Документ 6). К примеру, П. А. Столыпин, председатель Совета министров, убитый во время поездки в Киев осенью 1911 года, выступал за упразднение черты оседлости, но его план по ликвидации ограничений на проживание евреев натолкнулся на серьезные законодательные препятствия и сопротивление высшего чиновничества. Несмотря на большую твердость, проявленную Столыпиным, соглашались далеко не со всеми его мерами и противодействовали ему, стремясь свести на нет неугодные им политические стратегии и проекты. Отметим также, что исследования последних тридцати лет не выявили никаких указаний центральных властей по организации антиеврейских выступлений. Как заключают историки, маловероятно, чтобы царские чиновники, озабоченные поддержанием общественного покоя, поощряли, терпели и тем более планировали насильственные действия, которые наносили ущерб собственности и влекли за собой гибель людей. Они хорошо выучили уроки 1905 года: любые волнения могли отрицательно повлиять на устойчивость самодержавия [Pogroms 1992]. Ч. А. Рууд и С. А. Степанов утверждают, что полиция и судейские чиновники принесли Бейлиса в жертву ради сохранения закона и порядка: поступились справедливостью, чтобы заручиться поддержкой антисемитов, угрожавших еврейскими погромами [Рууд, Степанов 1993: 315‒316].

Установить, чем именно руководствовались чиновники, решившие оговорить Бейлиса, невозможно: документы не содержат подобных сведений. В особенности это касается действий министра юстиции И. Г. Щегловитова, одобрившего замысел и, возможно, сообщившего о нем Николаю II, который не высказал возражений. Судя по всему, Щегловитов надеялся, что процесс против Бейлиса создаст для режима идеологическую опору, которая позволит обосновать принципы, ценности и политику самодержавия, особенно политику по отношению к евреям. Намерения вступивших в сговор киевских чиновников понятны нам намного лучше. Существуют веские доказательства того, что маргинальные элементы из числа правых, в надежде повлиять на политику самодержавия и усилить его позиции, вошли в соглашение с антисемитами из числа думских депутатов, к которым прислушивался министр юстиции. Они оказали давление на Г. Г. Чаплинского, прокурора Киевской судебной палаты, сфальсифицировавшего дело Бейлиса, и других чиновников, указывая на Бейлиса как на убийцу Ющинского. А. Д. Марголин сообщает, что В. И. Фененко, один из тех, кто вел предварительное следствие, – он отвечал за сбор материала для предъявления обвинения, – рассказывал ему об «антиеврейской агитации киевской “черной сотни” и о том, как прокурор киевского окружного суда, под влиянием студента Голубева… предложил ему… обвинить в убийстве Бейлиса» [Margolin 1926: 163]. Кроме того, местные черносотенцы «не давали покоя полиции и следствию из-за убийства Ющинского» [Margolin 1926: 167].

По-видимому, Голубев, возглавлявший организацию «Двуглавый орел», решил, что, если Бейлиса обвинят в ритуальном убийстве, это доставит удовольствие Николаю II и усилит поддержку режима, так как «доказательство» злонамеренности и двуличия евреев станет оправданием для антисемитской политики самодержавия, осуждавшейся во всем мире. Многие консервативно настроенные чиновники и политики разделяли эти настроения, но большинство из них не были готовы преступить закон, подкупая свидетелей и фабрикуя доказательства. За режимом, известным антисемитскими принципами и практикой, пристально наблюдали как иностранные правительства, так и внутренние критики, и заговорщики надеялись, что вердикт о виновности еврея в ритуальном убийстве послужит оправданием для политики властей и улучшит имидж самодержавия. Высокопоставленные чиновники и правые политические деятели могли бы в этом случае утверждать, что реально случившееся ритуальное убийство – довод в пользу отказа от снятия ограничений для евреев. Возможно, так же рассуждал и Щегловитов, надеясь, что публичная демонстрация коварства евреев придаст – как внутри страны, так и за рубежом – новый блеск имиджу и репутации самодержавия, успевшим изрядно потускнеть.

Дело Бейлиса дает нам возможность исследовать представления о евреях, бытовавшие в различных слоях общества, а также изучить характер межэтнических отношений в многонациональной и мультиэтнической империи, где этнические славяне (в основном русские и украинцы) составляли около трех пятых всего населения и где «еврейский вопрос» сильнейшим образом воздействовал на умы многих интеллектуалов, политических деятелей и чиновников. Дело Бейлиса показало, насколько разнообразной по своей природе может быть ненависть к евреям в современную эпоху, выявив социальные, политические и культурные проявления антисемитизма, в том числе у тех, кто гордился своей приверженностью науке и рациональному мышлению.

Процесс Бейлиса также позволяет проследить за тем, как появление читающей публики и печатных изданий с массовыми тиражами повлияло на политические события в России начала века. Благодаря многочисленным газетам и журналам грамотные люди могли пристально следить за тем, как разворачивалось дело. Якобы имевшие место в прошлом случаи ритуальных убийств нашли свое отражение в газетных статьях, брошюрах, книгах и официальных постановлениях, и читающая публика, по всей видимости, была хорошо знакома с базовыми параметрами развернувшейся дискуссии. После 1905 года, с ослаблением ограничений в отношении прессы, газеты всех политических направлений получили небывалую свободу в освещении и комментировании текущих событий, хотя не всегда делали это ответственно и добросовестно. Кроме того, с 1864 года основным элементом судебной системы в стране являлся суд присяжных – публичное пространство, где сталкивались различные мнения по поводу религии, суеверий, науки, медицины и сверхъестественного. Состязательный процесс давал возможность адвокатам, прокурорам и свидетелям выдвигать конкурирующие версии последовательности событий, которые привели к возбуждению дела. Суд стал местом, где схлестывались идеологии, отражая растущую политизацию общественной жизни в предреволюционные годы. И наконец, дело Бейлиса демонстрирует, каким образом самодержавие преследовало взаимоисключающие цели и как чиновники одного ведомства зачастую работали друг против друга.

Арест и заключение Бейлиса, а затем суд над ним имели огромные общественные последствия, как и «Дамасское дело» (1840-е годы), дело Дрейфуса во Франции (1890-е годы) и линчевание Лео Франка в США (1915)¹². Все четыре процесса вызвали жаркие споры и привлекли внимание широких кругов общества в каждой стране, выявив существование глубоких различий в политических пристрастиях и культурных ценностях. Это касалось особенно Франции и России, где эти процессы оставили чрезвычайно заметные следы в общественном и политическом ландшафте: как оказалось, существуют неурегулированные противоречия между либералами и консерваторами, между носителями светских и религиозных ценностей, которые боролись за влияние на рубеже веков. Страдания, выпавшие на долю обвиняемых, привели к мобилизации политических сил, резко осуждавших антисемитизм. В частности, дело Бейлиса вызвало очередную волну критики в адрес царизма за его отношение к евреям и воодушевило противников самодержавия в России и за границей.

Между делами Бейлиса и Дрейфуса есть одно поразительное сходство: приемы, с помощью которых изображались евреи в выступлениях антисемитов, вызвали всплеск самых низменных антиеврейских настроений. Евреи рисовались носителями зла, устроившими мрачный заговор для достижения экономического, политического и культурного господства в российском обществе. О них говорили – и метафорически, и буквально – как о «кровопийцах», вознамерившихся высосать из Франции и России жизненную силу и мощь. К тому же многие крайне правые в обеих странах проявляли острый интерес ко всему оккультному и мистическому и уделяли особое внимание предполагаемому тяготению приверженцев иудаизма к магии, крови, ритуальным убийствам и сношениям с дьяволом.

Но были и существенные различия. Несмотря на опасения – как евреев, так и царских чиновников, – что арест Бейлиса и суд над ним приведут к погромам, ни в Киеве, ни в других местах не произошло антиеврейских выступлений. В Дамаске и во Франции разъяренные толпы обращали свой гнев против евреев, а на американском Юге Лео Франк стал жертвой суда Линча и, сверх того, его тело было жестоко изуродовано. Различной оказалась и роль властей: во Франции улики против Дрейфуса фабриковались преимущественно военными, а в России в сговор с целью обвинить Бейлиса вступили царские чиновники. Далее, Русская православная церковь не стала поддерживать обвинение, а во Франции некоторые католические церковники сыграли решающую роль в вынесении приговора Дрейфусу, символизировавшему в глазах консервативных католиков моральный упадок и вырождение французского общества.

Документы, опубликованные в настоящем издании, образуют достаточно представительную выборку; они демонстрируют невиновность Менделя Бейлиса, показывают существование сговора между чиновниками с целью добиться обвинительного приговора и позволяют почти с полной уверенностью указать на убийц Андрея Ющинского – Веру Чеберяк и членов ее шайки. Помимо этого, они проливают свет на характер антисемитизма в России конца XIX – начала XX века. Трехтомный стенографический отчет о процессе вышел в 1913 году; многие приведенные здесь материалы почерпнуты из него¹³. Остальные документы происходят из различных источников, включая письма граждан адвокатам, прокурорам и полицейским чиновникам, участвовавшим в процессе. Ежедневные газеты всех политических оттенков, уделявшие особое внимание делу Бейлиса, позволяют судить о позиции политически активных граждан. Сверх того, Временное правительство сразу же после своего образования в 1917 году создало Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных действий высших должностных лиц при Николае II, в том числе и вмешательства властей в дело Бейлиса. Многие подозревали, что за обвинениями в адрес Бейлиса стояла царская бюрократия, но лишь расследование 1917 года обнаружило материалы, показывающие, что высокопоставленные полицейские и судейские чиновники, включая министра юстиции, подкупали свидетелей для дачи ложных показаний и извращали саму суть судебного процесса. Советские и постсоветские исследователи также публиковали правительственные отчеты и сообщения, углубившие наше понимание дела. Помимо этих источников я использовал материалы одного из киевских архивов. Все сопроводительные тексты принадлежат мне, если не указано иное.

В первой части излагается ход дела Бейлиса на основе стенографического отчета о процессе, газетных статей, опубликованных архивных документов и некоторых исследований, прежде всего М. Сэмюэла и А. С. Тагера [Samuel 1966; Тагер 1934]. Я старался делать как можно меньше примечаний. Документы, призванные проиллюстрировать основные аспекты дела, помещены после этой описательной части, в которой даются ссылки на номер соответствующего документа. В некоторых случаях, чтобы пролить свет на обстоятельства убийства Ющинского, я обращался к материалам процесса, состоявшегося осенью 1913 года: учитывая особенности российской судебной системы того времени, стенографический отчет содержит почти исчерпывающие сведения обо всех допросах и выступлениях свидетелей, состоявшихся за весь долгий срок расследования. В нем имеются, к примеру, свидетельства недобросовестности представителей обвинения, что говорит о высокой прозрачности судебных разбирательств. Хотя у меня не было доступа к материалам полицейского расследования, его результаты отражены в стенографическом отчете, который, таким образом, вполне может заменить собой архивные документы без ущерба для исторической истины. С учетом того, что некоторые свидетели очень часто меняли показания и противоречили сами себе, отчеты о допросах и показаниях, проведенных и снятых в ходе предварительного следствия, были помещены в стенографическую запись процесса, что позволяет нам разобраться в фактах.

Часть I
Предварительное следствие

Изучение характера отношений между евреями и неевреями в Киеве и расстановки политических сил в городе после 1905 года позволяют понять, почему антисемиты добивались от властей признания ритуального характера убийства Андрея Ющинского. К началу ХХ века Киев, колыбель русского христианства, превратился в крупный промышленный и торговый центр. В 1859 году Александр II, взошедший на престол в 1855 году, издал несколько указов, разрешивших евреям – торговцам, ремесленникам, рекрутам, отбывшим службу в армии, – селиться в городе, сняв все существовавшие до того ограничения. В 1864 году в Киеве проживало лишь несколько тысяч евреев, но ко времени начала процесса над Бейлисом, по данным полиции, их было уже 58 000, или 12 % всего населения [Hamm 1993: 128; Meir 2010: 23–27]. Большинство киевских евреев были лавочниками, рабочими, мелкими торговцами и едва сводили концы с концами, однако некоторые – промышленники, оптовые торговцы, банкиры – сколотили немалые состояния.

Как и все крупные городские центры внутри черты оседлости, Киев был ареной социальных, этнических и политических конфликтов. Трения между евреями и неевреями порой заметно обострялись, особенно во время политических кризисов: погромы 1881 и 1905 годов причинили заметный ущерб имуществу, были раненые и убитые. На протяжении четверти века до начала Первой мировой войны в городе возникло множество политических организаций – революционных, либеральных, националистических, – вербовавших сторонников и бросавших вызов царской власти. Последнее в особенности справедливо для 1905 года, когда рабочие, крестьяне, студенты и националисты поколебали существующий порядок во всей Российской империи.

Политическая демократизация и политическая активность масс в Киеве после 1905 года, однако, не породили приверженности гражданскому равенству и терпимости. Отношения между евреями и неевреями в этот период оставались напряженными: в 1908‒1911 годах еврейские газеты сообщали о том, что члены «Союза русского народа», самоуправствуя, бродили по улицам Киева и избивали евреев¹⁴. Правые деятели и организации, по словам Ф. Хиллис, «к 1907 году освоили искусство политической мобилизации масс, овладев политическими институтами города и сердцами трудящихся» [Hillis 2010: 498]. Они разработали антисемитскую повестку дня, которая часто вела к насилию и способствовала созданию чувства неуверенности у киевских евреев. И если в других городах выборные органы стремились сгладить межэтнические трения, то Киевская городская дума мало что делала для евреев, считавших, что ее члены «нерешительно одобряют» погромы. Одна ежедневная киевская газета назвала Думу «черносотенным городским советом с головой-хулиганом» [Hamm 1993: 201–203]. Кроме того, местные украинские националисты полагали, что евреи господствуют в городе, а имперские чиновники им потакают. Поэтому после обнаружения тела Андрея антисемитские активисты сразу же обвинили евреев в ритуальном убийстве, надеясь деморализовать киевскую еврейскую общину, которая и без того сталкивалась с открытой враждебностью городских властей и правых организаций.

Вскрытие не выявило признаков того, что убийца Андрея выпустил и собрал его кровь. Полицейский врач Т. Н. Карпинский сделал первое вскрытие 22 марта, через два дня после находки тела, удалив верхнюю часть черепа, сердце и другие внутренние органы для дополнительного исследования и использования в качестве вещественных доказательств. Отчет Карпинского от 24 марта, помещенный на следующий день в местных газетах, вообще не содержал упоминаний о ритуальном убийстве. Как показало вскрытие, на Андрее в момент его обнаружения были белая льняная рубашка, пропитанная кровью, кальсоны, также покрытые кровью, и один окровавленный чулок.

Рис. 4. Пещера, в которой было найдено тело Андрея Фото из книги М. Бейлиса «The Story of My Sufferings», 1926.

На одежде и теле были, кроме того, серая глинистая почва (та же, что и в пещере) и сухие листья. Окровавленные предметы одежды – фуражка, куртка, пояс и другие – лежали рядом с телом, в пещере, но брюк и пальто так и не нашли. Отчет о вскрытии содержал подробные сведения о состоянии тела и характере ран: указывалось, что на голове, шее и верхней части туловища Андрея обнаружили около пятидесяти колотых ран, причем некоторые наносились с такой силой, что использовавшееся орудие (скорее всего, швайка – большое шило) достигло сердца и легких и повредило череп. Полицейский врач не нашел никаких следов сексуального насилия (см. Документ 7). Из отчета о вскрытии со всей очевидностью следовало, что убийца (или убийцы) действовал в возбужденном состоянии, не контролируя себя, и наносил удары еще долго после смерти мальчика.

Антисемиты без промедления объявили Андрея жертвой обрядового убийства. Загадочный эпизод: в то утро, когда производилось вскрытие, полицейский врач получил письмо с указанием приблизительного числа ран на теле. Автор письма утверждал, что Андрей пал жертвой ритуального убийства. Похожее письмо получила и мать мальчика, за день до опубликования отчета о вскрытии. Этот факт мог быть известен только человеку, причастному к убийству, а значит, не исключалось, что некое лицо (либо лица), замешанное в убийстве, пытается привлечь внимание следователей к евреям.

Рис. 5. Тело Андрея

Фото из книги А. Грутупса «Бейлисада: дело об обвинении Менделя Бейлиса в ритуальном убийстве», 2007.

Двадцать шестого марта следственные органы распорядились о повторном вскрытии. Причины этого неясны. Вероятно, некоторые полицейские и прокурорские чины прочли письма, полученные врачом и матерью Андрея, и стали всерьез рассматривать возможность его убийства евреями на ритуальной почве. Возможно, кое-кто из них верил, что второе вскрытие даст доказательства ритуального убийства. Отчет о нем вышел через месяц, 25 апреля. Как и отчет полицейского врача, он гласил, что смерть Андрея наступила от колотых ран, а не в результате спуска крови для последующего сбора.

Обвинения в ритуальном убийстве были выдвинуты уже в воскресенье, 27 марта – в день похорон. Н. А. Павлович, пропагандист-антисемит, принадлежавший к двум крайне правым организациям, «Союзу русского народа» и «Двуглавому орлу», нарушил печальную церемонию, раздавая листовки на пути следования процессии и на кладбище. Листовки воскрешали призрак кровавого навета, обвиняя евреев в том, что те убили Андрея в ритуальных целях. Эти обращения не были подписаны, но тем не менее имели характерные черты продукции антисемитских организаций. Более существенным было то, что листовки указывали на опасность, которую евреи якобы представляют для христиан Российской империи, и призывали русских мстить, нападая на евреев (см. Документ 8). Озабоченные призывом Павловича, который мог повлечь за собой волнения, полицейские арестовали его за нарушение общественного порядка, и он находился за решеткой до середины апреля, когда дело против него прекратили.

Несмотря на отсутствие каких-либо доказательств ритуального убийства и вообще причастности евреев к гибели Андрея, это трагическое событие очень скоро – к концу апреля – привлекло внимание широкой публики. К тому времени консервативные и черносотенные издания по всей империи уже считали евреев виновниками убийства. Эти издания внушали своим читателям, что ритуальные убийства совершаются до сих пор, и требовали от властей удвоить усилия для поимки убийц-евреев. «Земщина», петербургская газета монархической направленности, поместила редакционную статью авторства С. К. Глинки, сурово отчитывавшего газету кадетской партии за отказ признать очевидное: совершение евреями ритуальных убийств в течение тысячелетия. Для Глинки убийство не представляло никакой загадки, в отличие от кадетов, и он вторил наговорам антисемитской прессы: противники самодержавия вместе с евреями стараются увести расследование в сторону (см. Документ 9).

Через несколько дней в «Земщине» появилась еще одна редакционная статья – продолжение той, что написал Глинка, – под ироническим названием на смеси русского и идиш «Иудейский гевалт». В ней утверждалось, что евреи стремятся утаить правду, осуждая упоминания о ритуальном убийстве в газетах (см. Документ 10). Другие правые издания также обвиняли евреев в стремлении повернуть ход расследования прочь от кровавого навета. В конце апреля киевский «Двуглавый орел» перепечатал статью из консервативного петербургского «Русского знамени», рассказывавшую о совершении евреями ритуального убийства, с шокирующими подробностями того, как выпускают кровь из тела жертвы¹⁵. «Двуглавый орел», давно уже настраивавший общественное мнение против евреев, недвусмысленно угрожал тем из них, кто проживал в Киеве, расправой – в том случае, если полиция не раскроет гибель Ющинского (см. Документ 11).

Несмотря на резкий тон публикаций газеты, настаивавшей на несомненной вине евреев, Г. И. Вишневский, редактор «Двуглавого орла» и бывший руководитель одноименного общества, призывал читателей к сохранению спокойствия. В том же номере, где была помещена статья из «Русского знамени», он предостерегал киевлян, недовольных медленным ходом расследования, советуя им не брать дело в собственные руки. Как истинные верноподданные, они должны были «верить в представителей царской власти» и не поддаваться безответственным призывам к жестокой мести за смерть Андрея (см. Документ 12).

Обвинения в ритуальном убийстве зазвучали громче, когда 18 апреля 1911 года депутаты Государственной Думы из числа правых антисемитов подали запрос (требование к правительству представить отчет о своих действиях). Депутаты спрашивали представителя министерства юстиции, известно ли правительству об употреблении евреями христианской крови для своих обрядов, и утверждали, что Андрея убили члены «преступной секты иудеев». Авторы запроса интересовались тем, какие меры принимаются для обнаружения убийц. Г. Г. Замысловский, депутат Думы, позже участвовавший в процессе Бейлиса на стороне его преследователей, говорил, что чиновники, поддавшись давлению еврейской общины, скрывают улики¹⁶(см. Документ 13). К Замысловскому присоединился В. М. Пуришкевич, основатель «Союза русского народа», который произносил с думской трибуны эмоциональные речи о предполагаемых угрозах для монархии (см. Документ 14). Отвечая Замысловскому и Пуришкевичу, чиновник министерства юстиции заметил лишь, что правительство делает все для раскрытия убийства. Он попросил думцев хранить терпение и дать правительству время, чтобы оно могло выполнить свою работу и найти виновных (см. Документ 15).

Рис. 6. Вера Чеберяк

Альбом «Дело Бейлиса» в рисунках и фотографиях, 1913.

Не все консервативные газеты разделяли взгляды Замысловского, Пуришкевича и черносотенцев; в вопросе о ритуальном убийстве консерваторы чаще выступали вместе с прогрессивными силами. В мае 1911 года газета «Киевлянин» публично опровергла реальность кровавого навета, поместив вышеуказанный ответ чиновника министерства юстиции, разъяснявшего, что за многие века не было получено конкретных доказательств причастности евреев к ритуальным убийствам (см. Документ 15). Еще до процесса, состоявшегося двумя с половиной годами позднее, «Киевлянин» присоединился к хору либеральных и прогрессивных голосов, открыто осуждавших клеветнические обвинения в адрес евреев и преследование Бейлиса. Д. И. Пихно, редактор «Киевлянина», и В. В. Шульгин, сын основателя газеты, были антисемитами и ультраконсерваторами, чье отношение к ритуальным убийствам и Бейлису смущало их политических союзников. Пихно и Шульгин безоговорочно отвергали попытки использовать в политических целях ни на чем не основанную веру в ритуальные убийства и публиковали статьи, разоблачавшие должностные злоупотребления полицейских в деле Бейлиса. Позднее Шульгин вспоминал: «Посадить на скамью подсудимых еврея, обвиняемого в ритуальном убийстве, при явно нищенских уликах, не только не этично, но и не умно. И нечего было притворяться простачками и говорить, что это не мы оскандалили себя на весь свет…» [Шульгин 1990: 143]¹⁷. По мнению Шульгина, процесс по обвинению в ритуальном убийстве, который власти неизбежно проиграют, повредил бы репутации монархии [Khiterer 2011: 146].

Киевская полиция испытывала немалое давление, а ее действия стали объектом пристального внимания – особенно после того, как сведения о деле проникли в прессу других российских городов. С момента обнаружения тела до начала мая расследованием убийства занимался следователь Е. Ф. Мищук¹⁸.

Внимание Мищука сначала привлекла семья Андрея: ходили слухи, будто его родной отец положил в банк на счет сына крупную сумму. Полиция задержала мать мальчика, которая убирала в чужих домах и торговала овощами и фруктами, чтобы свести концы с концами, отчима (работавшего переплетчиком) и бабку, но отпустила их после двухнедельных допросов: у них было железное алиби, а пресловутого счета в банке, как выяснилось, не существовало¹⁹. Мищук отказался разрабатывать версию о ритуальном убийстве и заинтересовался Верой Чеберяк, которая пользовалась плохой репутацией: ее считали главой воровской шайки и скупщицей краденых вещей. Накануне убийства киевскую полицию уже в течение нескольких месяцев беспокоила волна краж, причем улики указывали на виновность Чеберяк. Полиция даже обыскала ее квартиру 10 марта, за два дня до исчезновения и предполагаемого убийства Андрея, но не нашла ничего противозаконного и поэтому не арестовала хозяйку.

Рис. 7. Дом Веры Чеберяк Альбом «Дело Бейлиса» в рисунках и фотографиях, 1913.

В начале мая прокурор Киевской судебной палаты Чаплинский, на которого министр юстиции Щегловитов в середине апреля возложил наблюдение за ходом расследования, отстранил Мищука от дела. Чаплинский знал, что антиеврейски настроенные депутаты Государственной Думы следят за делом, и, кроме того, хотел заручиться поддержкой местных антисемитов, желавших отвлечь внимание от Веры Чеберяк, которая входила в одну из черносотенных организаций. Чаплинский обвинил Мищука в подмене улик и препятствии правосудию; по этим сфабрикованным обвинениям Мищук отсидел в тюрьме три месяца. Сложно судить о мотивах Чаплинского, проигнорировавшего установленные Мищуком факты и принявшего версию о ритуальном убийстве. Возможно, он искренне верил в то, что евреи убивают детей иноверцев ради крови, или же сделал это в расчете на продвижение по карьерной лестнице, надеясь снискать расположение начальства, которое, как предполагал Чаплинский, оценило бы его усилия по обвинению еврея в преступлении. Но скорее всего, Чаплинский хотел успокоить антисемитов, утверждавших, что, если против еврея не возбудят дело, это приведет к еврейским погромам.

В частности, Чаплинский отреагировал таким образом на выпады Голубева, студента Киевского университета и главы общества «Двуглавый орел». Голубев сделался несомненным лидером тех киевлян, которые утверждали, что евреи убили Андрея в обрядовых целях. Голубев не только стремился направить расследование в сторону ритуального убийства, но и желал защитить Чеберяк, поскольку та помогла ему вывести следствие на Бейлиса. Действительно, без постоянных усилий Голубева (и, в меньшей степени, Чеберяк), беспрестанно побуждавших полицейских и судейских чиновников Киева – путем уговоров и горячих речей – сосредоточить внимание на евреях, власти вряд ли стали бы фабриковать дело против Бейлиса и вообще кого-либо из евреев. Голубев рассчитывал на уступчивых чиновников, таких как Чаплинский, дававших ему возможность влиять на расследование и оттачивать доводы в пользу ритуального убийства. Вдобавок на Голубева обратил внимание Замысловский, разделявший, как мы видели, его пламенную ненависть к евреям. Воспользовавшись своими петербургскими связями, Замысловский попал на прием к министру юстиции Щегловитову, и тот согласился с ним, что обвинение в убийстве Ющинского следует выдвинуть против какого-нибудь еврея.

Рис. 8. Владимир Голубев

Альбом «Дело Бейлиса» в рисунках и фотографиях, 1913.

После консультаций с А. В. Лядовым, высокопоставленным сотрудником министерства юстиции, которого Щегловитов в начале мая направил в Киев для установления фактов, Чаплинский назначил главным следователем по делу Н. А. Красовского, умелого сыщика, ошибочно полагая, что тот окажется сговорчивее Мищука. Но Красовский, один из тех немногих, кто носил прозвище «российского Шерлока Холмса», отказался пожертвовать принципами и уступить давлению Чаплинского, желавшего, чтобы он сконцентрировался на версии ритуального убийства. Красовский продолжил работу, начатую Мищуком, и принялся еще энергичнее расследовать действия Веры Чеберяк.

Сразу после отстранения Мищука Красовский со своим помощником околоточным надзирателем Е. И. Кириченко и еще тремя сыщиками обыскал квартиру Чеберяк (10 мая). Никаких улик обнаружено не было, однако допрос Жени Чеберяка, проведенный Кириченко, укрепил подозрения Красовского и его помощника относительно того, что Вера Чеберяк знает об убийстве намного больше, чем сообщила следователям. И мать, и сын отрицали, что Андрей заходил к ним 12 марта: откровенная ложь, от которой они позднее отказались.

Красовский и некоторые другие участники расследования были убеждены, что Чеберяк причастна к убийству, и задержали ее в начале июня. Несколько недель ушло на сбор доказательств, подтвердивших, что Андрей действительно стал жертвой Чеберяк и членов ее шайки – Ивана Латышева, Бориса Рудзинского и Петра Сингаевского, сводного брата Чеберяк. По версии Красовского и его группы, Чеберяк и ее шайка (известная как «тройка») утром 12 марта находились у нее на квартире. В это время вбежал Женя, игравший на улице с Андреем, и сказал, что они поссорились с Андреем из-за двух прутиков, вырезанных для игры, после чего Андрей пригрозил сообщить в полицию о делах шайки²⁰. Встревоженные угрозами Андрея, который, как они подозревали, к тому моменту мог уже рассказать обо всем полицейским (это объясняло бы недавний обыск), члены шайки, как установил Красовский, решили разделаться с мальчиком. Когда Андрей вернулся в квартиру, чтобы забрать оставленные там учебники, преступники схватили его, связали, заткнули ему рот кляпом, а затем закололи, нанеся около полусотни ударов. Однако полицейские не знали, причинялись ли ранения в горячке момента или для имитации ритуального убийства.

Тем не менее Чаплинский отказался согласиться с выводом Красовского о причастности Чеберяк к убийству и через несколько недель освободил ее. Однако в течение лета 1911 года подозрения в отношении Чеберяк и «тройки» лишь окрепли. В августе Женя и его сестра Валя скончались, – по словам полицейских, после поедания отравленных пирожных. Подозрение мгновенно пало на их мать, у которой будто бы имелся веский мотив, чтобы заставить замолчать своих детей: страх, что они расскажут полиции все известное им об убийстве Андрея. Действительно, Чеберяк забрала Женю из больницы в начале августа: как сочли некоторые, она больше заботилась о том, чтобы сын ничего не сказал другим, чем о его выздоровлении. Но доказательства отравления Верой Чеберяк своих детей так и не были представлены, и смерть их остается загадкой.

Когда полиции стало известно, что Женя находится при смерти, сыщик А. К. Полищук, с самого начала участвовавший в расследовании убийства, поспешил на квартиру Чеберяк для допроса мальчика, который после возвращения из больницы периодически впадал в бессознательное состояние. Полищука сопровождали Красовский и Кириченко. Выступая на процессе в 1913 году, Кириченко утверждал, что Чеберяк следила за тем, что ее сын говорит следователям (см. Документ 16). Полищук подтвердил показания Кириченко о том, что Чеберяк умоляла сына: «Скажи им, что я по этому делу ничего не знаю» (см. Документ 17).

Красовский поделился своими подозрениями с начальством и, поняв, что Чаплинский сопротивляется расследованию в отношении Чеберяк, пожаловался ему на давление со стороны Голубева, стремившегося приписать убийство евреям. Возмущенный вмешательством Голубева, Красовский изо всех сил старался убедить полицейских и судейских чиновников, что убийство Андрея не было ритуальным. Во время процесса он собрал солидные доказательства вины Чеберяк. В конце концов, однако, Чаплинский одержал верх и добился отстранения Красовского от дела в сентябре 1911 года (см. Документ 18). Он предложил Полищуку – активному стороннику правых, отстаивавшему интересы киевских черносотенных организаций, – сфабриковать доказательства того, что в 1903 году Красовский украл у одного из заключенных 16 копеек. Красовский ненадолго подвергся заключению, но суд оправдал его. На процессе Полищук поставил под сомнение показания отставленного Красовского, который заявил, что он не нашел доказательств, связывающих Бейлиса с убийством. Полищук даже обвинил Красовского в отравлении детей Чеберяк, но защите удалось заставить его отказаться от этой части показаний. Более того, Полищуку пришлось признать, что все улики указывают на виновность Чеберяк.

Озабоченность направлением, которое приняло расследование, выражали и другие чиновники, знакомые с обстоятельствами дела. Так, например, Н. В. Брандорф, прокурор Киевского окружного суда, принимавший участие в аресте Чеберяк в июне 1911 года, не раз жаловался Чаплинскому, что Голубев вмешивается в ход расследования. Чаплинский, начальник Брандорфа, предупредил прокурора, что его карьера окажется под угрозой, если Щегловитов узнает, что убийство нисколько не напоминало ритуальное. В. И. Фененко, следователь Киевского окружного суда, полагал, что убийство совершилось в квартире Чеберяк, и собирался возбудить против нее дело. Однако Чаплинскому удалось отстранить от дела и Брандорфа (в конце 1911 года), и Фененко (в начале 1912 года).

Осенью 1911 года улики против Чеберяк продолжали накапливаться. В ноябре З. И. Малицкая, продавщица винной лавки, располагавшейся на первом этаже под квартирой Чеберяк, рассказала следователям о событиях 12 марта и повторила свое сообщение на процессе двумя годами позднее. Малицкая утверждала, что утром 12 марта слышала голос Андрея, доносившийся из квартиры Чеберяк, – похоже, с мальчиком что-то делали. По словам Малицкой, Чеберяк угрожала ей, когда позже она спросила о возне в квартире (см. Документ 20).

Уликой, свидетельствующей о совершении убийства в квартире Чеберяк, стал кусок наволочки со следами крови и спермы, найденный в куртке Андрея, которая лежала в пещере²¹. По словам портнихи Ксении Дьяконовой, Чеберяк попросила ее сшить новую наволочку для подушки в гостиной, и ткань, обнаруженная в пещере, соответствовала той, из которой были сшиты наволочки в квартире Чеберяк [Oтчет 1: 643‒644]. Стены гостиной и наволочки в квартире были также испачканы спермой. Кроме того, после тщательного осмотра квартиры Чеберяк нашлись следы крови на ковре, но полиции не удалось установить, совпадает ли она с кровью Андрея. Если бы убийство произошло в квартире, весь пол был бы забрызган кровью. Значит, убийцы старательно убрали место преступления или же расправились с мальчиком в другом месте.

Дьяконова также рассказала следователям, что она зашла к Чеберяк днем 12 марта; члены «тройки» находились в гостиной и при виде ее засуетились. Чеберяк поспешно провела гостью на кухню, предложив чай, но в гостиную не пустила. Екатерина, сестра Ксении, ночевала у Чеберяк с 13 на 14 марта и задела ногой что-то, лежащее рядом с кроватью, – тело Андрея, как она предположила. Кроме того, сестры сообщили, что Адель Равич, лавочница, сбывавшая краденый товар для Чеберяк, рассказала ей, что видела труп Андрея, завернутый в ковер и лежавший под столом в гостиной²². Но осенью 1911 года Равич с мужем переехала в Канаду и не смогла повторить свои слова на процессе. Не был найден и ковер, который позволил бы подтвердить сказанное ею (см. Документ 20).

Версия, согласно которой убийство произошло в квартире Чеберяк, не давала ответа на вопрос, как и когда убийцы переправили тело в пещеру, где оно было обнаружено неделю спустя. Перенесение тела, пусть даже тела мальчика, обязательно привлекло бы внимание соседей и прохожих. В винную лавку к Малицкой постоянно заходили покупатели. Далее, утром 13 марта «тройка» отправилась в Москву и, таким образом, не могла участвовать в перемещении тела, если только оно не случилось вечером 12 марта. Преступники могли сделать это, но тем вечером они были заняты кражей в магазине. Имелось ли у них достаточно времени, чтобы перенести тело из квартиры и затем совершить кражу? Можно ли считать, что Чеберяк перенесла мальчика одна, когда стемнело? Или разумнее предположить, что она обратилась к кому-то за помощью, с риском выдать себя? Если труп Андрея несколько дней оставался в квартире, его могли заметить гости Чеберяк. Наконец, почему никто не говорил о запахе разлагающегося тела? В середине марта стоит еще зимняя погода, но квартира так или иначе обогревалась, что вызвало бы процесс разложения. На процессе представители защиты указывали, что, по их мнению, убийцы переместили тело в ночь с 12 на 13 марта или 13 марта; но в последнем случае Чеберяк сделала это одна. С учетом отсутствия обильных следов крови в квартире вопрос о том, кто, как и когда вынес тело, остался невыясненным²³.

Часть II
Дело против Бейлиса

С самого начала расследования Чаплинский игнорировал установленные Мищуком и Красовским факты, которые изобличали Чеберяк и «тройку». Вместо этого он, под давлением со стороны Голубева, сосредоточил усилия на подготовке уголовного дела против какого-либо еврея (или евреев). Именно Голубев выдвинул версию о ритуальном убийстве и побуждал Чаплинского найти кого-нибудь из евреев. Но прежде чем отыскать еврея, подходящего для возбуждения дела, Чаплинский решил найти эксперта, который согласится поддержать обвинение в ритуальном убийстве. Им стал И. А. Сикорский, выдающийся психиатр, преподававший в киевском университете Святого Владимира. В мае 1911 года следствие пригласило Сикорского для определения ритуального характера убийства. Ему предложили выяснить, был ли Андрей убит умалишенным; может ли вскрытие установить, как было произведено убийство и какие цели преследовал убийца (или убийцы); наконец, определить «принадлежность убийц к той или другой народности». Сикорский заявил, что, по его мнению, убийство совершили несколько человек в сознательной попытке выпустить из тела как можно больше крови. Он также подчеркнул, что видит сходство между убийством Андрея и другими ритуальными убийствами. Преступление, по Сикорскому, совершила особая национальная группа с потребностью в «расовом мщении». И хотя слова «еврей» и «иудаизм» в экспертизе Сикорского не встречались, выражение «вендетта сынов Иакова» не оставляло сомнений в том, что он приписывает убийство евреям. Сикорскому явно недоставало специального образования и опыта, чтобы выступать в качестве судебно-медицинского эксперта, но он был закоренелым антисемитом и твердым сторонником кровавого навета, а потому в своей экспертизе высказался за расследование причастности евреев к убийству Ющинского²⁴(см. Документ 21).

В мае Голубев сказал Чаплинскому и Лядову, что полиция должна обратить внимание на еврея по имени Мендель, работавшего на кирпичном заводе Зайцева. Территория завода примыкала к дому Чеберяк, неподалеку от нее находилась пещера, где обнаружили тело. По словам Голубева, Мендель вел себя подозрительно и часто угрожал соседским детям. Голубев также утверждал, не приводя доказательств, что убийство произошло в подвале одного из заводских зданий. Однако осмотр завода не дал никаких доказательств этого – и неудивительно, ведь у этих построек вообще не было подвалов.

Вскоре после этого Голубев заявил, что «еврей по имени Мендель» носит черную бороду, и к середине июля выяснилось, что «еврей по имени Мендель» с «черной бородой» – это Менахем Мендель Бейлис. Глава семьи из шести человек, Бейлис к тому времени уже пятнадцать лет работал приказчиком на кирпичном заводе Зайцева и поддерживал хорошие отношения со всеми, кто жил по соседству. Бейлис убедил хозяев завода продать кирпичи ниже себестоимости для строительства церковной школы, тогда как владелец другого завода, христианин, отказался сделать это. Он также уговорил хозяев разрешить христианским похоронным процессиям проходить через заводской двор. Мы не знаем, почему Голубев выбрал на роль убийцы Андрея именно Бейлиса, которого уважали в округе. Возможно, Бейлис попросту был заметной в местных масштабах личностью и поэтому привлек внимание Голубева. Найти менее подходящую кандидатуру на роль обрядового убийцы было трудно: Бейлис не соблюдал предписаний иудаизма.

Дело против Бейлиса сложилось в июле, когда с разработанной Голубевым версией убийства согласился фонарщик К. С. Шаховский (и главное – с ложным утверждением о том, что Бейлис совершил преступление на кирпичном заводе). Шаховский служил в том квартале, где жили Чеберяки, но часто бывал пьян, и тогда работу за него выполняла жена. Он выдавал информацию по частям, сообщая одно компрометирующее Бейлиса свидетельство за другим всякий раз, когда его допрашивала полиция. Как выяснилось потом, кто-то – вероятно, один из сыщиков, по наущению Чаплинского, – рассказал ему, что следует говорить для подкрепления обвинений против Бейлиса. Девятого июля Шаховский сообщил Фененко, что видел Женю и Андрея, идущих вместе, утром 11 марта, хотя Чеберяк и ее сын уже заявили на допросах, что не видели Андрея в тот день. Через неделю с небольшим Шаховский кое-что прибавил к своим первоначальным показаниям: дом Чеберяк, по его словам, примыкал к заводу Зайцева, где работал человек, известный как Мендель. Согласно этому новому, крайне сомнительному, свидетельству, Мендель и Вера Чеберяк состояли в интимных отношениях, что выглядело совершенно неправдоподобным. Несколько дней спустя, 19 июля, Шаховский сообщил следователям, что забыл упомянуть об одном обстоятельстве: Женя и Андрей сказали ему, что утром 12 марта какой-то человек спугнул их на кирпичном заводе.

Рис. 9. Мендель Бейлис с семьей. Фотография любезно предоставлена фондом «Архив семьи Блаватник»²⁵

Красовскому было ясно, что рассказ Шаховского – вымысел от начала до конца, и это подтверждалось беседами с другими жителями предместья. Сапожник Наконечный, знавший Шаховского с детства, опроверг его показания, заявив, что Шаховский не всегда говорит правду. Шаховский, по утверждению сапожника, лгал, говоря, что человек с черной бородой – предположительно Мендель Бейлис – спугнул мальчиков. Наконечный знал, что это неправда: как он объяснил Красовскому, Шаховский сказал ему, что собирается «пришить Менделя к делу» – ранее тот сообщил полицейским, что Шаховский ворует дрова на заводе. Представ перед Красовским, Шаховский сразу же сломался: как он признался, Женя не говорил ему, что их спугнул мужчина с черной бородой. По его утверждению, полицейские давили на него и даже избивали, требуя оклеветать Бейлиса; в частности, Шаховский указал на Полищука.

Ситуация стала еще более запутанной, когда 20 июля У. С. Шаховская передала слова своего мужа: тот будто бы видел, как Мендель Бейлис тащил Андрея к печи²⁶. Хотя через несколько дней Шаховский опроверг рассказ жены, та по-прежнему держалась за свою версию, но теперь утверждала, что слышала обо всем этом не от мужа, а от бездомной старухи Анны Захаровой по прозвищу Волкивна²⁷.

Несмотря на эти расхождения в показаниях, Голубев и Чаплинский достигли своей цели: с исчезновением и смертью Андрюши теперь было связано имя конкретного еврея. Чаплинский был полностью уверен в успехе; в тот день, когда Шаховский заявил, что видел Бейлиса, тащившего Андрея к печи, Чаплинский посетил Щегловитова, проводившего отпуск в своем имении недалеко от Киева, и получил разрешение провести разбирательство по делу. Из загородного дома Щегловитова он отправил телеграмму в Киевскую судебную палату, интересуясь тем, находится ли Бейлис под стражей: по словам Чаплинского, он покинул город в уверенности, что Бейлис будет задержан. Щегловитов, судя по всему, разрешил предъявить обвинение в ритуальном убийстве вскоре после того, как в середине апреля поставил Чаплинского во главе следствия. Как и Чаплинский, министр явно намеревался умиротворить антисемитски настроенных думцев, требовавших расследования ритуального убийства. Возможно, им также двигало желание не допустить расширения прав евреев, которое было предметом обсуждения в Думе. Так или иначе сам он явно не верил в совершение ритуального убийства и, несомненно, знал, что дело против Бейлиса сфабриковано. Не исключено, что он одобрил махинации Чаплинского, желая продемонстрировать якобы порочную сущность евреев и иудаизма: это создало бы идеологическую опору, в которой так нуждалось самодержавие, страдавшее из-за неэффективного государственного управления при Николае II.

Стоит вспомнить, что для подобных целей царская тайная полиция ранее соорудила известную подделку – «Протоколы Сионских мудрецов». Как заметил около полувека назад историк Х. Роггер, у царского режима

…не было других средств, кроме антисемитизма и идеи всемирного зла, носителями которого выступали евреи, чтобы разобраться в мире, превосходящем его понимание и ускользающем из-под его контроля. Зримое доказательство ритуального убийства подтвердило бы такое представление о мире: за ним стояло бы нечто реальное, вещественное. Сама чудовищность вымысла делала его пригодным для этой цели: степень его принятия показала бы, в какой мере миф может быть вдохновляющей силой, позволила бы испытать и укрепить преданность создателей этого вымысла и этого мифа. [Rogger 1966: 626]

Щегловитов знал, что евреи никогда не проливали крови детей иноверцев [Rogger 1966: 625–626]. И все же он поддержал Чаплинского и вступил в сговор с другими чиновниками, чтобы обвинить евреев в убийстве Андрея, так как верил, что это важно для существования России и самодержавия.

Полиция не стала задерживать Бейлиса в отсутствие Чаплинского и начала действовать лишь после его возвращения в город. Двадцать второго июля пятнадцать жандармов – бессмысленная демонстрация могущества полиции, – действуя по указаниям Чаплинского, ворвались в три часа утра в квартиру Бейлиса, провели обыск и увели его вместе с девятилетним сыном: оба оказались в охранном отделении. Мальчика отпустили через два дня, но Бейлис оставался за решеткой двадцать восемь месяцев, вплоть до своего оправдания. Трудно понять смысл такой демонстрации силы. Разве у жандармов были причины бояться Бейлиса, приказчика, никогда не имевшего проблем с законом? Киевские власти утверждали, что Бейлис был задержан в интересах безопасности государства: возможно, они беспокоились, что задержание еврея по делу об убийстве Ющинского приведет к погрому, как только распространится новость об аресте. В этом случае демонстрация силы могла бы послужить сдерживающим фактором. Но трудно сказать, почему страх перед беспорядками потребовал задержать сына Бейлиса.

Теперь, когда Бейлис был заключен под стражу (а не арестован – следует различать эти понятия), начался второй этап следствия: полицейское расследование уступило место судебному. Полиция собирала улики и допрашивала свидетелей, а также имела право задерживать лиц, подозреваемых в причастности к преступлению. Однако постановление об аресте подозреваемого мог отдать только местный или окружной прокурор. После ареста окружная прокуратура начинала судебное расследование и могла отдавать приказы полицейским, занимающимся делом. Затем обвинение собирало доказательства для вынесения заключения, которое утверждалось коллегией присяжных: последние решали, достаточны ли основания для судебного разбирательства.

Окружной прокурор выдал ордер на арест Бейлиса в августе, а значит, по мнению властей, против последнего имелись веские улики. Российское законодательство не позволяло арестованным контактировать с кем-либо или консультироваться с адвокатом до предъявления обвинения. В декабре Арон Бейлис попросил разрешения встретиться с братом. Он хотел также убедиться, что Мендель получил два письма, посланные ему в ноябре, где говорилось о возможных стратегиях защиты (см. Документ 22). Окружной суд отклонил его прошение и, таким образом, с момента задержания в июле 1911 года до предъявления обвинения в январе 1912-го Мендель Бейлис находился в своей камере, лишенный общения с родными и друзьями, неспособный предпринять что-либо с целью доказать свою невиновность. В своих воспоминаниях он рассказывает о суровых условиях заключения (см. Документ 23).

В ноябре положение Бейлиса еще больше осложнилось: осужденный за воровство Иван Козаченко, которого подсадили к Бейлису в качестве информатора, донес, что сокамерник попросил его отравить Шаховского после выхода Козаченко из тюрьмы. По словам Козаченко, Бейлис заверил его, что управляющий кирпичным заводом готов заплатить, если главный свидетель, найденный властями, скончается. Чаплинский доложил Щегловитову, что у следствия появилась новая, крайне веская улика. Очень кстати для себя Чаплинский не сообщил министру о том, что Козаченко уже взял обратно свои показания, полностью вымышленные. Более того, он предъявил это подпорченное свидетельство двумя годами позднее, на процессе, позаботившись о том, чтобы очная ставка Козаченко с представителями защиты не состоялась. А вот, пожалуй, самое поразительное во всей этой истории обстоятельство: ни один из имевших отношение к делу не упомянул о том, что Бейлис не мог знать о показаниях Шаховского, которые стали известными в ноябре 1911 года, хотя именно из-за них он будто бы собирался устранить фонарщика. Зато об этих показаниях знал Чаплинский, участвовавший в их фабрикации.

Более серьезные улики против Бейлиса появились в декабре 1911 года, когда В. П. Чеберяк, отец Жени, сообщил следующее: перед смертью сын рассказал ему, как Бейлис прогнал его и Андрея с кирпичного завода – за два дня до исчезновения Ющинского. На суде представители защиты отметили недостоверность показаний Чеберяка, заявив, что он дал их по настоянию жены.

В январе 1912 года Бейлису предъявили официальное обвинение в убийстве Андрея. Предполагалось, что процесс начнется в мае, но некоторые полицейские и судейские чиновники, ранее возражавшие против разработки версии о ритуальном убийстве, теперь запротестовали из-за отсутствия убедительных доказательств против Бейлиса, засыпая начальство телеграммами и письмами. Они утверждали, что обвинения выглядит слабыми и все неизбежно закончится оправданием подсудимого. В феврале 1912 года полковник А. Ф. Шредель, начальник Киевского жандармского управления, писал вице-директору Департамента полиции, что улики против Бейлиса малоубедительны. Он критиковал правительство за выдвижение необъективных и односторонних доводов, предлагая сосредоточиться на Чеберяк и членах ее шайки, истинных виновниках убийства. Шредель также предположил, что участники шайки убили Андрея, поскольку он знал об их незаконной деятельности. В марте он повторил свои февральские заявления, а также оспорил достоверность показаний Шаховских (см. Документы 24 и 25).

Неудивительно, что обвинительный акт и сопровождавшие его доказательства привлекли к себе внимание общественности. Особое возмущение вызвала экспертиза Сикорского с ее обвинениями евреев в ритуальных убийствах, после обнародования которой критика в адрес Николая II и правительства стала еще острее. Медицинские специалисты всей Российской империи тут же обрушились на Сикорского. Харьковское медицинское общество, к примеру, выразило «глубокое негодование по поводу медицинской экспертизы со стороны обвинения в деле Бейлиса», усмотрев в ней «проявление расовой и религиозной нетерпимости и попытку псевдонаучными приемами обосновать возможность существования ритуальных убийств у евреев». Такое поведение общество считало «постыдным, роняющим высокое звание врача» [Тагер 1934: 179]. В. П. Сербский, выдающийся специалист по судебной психиатрии, высмеял Сикорского за нарушение правил научного исследования и, опираясь на свой опыт в новых областях антропологии, психологии, психиатрии, криминологии и судебной медицины, продемонстрировал необходимость учета достижений современной науки для раскрытия убийства Ющинского (см. Документ 26).

Известие об аресте еврея и его обвинении в ритуальном убийстве вызвало самую резкую реакцию в Западной Европе и США. В целом она касалась не столько предполагаемой виновности Бейлиса, сколько самого характера обвинения, рассматривавшегося как следствие невежества, суеверий и предрассудков. В ходе протестов отмечалось также, что кровавый навет в прошлом всегда приводил к антиеврейским выступлениям, сопряженным с насилием. В марте 1912 года выдающиеся немецкие педагоги, политики, теологи и церковные иерархи подписали воззвание против чудовищного кровавого навета, не подкрепленного убедительными доказательствами. Для церковных деятелей и богословов было особенно важно отмежеваться от воззрений и политики царского правительства и показать, что не все христиане принимают на веру обвинение в ритуальном убийстве. Аналогичное воззвание в Великобритании подписали около двухсот священников, богословов, судей, журналистов, преподавателей и парламентариев, ни один из которых не был евреем; это обращение появилось в «Times» 6 мая 1912 года и, как и немецкое, было вновь опубликовано в 1913 году, накануне процесса (см. Документ 27).

Из всех обращений, подписанных видными русскими общественными деятелями, самым известным стало «К русскому обществу» В. Г. Короленко, вышедшее в октябре 1911 года и впоследствии перепечатанное многими газетами и журналами: оно позволило улучшить осведомленность широкой публики о преследовании Бейлиса властями. «К русскому обществу» стало эквивалентом знаменитого письма Золя «Я обвиняю», разоблачавшего пренебрежение законностью во время дела Дрейфуса. Короленко сравнивал преследования евреев в ХХ веке с гонениями на христиан в Римской империи и тем самым вызвал волну сочувствия к Бейлису со стороны русской общественности. Он призывал отвергнуть обвинение в ритуальном убийстве, опираясь на разум и веру. Около двухсот тогдашних знаменитостей – писателей, ученых, интеллектуалов – подписали это обращение, чтобы оказать давление на правительство (см. Документ 28).