Kitobni o'qish: «Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов»

Гейл Банкрофт и Кену Соче – за щедрую дружбу и помощь в осуществлении мечты

«Ни один влюбленный никогда не изучал каждый каприз своей возлюбленной так, как я изучал капризы президента Рузвельта».

Уинстон Черчилль в разговоре со своим частным секретарем Джоном Колвиллом. 2 мая 1948 г.

«Все идет хорошо, и президент [Дуайт Эйзенхауэр] – настоящий друг».

Уинстон Черчилль в письме жене Клементине Черчилль. 5 мая 1959 г.

Серия «XX век. Люди и судьбы»

Печатается с разрешения W.W.Norton & Company и литературного агентства Andrew Nurnberg

Copyright © 2024 by Robert Schmul

Фотография на обложке – «The Roaring Lion», фотограф Юсуф Карш, 1941 г. / Library and Archives Canada

Перевод с английского языка – Александр Кан

© 2024 by Robert Schmul

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Пролог

Уинстон Черчилль, будучи заядлым рыболовом, никогда и нигде – даже в Белом доме – не упускал возможности посидеть с удочкой. И хотя большая часть времени в Вашингтоне проходила у него в беседах с президентами – сначала с Франклином Рузвельтом, затем с Дуайтом Эйзенхауэром – в обсуждении серьезнейших проблем войны и мира, все приезды премьер-министра были оживленными, временами даже веселыми и сами по себе достойны стать предметом обширной исторической докудрамы. В самом ли Белом доме на Пенсильвания-авеню, 1600, или в различных загородных президентских резиденциях в окрестностях американской столицы, Черчилль обладал исключительной способностью везде чувствовать себя как дома. Когда этикет обязывал его быть одетым, этот сын американки и англичанина слонялся по дому и саду в специально скроенном для укрытия в бомбоубежищах «костюме сирены» – попросту комбинезоне и в бархатных домашних туфлях. С неизменной сигарой во рту он вышагивал по коридорам власти в надежде упрочить здесь и власть свою собственную. И Рузвельт, и Эйзенхауэр со временем примирились с нестандартными привычками и необычным распорядком дня своего гостя, который не только сам предлагал им свои визиты, но почти всегда – будь то случайно или намеренно – задерживался дольше намеченного срока.

Несмотря на всю обширную, разнообразную и постоянно растущую гору черчиллианы, в ней до сих пор не было книги, посвященной исключительно частым и нередко тайным визитам британского премьер-министра в Вашингтон, в особенности в годы Второй мировой войны, и объяснению того, почему эти приезды были столь исторически значимы. С высоты сегодняшнего дня эти поездки обретают глубочайшую дипломатическую и военную важность: они показывают, насколько влиятельным может оказаться иностранный лидер в определении американской внешней политики, в особенности в военное время. В каждый из двух своих сроков пребывания во главе британского правительства Черчилль насыщал американскую столицу своими идеями и взглядами в надежде склонить президентов к совместным действиям Соединенного Королевства и Соединенных Штатов. В этом и состоит одна из причин столь длительных его визитов: получение согласия на его бесконечные предложения и инициативы попросту требовало времени.

Хотя главным предметом этой книги является деятельность Черчилля на посту премьер-министра в 1940-е и 1950-е годы, есть смысл сравнить степень его влияния с усилиями других международных лидеров и понять, насколько беспрецедентным был его доступ к американскому руководству. Можете ли вы представить себе нынешнего британского премьера, французского президента, германского канцлера или любого другого облеченного властью иностранного политика обосновавшимся в роскошных гостевых покоях Белого дома и пользующимся привилегией день и ночь общаться с президентом? Или представить себе украинского президента Владимира Зеленского, которого нередко сравнивают с Черчиллем, проводящим недели напролет в самом знаменитом доме Америки и обсуждающим военную стратегию и поставки вооружения не только с самим президентом, но и с Первой леди? Подобного рода предположения кажутся сегодня абсурдными, однако именно так происходило в годы Второй мировой войны – главном фокусе настоящего исследования. Обсуждение насущнейших и важнейших проблем и вопросов, с которыми Черчилль постоянно приезжал в Вашингтон, сделали здание на Пенсильвания-авеню, 1600, излюбленным для него местом государственной деятельности, от которой он никогда не уставал. Беседы с глазу на глаз с президентом Соединенных Штатов усиливали голос британского премьер-министра на мировой арене и повышали его статус по обеим сторонам Атлантики.

Долгая жизнь Черчилля – с рождения 30 ноября 1874 года до смерти 24 января 1965-го – началась при президентстве восемнадцатого главы американского государства Улисса Гранта и завершилась при тридцать шестом президенте Линдоне Джонсоне. За эти девяносто лет в США сменили друга друга двенадцать президентов-республиканцев и шесть демократов. Черчилль встречался, общался и сотрудничал с девятью действующими или будущими главами американской администрации. Самыми значительными из них, несомненно, были Рузвельт и Эйзенхауэр – именно на их президентство пришлись два срока пребывания Черчилля во главе правительства Великобритании – с 1940 по 1945 и с 1951 по 1955 год.

Дискуссии между Черчиллем и Рузвельтом о Второй мировой войне по-прежнему уникальны в мировой истории. С 1941 года и вплоть до смерти Рузвельта 12 апреля 1945-го два лидера провели вместе свыше ста дней. Большая часть этого совместного времяпрепровождения проходила в Белом доме, в роскошной загородной резиденции Рузвельта Гайд-парк в штате Нью-Йорк и в не менее роскошной резиденции Шангри-Ла в горном парке Катоктин в штате Мэриленд – при Эйзенхауэре эта резиденция получила название Кэмп-Дэвид. В период между 22 декабря 1941 года и 19 сентября 1944-го Черчилль четырежды посещал Белый дом и еще четыре раза – Гайд-парк.

И для Рузвельта, и для Эйзенхауэра прием высокопоставленных иностранных гостей в Белом доме был делом привычным. В 1939 году там провел ночь король Георг VI, а в 1957-м примеру отца последовала недавно коронованная королева Елизавета II в рамках своего первого государственного визита в США в статусе монарха. Необычными и примечательными пребывания Черчилля в Белом доме делает их длительность и ключевые моменты истории XX века, на которые приходились эти визиты. Более того, его поездки на встречи с Рузвельтом в Америке совершались через океан в военное время на военных кораблях при постоянном риске вражеских атак. Только появление реактивных авиалайнеров в начале 1960-х годов позволило иностранным лидерам перемещаться с места на место быстро и оперативно.

Американские визиты Черчилля в ту, до появления реактивных самолетов, эру важны исторически по целому ряду причин. И одной из главных в этом ряду является его упорное и настойчивое продвижение сформулированных им в его знаменитой фразе «особых отношений» между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. В речи в Гарвардском университете в 1943 году он пошел еще дальше и предложил ввести для двух стран единое общее гражданство. Есть ли лучший способ установить и упрочить эту связь, чем совершать частые, освещаемые на первых страницах газет визиты в Белый дом? Первые встречи с оживленным, в духе радостного товарищества, обсуждением политических вопросов начинались в мрачной атмосфере идущей войны, но для Черчилля они были знаком возрожденной надежды. В тот момент они требовали тщательно рассчитанного маневрирования, так как проходили на фоне постоянных изгибов и поворотов международной политики, главными фигурами в которой были два ведущих в XX веке защитника демократии.

В момент своего первого прибытия в Белый дом 22 декабря 1941 года Черчилль больше не чувствовал себя одиноким в защите, как он выразился, «нашего островного дома». В течение полутора лет британский премьер неоднократно взывал к Рузвельту с просьбой прямого вступления в войну, которая к тому времени, по данным британского Имперского военного музея в Лондоне, унесла уже жизни 43,5 тысячи мирных британцев. В речи за речью, в почти 150 письмах и телеграммах и в бесчисленных телефонных разговорах через океан Черчилль умолял о помощи и о большей американской вовлеченности в войну. Затем, буквально за две недели до его прибытия в Вашингтон, Япония атаковала Перл-Харбор, и Соединенные Штаты вступили в войну со всей мощью и потенциалом, которые Черчилль так хотел иметь на своей стороне. Годы спустя, в третьем томе своей шеститомной истории Второй мировой войны, озаглавленном «Великий альянс», Черчилль охарактеризовал свои тогдашние чувства в этой связи как «величайшую радость»: «Я знал, что Соединенные Штаты вступили в войну, вступили полностью, по горло и до смерти. То есть мы в конечном счете победили!» Победы, которую Черчилль столь часто обозначал поднятыми вверх в виде буквы V двумя пальцами правой руки, нужно было ждать еще долгие три года. Но, когда в те экстраординарные предрождественские дни 1941 года он приехал в Вашингтон, и хотя Соединенные Штаты еще не оправились от гибели 2400 американцев в Перл-Харборе, он уже прекрасно осознавал значимость обретения нового союзника в этой войне.

Черчилль, полный и невысокий, внешне проигрывал импозантному, ростом под метр девяносто, Рузвельту, когда тому удавалось преодолеть боль и встать во весь рост. Стремление наладить контакт с президентом премьер-министр выражал задолго до того, как он впервые пересек бурные воды Атлантики. Еще и года не прошло после начала первого президентского срока Рузвельта, когда в октябре 1933 года Черчилль пригласил старшего сына Рузвельта Джеймса в свое загородное поместье Чартвелл в графстве Кент, где он с 1922 года писал, занимался живописью и развлекал гостей. После ужина хозяин и гости занялись игрой, состоявшей в том, что все ходили вокруг стола и рассказывали друг другу о своем заветном желании. Стараясь, по всей видимости, произвести впечатление на 25-летнего Рузвельта-младшего, Черчилль высказал неприкрытую надежду, если не сказать, неосуществимую мечту: «Я хочу стать премьер-министром и быть в тесном ежедневном телефонном контакте с президентом Соединенных Штатов. Нет ничего, что мы не сможем сделать, если будем действовать вместе».

Вплоть до конца 30-х годов не состоявший в правительстве и переживавший так называемые пустынные годы¹, Черчилль продолжал лестно отзываться о Рузвельте, написав как-то в популярном американском еженедельнике Collier's: «Совершенно очевидно, что Франклин Рузвельт окажется в числе величайших людей, занимавших когда бы то ни было этот гордый пост [президента]». Готовил ли Черчилль почву для высокого государственного поста, который он надеялся в один прекрасный день занять, или же в роли самого влиятельного и самого высокооплачиваемого британского журналиста просто высказывал свое честное аналитическое суждение? По всей видимости, и то и другое – лесть всегда была его второй натурой.

На протяжении 1930-х годов Черчилль, хотя сторонников у него не было, во всеуслышание предупреждал об опасности нацизма и «герра Гитлера». Его опасения и предостережения, как в печати, так и в эфире американских радиостанций, не смогли в серьезной степени снять господствовавшие в США после окончания Первой мировой войны изоляционистские настроения, поддерживаемые серией принятых в 1930-е годы законов, получивших общее название «Акты о нейтралитете» (Neutrality Acts). Тем не менее слова Черчилля находили свою аудиторию, в числе которой был и важный и страстный слушатель: Франклин Делано Рузвельт. 3 сентября 1939 года, через два дня после вторжения нацистов в Польшу, Британия объявила Германии войну, и Черчилль был назначен первым лордом Адмиралтейства – этот пост он уже занимал в годы Первой мировой войны. Еще через восемь дней президент с «частным» письмом обратился к человеку, с которым у него была лишь одна мимолетная встреча в 1918 году: «Я хочу, чтобы и вы, и премьер-министр знали, что я в любое время буду готов вступить с вами в личный контакт по любому вопросу, который вы захотите со мной обсудить».

Это было совершенно экстраординарное предложение от главы государства всего лишь одному из членов правительственного кабинета, тем более кабинета другой страны: «в любое время», «личный контакт», «по любому вопросу, который вы захотите обсудить». В том же письме, начинавшемся обращением «Мой дорогой Черчилль», президент-англофил, не боявшийся публично критиковать различные аспекты британской имперской политики, которые Черчилль непоколебимо отстаивал, Рузвельт признавал, что «с удовольствием читал» написанную Черчиллем многотомную биографию своего предка Джона Черчилля, первого герцога Марлборо. Сколько из миллиона слов книги «Марлборо: его жизнь и его время» на самом деле прочел Рузвельт, доподлинно неизвестно, но на подаренном ему экземпляре первого тома, изданного в 1933 году, была взывающая к доверию авторская надпись: «С наилучшими пожеланиями в успехе величайшего крестового похода современности». На самом деле и для Черчилля, и для Рузвельта «величайший крестовый поход современности» был еще впереди. Ему предшествовали два будущих события: назначение Черчилля премьер-министром 10 мая 1940 года и просьба Рузвельта к Конгрессу об объявлении войны 8 декабря 1941 года.

Визиты Черчилля почти всегда были длительными. Он будто пытался опровергнуть расхожее высказывание Бенджамена Франклина о том, что гости, как и рыба, через три дня начинают пахнуть. По словам бывшего главного управляющего Белого дома Джеймса Уэста, непритязательного выходца из Айовы, руководившего хозяйством президентской резиденции с 1941 по 1969 год, приспособление к образу жизни гостя потребовало от него и его подчиненных некоторого времени: «Персонал не без труда адаптировался к привычкам мистера Черчилля». Слуги, ежедневно доставлявшие ему алкогольные напитки, «протоптали дорожку на ковре». Особой проблемой была манера Черчилля одеваться – или, точнее, не одеваться – предмет обсуждения в первой главе книги.

Удивительно ли в этой связи, что Элеонора Рузвельт, не одобрявшая некоторые привычки и взгляды Черчилля, предложила приобрести для размещения иностранных визитеров гостевой дом Блэр Хаус? Как писал в своей книге «Скрытый Белый дом» журналист и писатель Роберт Клара, Первая леди «принудила мужа приобрести прилегающий гостевой дом после того, как была уже не в состоянии выносить пропитанные табачным дымом и алкогольными парами пребывания Уинстона Черчилля». В 1942 году на средства госбюджета был приобретен соседний дом. Но Черчилль со своими извечными ночными прогулками (привычка неисправимой совы) так никогда и не переехал на другую сторону парка Лафайет-сквер, чтобы расположиться в «президентском гостевом доме». Все усилия Первой леди по изгнанию его из своей резиденции оказались тщетными.

Вместо этого стали распространяться рассказы и слухи о премьер-министре в гостях у президента. Некоторые из них выглядят сомнительными, и проверить их достоверность невозможно. Когда Джо Байден 8 июня 2023 года принимал в Белом доме премьер-министра Риши Сунака, оба лидера откровенно обменивались шутками о способе Черчилля принимать ванну, о его хождении по дому в три часа ночи и о том беспокойстве, которое он доставлял миссис Рузвельт. «Историй такого рода полно», – заметил Байден. Разместившийся в Блэр Хаусе Сунак пообещал Байдену, что не будет вторгаться в жилые покои президентской четы и не станет повторять смехотворные ритуалы своего предшественника.

В свой второй срок на посту премьер-министра с 1951 по 1955 год и однажды даже после его окончания Черчилль приезжал в Белый дом для переговоров и чтобы предаваться воспоминаниям со своим хорошим знакомым Дуайтом Эйзенхауэром. В должности начальника Штаба союзных войск, а затем Верховного главнокомандующего союзными войсками в Европе Эйзенхауэр начиная с 1942 года неоднократно и подолгу бывал в Лондоне. Генерал Айк, как называл его Черчилль, часто встречался с премьер-министром еще до того, как начал политическую карьеру и выиграл в 1952 году президентские выборы. Белый дом Черчилль рассматривал как «высшую точку Соединенных Штатов» и без смущения предлагал его в качестве места саммитов со своим участием.

В многочисленных биографиях Черчилль предстает солдатом, политиком, государственным деятелем, журналистом, историком, оратором и художником. Не следует забывать, что он был еще и завзятым рыболовом, бесстрашным искателем приключений, даже авантюристом, полным решимости оставить собственный след в мировой истории. Перед встречей «Большой тройки» Черчилля, Рузвельта и Сталина в Тегеране в 1943 году британский премьер отправил советскому лидеру телеграмму с такими словами: «Я уже много месяцев уверял вас, что на эту встречу приеду в любое время, куда угодно и при любом риске». В день написания этого «в высшей степени секретного и личного послания», отбрасывая «любой риск» и льстя капризному тирану, он был «один дома» и работал в доме на Пенсильвания-авеню, 1600. Рузвельта там не было, он уехал на уикенд в Гайд-парк. К этому времени, как заметила давно уже работавшая в Белом доме горничная, этот конкретный гость «чувствовал себя здесь как дома».

* * *

Я был очарован Черчиллем еще в раннем возрасте. Помню его статьи и статьи о нем в 1950-е годы в журнале Life, когда журнал этот читали в миллионах американских домов. Я смотрел его тщательно спланированные похороны по нашему черно-белому телевизору Admiral и помню трогательные прощальные слова о нем, произнесенные Эйзенхауэром. Многочисленные опубликованные после смерти Черчилля труды пополнили мою и без того обширную коллекцию книг о нем. К окончанию школы в 1966 году я получил в подарок вышедшую незадолго до этого книгу Лорда Морана «Черчилль». Несколько полок черчиллианы составляет особый раздел в моей домашней библиотеке. Два периода преподавательской работы в Лондоне – в 2004 и 2012 году – дали мне возможность побывать в Чартвелле, Имперском военном музее, Британской библиотеке и Национальном архиве и сосредоточенно заняться изучением жизни и работы Черчилля. Затем назначение на должность исследователя в Оксфордском университете в 2017 году позволило мне ознакомиться со множеством источников, ставших основой для этой книги. Мои предыдущие работы касались различных аспектов президентской власти в Соединенных Штатах, и можно сказать, что в этой книге произошло слияние двух главных страстных интересов моей профессиональной жизни, что позволило пролить новый свет на одну из самых захватывающих и разносторонних фигур истории XX века.

Глава 1
Больше не одинок

На борту британского линкора Duke of York, преодолев в течение десяти дней суровые атлантические штормы и уклонившись от германских подводных лодок, Уинстон Черчилль горел желанием оказаться наконец в Белом доме. Личный врач писал, что тот «с детским нетерпением ждал встречи с президентом». Чтобы сократить время в пути, премьер-министр запросил самолет для преодоления последних 135 миль от военно-морской базы Хэмптон-Роудз в штате Вирджиния, где пришвартовался корабль, до Вашингтона. Просьбу о самолете Черчилль завершил личным обращением к Рузвельту: «Пожалуйста, ни в коем случае не приезжайте меня встречать». Президент, однако, проигнорировал это дружеское пожелание, положив тем самым начало привычному этикету, ставшему неотъемлемой частью всех последующих визитов. Хотя с 1921 года страдающему параличом нижних конечностей Рузвельту любое движение давалось с трудом, он тем не менее, не жалея физических усилий, встречал и провожал Черчилля практически во все его приезды в Америку с 1941 по 1944 год.

В тот первый визит, начавшийся вечером 22 декабря 1941 года, спустя пятнадцать дней после нападения Японии на Перл-Харбор, Черчилль предполагал провести в Белом доме «неделю». На самом же деле уехал он только 14 января 1942 года – через двадцать четыре дня. Не все это время он провел в Вашингтоне: на частном поезде Рузвельта ездил в Оттаву, где выступил с речью перед парламентом Канады, там же знаменитый канадский фотограф армянского происхождения Юсуф Карш сделал его знаменитый «бульдожий» портрет; потом Черчилль отправился на курорт Помпано-Бич понежиться под флоридским солнцем. Но большую часть времени вне Лондона он жил и работал на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне.

Впервые Черчилль побывал в Белом доме ровно сорока одним годом раньше. В декабре 1900 года двадцатишестилетний автор только что опубликованного бестселлера «Бурская война» – хроники дерзкого побега бывшего военного корреспондента из южноафриканской тюрьмы – приехал в США с лекционным туром. Туры такие были делом прибыльным, и Черчилль продолжал им заниматься вплоть до середины 30-х годов, когда журналистика, писательство и публичные выступления являлись для него главным источником дохода. Мало того, что его писательская слава достигла Америки, так еще и незадолго до этого, в октябре 1900 года, Черчилль был впервые избран депутатом Палаты общин английского парламента. Для восходящей политической знаменитости посещение Вашингтона было делом обязательным; ближайшим контактом Черчилля в американской столице был сенатор от штата Нью-Йорк Чонси Депью, который познакомил его со своим соратником по Республиканской партии только что избранным на пост президента Уильямом Маккинли. Их встреча тогда, впрочем, осталась почти незамеченной.

Зато четыре десятилетия спустя, в конце 1941 года, приезд Черчилля уже в ранге премьер-министра широко освещался в американской и мировой прессе. Он пришелся на первые недели вступления Соединенных Штатов в войну, и международное внимание было приковано к двум демократическим лидерам и к тому, что может стать предметом их дискуссий. Стратегия. Тактика. Командование. Мобилизация. Ресурсы. Снабжение. Логистика. Обсуждению подлежало все – любая деталь, каждая проблема и методы ее решения. Выбранное для двусторонней встречи кодовое наименование «Аркадия» вызвало у некоторых современных наблюдателей ироничные комментарии – пасторальные идиллические аллюзии казались в военное время малоуместными. Министр по делам Индии в британском правительстве Лео Эмери, ярый противник политики умиротворения в парламенте, записал у себя в дневнике 27 декабря 1941 года: «Мне представляется, что поездка Уинстона [в Вашингтон] подстегнет американцев, которым надо самым серьезным образом переходить к наступательной политике. До сих пор все их отношение было крайне робким и нерешительным».

Праздничные дни, на которые пришелся визит, породили ощущение несовместимости религиозного ритуала и суровой насущности обсуждаемых светских проблем. Рождественское приподнятое настроение шло рука об руку с тревожными предчувствиями. Необходимость одновременно соблюдать вековые традиции и решать проблемы текущей политики сблизила премьер-министра и президента; под пристальным взглядом журналистов и фотовспышками они стали единым символом общего дела защиты западной цивилизации. В предшествовавшие встрече недели оба подчеркивали, что сражаются вместе, бок о бок. Многие изоляционисты из Комитета «Америка – прежде всего», самой яркой фигурой из которых был знаменитый летчик Чарльз Линдберг, быстро переменили свою антивоенную позицию. Люди по всей Америке с энтузиазмом восприняли беспрецедентный для военного времени политический саммит. Газеты писали, что родители двух пар мальчиков-близнецов из Айовы и Луизианы назвали своих новорожденных детей Уинстон и Франклин. Имя Уинстон давали многим мальчикам, родившимся в эти праздничные дни.

К моменту прибытия Черчилля в Вашингтон Белый дом перешел на военное положение. Меры безопасности как в самом здании, так и вокруг него были беспрецедентными. В своей книге «Специальный агент» Фрэнк Уилсон, глава Секретной службы США с 1936 по 1947 год, подробно описал быстрое развертывание защитных мер в Белом доме. Численность ответственного за охрану президента персонала – полицейских в Белом доме и вокруг него, сотрудников Секретной службы, стоящих в охране морских пехотинцев – была мгновенно увеличена более чем вдвое. Часовые с автоматами круглосуточно следили за небом, на крышах правительственных зданий, в том числе Белого дома, были установлены батареи зенитной артиллерии. Для затемнения на окнах появились черные шторы. В каждой комнате были размещены мешки с песком и лопаты для тушения пожара. Всем сотрудникам Белого дома были вручены противогазы, даже к спинке инвалидного кресла самого президента был прикреплен противогаз. Уилсон рассказывает, что в Белый дом была проложена «секретная железная дорога», по которой Рузвельт и некоторые его гости могли приезжать и уезжать «тайно, быстро и безопасно». Кроме этого, на службу президенту был поставлен бронированный пуленепробиваемый лимузин, конфискованный ни у кого иного, как у известного гангстера Аль Капоне по прозвищу «Лицо со шрамом». Проход пешеходов по той стороне Пенсильвания– авеню, где располагался Белый дом, был закрыт, и бригады рабочих быстро вырыли тоннель, соединявший подвал Белого дома с подвалами находящегося рядом здания министерства финансов, поспешно оборудовав там временное бомбоубежище. Черчилль, по словам Уилсона, выразил явное неудовольствие шумом из-за круглосуточных строительных работ, и на время визита премьер-министра их сократили до 16 часов в сутки. (Более надежный постоянный бункер со стенами и потолком трехметровой толщины был введен в строй под восточным флигелем Белого дома в начале 1942 года.) Секретная служба оборудовала в Вашингтоне десять безопасных помещений, в каждое из которых можно было быстро перевезти президента в случае, если столица окажется под ударом. Тем не менее жизнь в Белом доме била ключом. Как писал в своей книге «Дом президента» американский историк Уильям Сил, «каждый день через здание проходило до тысячи человек».

С учетом первоочередных соображений безопасности о прибытии Черчилля и в США, и в Британии было объявлено только тогда, когда он уже находился в надежном укрытии за воротами Белого дома. (Интересно, что в официальном пресс-релизе Белого дома говорилось, что в центре «переговоров» будет «разгром гитлеризма во всем мире», а Перл-Харбор не был даже упомянут.) Из-за официальной секретности и добровольно взятых на себя самоограничений прессы график передвижений премьер-министра оставался для широкой общественности тайной. Также под секретом держалось и место его пребывания.

Пресс-секретарь президент Стивен Эрли не соврал, хотя и был не полностью откровенен, когда сказал журналистам, что Черчилль «прибыл по воздуху, и на аэродроме под Вашингтоном его встретил президент». Об этом не сообщалось, но на самом деле Рузвельт ожидал самолет с Черчиллем на военной авиабазе Анакостия в нескольких милях от Белого дома. Газета Washington Post в номере от 23 декабря на первой странице процитировала слова Эрли, но тут же, на этой же странице, опубликовала репортаж своего корреспондента: «При своем появлении в столице вчера поздно вечером Черчилль был одет в темно-синий морской бушлат и синюю морскую фуражку, запомнившуюся нам по фотографиям с морской конференции [ранее в 1941 году] с мистером Рузвельтом. Это одеяние позволило некоторым наблюдателям предположить, что Атлантический океан он пересек на корабле, ограничив свой перелет только Американским континентом». Журналисты уже пристально следили за гостем.

В своей книге «Спасибо, Мистер президент» Мерриман Смит, многолетний корреспондент агентства United Press при Белом доме, вспоминал, как администрация соблюдала повышенную секретность в годы войны. Правила, относившиеся к Рузвельту, распространялись и на Черчилля, когда он был в Соединенных Штатах. Эрли инструктировал журналистов: «Думайте о нем [о президенте] как о военном корабле и сообщайте о его движениях с такой же осторожностью, с какой вы пишете о передвижении одного из наших кораблей по морю». Самые что ни на есть публичные фигуры, оба со здоровой склонностью к осознанию собственной значимости, Черчилль и Рузвельт конечно же хотели максимального освещения себя в прессе, но – по мере возможности – на своих собственных условиях. Принятый прессой обет молчания и журналистская солидарность в сдержанности в военное время помогали определять меру и тон представления миру президента и премьер-министра.

Меры безопасности распространялись и на приходящие в Белый дом письма и посылки. Сотни американцев восторженно приветствовали приезд Черчилля; многие, зная о его пристрастии к курению, коробками посылали ему сигары, которые, как они надеялись, должны были скрасить его времяпрепровождение с президентом. Однако, к сожалению адресата, из-за опасений, что в табаке могут содержаться взрывчатка или яд, сигары эти не курились, а сжигались. Другие, менее потенциально опасные подарки, типа мягких игрушек или наборов красок, распределялись по больницам или благотворительным организациям.

В какой-то момент во время визита Черчилля корреспондент газетного синдиката North American Newspaper Alliance был допущен в британское посольство для ознакомления с многочисленными письмами, открытками и подарками, приходящими на имя премьер-министра после его прибытия. «В одном углу, – писал репортер, – были составлены сигарные коробки – в общей сложности пять тысяч сигар; в другом колонна высотой с метр из писем, пришедших мистеру Черчиллю от незнакомых людей». Перечисление содержало еще восемь полноценных абзацев: «портрет Франклина Рузвельта, сделанный на пишущей машинке», «мешок лимской фасоли», «картонные упаковки яиц», «бутылка коньяка “Наполеон” 1813 года», «две бутылки коньяка 1848 года», «феска масонского ордена Шрайнеров, принадлежавшая дальнему родственнику матери Черчилля». Американцы, восторгавшиеся мужеством Черчилля под вражеским огнем и его ораторским искусством, хотели посредством личных подарков выразить восхищение человеком, которого они знали только по газетным репортажам, радиопередачам или новостным киножурналам. Джон Мартин, личный секретарь премьер-министра во время его поездки в Вашингтон, сохранил среди бумаг конверт отправленного из Бостона «ЭКСПРЕСС-ДОСТАВКОЙ» письма с простым адресом:

Черчиллю Великолепному

Белый дом,

Вашингтон, округ Колумбия

* * *

Шумихе вокруг визита британского лидера предшествовали недели тщательной подготовки. В книге «Великий альянс», третьем томе своей шеститомной «Второй мировой войны», Черчилль признавал, что решение о встрече с Рузвельтом он принял на следующее утро после бомбардировки Перл-Харбора. Король Георг VI мгновенно дал согласие на визит, а Рузвельт немедленно стал волноваться об опасностях трансатлантического путешествия Черчилля, особенно на обратном пути, когда уже весь мир будет знать, что тот находится в четырех тысячах миль от родной Британии.

Сам Черчилль, однако, ни секунды не колебался. В телеграмме Рузвельту 10 декабря он писал: «Мы не считаем, что на обратном пути существует серьезная опасность». Рузвельт ответил в тот же день: «Буду рад видеть вас в Белом доме» и в заключение в характерной рузвельтовской «стакан наполовину полон» манере приписал: «Новости пока нехороши, но они улучшатся».

Полный желания встретиться и упрочить столь нужный ему альянс, Черчилль отбросил все сопряженные с поездкой риски (мужество было в его природе) и начал собираться в дорогу. Незадолго до отъезда он позировал фотографу Военного министерства для так называемой маскировочной фотографии: в момент передачи пожертвования жене Клементине, возглавлявшей в то время кампанию Красного Креста в поддержку «Фонда помощи России».

Фотография была призвана составить впечатление, что Черчилль работает в Лондоне, а не преодолевает бурные воды Атлантики на борту линкора Duke of York, и была опубликована в британских газетах 16 декабря, уже через три дня после того, как британская делегация отправилась в Америку.

Предостережение о штормовой погоде на море далеко не в полной мере отражало те сложности, с которыми военные руководители Британии и их помощники столкнулись при пересечении Атлантического океана. Старший сержант британских ВВС Джеффри Грин, выполнявший обязанности помощника и стенографиста премьер-министра, вел подробный дневник о путешествии (и пребывании Черчилля в Вашингтоне), в котором писал, что недавно спущенный на воду корабль «трясло и болтало во все стороны». Штормовое море вынудило капитана снизить скорость с двадцати четырех узлов до шести-семи, в результате чего переход оказался намного дольше, чем предполагалось. Грин пишет, что при вызове в каюту Черчилля он заставал премьер-министра в постели, высказывающим недовольство тем, что плохая погода сокращает время его пребывания в Соединенных Штатах. В письме Клементине Черчилль писал: «Пребывание на корабле в такую погоду равносильно заточению в тюрьму – с дополнительным риском утонуть».

Единственным американцем, сопровождавшим премьер-министра в плавании, был Аверелл Гарриман – специальный посланник Рузвельта в Лондоне, ответственный за разработку программы ленд-лиза, призванной обеспечить Британию и других союзников необходимыми для ведения войны оборонными поставками. Гарриман тоже вел дневник – и в этой, и в последующих поездках. В своих записях он главное внимание уделял Черчиллю – что тот делал, что говорил, на что надеялся и рассчитывал. В одной из первых записей он отмечал, что «во время еды премьер-министр говорил, не переставая». Гарриман также приводил прямые цитаты из своих разговоров с Черчиллем. Так, 20 декабря Черчилль сказал: «От США зависит, будет ли эта война долгой или короткой» – и добавил: «Мы не должны недооценивать влияние вступления Америки в войну на народы всего мира. Они теперь будут знать, что конец может быть только один. И мы должны это использовать».

Этими словами Черчилль мог пытаться произвести впечатление на влиятельного американца со связами в Белом доме, но они совпадают со многими его высказываниями еще до Перл-Харбора, в которых он взывал к динамизму «великой Республики» – фраза, которую он часто повторял, – с просьбой произвести решающий перелом в борьбе со странами оси. Черчилль также понимал, что аристократичный, богатый, обладающий обширными связями Гарриман может обеспечить его всем, что было недоступно в Лондоне – от оружия и военного оборудования до предметов личного обихода. Во время этой поездки, в соответствии с записью секретаря Гарримана от 6 января 1942 года, премьер-министр получил «три дюжины шелковых чулок… для раздачи подарков по возвращении». Кроме шелковых чулок, когда британцы отправлялись в обратный путь, Гарриман обеспечил доставку восьми окороков виргинской ветчины Smithfield, на одном из которых была специальная пометка – «для супруги премьер-министра». Во время последующих визитов просьбы о предметах домашнего обихода из Америки только увеличились – даже от сотрудников лондонского офиса премьер-министра.

Клементина Черчилль, во всем значительно отличавшаяся от Элеоноры Рузвельт, прекрасно отдавала себе отчет, чем был занят ее муж в этот рождественский период. Свидетельство их откровенности друг с другом – письма. Еще на корабле он надиктовал послание на девяти страницах, начинающееся словами: «Вчера, в субботу, завершилась самая длинная неделя, которую мне пришлось пережить с начала войны». В этом письме, написанном накануне прибытия, – он начал сочинять его в воскресенье 21 декабря – Черчилль предельно откровенен, в какой-то момент он даже сообщает: «В районе Гибралтара нам удалось отлично уничтожить вражескую подлодку, всего за неделю семь штук. Это рекорд». Закончил письмо он 24 декабря уже в Белом доме: «С момента прибытия у меня не было ни одной свободной минуты, чтобы написать тебе. Все идет хорошо, и мои планы осуществляются. Американцы великолепны в своей широте взглядов». То, что ему потребовалось три дня, чтобы закончить личное письмо, начинавшееся словами «Любимая моя», является доказательством того, насколько он был занят в первые дни в Вашингтоне.

Элеонора Рузвельт, наоборот, вплоть до последнего момента пребывала в неведении о предстоящем визите высшего уровня. Об этом она с некоторым раздражением сообщала в своей популярной газетной колонке «Мой день», опубликованной в канун Рождества. На следующий день после прибытия Черчилля и его свиты в Вашингтон миссис Рузвельт написала в первом же абзаце: «Вчера утром я с опозданием пришла в Управление гражданской обороны, потому что президент, сохранявший таинственность вокруг того, что должно произойти в эти праздничные дни, наконец решил сообщить мне, что вечером к нам приезжают британский премьер-министр мистер Уинстон Черчилль и его сопровождающие. Ему не приходило в голову, что этот приезд потребует некоторой перестановки мебели и подготовки комнат к условиям, привычным для премьер-министра».

И хотя жену, с которой он прожил тридцать шесть лет, о прибытии гостей Рузвельт не известил, Уилсон в своей книге «Специальный агент» пишет, что президент еще «в середине декабря» сообщил ему о приезде Черчилля в Вашингтон. Более того, Генриетта Несбит, домоправительница и, несмотря на свои сомнительные кулинарные умения, главный повар Белого дома, утверждает в своем дневнике, что она узнала о визите раньше Первой леди, «20 декабря, когда была у парикмахера». Ее известил об этом секретарь, который сообщил новость по телефону вместе с довольно странным распоряжением: «Президент вдруг хватился когда-то лежавшей у нас на полу львиной шкуры, которую ему подарил [император Эфиопии] Хайле Селассие и которую я отнесла на хранение в [вашингтонский универмаг] Garfinckel's. Президент хотел, чтобы шкура опять лежала у нас полу, чтобы показать ее мистеру Черчиллю, и распорядился вернуть ее немедленно». Несбит, работавшая с Рузвельтами со времен Гайд-парка, отправилась за «пропахшим нафталином львом» и снова возложила «драгоценную шкуру на пол президентского кабинета».

В конце колонки миссис Рузвельт вновь вернулась к обсуждению визита, о котором она узнала в последнюю минуту. Гость приехал в Белый дом вместе с президентом в 6:50 вечера. Ужин был назначен на 8:45. И хотя в дневнике управляющего Белым домом указано «17 гостей», Первая леди называет только шестерых. «После ужина, – пишет она в заключение, – мужчины собрались в президентском кабинете, дамы же остались немного поговорить друг с другом, после чего разъехались по домам, затем отправили автомобили обратно – дожидаться, пока их мужья освободятся». Разделение мужчин и женщин было обычной (да, сексистской) практикой в те времена. Серьезные обсуждения, считалось тогда, должны вестись только низкими голосами.

Честная и своевольная миссис Рузвельт не боялась критиковать ни своего мужа, ни разделение мужчин и женщин. Ранее, в августе того же года, когда ее муж планировал тайную встречу с Черчиллем в заливе Плашенсия у берегов острова Ньюфаундленд, она столкнулась с такой же ситуацией. В своих мемуарах «Это я помню» она писала: «Мой муж, после многочисленных таинственных консультаций, сообщил мне, что отправляется порыбачить на канал Кейп-Код. Сказал он это с улыбкой, и я поняла, что говорит он мне не то, что на самом деле намеревается делать». Для описания обеих этих ситуаций – и визита в Белый дом, и Атлантической конференции четырьмя месяцами ранее – миссис Рузвельт употребляет слово «таинственный». Со временем, особенно в своих воспоминаниях уже после смерти мужа, в ее мыслях об Уинстоне Черчилле нет уже почти никакой таинственности. На самом деле и у Элеоноры, и у Клементины была, как мы увидим, глубокая затаенная настороженность по отношению к мужьям друг друга, и их мнения добавляют сложностей в любые оценки самих лидеров и в то, насколько откровенно они думали и говорили друг о друге.

В соответствии с дневником управляющего, Рузвельт 23 декабря отправился спать в час ночи. Восемью часами позже президент, премьер-министр и несколько избранных советников начали первую из пяти происходивших в тот вторник встреч – и это не считая совместных обеда и ужина. Черчилль приехал подготовленным. За время путешествия по Атлантике он надиктовал и отредактировал многочастный «меморандум» о будущем войны – так, как оно ему виделось, – и свое представление о стратегии ее ведения. С самого начала он хотел утвердить в глазах нового союзника свой опыт в руководстве боевыми действиями, обретенный в Первой мировой войне и с сентября 1939 года. Он также хотел удостовериться в том, что президент и его окружение (в особенности военные и представители Госдепартамента) понимают план действий, который, как он надеялся, будет принят.

Первая часть подробного меморандума была сосредоточена на «Атлантическом фронте», который, как утверждал Черчилль, заслуживает приоритетного внимания, хотя Америка подверглась нападению со стороны Японии, а не Германии или Италии. В первой части он ставит вопрос о важности Северной Африки, подчеркнув свою мысль курсивом: «Мы должны изо всех сил стараться захватить Французскую Северную Африку, и сейчас самый подходящий момент для нас использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства побуждения и давления на правительство Виши и французские власти в Северной Африке». В книге «Великий альянс» Черчилль пишет, что на первой встрече 22 декабря, еще до оглашения своего меморандума, он «немедленно поставил перед президентом и теми, кого он пригласил на встречу с нами, необходимость англо-американской интервенции в Северную Африку». Вопрос о том, как именно подходить к Северной Африке, обсуждался на нескольких встречах конференции «Аркадия». На самом деле англо-американское вторжение в Марокко и Алжир, произошедшее спустя почти год (в ноябре 1942-го) и получившее название «Операция “Факел”», стало первым крупным участием американской армии – на суше, на море и в воздухе – в европейских и североафриканских военных действиях против нацистов и их союзников. Во всех своих оценках в этой части Черчилль заглядывал на год вперед, предвидя предстоящие сражения. Он понимал, насколько радикально изменится ситуация с вовлечением Америки в войну на его стороне.

В книге «Великий альянс» Черчилль не упоминает, что напечатанная вторая часть его меморандума – это, по сути дела, четвертый документ, которым он заменил свой первый анализ «Тихоокеанского фронта» (все четыре документа можно найти в опубликованном правительством США в 1968 году, спустя четверть века после конференции, сборнике документов «Международные отношения США: конференции в Вашингтоне, 1941–1942, и в Касабланке, 1943»). И вновь, как и при рассмотрении ситуации в Атлантике, первостепенное значение имело то, чего можно ожидать в 1942 году. Двукратный Первый лорд Адмиралтейства, а также признанный историк, подчеркнул свои мысли курсивом:

«Мы не можем получить больше линкоров, чем те, которые сейчас имеются в наличии, на 1942 год, но мы можем и должны получить больше авианосцев. На строительство линкора уходит пять лет, но авианосец можно создать за шесть месяцев. Здесь есть поле для изобретений и изобретательности, подобных тем, которые помогли создать необыкновенные флоты и флотилии, сражавшиеся на реке Миссисипи во время Гражданской войны».

Черчилль часто пользовался своим детальным знанием истории Гражданской войны в Америке, чтобы донести свою точку зрения до американской аудитории.

Заключительная часть аналитического прогноза Черчилля касалась продолжения войны в 1943 году. Он был озабочен «доведением войны до победного конца в разумные сроки» и был конкретен в очертании определенных проектов, включая «наше намерение направить освободительные армии в Европу в 1943 году». Конечно, освобождение Франции – высадка в Нормандии, – получившее название «Операция “Оверлорд”» (overlord – повелитель, владыка), началось только в «День Д», 6 июня 1944 года, и Черчилль в своих военных мемуарах признавал, что «попытка пересечь пролив в 1943 году привела бы к кровавому поражению огромного масштаба, которое оказало бы неизмеримое воздействие на результат войны». Что примечательно в этом меморандуме в целом – на всех его шестнадцати страницах, опубликованных в сборнике «Международные отношения США», – это мастерское владение его автора деталями географии, состава вооруженных сил и планирования. Некоторые суждения – такие как возможность вторжения в западную Францию в 1943 году – оказались нереализуемыми из-за обстоятельств и условий того времени. Документы эти, без грамма снисходительного отношения, смело представляли решительный и целеустремленный военный ум союзнику, который только начинал вступать в глобальную войну. В 1940 году в Соединенных Штатах насчитывалось менее полумиллиона военнослужащих. К концу 1943 года их число превысило девять миллионов, а в 1945 году в американской армии было уже более двенадцати миллионов человек.

В день, когда Черчилль представлял Рузвельту свою далеко идущую оценку, он также знакомился с внутренним устройством Белого дома. Осмотрев по прибытии несколько помещений третьего этажа и опробовав кровати в каждом из них, он отверг предложенную миссис Рузвельт «спальню Линкольна» и остановил свой выбор на самой удобной для себя Розовой спальне (это помещение несколько раз меняло название, теперь это Спальня королевы).

Сержант Грин использовал первый полный день в Вашингтоне для обустройства своего офиса в Белом доме, и его дневник отражает возбуждение и восхищение, которые он испытывал при знакомстве со своим новым обиталищем: «Самое прекрасное место, которое мне когда бы то ни было доводилось видеть, – просто величественно! Снаружи все белое и тянется на сотни и сотни миль (или, по крайней мере, так мне показалось)». Также, с первого же дня визита, главный дворецкий Белого дома Алонцо Филдс, первый афроамериканец в этой должности, ознакомился с распорядком еды и питья Черчилля: «На завтрак я должен был ему принести что-то горячее, что-то холодное, два типа свежих фруктов, кувшин апельсинового сока и чайник ужасно слабого чая. Под «чем-то горячим» подразумевались яйца, бекон или ветчина и тосты. Под «чем-то холодным» – два типа мясной нарезки с английской горчицей и два разных фрукта плюс графинчик шерри. Это был завтрак. За ланчем он пил виски с содовой. За ужином всегда шампанское, а после ужина – бренди. Затем вечером опять виски с содовой». Уже познакомившись с Филдсом поближе, Черчилль попросил дворецкого, обслуживавшего в течение почти четверти века четырех президентов, прийти на его защиту, если кто-то посмеет обвинить его в трезвенности. Очень скоро Филдс усвоил и категорические требования: премьер-министр не выносил свиста или даже разговоров у дверей его покоев. Лондонские правила должны были беспрекословно соблюдаться и в Вашингтоне.

В тот день, 23 декабря, американские и британские газеты начали отдавать свои первые страницы и целые полосы внутри освещению визита, его важности и значению для только что начавшейся для Америки войны. Как и Рузвельт, Черчилль прекрасно понимал ценность публичной дипломатии и умения правильно выглядеть в роли государственного деятеля. За день до того, как премьер-министр и сопровождавшие его восемьдесят пять помощников и советников отправились в плавание в Америку через океан, лорд Галифакс, посол Соединенного Королевства в Соединенных Штатах, предложил держать путешествие в тайне до тех пор, пока премьер-министр со свитой не вернутся обратно в Лондон. Германские подводные лодки в это время прочесывали Атлантический океан, и потопление линкора Duke of York, считал Галифакс, станет для них задачей первоочередной важности. Все военное и политическое руководство Британии будет уничтожено одним ударом. Черчилль отверг предложение посла о тайном саммите – он считал, что широкое освещение его вашингтонского визита имеет свои преимущества.

За годы войны и Черчилль, и Рузвельт научились виртуозно разграничивать ситуации, в которых им для достижения определенных целей предпочтительнее было выступать публично, и ситуации, когда лучше было держать свою деятельность в тайне. Когда Америка только что вступила в войну, а войска союзников сражались на фронтах, премьер-министр хотел, чтобы державы оси и весь мир увидели, что главные лидеры работают вместе. Происходившее сейчас разительно отличалось от того, что происходило раньше. В послании за посланием Рузвельту и неоднократно в своих речах Черчилль добивался вовлеченности и участия Соединенных Штатов, и его тревожило отсутствие столь нужной ему поддержки. Через девять дней после назначения – не избрания – на пост «Первого министра короля» он вручил своему секретарю текст. «Вот вам телеграмма этим чертовым янки, – сказал он. – Отправьте ее немедленно сегодня же».

Когда, как он выразился, «великая Республика стала вовлечена в наше общее дело», его раздражение от остававшихся прежде безрезультатными уговоров ушло. Более того, через три года после смерти Рузвельта и победы в Европе в 1945 году, Черчилль – в отличие от своих отца и сына не очень склонный к романтическим излияниям – признал в разговоре со своим помощником: «Ни один влюбленный никогда не изучал каждый каприз своей возлюбленной так, как я изучал капризы президента Рузвельта». Это пристальное внимание привело премьер-министра в Белый дом и к сложным, полным интриг личным отношениям с президентом, объяснить которые в полной мере не мог никто, даже самые приближенные наблюдатели. На людях они стояли плечом к плечу, занятые общим, всепоглощающим делом, но у каждого из них были в этом деле свои причины и свои цели.

Так, например, Черчилль, при всей своей прозорливости в оценке опасности нацизма в 1930-е годы и коммунистической угрозы после 1945 года, текущие события рассматривал сквозь призму истории – события прошлого освещали для него современность. У Рузвельта же, напротив, одной из самых сильных сторон была сверхъестественная способность заглядывать далеко вперед и видеть важность будущих действий в достижении конкретных желаемых целей. Со временем оба лидера научились понимать образ мышления, действий и разницу подхода друг друга к конкретным ситуациям.

На первой встрече «Военного совета союзников» с участием шестнадцати ведущих представителей Британии и США 23 декабря 1941 года в Белом доме Рузвельт говорил первым. Генерал-лейтенант американской армии Генри Арнольд в своем меморандуме по итогам встречи приводит слова Рузвельта: «“Цель – 1944 год”. Президент заявил, что мы должны планировать вплоть до 1944 года. Основывалось это заявление на том, что к 1944 году мы должны получить результаты запущенного сейчас начала производства танков, самолетов и боеприпасов и что именно с расчетом на это мы должны строить свое планирование». Учитывая, что сказано это было в конце 1941 года и что союзники высадились в западной Франции и начали свое массированное наступление на континенте только в середине 1944 года, раннее предсказание Рузвельта выглядит практически пророческим, в особенности потому, что войну Соединенные Штаты объявили всего двумя неделями ранее.

Первое длительное пребывание Черчилля в Белом доме дало обоим лидерам возможность оценить друг друга так, как это было невозможно сделать во время их предыдущих встреч у берегов Ньюфаундленда. У них было немало общего: аристократическое воспитание, военно-морской опыт, неоспоримые амбиции, политический успех, редкая стойкость, несравненная уверенность в себе, ораторские способности и драматическое чутье. Как писал в своей книге «Черчилль: в ногу с судьбой» Эндрю Робертс, Черчилль еще подростком «сказал своему другу, что спасет Британию от чужеземного завоевания». Рузвельт, по словам его биографа Роберта Далека, лелеял «мечты более грандиозные, чем те, что свойственны подросткам в годы созревания», даже хвастал вскоре после университета, что мечтает пойти по стопам своего шестиюродного брата президента Теодора Рузвельта.

Были, конечно, и разительные отличия, в частности вера Черчилля в благотворность деятельности Британской империи в ее отдаленных колониях с ее архаичными и сомнительными практиками – образ мыслей, который Рузвельт с его антипатией к империализму считал отвратительным. Черчилль также был склонен к прямолинейности в отношениях с другими, в то время как Рузвельт предпочитал улыбчивую осмотрительность. На личном уровне моногамный Черчилль был предан Клементине и регулярно вел с нею доверительные разговоры, в то время как Рузвельт поддерживал более отдаленные рабочие отношения с Элеонорой и получал большое удовольствие от общения с другими женщинами. Однако сразу после Перл-Харбора создание прочного в решении общей задачи и скоординированного подхода альянса стало превалировать над любыми индивидуальными достоинствами или слабостями двух лидеров.

Большую часть своего пребывания в Вашингтоне Черчилль разрывался между частными встречами по вопросам стратегии и публичными мероприятиями с целью донести до людей свое продуманное, рассчитанное на создание нужного имиджа послание. Так, менее чем через день после прибытия Черчилль и Рузвельт провели совместную пресс-конференцию для двухсот репортеров, тема которой звучала как «Транспортировка военной техники и оборудования». Согласно стенограмме Белого дома, президент объяснил «правила», согласно которым «ничего нельзя цитировать», никакая обнародованная в ходе пресс-конференции информация «не может быть приписана» ни одному из ее участников, а заявления «не для публикации» «не подлежат разглашению ни при каких обстоятельствах». Он представил премьер-министра – «мы очень, очень рады видеть его здесь» – и с этого момента вашингтонская четвертая власть в течение двенадцати минут засыпала Черчилля вопросами, притом что самому президенту не был задан ни один.

Во время пресс-конференции «номер 794» (из общего числа 998, проведенных Рузвельтом за годы президентства) собравшиеся в задней части Овального кабинета журналисты с трудом могли рассмотреть сидящего гостя, так что 67-летнему премьер-министру пришлось встать и вскарабкаться на стул, что, согласно стенограмме встречи, «было встречено громкими одобрительными возгласами и аплодисментами». На вопрос: «Господин министр, можете ли вы сказать, когда, по вашему мнению, мы сможем разгромить этих парней?» – Черчилль ответил: «Если мы справимся с этим хорошо, это займет в два раза меньше времени, чем если мы справимся с этим плохо». В зале вновь раздался громкий смех, а отчеты о пресс-конференции появились на первых полосах газет на следующий день, в канун Рождества.

В номере журнала Time от 5 января, поступившем в продажу уже в конце декабря, первые дни «исторического» визита Черчилля получили самое тщательное освещение – даже подробнее материала, посвященного «Человеку года» Франклину Д. Рузвельту (Черчилля журнал признал «Человеком года» годом раньше). Описание гостя, «свалившегося с неба с ошеломительной внезапностью», было основано на тщательном рассмотрении его в ходе пресс-конференции: «Те, кому удалось пробраться в первый ряд, увидели полного мужчину с пухлыми, будто запеченные в тесте яблоки щеками, голубыми глазами под изогнутыми беспокойными бровями, едва заметными прядями песочно-седых волос на лысой розовой макушке и длинной черной сигарой, воинственно выпирающей над бульдожьей челюстью».

Рузвельт на пресс-конференции появился с черной повязкой на рукаве – он все еще носил траур по своей матери Саре, которая скончалась тремя месяцами ранее, 7 сентября, в возрасте 86 лет. 1941 год оказался для него одним из самых насыщенных и трудных в жизни, и то, что журнал Time в третий раз признал его «Человеком года», стало символическим послесловием этого года. 20 января 1941 года Рузвельт вступил в беспрецедентный третий президентский срок; 11 марта он подписал Акт о ленд-лизе, призванный «содействовать обороне Соединенных Штатов» и поддержать военные усилия Великобритании; 4 июня Маргарита (Мисси) Лехэнд, его личный секретарь, фактический начальник штаба и близкая спутница на протяжении многих лет, перенесла тяжелый инсульт; 30 июня была открыта президентская библиотека на территории его родового дома Спрингвуд в Гайд-парке, в штате Нью-Йорк; в августе состоялась «Атлантическая конференция» с Черчиллем, а 7 декабря было совершено трагическое нападение на Перл-Харбор. Важнейшие личные и общественные события вместились в относительно короткий период, и все же, подобно премьер-министру, который в своем «Великом альянсе» признавался: «Не знаю, как я все это пережил», президент по-прежнему шутил с репортерами, с улыбкой заявив в своем вступлении, что его гость «вполне готов принять участие в конференции, потому что у нас есть одна общая черта. Мы любим новый жизненный опыт».

Игривость Черчилля на фоне приведших его в Вашингтон тревожных событий означала, что журналисты выискивали крупицы человечности, чтобы скрасить свои репортажи и обогатить портрет нового гостя. На следующий день после пресс-конференции агентство Associated Press сообщило, что миссис Рузвельт «доверительно» поведала его репортеру о том практически «мальчишеском ликовании», с которым Черчилль отреагировал на принесенные ему на завтрак два яйца-пашот. В Лондоне суровое нормирование продуктов позволяло британцам лишь одно яйцо в неделю. От рассказа о завтраке Первая леди перешла к сочувствию премьер-министру в том, что он не может быть с семьей в эти рождественские дни. «Праздники и рабочие дни – это одно и то же, – повторила она его слова. – Пока война не закончится, в мыслях у нас нет ничего, кроме работы». Одна небольшая статья позволила читателям ближе познакомиться с Черчиллем как с «человеком», так и с военным лидером.

Из-за статей, которые преследовали чисто человеческий интерес к Черчиллю, – фоторепортеры увлеченно снимали его в саду Белого дома в его «костюме сирены», цельном комбинезоне, в котором он стал появляться во время лондонского Блица и который продолжал носить ради удобства и в последующие годы, – даже трезвые и сдержанные комментарии все чаще стали звучать несколько льстиво. Для многих американцев Черчилль был символом непокорности и стойкости в борьбе против врагов свободы и демократии, человеком – с учетом новых обстоятельств, – достойным восхищения. Мужественно преодолев опасность на пути в Соединенные Штаты, он олицетворял черты характера, которым американцы искренне аплодировали. На следующее утро после его приезда редакционная статья New York Times приветствовала его журналистским салютом, подобным залпу из двадцати одного орудия. Так называемая «Серая леди»² не жалела красок в своих формулировках: «Из глубины сердца страна приветствует Уинстона Черчилля. Он приехал к нам в момент великого кризиса, когда демократия – его и наша – борются за выживание. Мы жмем ему руку и говорим: “Перед нами не только человек добра, великий человек. Это сын, вернувшийся на землю своей матери. Это солдат, марширующий под нашим флагом”».

Стенограмма пресс-конференции 23 декабря – один из немногих документов, официально зафиксировавших то, что в совместном выступлении говорили Черчилль и Рузвельт. В книге «Великий альянс» Черчилль сразу после описания прибытия в Вашингтон откровенно и не без хвастовства подробно рассказывает о времени, которое они проводили вместе на встречах, мероприятиях, во время коктейлей, обедов, ужинов и спонтанных бесед в жилых помещениях Белого дома. Перечисление это создает ощущение личной близости, только усиленной проживанием под одной крышей: «Поскольку мы оба, по необходимости или по привычке, часто вынуждены были работать в постели, он приходил ко мне, когда чувствовал к этому желание или потребность, и к тому же побуждал и меня». В хранящихся в Президентской библиотеке Рузвельта записях жившего в Белом доме ближайшего помощника президента Гарри Гопкинса перечислены одиннадцать обедов и десять ужинов (между 23 декабря и 14 января), когда он «обедал и ужинал с президентом и премьер-министром».

Книга Черчилля – сочетание истории и мемуаров – неоценимый источник, дающий взгляд изнутри участника этой конференции, как и других, последовавших за нею. Каждое слово в ней, однако, пропитано его личным восприятием и тем, как он хочет предстать перед читателем – и перед историей. Как он говорил спустя несколько лет, в 1948 году, выступая в Палате общин, при работе над шеститомной «Второй мировой войной» он хотел «оставить прошлое истории, в особенности потому, что эту историю я предполагаю написать сам». Да, взгляд его субъективен и односторонен, да, временами он грешит фактическими неточностями, но это единственный доступный нам подробный рассказ о событиях того времени. В сборнике «Международные отношения Соединенных Штатов: конференции в Вашингтоне, 1941–1943, и в Касабланке, 1943» удручающе часто встречается оговорка: «Официальная стенограмма этой встречи не найдена».

Некоторая ирония американской истории состоит в том, что Франклин Рузвельт – единственный обитатель Белого дома, начавший создавать Президентскую библиотеку, еще будучи на посту. Именно он также подписал в 1934 году законодательный акт об учреждении Национального архива. Президент осознавал ценность сохранения прошлого и целенаправленного собирательства: в течение своей жизни он коллекционировал марки, книги, модели кораблей и другие предметы. Но он не стремился оставить письменный документальный след от своих встреч и переговоров. В разговоре главная ценность – произнесенное слово, и потому столь важен для нас составленный Уорреном Кимбаллом трехтомный сборник «Черчилль и Рузвельт. Полная переписка», включающий в себя 1161 письмо Черчилля и 788 писем Рузвельта, – настоящая сокровищница, позволяющая проникнуть в глубину их отношений, их мыслей и их деятельности. Тот факт, что Черчилль написал на 373 письма больше, чем Рузвельт, говорит сам за себя. Он не уставал выступать с предложениями и отстаивать свои идеи, зачастую не получая ответа. Будучи неутомимым в продвижении своих идей и планов, премьер-министр никогда не прекращал попыток переманить президента на свою сторону.

В том, каким образом они работали, Черчилль и Рузвельт были почти полной противоположностью друг другу. Как отмечает в своей книге «Военное руководство Черчилля» Мартин Гилберт, «не было, наверное, ни одного дня во время войны, когда Черчилль не надиктовывал бы тому или иному из своих преданных сотрудников секретариата. Еще в самом начале своего премьерства он решил, что каждое исходящее от него указание, предложение или критика, а также все ответы, которые он получал, должны быть письменными». Надиктованные тексты распечатывались на машинке. Служило это двум целям: непосредственная – коммуникация или подготовка речи к выступлению и более долгосрочная – сохранение для последующего использования в статьях или книгах.