Kitobni o'qish: «Мастер Баллантрэ»

(The Master of Ballantrae: A Winter's Tale, 1889)

* * *

Предисловие к русскому переводу

Несмотря на то, что настоящий роман скорее может быть назван бытовым, чем историческим, мы считаем нужным посвятить несколько слов тем событиям, на фоне которых развертывается драма родовитого шотландского дома.

Чарльз Эдуард Стюарт (принц Чарли), внук низложенного короля Иакова II, мечтал о завоевании английской короны для своего отца. В 1744 году он отправился во Францию, надеясь встретить могучую поддержку со стороны Людовика XV. Но он обманулся в этих ожиданиях. Тем не менее он в 1745 году высадился на шотландском берегу, собрал вокруг себя значительное число приверженцев, вступил в Эдинбург, разбил неприятеля при Престон-Пансе и проник в Англию вплоть до города Дерби (в двух днях пути от Лондона). Но нерешительность и недисциплинированность шотландцев принудили его к отступлению. Вернувшись в Шотландию, он выиграл сражение при Фолкирке, но был сам наголову разбит при Куллодене (1746). Лишившись армии, он должен был некоторое время скрываться, и лишь с большими опасностями ему удалось бежать во Францию. Так закончилась карьера «принца Чарли», если не считать еще двух его тайных, но совершенно безуспешных поездок в Англию – в 1753 и 1761 годах.

Роман «Мастер Баллантрэ» был начат в 1888 году в Америке и окончен через полтора года после скитаний по морю, в приморском местечке Вайкики, близ Гонолулу. Обстоятельства, при которых написана эта повесть, путевые переживания автора заметно отразились и на ходе рассказа: мы видим ту же частую смену картин, тот же быстрый перенос действия из одной части света в другую… И все это связано такой захватывающей фабулой, что история «Двух братьев» не уступает «Острову Сокровищ».

Помимо глубокой драматичности сюжета, роман интересен и обрисовкой характеров. По отзыву Конан Дойля, в этой повести мы встречаем «тщательно отделанный и тонко начерченный образ героини – мисс Алисон, – характер которой, взятый в целом, со всеми его недостатками, поразительно правдив и оригинален. Мужские персонажи тоже обрисованы сильнее и ярче, чем в предыдущих произведениях Стивенсона».

СЭРУ ПЕРСИ ФЛОРЕНСУ И ЛЕДИ ШЕЛЛИ

В этом рассказе говорится о событиях, происходивших в течение многих лет, и о путешествиях по далеким странам. В силу различных обстоятельств, рассказчик начал его в одной стране, а продолжал и окончил в другой. Рассказчику приходилось много раз бывать на море. И вот в то время, как он сидел на палубе корабля и слушал, как волны беспрерывно шумели, он думал о том, как ему лучше описать все, что он слышал о двух братьях Дьюри-Деррисдир, о их ужасной вражде, как ему яснее представить зал в доме лорда Деррисдира, аллею из кустарников, и как ему лучше разработать ту тему, которую ему дал Маккеллар. Он переставал думать об этом только тогда, когда его настигала буря. Надеюсь, что рассказ этот заинтересует вас, сэр Перси, и подобных вам любителей морских путешествий, как вы.

И вот я посылаю вам рассказ, написанный в тропическом краю, на острове, лежащем приблизительно на расстоянии десяти тысяч миль от Боскомб-Чайна и Манора. Я посвящаю вам эту книгу, и в то время, как пишу вам, я ясно представляю себе голоса и лица моих дорогих друзей.

Одним словом, вы любитель моря, и я также. Пусть ваши сигнальные буквы будут Б. Р. Д., а мои Р. Л. С.

Вайкики, май, 17, 1889.

Предисловие

¹

Будучи застарелым, решительным изгнанником, издатель последующих страниц вновь посетил город, который он торжественно считает своей родиной. Нет ничего тягостнее или, пожалуй, спасительнее такого посещения. На чужбине человек всегда будет нечаянным гостем и возбуждает больше внимания, нежели ожидал, а в родном городе, наоборот, он изумляется, что его так равнодушно принимают. На чужбине ему отрадно видеть привлекательные лица, встречать возможных друзей. А у себя он бродит по длинным улицам с мукою в сердце, потому что не видит ни лиц, ни друзей. В чужом месте он развлекается новизной, а здесь его мучит отсутствие старого, былого. В чужом месте он доволен собой, таким, каким он есть, а у себя на родине его поражает одинаковое сожаление о том, чем он когда-то был, и о том, чем он надеялся быть.

Все это смутно думалось ему, когда он в последний раз ехал со станции, чувствовал он это и в то время, когда остановился у дверей друга своего Джонстона Томсона, у которого намеревался погостить. Его сердечно приветствовали. Лицо друга не показалось ему очень изменившимся. Вспомнили старые дни, посмеялись. Когда спустя несколько минут оба они уселись лицом к лицу и осушили до дна стаканы за прошлое, он был уже почти утешен, он почти забыл два своих непростительных греха – и тот, что он покинул родной город, и тот, что вернулся в него.

– А ведь я для вас кое-что припас, – сказал мистер Томсон. – Мне хотелось почтить ваш приезд, потому что вместе с вами вернулась моя молодость, друг мой! Вернулась, правда, в несколько потрепанном и подержанном виде, но что делать! Это все, что от нее осталось!

– Что-нибудь все же лучше, чем ничего, – сказал издатель. – Но что такое, вы говорите, припасли для меня?

– Сейчас скажу, – ответил мистер Томсон. – Судьба послала мне в руки, как раз к вашему приезду, кое-что, могущее послужить нам вроде десерта. Но это – тайна!

– Тайна? – повторил я.

– Да, – сказал он, – тайна. Может быть, сущий вздор, а может быть и нечто. Но во всяком случае тайна, потому что этого не видел ни единый человеческий глаз, вот уже почти сто лет. Вещь деликатная, потому что тут дело идет о титулованном роде. Несомненно также, что эта вещь и не лишена мелодраматичности, потому что связана со смертью, – так гласит надпись.

– В жизни своей не слыхивал более темного и более многообещающего вступления! – заметил собеседник. – Но в чем же дело?

– Вы помните моего предшественника, старого Питера Мак Брейра, и чем он занимался?

– Помню хорошо. Он на меня взглянуть не мог без муки порицания, а никакой муки он вообще не выносил, чтоб не выдать ее. Он был для меня человеком, полным исторического интереса, только этот интерес так и ушел от меня.

– Он ушел от нас, так мы пойдем за ним, – сказал мистер Томсон. – Смею сказать, что старый Питер знал об этом так же мало, как я. Как видите, я унаследовал чудовищную кучу старых судебных дел и старых жестянок, частью от самого Питера, частью от его отца, Джона, основателя их династии, бывшего в свое время великим человеком. В числе прочего мне достались и бумаги Деррисдиров.

– Деррисдиров! – вскричал я. – Милый мой, это должно быть ужасно занимательно! Ведь один из них был замешан в делах 1745 года. Тут как-то припутался даже сам дьявол, вы можете найти об этом заметку в «Воспоминаниях» Лоу, если не ошибаюсь. Тут совершилась какая-то невыясненная трагедия, не знаю, что именно, только позднее, около ста лет тому назад…

– Нет, больше ста лет, – сказал мистер Томсон, – в 1783 году.

– Вы откуда это узнали? Тут замешана чья-то смерть…

– Да, плачевная смерть лорда Деррисдира и его брата, мастера Баллантрэ (замешанного в беспорядках), – сказал мистер Томсон. – Так, что ли?

– По правде сказать, – отвечал я, – я имею об этом смутные сведения, почерпнутые из разных воспоминаний, слышал кое-какие, еще более смутные, предания от своего дяди, которого вы, кажется, знаете. Дядя, когда был маленьким, жил по соседству с Сент-Брайдом. Он рассказывал мне о какой-то запертой и заросшей травой аллее, о больших, никогда не отпираемых воротах; последний лорд и его сестра, старая девица, жили в задних частях дома, это была спокойная, тихая, бедствующая пара, о которой в окрестностях рассказывали разные ужасы.

– Так, – сказал мистер Томсон. – Последний лорд Генри Грем Дьюри умер в 1820 году, его сестра мисс Катерина Дьюри – в 1827 году. Вот что мне известно, а судя по тому, что мне удалось узнать за последнее время, это были люди скромные, тихие и небогатые. Говоря по правде, меня и натолкнуло письмо лорда на розыски того пакета, который мы вскроем сегодня вечером. Некоторые бумаги не удалось отыскать, он писал об этом Джеку М'Брейру, высказывая догадку, что они могли быть сложены и запечатаны отдельно мистером Маккелларом. М'Брейр ответил, что бумаги, о которых шла речь, все были в руках Маккеллара и все имели повествовательный характер, сколько было известно ему, М'Брейру. «Кроме того, – писал он, – я связан обещанием не вскрывать их до 1889 года». Можете себе представить, как все заинтересовало и подстрекнуло меня. Я перерыл все бумаги М'Брейра и отыскал-таки этот пакет который хочу вам показать.

В курильне, куда отвел меня мой хозяин, я увидал пакет, под несколькими печатями, заделанный в толстую бумагу, на котором была надпись:

«Бумаги, относящиеся к жизни и плачевной кончине покойного лорда Деррисдира и его старшего брата Джемса, обычно называвшегося мастером Баллантрэ, замешанного в возмущении, вверенные Джону М'Брейру, живущему в Лаунмаркете, в Эдинбурге, сего 20 сентября 1789 года, дабы он содержал их в тайне до истечения полного столетия, то есть до 20 сентября 1889 года, составленные и писанные мной, Эфраимом Маккелларом, за сорок лет перед сим бывшим управляющим владениями лорда».

Мистер Томсон человек женатый, и потому я не хочу говорить, сколько часов пробило, когда мы дочитали последнюю из нижеследующих страниц. Но я приведу слова, которыми мы потом обменялись.

– Вот вам и готовая повесть, – сказал мистер Томсон. – Вам остается только лишь написать сценарий, развить характеры, да улучшить стиль.

– Дорогой мой, – ответил я, – вот три вещи, которые я скорее умру, чем совершу. Это будет опубликовано как есть.

– Но ведь это чересчур уж просто, – заметил мистер Томсон.

– Нет ничего благороднее простоты, – возразил я, – и, пожалуй, нет ничего занимательнее. Я желал бы, чтобы и вся литература и все писатели были таковы.

– Ну, хорошо, хорошо, посмотрим, – сказал мистер Томсон.

Джонстон Томсон, W. S.² – это мистер Бакстер, впоследствии бывший душеприказчиком автора, которому Стивенсон часто писал. Описанная сцена и происходила в его доме, в Эдинбурге, Ротзейская площадь, № 7.

Глава I
Перечень событий, происшедших во время странствования мастера³ Баллантрэ

Так как мне известно, что события, о которых в этой главе пойдет речь, давно уже интересовали весьма многих лиц, то я вполне уверен, что подробное описание их доставит публике удовольствие, потому что оно удовлетворит ее любопытство. Дело в том, что я в продолжение многих лет жил в семействе лорда Деррисдира и могу с уверенностью сказать, что на свете нет ни одного человека, который мог бы рассказать так достоверно и правдиво о всех похождениях мастера Баллантрэ, старшего сына лорда, как я. Я близко знал его, мне известны такие похождения, о которых никому, кроме меня, не известно, у меня в руках есть письменные доказательства того, что я говорю правду, я путешествовал с ним, когда он совершал свое последнее путешествие по морю, и когда, кроме меня, почти никого с ним не было; я участвовал в одном из зимних путешествий, о которых составилось столько различных преданий, и молва о которых разнеслась далеко за пределы отечества, и я же был свидетелем смерти этого человека. А что касается моего покойного лорда Деррисдира, то я служил ему около двадцати лет, искренно любил его, и чем дольше я с ним жил, тем больше я о нем заботился.

Ввиду всего этого я считаю не лишним дать верные сведения о близком мне семействе; мне кажется, что, делая это, я исполняю обязанность, которую я должен исполнить в память о милорде, и мне думается, что мои старые годы протекут еще более спокойно и моя старая голова будет отдыхать еще с большим удовольствием на подушке, если я исполню задачу, которую я себе задал.

Семейство Дьюри-Деррисдир-Баллантрэ было знатное шотландское семейство старинного рода, существовавшее еще со времен Давида I и жившее на юго-западе Шотландии. Что Деррисдиры принадлежали к старинному роду, видно из того, что о них сложилась молва, будто они сломали на своем веку не одно копье. Фамилия Деррисдир часто встречается в различных старинных рассказах, о них упоминает также Томас Эрсильдунский. В точности я не могу определить, кто и когда написал о них следующие строки, но я сам читал их. Вот они:

 
Жили-были два брата Дьюри-Деррисдир,
Один шел пешком, а другой ездил верхом,
Но когда они были раздражены,
То ни груму, ни жене не было покоя.
 

О подвигах Деррисдиров сложились всевозможные повести, но для нас, современных людей, эти подвиги кажутся довольно дикими и не особенно похвальными. От воинственных стремлений, которыми мужской элемент Деррисдиров был проникнут, семейный быт их сильно страдал. Но я не стану об этом распространяться, а прямо перейду к событиям, совершившимся в 1745 году, к тому памятному году, в котором трагедия, разыгравшаяся в семействе Деррисдиров, получила свое начало.

В то время в поместье Деррисдир-Баллантрэ, недалеко от города С.-Брайда на берегу Сольвея, жило семейство, состоявшее из четырех лиц. Поместье это один из лордов Дьюри-Деррисдир получил в подарок от короля еще во времена Реформации.

Старый лорд Деррисдир, хотя и не был особенно стар годами, был человек болезненный, поэтому он постоянно в теплом домашнем костюме просиживал у камина в продолжение всего дня, почти ни с кем не разговаривал, но зато, когда это случалось, не произносил ни одного слова неправды. Он много читал, так как очень любил читать. Слыл он за человека хитрого, хотя на самом деле он был гораздо меньше хитер, чем люди воображали.

Мастер Дьюри-Деррисдир-Баллантрэ, сын лорда, унаследовал от отца любовь к чтению серьезных книг, а кроме того, еще и многие другие черты характера, но все они развились у него в более дурную сторону. Отца считали хитрым человеком, потому что он никогда резко не высказывался, у сына же эта сдержанность перешла в лицемерие. Образ жизни он вел довольно бурный: далеко за полночь просиживал за вином и за картами, ухаживал за всеми хорошенькими поселянками и слыл за отчаянного ловеласа. Вследствие этого у него часто бывали неприятности, то и дело то с тем, то с другим завязывалась ссора. Но от всех неприятностей он очень ловко избавлялся и, несмотря на все свои проделки, всегда выходил сухим из воды. Таким образом действий он нажил себе весьма многих недоброжелателей, но находились и такие люди, которые не завидовали его счастью и, напротив, предсказывали ему блестящую будущность, когда он сделается старше и станет человеком более солидным.

Один раз он, как мне говорили, запятнал свое имя чрезвычайно грязным поступком, но дело это замяли. Происшествие это случилось раньше, чем я приехал в поместье Деррисдир, и факт этот до такой степени исковеркали, что я не решаюсь писать о нем, так как боюсь написать неправду. Если Джемс Баллантрэ действительно совершил этот поступок, то для такого молодого человека, каким он был в то время, это чрезвычайно позорный поступок, если же это неправда, то это непростительная клевета. Весьма возможно, что в том, что рассказывали, была известная доля правды, так как Джемс любил хвастаться своими успехами, и наверно, кто-нибудь, воспользовавшись случаем, заставил его на деле доказать, насколько он счастлив, тем более, что о нем ходила молва как о человеке, против которого трудно устоять.

Третье лицо, жившее в доме лорда Деррисдира, был молодой человек, двадцати четырех лет, младший сын лорда Деррисдира, мистер Генри. Он не отличался ни особенно дурным, ни особенно хорошим характером, а был человеком как все люди. О нем очень мало говорили. Всем было известно, что он был большой любитель удить рыбу (этим спортом он часто и долго занимался), что он был хорошим ветеринаром и, несмотря на то, что был еще так молод, управлял имением отца. Как трудно ему было управлять им при отношениях, существовавших между ним и его родными, это только мне одному известно, так же точно, как только я один знаю, как несправедливо судили о нем, называя его тираном и негодяем.

Четвертое лицо, жившее в доме старика-лорда, была мисс Алисон Грем, близкая родственница лорда, сирота и наследница большого состояния, которое отец ее приобрел посредством торговли.

Деньгами мисс Алисон распоряжался старик-лорд и употреблял их на нужды своего поместья, так как поместье было заложено и на постепенный выкуп его требовались деньги. Лорд поступал таким образом с согласия своей родственницы, которая, как было условлено, должна была сделаться женой Джемса. Она с удовольствием дала слово выйти за него замуж, но насколько он был счастлив при мысли о женитьбе на ней – это другой вопрос.

Мисс Алисон была мила собой, умна, порою даже остроумна и своевольна. Так как жена лорда давно умерла, а у него никогда не было дочери, то мисс Алисон выросла в доме своего родственника без всякого женского присмотра и делала, что хотела.

Четыре члена этой семьи были совершенно неожиданно всполошены вестью о том, что принц Чарли высадился у берегов Шотландии. Милорд, как человек, ценящий покой, был того мнения, что сыновьям нечего торопиться идти сражаться.

Мисс Алисон была другого мнения, ей казалось романтичным идти на войну, и Джемс (что случалось с ним не очень часто) был одного мнения с ней. Его заинтересовало отважное предприятие, он, очевидно, рассчитывал приобрести славу, а также и средства для того, чтобы расплатиться с кредиторами, которых у него было немало.

Что касается мистера Генри, то он молчал и высказал свое мнение только после того, как лорд Джемс и мисс Алисон перестали спорить. Эти три человека спорили в продолжение целого дня, раньше чем прийти к какому-либо соглашению, и в конце концов решили, что один из сыновей должен отправиться воевать за короля Джемса⁴, в то время как другой останется дома с отцом, чтобы не стать в дурные отношения с королем Джорджем.

По всей вероятности, мысль эта принадлежала старику-лорду, и насколько мне известно, многие семьи поступили в то время таким же образом, как решил лорд.

Но один спор кончился, а другой начался. Дело в том, что лорд, мисс Алисой и мистер Генри, все были того мнения, что старший сын должен остаться дома, а младший должен отправиться на войну, но мастер Баллантрэ ни под каким видом не соглашался оставаться дома, его беспокойный характер и его тщеславие не давали ему покоя. Милорд просил его, мисс Алисон плакала, мистер Генри ясно излагал ему, почему ему следует остаться дома – все напрасно.

– Обязанность прямого наследника поместья Деррисдир ехать верхом, рядом с королем, – сказал Джемс.

– Если бы ты действительно вел себя как наследник, это другого рода дело, – сказал мистер Генри. – Но что ты делаешь? Чем ты занимаешься? Ты плутуешь только в картах, и больше ничего.

– Мы будем охранять замок Деррисдиров, Генри, не правда ли? – сказал отец.

– И вот еще что, Джемс, – прибавил мистер Генри, – если я отправлюсь в поход и принц будет победителем, то мне удастся примирить тебя с королем Джемсом. А если ты отправишься в поход, и та сторона, к которой ты будешь принадлежать, проиграет, то ты обязан поделиться со мной и правами, и титулом. Ну, а кем я буду в таком случае?

– Лордом Деррисдиром, – сказал старший брат, – ручаюсь тебе за это.

– Я не согласен играть в такую серьезную игру! – закричал мистер Генри. – Я вовсе не желаю быть в таком дурацком положении, в каком ни один человек, имеющий хоть каплю смысла в голове, не пожелает долго оставаться. Что я буду представлять из себя? Ни рыба, ни мясо. – Он с минуту помолчал, а затем сказал то, что он, быть может, в другое время не решился бы выговорить: – Ты любимец отца… твоя обязанность оставаться с ним.

– Ба, – сказал мастер Баллантрэ, – ты говоришь это из зависти, больше ничего. Я – любимец! Быть может, ты желаешь подставить мне ножку, Иаков?

Слово «Иаков» он произнес каким-то особенно насмешливым тоном.

Мистер Генри повернулся и, ничего не ответив, прошелся несколько раз по комнате. Он обладал удивительным искусством молчать, когда это требовалось. Но вдруг он сразу остановился перед мистером Джемсом и сказал:

– Я младший сын, и мне следовало бы идти, а между тем будущий владелец поместья говорит: «Я иду». Как же нам быть? Что ты скажешь мне на это, мой братец?

– Я скажу тебе, Гарри, вот что. Когда двое упрямых людей спорят, то есть только два способа разрешить их спор: начать драться, чего мы, надеюсь, делать не будем, или же бросить жребий. Вот гинея. Решай, какая твоя сторона, лицевая или оборотная.

– Отлично, если лицевая сторона будет наверху, то я иду в поход, если же оборотная будет наверху, я остаюсь дома.

Монета была брошена, и оборотная сторона оказалась наверху.

– Вот это тебе хороший урок, Иаков, – сказал мастер Баллантрэ.

– Очень жаль, что так случилось, – ответил мистер Генри и выбежал из комнаты.

В то же время мисс Алисон взяла монету, которая решила спор братьев и, рассердившись на нее за то, что она опрокинулась не так, как она, мисс Алисон, этого желала, выбросила ее за окно.

– Если бы ты любил меня так сильно, как я люблю тебя, то остался бы дома! – закричала мисс Алисон, подходя к Джемсу.

– Я не могу любить тебя сильнее своей чести, – ответил мастер Баллантрэ.

– О, у тебя нет сердца, – воскликнула она, – и пусть тебя убивают, мне все равно!

С этими словами она, заливаясь слезами, выбежала из зала и отправилась к себе в комнату.

Мастер Баллантрэ остался вполне равнодушным к этому порыву горя, и когда молодая девушка выбежала из комнаты, он, сделав насмешливую гримасу, обратился к своему отцу и сказал:

– Мне кажется, что это будет не жена, а какой-то домашний черт.

– Нет, не она черт, а ты! – закричал отец. – Ты огорчаешь меня, тогда как ты отлично знаешь, что ты мой любимец. Хотя мне и стыдно признаться в том, что я несправедлив, но я не могу этого отрицать. И, несмотря на всю мою любовь к тебе, ты с самого дня твоего рождения доставлял мне лишь одни неприятности, ты ни разу не порадовал меня, ни разу, ни разу, – повторил он еще в третий раз.

Не знаю, что привело милорда в такое волнение, легкомыслие и непослушание старшего сына или же упрек младшего относительно того преимущества, которое отец давал старшему, но только старик был в страшном волнении. Мне думается, что главной причиной этого волнения был именно вполне заслуженный упрек, который ему косвенно сделал его младший сын, потому что с этого дня милорд начал относиться к мистеру Генри гораздо лучше.

Рассорившись со всеми членами своей семьи, мастер Баллантрэ отправился в поход. Ему с трудом удалось набрать двенадцать молодых людей, все это были сыновья ленников, согласившихся ему сопутствовать. Все они были навеселе в то время, как они отправлялись в поход, и поднимаясь на холмы верхом на лошадях, пели и орали во всю глотку. У каждого из молодых людей на шляпе была вышита белая кокарда.

Со стороны молодых людей решиться в таком ничтожном количестве отправиться в поход было прямо-таки безумием. Это было тем более безрассудно, что как раз в то время, когда они скакали по холмам, корабль королевского флота с развевавшимся на нем флагом вошел в залив. Большая лодка могла бы легко доставить всех этих молодых людей на корабль.

На следующий день после обеда, дав мастеру Баллантрэ возможность проехать известное пространство, мистер Генри также сел на лошадь и отправился к королю Джорджу, чтобы предложить ему свои услуги и передать письмо от отца.

Мисс Алисон заперлась в своей комнате и по целым дням сидела там и плакала. Единственное, чем она развлекалась, это тем, что вышивала кокарду на шляпе Джемса, и кокарда, как говорил мне Джон Поль, была совсем мокрая от слез, когда он, по ее поручению, снес ее вниз, в комнату Джемса.

Мистер Генри исполнил поручение, которое дал ему отец, но чем его миссия кончилась, это мне неизвестно, знаю только, что старик-отец по-прежнему сидел у камина и что он получил какое-то письмо от важного лица. Младший сын был теперь дома. Старшему сыну отец не писал. Тот, в свою очередь, был также не особенно к отцу внимателен.

Мисс Алисон посылала к нему с письмами одного гонца за другим, но не думаю, чтобы она получила от него хоть один ответ.

Она послала как-то с письмом к нему Макконоки, в то время, когда мастер Баллантрэ со своим отрядом добровольцев стоял перед Карлейлем. Макконоки подъехал к Джемсу как раз в то время, когда тот рядом с принцем ехал на коне. Он, по-видимому, пользовался большим расположением принца, потому что тот разговаривал с ним очень милостиво.

Мастер Баллантрэ, как рассказывал мне Макконоки, взял письмо, распечатал его, прочитал, сделал такое движение ртом, как будто он хотел свистнуть, и положил егоза пояс, откуда оно в то время, как лошадь сделала скачок, выскользнуло и упало на землю. Макконоки поднял его и положил его в карман. Я сам видел у него в руках это письмо.

В Деррисдир о мастере Баллантрэ приходили с разных сторон очень странные вести. Из того, что мы слышали о нем, мы могли заключить только одно, что мастер Джемс был в очень хороших отношениях с принцем, он ухаживал за ним и прямо-таки унижался перед ним. Подобное поведение такого гордого и надменного человека как Джемс, было крайне удивительно. Ходили толки, будто мастер Баллантрэ заискивает перед ирландцами. Сэр Томас Сюлливан, полковник Бурке и многие другие были его друзьями. И все это были ирландцы.

Действуя таким образом, Баллантрэ потерял расположение своих соотечественников. Во всех интригах против лорда Джорджа он принимал участие, поступал всегда так, как ему казалось удобным, невзирая на то, какие от этого могли произойти последствия, лишь бы принц оставался этим доволен, хорошо ли, дурно ли было то, что от него требовал принц; он все исполнял и находил все прекрасным и наподобие того, как он действовал в частной жизни, он действовал и тут во время военного похода: он жертвовал всем и всеми ради личной выгоды. Дрался он чрезвычайно храбро, в трусости его никто не мог упрекнуть.

Следующие известия, после известий из Карлейля, пришли из Куллодена. Известие это в Деррисдир принес один из сыновей ленников, отправившихся в поход вместе с Джемсом, и, как он уверял, единственный, оставшийся из них в живых.

Вследствие какой-то несчастной случайности Джон Поль и Макконоки в то утро, когда пришло известие, нашли в кусте остролиста ту гинею, которая, по мнению мисс Алисон, была причиной всего ее несчастья. Они в этот день, как выражалась прислуга в Деррисдире, «выходили за забор», и, по всей вероятности, они, найдя гинею, потеряли рассудок, потому что Джон Поль, вернувшись домой, не мог ничего глупее и хуже придумать, как вбежать опрометью в зал, где члены семейства сидели за столом, и закричать:

– Я сию минуту разговаривал с Тэмом Макморландом, отправившимся с мастером Баллантрэ в поход, и он сообщил мне, что за исключением его все убиты.

С минуту в комнате царило гробовое молчание, никто не решался первый произнести слово. Мистер Генри провел рукой по лбу, мисс Алисон закрыла лицо руками, а старик-лорд побледнел как мертвец.

– У меня теперь только один сын, – сказал он наконец, – и Генри, скажу тебе откровенно, что тот, который остался в живых, лучший из них.

Со стороны лорда было довольно странно сделать Генри в такую минуту подобное признание, но старик никак не мог забыть упрек, который относительно старшего брата сделал ему его младший сын, а так как он чувствовал за собой некоторую вину, то он надеялся на то, что он, похвалив Генри, несколько загладит свою вину.

Мисс Алисон, к удивлению присутствующих, ни с того, ни с сего набросилась сначала на старика-лорда, упрекая его за произнесенные им только что слова, затем на мистера Генри за то, что он относится так спокойно к известию о том, что брат его убит, а в заключение засыпала саму себя упреками за то, что она поссорилась с Джемсом накануне его отъезда. Она ломала свои руки, кричала, звала Джемса по имени и ясно выказывала свою любовь к умершему, так что вся прислуга, глядя на нее, приходила в изумление.

Мистер Генри встал и ухватился рукой за спинку своего стула. Теперь он был бледен как полотно.

– Ага, – вскрикнул он вдруг, – я, стало быть, не ошибся, что вы его любили!

– Слава Богу! Весь свет знал об этом! – закричала мисс Алисон и, не спуская глаз с мистера Генри, сказала: – Но вот чего никто другой, кроме меня, не знает, так это то, что вы в вашем сердце соперничали с ним.

– Да, одному Богу это известно, – сказал мистер Генри и с сердцем добавил: – Вы и я, мы оба любили напрасно.

После только что описанного печального события прошло довольно много времени. Все в доме шло своим обыкновенным порядком, ни в чем не было заметно перемены, за исключением того, что прежде за обеденным столом сидело четыре человека, а теперь сидело только трое.

Так как деньги мисс Алисон были лорду необходимы, то вскоре после того, как он получил известие о смерти старшего сына, он задался мыслью женить на ней младшего. Сидя у камина и перелистывая какую-нибудь латинскую книгу, он изо дня в день беседовал с мисс Алисон о мистере Генри и смотрел на нее так ласково, что на него самого приятно было смотреть. Когда она плакала, он утешал ее и разговаривал с ней о печальных событиях, которые происходили с ним во времена его молодости; когда она начинала сердиться и кричать, он делал вид, будто собирается читать, и действительно углублялся в чтение, предварительно, впрочем, извинившись перед ней за то, что он позволяет себе при ней читать; когда она предлагала ему в подарок свои деньги, как она делала это часто, он отказывался и старался доказать ей, что если бы даже он согласился на это, мистер Генри никогда не примет от нее этих денег, так как он слишком горд. Его любимая фраза была: non vi sed saepe cadendo, и его спокойствие и вместе с тем систематическое преследование намеченной себе цели привели к известным результатам: молодая девушка делалась откровеннее, менее сдержанна и поддавалась влиянию своего родственника. Это было вполне естественно, так как он с самого детства заменял ей отца и мать, и поэтому не мудрено, что она питала к нему расположение. Так как в жилах ее также текла кровь Дьюри-Деррисдиров, то неудивительно, что она готова была пожертвовать большей частью своего состояния для того, чтобы поместье Деррисдир достигло своего прежнего блеска. Она делала со своей стороны все, что могла, чтобы поместье это процветало: сколько бы ни требовалось денег, она никогда не отказывала в них. Не думаю, однако, чтобы самопожертвование ее дошло до того, что она решилась бы выйти замуж за моего бедного патрона, мистера Генри, если бы, как это ни странно, она не принуждена была сделать это ради того, чтобы помочь ему приобрести популярность и любовь своих крестьян, которой он чуть было совсем не лишился.

Виной всему этому был Тэм Макморланд. Тэм был не таким дурным человеком, каким он казался, но у него был один огромный недостаток, который причинял и ему, и другим вред, а именно: он не мог держать язык за зубами. Так как он был единственный человек, отправившийся из этого поместья в поход, или, вернее, единственный, вернувшийся из похода живым, то вполне понятно, что к нему обращались с вопросами о том, что происходило во время похода, как и кто дрался и прочее. Любопытных было много.

Странно, но я много раз замечал, что те, которые проигрывают сражение, желают непременно доказать, что их предали или обманули. Тэм старался доказать то же самое. Их предали при Дерби и при Фолкирке, ночной поход не удался вследствие предательства лорда Джорджа, а при Куллодене они должны были сдаться, из-за предательства Макдональдов. Разговоры об этих предательствах не прекращались, простой люд только и толковал об этом и, наконец, начал впутывать в свои рассказы мистера Генри. Мистер Генри, как уверяла толпа, обманул молодых людей, отправившихся в поход: он обещал им собрать отряд и прийти к ним на помощь, а вместо этого отправился к королю Джорджу.

– И вскоре после этого, – оканчивал обыкновенно Тэм свой рассказ, – мой бедный добрый сэр и бедные добрые юноши, отправившиеся с ним в поход, были преданы, а как только они перескочили через утес, Иуда, предавший их, исчез. Но все равно, хотя мой бедный сэр и превратился в холодный труп и лежит в земле под кустом вереска, он остается все-таки моим сэром.

И при этих словах Тэм, как будто он выпил лишнее, принимался обыкновенно плакать.

Известное дело, что, когда люди долго и много говорят все об одном и том же, им в конце концов начинают верить.

Слухи о неблагородном поведении мистера Генри начали постепенно распространяться все дальше и дальше, по всему поместью, а затем даже и за пределы его. Недоброжелатели его и необразованные, глупые люди с жадностью ухватились за эту тему для разговора. Сплетни о предательстве и измене мистера Генри не прекращались. Сначала с мистером Генри старались не встречаться, затем при появлении его мужчины между собой начали бормотать и о чем-то шептать, женщины же, как более храбрые люди, потому что они знают, что они менее ответственны за свои поступки, не стесняясь, начали осыпать его прямо в лицо упреками. О мастере Баллантрэ говорили чуть ли не как о святом.

О нем вспоминали как о человеке, который никогда не притеснял подчиненных ему людей. Он действительно вел несколько бурный образ жизни, говорили люди, бросал без толку деньги и кутил, но это гораздо лучше, чем быть скрягой и низким человеком, как «иные», и притеснять бедных ленников.

Дошло до того, что, когда мистер Генри проезжал как-то по дороге, женщина, бывшая в близких отношениях с его братом и имевшая от него ребенка, но, несмотря на это, не получившая от него никакого вознаграждения, бросила проезжавшему мимо нее мистеру Генри камень прямо в лицо и закричала:

– Скажи мне, где мой веселый, молодой возлюбленный?

Мистер Генри подтянул поводья, и в то время, как кровь потекла из его раненой губы, взглянул на женщину и ответил:

– Ах, это ты, Джесс? И ты туда же. А я думал, что ты меня лучше знаешь.

– Что ты сделал с ним?

Она бросила в него камень, тогда как он, именно он помог ей деньгами, когда она была в нужде.

Она подняла с земли второй камень, чтобы швырнуть его также в мистера Генри. Тот для того, чтобы защититься, поднял руку, в которой он держал хлыст.

– Как вы решаетесь бить меня, меня, беззащитную девушку! – закричала Джесси и бросилась бежать, крича при этом так громко и жалобно, как будто мистер Генри ударил ее.

На следующий день после этого по всему поместью прошла молва о том, что мистер Генри побил Джесси Броун, и так сильно, что она чуть-чуть не умерла.

Я рассказываю об этом факте нарочно, чтобы показать, до какой степени клевета может распространяться и до каких гигантских размеров она может дойти. Вскоре о моем бедном мистере Генри рассказывали уже столько небылиц и ему до такой степени испортили репутацию, что он не желал даже больше выходить из дому и, подобно своему отцу, целыми днями просиживал в комнате.

Несмотря на все неприятности, которые мистеру Генри приходилось переносить, он отцу ни на что не жаловался; он не желал говорить об этом с лордом, так как причина, из-за которой неприятности возникли, была чересчур печальна. Его обвиняли в подлом поступке, а он был слишком горд, чтобы жаловаться или оправдываться, а когда он не желал о чем-нибудь говорить, то обладал удивительной способностью молчать.

Я уверен, что старик-отец слышал о толках, которые ходили о его сыне; не может быть, чтобы Джон Поль или кто-нибудь другой не сообщил ему об этом, кроме того, он, наверное, заметил перемену в образе жизни мистера Генри, но он также не говорил об этом с сыном. По всей вероятности, он не знал, что ненависть простого народа к мистеру Генри дошла уже до невозможных пределов, иначе он непременно вмешался бы в это дело.

Что касается мисс Алисон, то она никогда не слушала новостей, и если какая-нибудь новость и доходила до нее, весьма мало интересовалась ею.

Как раз во время самого разгара этих неприязненных действий против мистера Генри, которые возникли так же скоро, как они впоследствии прекратились, в Деррисдир пришла весть о том, что в городе С.-Брайде, стоящем на реке Свифте, ближайшем от Деррисдира городе, назначено экстренное собрание важнейших представителей государства. Поводом к этому собранию послужил, если я не ошибаюсь, слух о каком-то готовящемся в ближайшем будущем мятеже. Говорили, что собрание это будет бурное, что оно не кончится раньше ночи, и шериф распорядился даже, чтобы к этому дню в С.-Брайд был вызван из Демфриса отряд солдат.

Старик-лорд решил, что сын его Генри непременно должен отправиться на это собрание, уже ради того, чтобы поддержать честь семейства Деррисдиров.

– Если ты будешь отсутствовать, – сказал милорд, – то могут подумать, что мы в нашей стране не имеем никакого значения.

– Обязанность, которую вы возлагаете на меня, отец мой, я, к сожалению, не могу взять на себя, – ответил мистер Генри, – так как, скажу вам всю правду, я не могу показаться перед народом, чтобы не наткнуться на грубость и неприятности.

– Вы первый из этого семейства, который вынужден признаться в том, что его ненавидят! – закричала мисс Алисон.

– В таком случае мы поедем в город втроем, – сказал милорд и в первый раз в течение четырех лет велел подать себе сапоги.

Джон Поль до такой степени отвык обувать лорда, что с трудом напялил на него сапоги. Мисс Алисон надела свой костюм для верховой езды, и они все трое поехали верхом по дороге в С.-Брайд.

Дорога была полна разного шатавшегося народа. Как только толпа увидела мистера Генри, она принялась свистеть, орать и горланить во все горло: «А, Иуда, куда ты дел мастера Баллантрэ? Скажи, где бедные молодые люди, которые отправились в поход вместе с ним?»

Кто-то решился даже бросить в мистера Генри камень, но толпа набросилась на злоумышленника и пристыдила его, указывая на ехавших рядом с ним старика-лорда и мисс Алисон.

Не прошло и десяти минут с тех пор, как лорд выехал, как он уже убедился в том, что мистер Генри был прав и что ему не следовало показываться на улице. Он не сказал ни слова, но повернул лошадь и, опустив голову на грудь, уехал с сыном и родственницей обратно домой.

Мисс Алисон также не сказала ни одного слова, но мысли ее, без сомнения, были сильно заняты только что случившимся происшествием. Гордость ее страдала, так как и она была из рода Дьюри, и ей было жаль ее родственника, с которым так несправедливо и грубо обращались.

Всю следующую после этого события ночь она провела без сна.

Ее за многое нельзя было не осуждать, но за то, что она в эту ночь так страдала, ей можно было простить ее прежние несимпатичные поступки.

Когда настало утро, она первым делом отправилась к старику-лорду и, усевшись рядом с ним на свое обычное место, сказала:

– Если Генри все еще любит меня, то я согласна выйти за него замуж. – К мистеру Генри она обратилась со следующими словами: – Любви, Генри, я дать вам не могу, но Бог свидетель, я от всей души жалею вас.

Первого июня 1748 года они повенчались. В декабре этого самого года я в первый раз переступил порог дома лорда Деррисдира, и все, что после этого дня случилось в этой семье, произошло при мне, я очевидец всего происшедшего.

Глава II
Перечень событий
^{(Продолжение)}

В холодный туманный день в конце декабря я оканчивал путешествие, которое предпринял. Кто мог быть моим проводником во время этого путешествия, если не Пэти Макморланд, брат Тэма! Несмотря на то, что это был десятилетний мальчишка, он рассказал мне такое множество грязных сплетен, каких я в жизни еще никогда не слышал. Он заимствовал их, очевидно, у своего брата. Я в то время был еще молодым человеком и поэтому не мудрено, что мое любопытство было сильнее гордости. Я желал бы видеть человека, который, странствуя долго и в такую холодную погоду, не заинтересовался бы рассказами о людях, живших или живущих в той стране, в которой он сам собирается жить, тем более, когда ему показывают даже те места, где то или другое событие случилось.

Пока мы проходили мимо болота, я наслушался уже вдоволь рассказов о том, что случилось в Клавергаузе, а когда мы очутились на опушке леса, я знал уже множество чертовских рассказов. Когда мы прошли мимо аббатства, я слушал рассказы о старых монахах и свободных торговцах, которые поселились в его развалинах и устроили там себе кладовую. Чтобы легче сбывать свои товары, торговцы эти поселились на расстоянии пушечного выстрела от поместья Деррисдир. О жителях же этого поместья, а в особенности о бедном мистере Генри мальчишка рассказывал мне больше всего и говорил он о них только дурное.

Слушая рассказы мальчугана, я получил такое сильное предубеждение против семейства, которому я собирался служить, что был крайне удивлен, когда я увидел перед собой, под Аббатским холмом, пресимпатичное поместье, расположенное на берегу защищенного от ветра залива. Поместье это и было поместьем лорда Деррисдира. Дом, в котором жил лорд, был выстроен во французском или итальянском стиле, я не знаток в этом деле, и производил очень хорошее впечатление, а окружен он был такими роскошными садами, лужайками и кустарниками, каких я никогда еще не видел.

Содержание этих роскошных садов и цветников требовало больших расходов, и деньги эти могли бы быть употреблены с большей пользой для семейства, если бы их потратили на то, чтобы выкупить поместье.

Мистер Генри сам вышел ко мне навстречу, чтобы приветствовать меня. Это был высокий, темноволосый молодой человек (все Дьюри-Деррисдир были брюнеты), с открытым, но невеселым лицом, атлетического телосложения, но, кажется, не особенно крепкого здоровья. Он, нисколько не гордясь, взял меня за руку и, ласково разговаривая со мной, втянул меня вслед за собой в дом. Он не дал мне даже снять моих дорожных сапог, а повел меня прямо в зал и представил меня своему отцу.

Было еще светло, и первое, что мне в комнате бросилось в глаза, был ромб из белого стекла в середине щита, нарисованного на раскрашенном окне, который, как мне казалось, портил впечатление, производимое красивым, роскошным залом с висящими на стенах портретами, раскрашенными потолками и высеченным из мрамора камином, у которого милорд сидел и читал своего «Ливия».

У него было такое же открытое лицо, как и у его сына, мистера Генри, но он был только несколько худощавее и еще любезнее.

Он, как мне помнится, задал мне множество вопросов, осведомился у меня относительно Эдинбургской коллегии, где я кончил курс, и расспрашивал меня о различных профессорах, с которыми, равно как и с их специальностью, он был, как я заметил, хорошо знаком, и, таким образом, я, разговаривая с ним о хорошо известных мне предметах, в самом скором времени почувствовал себя на новом месте как дома.

В то время, как мы разговаривали, в комнату вошла миссис Генри. С первого взгляда она показалась мне не особенно красива, вероятно, вследствие того, что была очень полна, так как в скором времени ожидала пополнения семейства. Она была со мной также очень любезна, но держала себя более гордо, чем другие. Во всяком случае, в неприветливости ее упрекнуть нельзя было, и поэтому я почувствовал к ней также известного рода симпатию, хотя менее сильную, чем к лорду и мистеру Генри.

Прожив короткое время в доме лорда Деррисдира, я уже не верил ни одному из тех рассказов, которые я слышал из уст Пэти Макморланда, и я искренно привязался к семейству, в котором поселился. Эту привязанность я сохранил в моем сердце на всю жизнь. Больше всех я любил мистера Генри. С ним я постоянно работал (я был приглашен в дом лорда с той целью, чтобы помогать ему работать), и с ним заниматься было чрезвычайно приятно, несмотря на то, что он относился ко мне во время занятий довольно строго. В свободное же от занятий время он был со мной необыкновенно ласков и любезен и обращался со мной не как со своим секретарем, а как с себе равным.

Прошло уже довольно много времени с тех пор, как я поступил к нему в дом в качестве секретаря, когда он, в то время как мы занимались с ним, поднял голову от бумаги, над которой он сидел, и каким-то робким голосом сказал:

– Я должен сказать вам, мистер Маккеллар, что вы работаете очень хорошо.

Это было первое слово похвалы, которой я удостоился, и с этого дня я приобрел в доме репутацию в высшей степени знающего и толкового человека. Сам мистер Генри перестал с тех пор наблюдать за моими занятиями и предоставил мне полную свободу действий, и вскоре я начал пользоваться не только его доверием, а доверием всей его семьи, и я только и слышал: «Ах, это надо поручить мистеру Маккеллару», «Ах, это сделает мистер Маккеллар, он такой умный, такой ловкий, дельный» и прочее, и прочее.

Во время своего пребывания в доме лорда Деррисдира я действительно очень часто давал членам семьи советы и, должен сказать, весьма удачные.

К мистеру Генри я чувствовал особенную симпатию, ясно было, что он был несчастлив, и поэтому я очень жалел его. Он порою целыми часами просиживал в мрачном раздумье, устремив глаза на какой-нибудь счет, лежащий перед ним, на страницу счетной книги или же в пространство. Выражение его лица делалось при этом такое печальное и такое напряженное, что, глядя на него в такие минуты, я чувствовал к нему особенное сожаление. Порою мною овладевало также любопытство: мне интересно было знать, что мучило этого человека.

Один раз как-то мы сидели с ним в его рабочем кабинете. Комната эта находилась в верхнем этаже дома. Вид оттуда был очень красивый, прямо на залив, на маленький мыс, поросший лесом, и на плоский песчаный берег. На этом берегу со своими лошадьми и товарами расположились торговцы и, освещенные заходившим солнцем, весело бегали взад и вперед.

Мистер Генри стоял у окна и смотрел на запад; насколько я мог заметить, солнце нисколько не мешало ему смотреть, но, несмотря на это, он провел рукой по лбу и по глазам, как будто что-то мешало ему смотреть, и, повернувшись ко мне, улыбнулся и сказал:

– Вам, я думаю, и в голову не приходит, о чем я только что думал. Я думал о том, насколько бы я был счастливее, если бы я мог, подобно этим торговцам, бегать и ездить по свету, добывая себе этим хлеб.

Я ответил ему на это, что, насколько я мог заметить, он мучит себя совершенно напрасно мрачными мыслями, что завидовать другим людям не следует, так как неизвестно, насколько они счастливы, и указал ему даже на одно изречение Горация, где он высказывался по поводу зависти. Мне было легко найти подходящее изречение, так как я только недавно покинул коллегию и еще твердо помнил всевозможные цитаты из древних классиков.

– Пожалуй, вы правы, – ответил он. – Итак, займемся лучше снова нашими счетами.

Имея изо дня в день дело с мистером Генри, я начал понимать, что его вечно беспокоит тень мастера Баллантрэ. На самом деле, надо быть слепым, чтобы, живя в этом доме, не видеть этого. Живой или мертвый (в то время все полагали, что он мертв), человек этот был соперником своего брата: его соперником в чужой стране, так как, где бы мастер Баллантрэ ни находился, он всюду чернил брата, и его соперником на его родине и даже дома в отношении отца, жены и даже прислуги.

В доме лорда было двое старых слуг, которые принадлежали к двум различным партиям: один из них стоял за мастера Баллантрэ и был врагом мистера Генри, а другой стоял за мистера Генри и был врагом мастера Баллантрэ. Первый из них, Джон Поль, маленький, лысый и дородный человек, с крайне важным видом, богобоязненный и необыкновенно преданный слуга, страстно любил покойного мастера Баллантрэ и ненавидел мистера Генри. Никто не смел позволить себе того, что позволял себе Джон. В своей ненависти к мистеру Генри он забывался до такой степени, что осмеливался явно выказывать ему свое презрение.

Милорд и мистер Генри делали ему, разумеется, за это выговоры, но не настолько строгие, как он, по моему мнению, заслуживал, и ему стоило только скорчить гримасу, сделать вид, как будто он плачет, и начать сетовать о том, что его дорогого «барчука», как он называл мастера Баллантрэ, нет, и все дерзости ему прощались.

Что касается мистера Генри, то он по большей части не обращал внимания на дерзкие выходки Джона и отвечал ему на это лишь печальным и угрюмым взглядом. Соперничать в любви с покойным братом он не желал, а бранить или уволить старика за его преданность к покойному он не решался: у него не хватало на это энергии.

Второй старый слуга был Макконоки. Он был большой сплетник, любил клясться и божиться, вечно орал, ругался и очень часто был пьян. Когда Джон и Макконоки начинали спорить о мастере Баллантрэ и о мистере Генри, то они увлекались до такой степени, что обнаруживали даже в споре свои собственные пороки и достоинства, приписывая свои достоинства тому лицу, за которое они стояли, и свои пороки тому, которое они бранили. Макконоки очень скоро «пронюхал», что я симпатизирую мистеру Генри, и начал со мной откровенничать, отрывая меня даже порой от моих занятий.

– Вы не знаете, что это был за человек, этот хваленый мастер Баллантрэ, – говорил он. – Черт его побрал, и да будет он проклят! – кричал он. – Если бы он не родился, то мистер Генри был бы не мистером Генри, а мастером Баллантрэ, наследником поместья. Быть может, вы воображаете, что в то время, как он был жив, кто-нибудь его любил? Вовсе нет. Да и за что же? Никто не слыхал из его уст ни одного ласкового слова. Он вечно только бранился, насмехался над всеми и говорил сальности. И это джентльмен, черт бы его побрал! А что это был за безнравственный молодой человек, что за ужасный развратник, просто срам!

– Вы, быть может, слышали когда-нибудь о Вулли Уайте? Слышали? Нет? Ну, видите ли, Вулли был, как говорят, очень благочестивый человек, в высшей степени благочестивый, но, несмотря на это, я никогда не мог смотреть на него равнодушно, он всегда был мне противен. Говорят, что он время от времени позволял себе делать выговор мастеру Баллантрэ за бурный образ жизни, который он вел. Мастеру Баллантрэ надоело выслушивать замечания благочестивого Вулли, и он решил отомстить ему. Хорошее намерение, не правда ли? – спросил Макконоки, скаля зубы. – И что же он сделал? – продолжал он. – Он подкрался к дому, в котором жил Вулли, и закричал: «Бу-у!..», бросил ему в окно горящие ракеты, а в камин на горящие головешки порох. Вулли, вообразив, что к нему лезет черт, до такой степени испугался, что не мог двинуться с места, а мастер Баллантрэ все подбрасывал да побрасывал в камин порох. Наконец, Вулли взмолился и начал просить пощады, и только после того, как злодей насладился вдоволь мучениями своего ближнего, он оставил его в покое.

– Спросите Джона Поля, он был свидетелем этой жестокой шутки, и несмотря на то, что он души не чаял в мастере Баллантрэ, он, как христианин, возмутился этим издевательством над другим христианином.

Я спросил Макконоки, не знает ли он, чего, собственно, мастер Баллантрэ желал достигнуть, действуя таким образом.

– Где же мне знать? – ответил старик. – Мастер Баллантрэ никогда об этом не говорил. – Затем, скаля снова зубы и, по обыкновению, изрыгая проклятия и подтверждая слова свои клятвой, он бормотал себе под нос о том, что и когда происходило в этом доме и в каких дурных делах был замешан мастер Баллантрэ.

Во время одной из таких бесед Макконоки показал мне письмо, которое мисс Алисон посылала мастеру Баллантрэ и которое тот выронил. На этом письме ясно виднелись следы копыт прошедшей по нему лошади.

Это была моя последняя беседа с Макконоки, так как во время ее он позволил себе отзываться о миссис Генри до такой степени гадко и непозволительно, что я решил с тех пор держать его на почтительном от себя расстоянии.

Милорд был удивительно ласков с мистером Генри, он часто благодарил его за его хлопоты по имению и за его заботливость об отце и, ласково хлопая по плечу, громко говорил:

– Он у меня добрый, хороший сын.

Милорд был человек умный и справедливый, и поэтому он не мог не признавать заслуг своего сына и был ему действительно от души благодарен. Но, насколько я мог понять, благодарность было единственное, что милорд мог дать своему сыну Генри, вся же любовь его принадлежала покойному Джемсу. Мистер Генри знал это, по всей вероятности, так же хорошо, как и я. Я же, несмотря на ласковое обращение милорда с мистером Генри, убедился в том, что он любил покойного сына больше, чем живого, совершенно случайно, по некоторым словам, которые сказал мне как-то милорд.

Старик спросил меня, ладим ли мы с мистером Генри и довольны ли мы друг другом. Я ответил ему, разумеется, правду, и сказал, что мы ладим великолепно.

– Да, да, – сказал на это милорд, поглядывая на огонь в камине, – да, да, оно и не может быть иначе, он добрый малый, он очень добрый малый. А слышали вы, мистер Маккеллар, что у меня был еще другой сын? Он был менее дельный, чем его брат, и, быть может, менее нравственный, но я любил его, очень любил. Он умер. Но когда он был жив, мы все гордились им, очень гордились. Если б он не погиб, то из него, наверное, вышел бы удивительный человек, я уверен в этом… и все любили его больше, чем мистера Генри. – Последние слова он сказал, устремив грустный, задумчивый взгляд на пылавший в камине огонь. Затем, помолчав с минуту, он обратился ко мне и с некоторой живостью сказал: – Впрочем, я рад, я чрезвычайно рад, что вы в хороших отношениях с мистером Генри, он вас никогда не обидит.

С этими словами он открыл книгу, которую держал в руках, и это было признаком, что он не желает больше разговаривать.

Но едва ли милорд читал со вниманием и едва ли он понимал, что читал. Мне кажется, что его мысли, равно как и мои, были заняты сражением при Куллодене и смертью мастера Баллантрэ.

После этого разговора с милордом в сердце моем зародилось неприязненное чувство к старику-отцу, любившему недостойного сына больше достойного, и я стал питать даже некоторую злобу на умершего мастера Баллантрэ. Моя привязанность к мистеру Генри была настолько велика, что я сердился на тех, которые его не любили.

Скажу теперь несколько слов о миссис Генри. Быть может, я буду судить ее строже, чем она этого заслуживает, не знаю, пусть читатель решит этот вопрос, когда прочтет эту книгу, но мне кажется, что мое суждение беспристрастно.

Но раньше, чем писать о миссис Генри, я должен упомянуть об одном маленьком эпизоде из моей жизни в доме лорда, благодаря которому я сблизился еще больше с его семьей и сделался его поверенным, а также и поверенным его сына.

Я находился приблизительно с полгода в семействе лорда Деррисдира, когда Джон Поль заболел и слег в постель. По моему мнению, он заболел от пьянства, но те, которые ухаживали за ним, уверяли, что он ничего и в рот не берет, и смотрели на него чуть ли не как на святого, поэтому я, не имея никаких доказательств истины моих предположений, молчал и не говорил о том, что я думал. На третье утро после того, как Джон заболел, мистер Генри вошел ко мне в комнату и, глядя на меня каким-то смущенным взглядом, сказал:

– Маккеллар, не можете ли вы оказать мне маленькую услугу? Видите ли, мы платим одной особе пенсию, и Джон обыкновенно относит эту пенсию той личности, которая получает ее от нас, но так как Джон болен, то я решительно не знаю, кому мне дать это поручение, в случае, если бы вы отказались его исполнить. Дело это семейное, и я могу поручить исполнение его только такому человеку, которому я доверяю. Я снес бы эти деньги сам… но в силу некоторых обстоятельств я не могу это сделать. Макконоки болтун, его я также послать не могу, а между тем у меня есть причина… я не послал бы… ну да, я не желал бы, чтобы об этом узнала моя жена.

Сказав эти слова, он сильно покраснел.

Когда я узнал, что мне поручают отнести пенсию какой-то простой девушке, по имени Джесси Броун, я подумал, что мистер Генри, так сказать, «вознаграждает» ее за свои бывшие грешки, и поэтому, когда мне стало известно, что он расплачивается за грехи другого, я крайне удивился.

Дом, в котором жила Джесси Броун, находился в маленькой отдаленной улице С.-Брайда. Улица эта была довольно пустынная и была населена преимущественно торговцами. Перед самым входом в дом стоял человек с повязанной головой, а неподалеку от дома находилась харчевня, из которой, несмотря на то, что не было еще девяти часов утра, раздавались шум, гам и гиканье пьяных парней.

Никогда в жизни я не видел еще так рано поутру такой противной картины, свидетельствовавшей о пьянстве и разгуле; даже в таком большом городе, как Эдинбург, мне не случалось этого видеть, и я готов был бежать из этой части города, до такой степени мне неприятно было оставаться там.

Комната, в которой жила Джесси, была настолько же грязна и неприветлива, как и вся обстановка, которая ее окружала, и сама она имела такой же грязный и к тому же растрепанный вид.

Она не соглашалась дать мне расписку в получении денег (мистер Генри был чрезвычайно аккуратен и поручил мне потребовать с нее расписку), раньше чем я не согласился выпить вина и чокнуться с ней, и в продолжение всего времени, которое я пробыл там, она держала себя удивительно развязно, корчила из себя то важную барыню, то бойкую, чрезмерно веселую поселянку и ни на минуту не переставала заигрывать и кокетничать со мной. Мне положительно противно было смотреть на нее.

Когда я передал ей деньги, она приняла трагический вид и сказала:

– Ага, это те деньги, которыми желают загладить кровавое преступление! Это деньги крови. О, если бы только мой молодой, веселый барин был жив, все было бы совершенно иначе! Но он убит, он лежит в земле, под холмом. Мой бедный веселый барин!

Повторяя «мой бедный веселый барин», она принялась кричать, и в то время, как она, подняв руки и выворачивая глаза, устремила их в пространство, она производила впечатление актрисы, крайне неестественно исполнявшей свою роль. По всей вероятности, она видела игру какой-нибудь актрисы и теперь подражала ей.

Ее жалобы ничуть не трогали меня, а когда она, взяв в руку расписку, энергичным движением подписала свое имя и, воскликнув: «Вот вам!», швырнула мне ее и затем разразилась площадными ругательствами, я почувствовал к ней прямо-таки отвращение. Слушать, как из уст женщины выходили подобные неженственные слова и как она называла моего патрона Иудой-предателем, который послал меня к ней, было мне до такой степени противно, что я поспешил оставить дом, в котором она жила. В первый раз в жизни я слышал, как мистера Генри назвали Иудой, и я был поражен нахальством этой отвратительной женщины.

Я уж совсем собрался уходить, а она все еще не переставала ругаться, так что я под градом ругательств, словно собака под дождем палочных ударов, вынужден был дойти до того места, где стояла моя лошадь.

Даже тогда, когда я садился уже на лошадь и собирался отправиться в путь, Джесси все еще не могла успокоиться и, высунувшись из окна, посылала мне вслед ругательства, в то время как вышедшие из харчевни торговцы осыпали меня насмешками. Один из них натравил на меня злую, но небольшую собаку, и та укусила меня за ногу.

Это был для меня хороший урок избегать в будущем дурного общества, хотя в том, что я попал в это общество, в этот раз я вовсе не был виноват. Страдая от боли в ноге и в самом дурном расположении духа, я отправился домой.

Когда я вернулся домой, мистер Генри был в своем рабочем кабинете. Казалось, будто он очень занят делами, но по выражению его лица я тотчас убедился, что мысли его были заняты вовсе не работой, и что он был встревожен.

– Хорошо, что вы вернулись, – сказал он мне, когда я вошел к нему, и тотчас спросил меня, как Джесси приняла меня.

Я рассказал ему обо всем, что произошло, и сказал, что, по моему мнению, Джесси дерзкая и неблагодарная женщина, не застуживающая, чтобы о ней заботились.

– Да, Джесси относится ко мне крайне недружелюбно, – сказал мистер Генри, – да и, говоря откровенно, мистер Маккеллар, я не могу похвастаться тем, что у меня много друзей. А Джесси имеет основание питать ненависть к нашему семейству. Я не могу скрывать то, что знает весь свет: один из членов нашей семьи обманул ее. – Это было в первый раз, когда он вскользь намекнул о поведении своего брата; намек этот, по-видимому, невольно сорвался у него с языка, потому что он тотчас прибавил: – Забудьте о том, что я сказал, пусть это останется между нами. Мне не хотелось бы, чтобы об этом говорили, так как это будет неприятно миссис Генри… и моему отцу.

При этих словах он покраснел так же сильно, как в ту минуту, когда он дал мне поручение.

– Мистер Генри, позвольте мне дать вам добрый совет, – сказал я. – Не давайте денег этой женщине. Ну, согласитесь сами, надолго ли ей хватит вашей пенсии? Такого рода женщины, как она, не знают цены деньгам. Она протранжирит все, что вы ей прислали, в один день. И вы воображаете, что она будет вам благодарна? Вовсе нет. Вы благодарности от нее никогда не добьетесь. Ваша щедрость не приведет ни к каким результатам, за исключением разве того, что ваших посланных будут травить собаками, и те будут кусать им ноги.

Мистер Генри улыбнулся.

– Мне чрезвычайно жаль, что вас укусила собака, – сказал он тоном искреннего сожаления.

– Имейте в виду, что то, что я говорю вам, сущая правда, – сказал я, – я сам был свидетелем, что это за безнравственная, скверная женщина. Сначала, когда я увидел ее, она также показалась мне жалкой, но когда я понял, что это за личность, я почувствовал к ней отвращение.

– Она, безусловно, падшая женщина, – сказал мистер Генри, – а так как мне известно, что виною ее первого падения был член нашей семьи, то я считаю своей обязанностью ей помочь. Хотя я мало говорю о своем семействе, я все-таки забочусь о его репутации.

Сказав это, он замолчал. Это был первый интимный разговор, который мы с ним вели.

В тот же день после обеда я имел случай убедиться в том, что отцу мистера Генри отлично известна любовная интрига сына с Джесси Броун, и что если мистер Генри секретничал, так только из-за своей жены.

– Вы исполнили сегодня весьма неприятное поручение, – сказал милорд, обращаясь ко мне, когда я вошел к нему, – и я считаю долгом поблагодарить вас за вашу любезность, тем более, что исполнение подобных поручений отнюдь не входит в число ваших обязанностей. В то же время я обязан предупредить вас, в случае, если мистер Генри этого не сделал, что мне крайне желательно, чтобы моя невестка не узнала об этом ни слова. Разочароваться в своем мнении о живых неприятно, а знать, что честь покойного чем-нибудь запятнана, вдвойне неприятно.

Слова милорда возбудили в душе моей гнев. Я готов был сказать ему в лицо, как дурно он поступает, что старается поддерживать в миссис Генри фальшивое убеждение в непорочности ее бывшего идола. С этой минуты я ясно понял, какого рода отношения существовали между миссис Генри и ее мужем и кто был дорог ее сердцу.

Написать рассказ о виденных или слышанных мною событиях я могу, но в точности передать все мелочи семейной жизни, передать интонации голосов, выражение взглядов и малейшие движения души мистера Генри и его супруги не берусь, так же как не могу на какой-нибудь страничке ясно изложить все малейшие подробности восемнадцатимесячной совместной жизни двух супругов. Могу сказать, что в том, и в этом супружестве не было согласия, виновата была миссис Генри. Она воображала, что, выйдя замуж за мистера Генри, совершила удивительный подвиг, и играла роль какой-то мученицы. К сожалению, в этой совершенно неправильной мысли милорд поддерживал ее. Она считала за особенное достоинство со своей стороны, что она, будучи замужем за мистером Генри, все еще питала любовь к его покойному брату, и хвасталась своим постоянством.

В этом отношении милорд, опять-таки к крайнему сожалению, также поддерживал ее. По всей вероятности, он рад был, что мог разговаривать с кем-нибудь о своем любимом сыне и сетовать о своей потере, тем более, что с мистером Генри он не решался говорить о нем и восхвалять достоинства покойного, которых вовсе не существовало. Кончилось тем, что милорд и миссис Генри образовали как бы оппозиционную партию против мистера Генри, и мистер Генри был словно исключен из своего собственного семейства.

Лорд Деррисдир имел привычку, как только он кончал обедать, подсесть к камину и выпить стаканчик вина. Когда миссис Генри была еще девицей, она обыкновенно брала скамеечку и в то время, как милорд выпивал свое вино, усаживалась у его ног и болтала с ним. То же самое она продолжала делать после того, как вышла замуж за мистера Генри.

Если бы мне не было обидно за мистера Генри, то я, быть может, любовался бы, глядя на старика-лорда, так ласково беседовавшего со своей дочерью, но так как я любил своего патрона, то не мудрено, что с виду крайне привлекательная картина возбуждала в моем сердце лишь одно негодование. Случалось, что мистер Генри, вооружившись мужеством, присаживался к жене и милорду, но те, хотя и не решались выслать его, говорили с ним таким принужденным тоном и так неестественно улыбались, что он, ясно сознавая, что они, стараясь быть с ним любезны, делают над собой усилие, спешил уйти от них и перейти в тот конец комнаты, где находился я. Зал был до такой степени велик, что оттуда, где мы сидели, невозможно было расслышать, что лорд и миссис Генри говорили, и до нашего слуха доносилось лишь непонятное бормотание.

Тут он сидел и прислушивался к бормотанью, а я сидел рядом с ним и также прислушивался, и когда время от времени милорд грустно покачивал головой и клал свою руку на голову миссис Генри, или же она клала свою голову к нему на колени, как бы желая оказать ему особенную ласку, или же когда они смотрели друг на друга глазами, полными слез, мы могли быть уверены, что разговор перешел на любимую тему и что тень покойного витала в той комнате, где мы находились.

Порой я сердился на мистера Генри за то, что он переносил так терпеливо все выходки своей жены, но когда я узнал, что она вышла за него замуж только из жалости к нему, я понял, почему он не позволял себе выражать какие-либо претензии.

Да на самом деле, мистеру Генри крайне трудно было настаивать на чем бы то ни было. Я помню, например, такой случай.

Мистер Генри заметил, что в одном из окон дома цветное стекло загрязнилось, и сообщил своей жене, что он намерен заменить это стекло. Как оказалось, окно это, с разноцветными стеклами, особенно нравилось покойному мастеру Баллантрэ, и поэтому миссис Генри при одном намеке на то, что в том окне, которое нравилось брату ее мужа, муж ее желает что-либо изменить, покраснела от злости и закричала:

– Я удивляюсь, как вы осмеливаетесь даже думать об этом!

– Да, я действительно удивляюсь самому себе, – ответил мистер Генри с такой горечью в голосе, какой я никогда еще у него не слыхал.

Разговор этот происходил за обедом, и, к счастью, старик-лорд вмешался в спор супругов и начал беседовать о чем-то другом, так что к концу обеда, как я воображал, мистер Генри и миссис Генри забыли о первоначальной теме разговора. Но на самом деле это было не так. После того, как мы встали из-за стола, милорд по обыкновению уселся со своей невесткой у камина, а мы с мистером Генри на другом конце комнаты, и оттуда мы видели, как миссис Генри, положив голову на колени милорда, горько плакала.

Мистер Генри принялся разговаривать со мной по поводу различных хозяйственных вопросов. Он почти никогда не говорил со мной иначе, как о письменных или хозяйственных делах, и вообще был плохим собеседником, но в этот день он разговаривал много и довольно оживленно и при этом не отрывал своего взгляда от жены и отца, сидевших у камина, и голос его звучал совсем иначе, чем обыкновенно, хотя нельзя сказать, чтобы в нем было более веселости.

Стекло в окне не заменили, мистер Генри не решился заменить его, хотя я уверен, что его самолюбие страдало от этого нового поражения.

Но, несмотря на все поражения, которые он терпел, он оставался в обращении с женой все таким же терпеливым и даже любезным. Я сказал бы, слишком любезным. Если бы я был женат и моя жена позволила бы себе обращаться со мной с таким пренебрежением, то моя гордость возмутилась бы против такого поведения; мистер Генри же, кажется, считал за счастье, что она смотрит на него как на своего раба. Она держала его в подчинении, поступала с ним как с ребенком: она то звала его к себе, то отгоняла его, то бранила его, то прощала, то обращалась с ним холодно, но любезно, то делала ему выговоры, уязвляла его и прикидывалась оскорбленной. Когда она считала нужным прибегать к строгости, она смотрела на него холодным взглядом, и он, понимая значение этого взгляда, тотчас подчинялся ей; когда же она находила нужным быть ласковой, то она умела прикинуться такой внимательной и любезной, как будто за время своего замужества только и делала, что расточала свои ласки.

Но, несмотря ни на какие выходки с ее стороны, он оставался любящим и нежным мужем. Любовь к ней ясно выражалась в его глазах, и он любил ее так сильно, что, как очень многие говорили, ему была дорога даже та земля, по которой она ступала.

Когда миссис Генри собиралась произвести на свет ребенка, она потребовала, чтобы муж в продолжение всего времени, пока это происходило стоял у изголовья ее кровати и несмотря на то, что, как мне говорили, он, глядя на ее страдания, бледнел как полотно, что пот градом лил с его лица, и он, не зная, что ему делать, скомкал свой носовой платок и свернул его в шарик величиной с ружейную пулю, он не смел отойти от постели раньше, чем не родилась его дочь, Катарин. После этого он в продолжение нескольких дней не мог выносить вида ребенка, да и впоследствии никогда не чувствовал к нему той нежной отцовской привязанности, которую он чувствовал бы, если бы не присутствовал при его рождении и не видел бы, какие страдания причиняло его появление на свет любимой им женщине.

Вот как обстояли дела в семействе лорда Деррисдира до 7 апреля 1749 года, до дня, положившего начало событиям, разбившим столько сердец и погубившим столько жизней.

В этот день я незадолго до ужина сидел в своей комнате, когда Джон Поль, не потрудившись, из вежливости, даже постучать, вбежал ко мне и сообщил мне, что пришел какой-то господин и желает непременно видеть секретаря. При слове «секретарь» он насмешливо улыбнулся.

Я спросил, что это за человек и как его зовут, и таким образом узнал, почему Джон Поль пришел в такое дурное расположение духа. Как оказалось, незнакомец не желал назвать себя по имени, и это страшно оскорбило мажордома.

– Хорошо, – сказал я, слегка улыбаясь, – я пойду и спрошу его, что ему нужно.

Я вышел в приемную и увидел там толстого, коренастого мужчину, закутанного в дорожный плащ и, по-видимому, вернувшегося из далекого путешествия. Неподалеку от него, с открытым от удивления ртом, стоял Макконоки и, потирая подбородок, смотрел на незнакомца, который, со спущенным на лицо капюшоном, ждал моего появления.

Как только он увидел меня, он подошел ко мне и заискивающим тоном сказал:

– Мой дорогой сэр, тысячу раз извиняюсь, что потревожил вас, но я нахожусь в крайне неловком положении. Мне дано поручение, исполнение которого доставляет мне некоторое затруднение, потому что… потому что… Но надеюсь, что вы, сэр, живя в доме лорда и неся на себе даже некоторую ответственность, не относитесь враждебно к какой бы то ни было партии? Я, по крайней мере, так полагал, и поэтому и осмелился обратиться к вам.

– Вы можете быть совершенно спокойны, – сказал я, – тот, кто переступил порог дома лорда Деррисдира, не рискует ничем, к какой бы партии он ни принадлежал.

– Я был в этом уверен, я был в этом уверен, – сказал незнакомец, – иначе бы я не решился явиться сюда. Видите ли, в чем дело. Ко мне нынче утром на корабль явился человек, фамилию которого я теперь не могу припомнить, но весьма достойный, хороший человек, могу вас уверить в этом, и попросил меня исполнить одно поручение. Человек этот, явившись ко мне, рисковал даже своей жизнью, и я должен сказать вам откровенно, мистер… мистер… виноват, я забыл вашу фамилию, я помню только, что фамилия крайне благозвучная… ну, одним словом, с моей стороны был также большой риск, что я взял на себя это поручение и явился сюда. Моя жизнь много раз была в опасности, могу вас уверить, и я не боялся за нее, но потерять ее из-за чужого, поручения было бы неприятно. Итак, видите ли, во время сражения при Карлейле я видел одного молодого человека, сына…

– Продолжайте, продолжайте, – сказал я, заметив, что он, взглянув на Макконоки, запнулся, – вы можете говорить вполне откровенно, он вас не выдаст.

– Очень приятно, чрезвычайно приятно это слышать, – сказал незнакомец, – тем более, что я должен сообщить вам мою фамилию, а я знаю, что здесь, в Шотландии, люди, носящие эту фамилию, не пользуются симпатией. Но во всяком случае от вас, от такого джентльмена, как вы, я не желаю ее скрывать и шепну вам ее на ухо: меня зовут Фрэнсисом Бурке, я полковник Бурке, и я, рискуя своей жизнью, приехал сюда, чтобы видеть ваших господ. Извините меня, мой дорогой сэр, за то, что я беспокою вас, но будьте так любезны отправиться к вашим господам и передать им, что полковник Бурке явился к ним, что он привез им от одного джентльмена письма, которые доставят им большую радость.

Полковник Бурке принадлежал к числу ирландцев, составлявших свиту принца. Бурке были известные мятежники, и их в Шотландии ненавидели. Мне представилось поведение старшего сына лорда. Весьма естественно, что шотландцы были крайне удивлены, когда услышали, что мастер Баллантрэ присоединился к свите принца. В то время, как я думал еще об этом, предчувствие истины запало вдруг в мою душу.

– Подождите здесь, – сказал я, отворяя дверь соседней комнаты, – я передам лорду то, что вы мне поручили.

– Очень любезно, очень любезно с вашей стороны, мистер… мистер… Как ваша фамилия? – сказал полковник.

Я быстро поднялся по лестнице и вошел в комнату, где находились милорд, мистер и миссис Генри. Милорд сидел на своем обычном месте у камина, миссис Генри сидела у окна и работала, а мистер Генри, как он делал это часто, ходил взад и вперед по комнате. Посреди комнаты стоял накрытый для ужина стол.

Я вкратце сообщил им о том, что я слышал. Милорд как бы в изнеможении прислонился к спинке кресла, а миссис Генри совершенно машинально вскочила с места. Она и муж ее взглянули друг на друга странным, враждебным взглядом, и в то время, как глаза их встретились, они оба побледнели как полотно. После этого мистер Генри повернулся ко мне и, не говоря ни слова, указал только пальцем на дверь. Я понял, чего он желал, и бросился бежать за полковником.

Когда я в сопровождении полковника вернулся в комнату, я застал милорда, его сына и невестку все в тех же самых позах, в каких они находились, когда я ушел; я уверен, что никто из них во время моего отсутствия не проронил ни слова.

– Милорд Деррисдир, не правда ли? – спросил полковник, кланяясь.

Милорд ничего не ответил, но также поклонился.

– А это, по всей вероятности, нынешний наследник поместья Баллантрэ? – спросил полковник.

– Я никогда не считал себя наследником, – ответил мистер Генри, – я Генри Дьюри.

После этого полковник обратился к миссис Генри и, прижав руку, в которой он держал шляпу, к сердцу и особенно низко и почтительно кланяясь, сказал:

– Не может быть сомнения в том, что я имею честь видеть перед собой обворожительную мисс Алисон, о которой я так много слышал. Такая чудная фигура и такое прелестное личико могут принадлежать только ей.

Муж и жена снова обменялись взглядами.

– Я миссис Генри Дьюри, – ответила она, – урожденная Алисон Грем.

В эту минуту милорд встал со своего места и сказал:

– Я старик, полковник Бурке, и старик слабый, болезненный, и поэтому я прошу вас не мучить меня, а сообщить мне поскорее то, что вы хотите мне сообщить. Быть может, вы принесли мне известие о моем… о моем… – он не решался выговорить слово, но затем совершенно изменившимся голосом произнес: – о моем сыне.

– Мой дорогой лорд, – ответил Бурке, – я отвечу вам коротко и ясно, как солдат: да, я принес вам о нем известие.

Милорд своей дрожащей рукой сделал полковнику знак, чтобы он говорил, но так как тот ничего не отвечал, употребил над собой усилие и спросил:

– Известия хорошие?

– О, самые лучшие, какие только могут быть, – быстро ответил полковник. – Мой дорогой друг и товарищ в настоящее время в Париже и, по всей вероятности, так как мне хорошо известны его привычки, теперь отправляется куда-нибудь обедать. Однако, что я вижу, мне кажется, что прелестнейшей миссис Генри дурно?

Миссис Генри, действительно, была бледна как смерть, и прислонилась к оконной раме, но когда мистер Генри подбежал к ней и хотел поддержать ее, она отшатнулась от него, и по ее телу пробежала дрожь.

– Я совершенно здорова, – произнесла она побледневшими губами.

Мистер Генри остановился, и лицо его приняло строгое и сердитое выражение, но в ту же минуту он обратился к полковнику и сказал:

– Ваше известие несколько поразило миссис Дьюри, но это вполне естественно: она выросла у нас в доме и любит моего брата, как будто это ее родной брат.

Миссис Генри взглянула на своего мужа благодарным взглядом. По всей вероятности, она была довольна его словами, и он заслужил ее одобрение.

– Простите меня, миссис Дьюри, за то, что я причинил вам испуг, – сказал полковник, – но я просто ирландский солдат и заслуживаю, чтобы меня расстреляли за то, что я не сумел сообщить нежной леди более деликатным образом о таком неожиданном и радостном событии. Но вот тут у меня три письма, написанные самим мастером Баллантрэ. Я знаю, что это гениальный человек, и поэтому уверен, что из его писем вы гораздо лучше узнаете о том, что с ним происходило, чем из моих бестолковых рассказов.

Говоря это, он вынул из кармана три письма, подал первое из них лорду, который жадно схватил его, и подошел со вторым к миссис Генри.

Но миссис Генри не взяла и едва слышным голосом сказала:

– Отдайте его моему мужу.

Полковник был живой и решительный человек, но в эту минуту он не знал, как ему поступить.

– Так, так, – сказал он. – Непременно, непременно. Какой я недогадливый, какой недогадливый!

И при этом он все время не выпускал письма из рук и держал его перед миссис Генри.

Наконец мистер Генри протянул руку, и полковнику ничего другого не оставалось, как отдать письмо.

Мистер Генри взял оба письма – письмо, адресованное на его имя и на имя жены, и, сдвинув брови, как бы серьезно думая о чем-то, посмотрел сначала на одну надпись, а затем на другую. Я всегда восторгался его тактом, но в этот раз он превзошел все мои ожидания.

– Позвольте мне вашу руку, – сказал он, подходя к жене. – Неожиданное известие поразило вас, и поэтому я советовал бы вам прочесть письмо, адресованное на ваше имя, в вашей комнате, после того, как вы отдохнете.

Она взглянула на него удивленными глазами, как будто она видит перед собой какое-то чудо, и хотела ответить что-то, но мистер Генри не дал ей на это времени и сказал:

– Последуйте моему совету, я могу вас уверить, что это будет самое лучшее. Полковник Бурке, наверное, извинит вас за ваше отсутствие.

С этими словами он положил ее руку на свою и вместе с ней вышел из комнаты.

Миссис Генри в этот вечер уже не выходила больше из своей комнаты. На следующее утро после этого, как я слышал впоследствии, она отдала мужу письмо нераспечатанным.

– Прочти его, и дело с концом, – сказал он сердитым голосом.

– Избавь меня от этого, – сказала она.

Этими словами они, на мой взгляд, испортили то хорошее впечатление, которое и он, и она произвели друг на друга своим поведением накануне. Письмо же было передано мне, и я сжег его, не распечатав.

Чтобы правильно передать все похождения мастера Баллантрэ после битвы при Куллодене, я, прежде чем написать эту книгу, обратился к полковнику Бурке, ныне кавалеру ордена св. Людовика, и попросил его дать мне сведения, которые меня интересовали, так как много лет прошло с тех пор, как все это происходило, и я за свою память не ручаюсь. Говоря откровенно, я был крайне удивлен его ответом: он прислал мне мемуары о своей собственной жизни, в которых о мастере Баллантрэ говорилось чрезвычайно мало. Мемуары эти были длиннее, чем вся эта книга, и нельзя сказать, чтобы они были очень назидательны. Он в своем письме, которое прислал из Эттенгейма, просил меня после того, как я воспользуюсь необходимыми мне отрывками, найти кого-нибудь, кто издал бы его мемуары целиком, и мне кажется, что если я в своей книге помещу некоторые отрывки из них целиком, я достигну той цели, которую я преследую, то есть познакомлю читателя с похождениями мастера Баллантрэ после битвы при Куллодене, и вместе с тем исполню желание кавалера Бурке. Таким образом читатель получит самые подлинные сведения о том, что произошло с героем моего рассказа, а также и понятие о том, как пишет кавалер Бурке, и в случае, если бы кому-нибудь из читателей понравилось повествование кавалера и он желал бы издать полностью его мемуары, он знает, где он может приобрести их целиком.

В следующей главе я помещаю мемуары полковника Бурке и отчасти то, что он рассказывал нам в Деррисдире за бутылкой вина в тот день, когда он явился туда с письмами; я говорю «отчасти», потому что о многих проделках мастера Баллантрэ полковник во время беседы с милордом умолчал.

Глава III
Странствования мастера Баллантрэ
^{(Из мемуаров кавалера Бурке)}

…Мне кажется, не стоит и упоминать о том, что отъезд из Рефвена доставил мне большее удовольствие, чем прибытие туда, но так как я, чтобы не попасть в руки врагов, принужден был избрать самые пустынные места, и товарищи мои рассеялись в разные стороны, то волей-неволей я очутился вскоре совершенно один в пустынной, незнакомой мне местности, где, благодаря последнему удару, нанесенному нам, ирландцам, мне, как везде в Шотландии, угрожала опасность. Едучи все дальше и дальше вперед, я углубился в крайне печальные размышления о неприятном положении, в котором я очутился, когда неподалеку от себя на одном из холмов я увидел другого всадника, которого я сначала принял за привидение, так как весть о том, что он убит во время сражения при Куллодене, разнеслась по всей нашей армии.

Привидение это было не кто иной, как сам мастер Баллантрэ, сын милорда Деррисдира, молодой человек чрезвычайно красивой наружности и с необыкновенно изящными манерами, как бы созданный для того, чтобы составлять украшение любого королевского двора и пожинать лавры в бою.

Я крайне обрадовался этой встрече, так как он был один из немногих шотландцев, которые обращались с нами, ирландцами, любезно и внимательно, и, кроме того, мог оказать мне огромную пользу во время моего бегства. Он, по-видимому, был также очень доволен, что встретился со мной, но закадычными друзьями мы сделались только после одного в высшей степени романтического обстоятельства, настолько же романтического, как легенды о короле Артуре.

Это произошло на второй день нашего странствования, после того, как мы под сильнейшим дождем переночевали у подошвы горы.

Тут же, у подошвы горы мы встретились с неким Аланом Блэком Стевардом (если я не ошибаюсь, то это его имя и фамилия⁵, с которым я познакомился во Франции. Он сказал, что едет той же дорогой, как и мы, и когда мы отправились в путь, присоединился к нам. Он почему-то невзлюбил мастера Баллантрэ, по всей вероятности, он ему завидовал, и все время поддразнивал и позволял себе даже говорить ему дерзости, стараясь таким способом вывести его из терпения.

На одно из резких и хвастливых замечаний Стеварда мастер Баллантрэ ответил ему следующим образом:

– Все, что вы говорите, мистер Стевард, чрезвычайно остроумно, но вот что, не попробовать ли нам, кто из нас быстрее ездит верхом?

И при этих словах мастер Баллантрэ дал своей лошади шпоры и помчался вперед.

Стевард помчался вслед за ним, и мы промчались таким образом больше мили. По моему мнению, пролететь на лошади такое пространство пустое дело, и поэтому я не мог удержаться от смеха, когда, взглянув назад, я увидел, как он, остановившись на одном из холмов и приложив руку к сердцу, еле-еле дышал и не решался ехать дальше.

Несмотря на то, что инцидент этот даже развеселил меня, я обратился к моему спутнику и сказал:

– Я бы на вашем месте не удовлетворился подобным издевательством над моим противником, а если бы он обидел меня, то распорядился бы иначе, а то это, как вам сказать, выходит, точно вы струсили.

Мастер Баллантрэ сдвинул брови и сердито взглянул на меня.

– Я, по моему мнению, отлично поступил, что отвязался от человека, которого терпеть не могут в Шотландии, и храбрость моя тут ровно не при чем.

– Вы говорите, что шотландцы его терпеть не могут, а между тем вы едете рядом с человеком, который отнюдь не пользуется расположением шотландцев. Если вам не нравится мое общество, то прошу вас, не стесняйтесь и «отвяжитесь» от меня.

– Полковник Бурке, – сказал он, – я вовсе не желаю с вами ссориться, и поэтому я считаю долгом предупредить вас, что у меня терпения немного.

– Я также не очень терпелив и нисколько не стесняюсь признаться в этом, – ответил я.

– В таком случае, – сказал он, подтянув поводья, – мы с вами далеко не уедем, и поэтому, по моему мнению, самое лучшее, если мы теперь или окончательно поссоримся и расстанемся навсегда, или окончательно помиримся…

– И будем дружны как братья? – сказал я.

– Какого черта братья! – ответил он. – У меня есть родной брат, а между тем я не питаю к нему ровно никакого дружеского чувства. Но, во всяком случае, так как мы встретились с вами во время бегства и были некоторое время товарищами, то дадим друг другу клятву, хотя бы мы и разошлись навсегда, не мстить друг другу и не выдавать один другого. В сущности, я человек недобрый и нахожу, что быть добродетельным крайне скучно.

– О, я такой же дурной, как и вы, – ответил я. – У Фрэнсиса Бурке также течет в жилах кровь, а не молоко. Итак, стало быть, кем же нам быть, друзьями или врагами?

– Мне кажется, что самое лучшее, если мы погадаем, – ответил Баллантрэ.

Это предложение было крайне оригинально, и оно показалось мне чрезвычайно интересным. На самом деле, разве это не оригинально, что два молодых джентльмена XVIII века бросают монету и, наподобие древних рыцарей, гадают, что им делать: задушить ли им друг друга или же сделаться навек друзьями? Подобного романтического приключения со мной никогда еще не случалось, и такого рода эпизоды можно найти только у Гомера. Ясно, что древние писатели брали свои рассказы из жизни, если даже в XVIII веке случались еще такие же инциденты, о каких они писали.

Монета упала на ту сторону, которая обозначала мир, и мы заключили дружбу.

После этого мой спутник объяснил мне, почему он устроил состязание в езде верхом со Стевардом. Баллантрэ не желал, чтобы знали, что он жив, и боялся, что Стевард узнал его и проболтается, и что он, мастер Баллантрэ, может таким образом подвергнуться преследованию. Зная, что он перегонит Стеварда, он предложил состязание, будучи уверен, что Стевард из самолюбия никогда не решится упомянуть об этой встрече и о том, что он отстал в езде верхом.

– Алан Блэк слишком горд, чтобы рассказывать о своей неудаче, – сказал он.

Около полудня мы подъехали к тому берегу, возле которого на якоре стоял корабль, на который мы и спешили. Корабль этот назывался «Sainte-Marie-des-Anges» и он пришел сюда из порта Havre de Crâce.

Мастер Баллантрэ дал сигнал лодке, чтобы она подъехала к нам, и затем спросил меня, знаком ли я с капитаном корабля.

Я ответил ему, что капитан – мой соотечественник, исключительно честный, но, к сожалению, крайне боязливый человек.

– Это ничего, – ответил Баллантрэ. – Во всяком случае, я скажу ему правду.

Я спросил его, что он хочет этим сказать и имеет ли он намерение рассказать капитану о результатах нашей битвы, и предупредил его, что если он расскажет о том, что случилось, то капитан, наверное, тотчас поспешит отчалить от берега и уйдет обратно в море.

– Так что же из этого? – сказал Баллантрэ. – Оружие нам теперь не поможет, сколько бы нам его ни доставили, нам теперь остается только бежать.

– Мой дорогой друг, кто говорит о том, чтобы корабль доставил нам оружие. Я протестую против того, чтобы ты сказал всю правду капитану, только потому, что тогда он уйдет с нами в море и все наши друзья, а быть может, даже сам принц, погибнут. Сколько жизней подвергнутся таким образом опасности!

– Капитан и его экипаж также живые люди, они также не захотят умирать, – возразил Баллантрэ.

На это я ответил ему, что это с его стороны только пустая отговорка, чтобы настоять на своем, и что я требую, чтобы он не рассказывал капитану о результатах последнего сражения.

Мастер Баллантрэ ответил мне на это очень удачной шуткой, и, собственно говоря, только ради того, чтобы упомянуть о ней, я передал дословно весь этот разговор.

– Фрэнк, – сказал он мне, – вспомни наш уговор быть друзьями; я не предлагаю тебе держать язык за зубами, но я прошу тебя только молчать и не открывать рта, когда я буду говорить.

Услыхав эти слова, я, разумеется, рассмеялся, но все-таки предупредил его, чтобы он подумал о том, какие могут быть последствия от того, если он скроет истину.

– А, черт с ними, с этими последствиями! – сказал мой беспечный товарищ. – Я никогда не думал о последствиях, когда что-нибудь предпринимал, и поступал всегда так, как мне было желательно.

Как я предсказывал, так и случилось: как только капитан узнал о результатах последнего сражения, он моментально отчалил от берега и вышел в море, и раньше чем настало утро, мы были уже в Грэт-Минче.

Корабль был ветхий, а шкипер корабля, хотя и очень симпатичный, порядочный человек, также ирландец, знал свое дело довольно плохо.

Дул сильный ветер, и море страшно бушевало, так что в продолжение всего дня мы почти ничего не ели и не пили, до такой степени беспрерывное волнение воды действовало на наше расположение духа, а ночью ветер, как бы желая показать нам, до какой силы он может дойти, задул с северо-востока и превратился в ураган.

Мы заснули, когда вдруг вой ветра и беготня матросов по палубе разбудили нас. Я думал, что последний час наш настал, до такой степени я испугался, когда услыхал эту страшную бурю, и мысли мои невольно обратились к Богу. Баллантрэ смеялся надо мной и поддразнивал меня и своими глупыми шутками приводил меня еще больше в ужас. В такие часы, когда жизнь человека висит на волоске, если в душе его живут религиозные чувства, он яснее, чем когда-либо, понимает, что он беспомощное существо, и что если Бог ему не поможет, он пропал. Ни один друг не в силах помочь ему, все они такие же беспомощные существа, как и он сам. Так как я человек религиозный, то я счел нужным вставить это замечание.

Три дня продолжалась буря, и в продолжение трех дней мы лежали в каюте и почти ничего не ели, за исключением сухарей. На четвертый день ветер утих, и наш корабль, с которого буря снесла мачты, понесся по волнам. Капитан не имел никакого понятия о том, где мы находимся, он вообще плохо знал путь и ничего не делал, как только возносил мольбы к Божьей Матери, что с его стороны было очень хорошо, но ведь не в этом одном заключается обязанность капитана корабля.

По моему мнению, единственная возможность нашего спасения из этого затруднительного положения заключалась лишь в том, если бы какой-нибудь другой корабль пришел к нам на выручку и взял бы нас к себе на борт. Хорошо, если только это будет не английский корабль, в противном же случае мне и Баллантрэ грозила бы опять-таки опасность.

Пятый и шестой день прошли, а мы все еще качались на волнах, и волны несли нас, куда им было угодно. На седьмой день к кораблю кое-как приделали мачту, и он пошел по ветру. В продолжение всего этого времени его несло по направлению к юго-западу, особенно во время бури его, должно быть, очень далеко туда занесло.

Девятый день настал, а мы все еще носились бесцельно по морю. Погода была холодная и пасмурная, и море сильно волновалось. Не было никакого сомнения в том, что нас снова ожидала буря.

И при этом он кричал, стонал, кусал себе пальцы и каким-то диким взглядом смотрел на землю.

В эту минуту он наводил на меня ужас. На мой взгляд, подобное поведение со стороны солдата и джентльмена заслуживало порицания, в особенности солдата, так как последний должен относиться к мысли о смерти спокойно.

Но я не счел нужным отвечать ему, и так как вечер был довольно свежий и мне стало холодно, то я поспешил развести костер.

Я должен сказать, что находиться в пустынном месте и сознавать, что каждую минуту можно быть настигнутым дикарями, крайне невесело. Я сам находился в самом скверном расположении духа и от нечего делать принялся грызть зерно кукурузы.

В то время, как я молча грыз зерно, Баллантрэ взглянул на меня и спросил:

– У тебя есть брат?

– Слава Богу, у меня их пять человек, – ответил я.

– У меня только один, – сказал он каким-то странным голосом и затем быстро добавил: – и он заплатит мне за все, за все, что я терплю.

Я спросил его, почему брат должен расплачиваться за то, в чем он вовсе не виноват?

– Как не виноват! – закричал Баллантрэ. – Он сидит дома, носит мое имя, занимает то положение, которое я должен был бы занимать, и ухаживает за моей будущей женой, в то время как я нахожусь здесь, в дикой стране и в обществе проклятого ирландца и дрожу от холода! О, какой же я был дурак!

Этот взрыв негодования был до такой степени неприличен, и намек насчет «проклятого ирландца» так обидел меня, что я не желал больше разговаривать с ним.

Странно, что в продолжение всего нашего путешествия Баллантрэ только один раз, пока мы были в Нью-Йорке, упомянул о том, что он имеет намерение жениться на мисс Грем, так как она обладает большим капиталом и вложила в поместье лорда уже много денег и, стало быть, имеет на землю немалые права. Теперь же, в то время как мы сидели в глуши, он вторично упомянул об этом, и это было в ноябре месяце 1747 года, как раз в тот день, когда, если я не ошибаюсь, брат его повенчался с мисс Алисон. Хотя я человек не суеверный, я все-таки нахожу крайне странным, что Баллантрэ упомянул о брате и о мисс Алисон именно в день их свадьбы, и я приписываю это чему-то сверхъестественному⁹.

Все последующие дни мы по-прежнему странствовали. Когда Баллантрэ не знал, в какую сторону нам идти, он бросал монету и при помощи гадания решал, в какую сторону направляться.

Когда я однажды заметил ему, что считаю это постоянное гадание каким-то ребячеством, он ответил:

– Я не знаю лучшего способа для решения интересующего меня вопроса, так как человеческий разум в данном случае слишком слаб.

Если я не ошибаюсь, то, кажется, на третий день нашего странствования мы наткнулись на труп оскальпированного человека, страшно изуродованного и плавающего в крови; по трупу несчастного гуляли птицы, и весь он был усеян мухами. Я не могу сказать, какой ужас овладел мною при виде этого зрелища, и я должен признаться, что, глядя на несчастного, я потерял всю свою энергию и всю надежду на благоприятный исход нашего путешествия.

В этот же день, когда мы взбирались на холм, находившийся в той части леса, которая, как видно, была выжжена, Баллантрэ, шедший несколько впереди, вдруг сел на корточки и спрятался за пень сломанного дерева. Я поспешил последовать его примеру и также скрылся за пнем, и отсюда, из этого убежища, в то время как нас никто не мог видеть, мы отлично могли следить за тем, что происходило вокруг нас, и мы ясно разглядели, как в конце долины нам навстречу шла целая партия дикарей, все голые по пояс, вымазанные сажей и жиром и раскрашенные киноварью, в цвет их одежды. Они шли гуськом и быстрым шагом, так что не прошло и десяти минут, как они подошли уже к тому месту, где мы находились, и, крича и горланя, прошли мимо нашего убежища, не заметив нас. Что мы испытали в эти десять минут, я не в силах описать, знаю только, что они показались нам вечностью. Куда шли эти индейцы, искали ли европейцев, которых они могли скальпировать, – это неизвестно, да и испуг наш был настолько велик, что мы об этом и не думали, а только ломали себе голову, что нам делать: лежать ли по-прежнему на земле и ждать, что будет дальше, или отправиться в дальнейшее путешествие, ежеминутно рискуя попасть в руки татуированных чертей. Мне кажется, что даже Аристотель, несмотря на его великий ум, не был бы в состоянии решить этот вопрос.

Баллантрэ обернулся ко мне; лицо его было покрыто смертельной бледностью, а зубы так и стучали; он не мог выговорить ни одного слова и только вопросительно взглянул на меня.

– Кто их знает, союзники ли это англичан или французов, – шепнул я, – но, во всяком случае, мне кажется, что нам надо отправиться снова в путь.

– Знаю, знаю, – ответил он. – Но рано или поздно мы, по всей вероятности, все-таки попадем к ним в руки.

И с этими словами он вытащил из кармана гинею, потряс ее в руках, взглянул на нее и затем бросился снова лицом на землю.

Дополнения мистера Маккеллара к мемуарам полковника Бурке

Я прерываю здесь мемуары полковника по той причине, что в последний описанный полковником день он с мастером Баллантрэ рассорился, и они продолжали свое дальнейшее путешествие каждый в отдельности. Я должен сказать, что то, что полковник рассказывал нам относительно этой ссоры, до такой степени неправдоподобно, что я не осмеливаюсь даже передать его рассказ. Знаю только, что, окончательно рассорившись, каждый из них пошел своей дорогой, и что тому и другому пришлось перенести множество невзгод, пока они не попали в форт С.-Фредерик, где корабль, шедший во Францию, взял их с собой.

Теперь я упомяну еще о двух фактах, которые, по моему мнению, весьма интересны. Первый факт это то, что мастер Баллантрэ во время своего скитанья, без полковника Бурке, зарыл все свои сокровища, так как таскать их с собой ему наконец надоело, но что места, где он зарыл их, никто и никогда не нашел и даже он сам, несмотря на то, что он сделал там особенную заметку. Второй интересный факт тот, что когда мастер Баллантрэ, вскоре после того, как полковник Бурке пришел в форт С.-Фредерик, пришел также туда, полковник встретил его как родного брата, и так как у Баллантрэ не было денег, чтобы заплатить за проезд на корабле, Бурке за свой счет перевез его во Францию.

Хотя Бурке по простоте души и относился к мастеру Баллантрэ чисто по-братски и, рассказывая нам о нем, всячески старался его расхвалить, я все-таки должен сказать, что если можно хвалить кого-нибудь, так только достопочтенного автора напечатанных в этой главе мемуаров.

Я подчеркиваю, что полковник Бурке прекрасный человек, во всех отношениях заслуживающий уважения, именно потому, что в начале моего знакомства с ним я отнесся к нему несколько несправедливо, основываясь на некоторых высказанных им взглядах, казавшихся мне несимпатичными. Во всяком случае, я уверен, что и о ссоре, происшедшей между ним и Баллантрэ, он, не желая сказать что-нибудь дурное про своего друга, рассказал совсем не то, что было на самом деле. Я отлично изучил характер мастера Баллантрэ и знаю, что второго такого забияку, каким он был, трудно найти. Мне очень жаль, что полковник Бурке не вполне чистосердечно высказался относительно этой ссоры и не рассказал о ней в своих мемуарах, тем более, что знать об этом было бы чрезвычайно интересно и читать очень приятно, так как полковник (за исключением некоторых лишних похвал в адрес Баллантрэ) рассказывает обо всем, что с ним и его другом случилось, крайне правдиво и весьма увлекательно.

Глава IV
Гонения, перенесенные мистером Генри

Нетрудно догадаться, о котором из событий, происшедших во время его путешествия с Баллантрэ, полковник Бурке больше всего говорил. Во всяком случае то, что рассказал полковник, было то же самое, что я прочел впоследствии в его мемуарах, но все места, касавшиеся неблагородных поступков Баллантрэ, были исключены. О бегстве с корабля пиратов Бурке рассказал совсем иначе, чем это было на самом деле, а о гадком поступке с Деттоном он даже не упомянул.

Но дослушать рассказ полковника до конца мне не пришлось, так как мистер Генри, сидевший тут же вместе с нами и, по-видимому, погруженный в мрачные думы, вдруг встал и, извинившись перед полковником за то, что он покидает его, но что у него необыкновенно спешное дело, попросил меня немедленно отправиться вместе с ним в его рабочий кабинет.

Придя к себе в кабинет, мистер Генри, не скрывая больше своего волнения, с лицом, искаженным от испытываемых им тяжелых чувств, принялся ходить взад и вперед по комнате, ежеминутно хватаясь рукой за лоб.

– У меня есть к вам дело, – сказал он, но вдруг, не договорив фразы до конца, прервал нить разговор и попросил меня велеть подать нам самого лучшего вина.

Это меня крайне удивило, так как он никогда неимел привычки пить во время занятий; но что удивило меня еще больше, так это то, что он выпил несколько стаканов залпом один за другим. Этого уж он никогда неделал.

Но вино оказало на него благотворное действие. Выпив последний стакан, он сказал:

– Вы, по всей вероятности, нисколько не удивитесь, если я вам скажу, что брат мой, который, как мы только что слышали, жив, нуждается в деньгах.

Я ответил ему, что это меня нисколько не удивляет, но что в настоящее время нам очень трудно выслать ему какую бы то ни было сумму, так как мы не при деньгах.

– Да, я знаю, что у меня их нет, но можно послать часть денег, отложенных для выкупа имения.

Я осмелился заметить, что это деньги миссис Генри.

– Я сумею ответить перед женой за свои поступки! – закричал он сердито.

– Это я отлично знаю, – ответил я. – Но если вы позволите, то я осмелился бы дать вам совет.

Я постарался объяснить ему, что трогать эти деньги не следует, так как время для этого в высшей степени неудобное, и что если мы растратим эти деньги, то мы таким образом потеряем все, что мы за последнее время сэкономили, и имение нельзя будет выкупить. Я просил его не тратить этих денег, осмелился даже возражать ему, когда он начал со мной спорить, и когда он, ничего не отвечая мне, с горькой усмешкой покачивал лишь головой, я в своем рвении дошел до того, что забыл, что я подчиненный, а мистер Генри мой патрон, и громко воскликнул:

– Помилуйте, можно ли делать такие вещи! Ведь это просто-напросто безумие, и я не желаю помогать вам в исполнении этого безумного намерения.

– Вы говорите так, как будто мне доставляет удовольствие тратить эти деньги, – сказал мистер Генри. – Не забудьте, что у меня есть ребенок, и что я уж единственно ради него не стал бы трогать эти деньги, если бы это не было необходимо, тем более, что я за последнее время полюбил это поместье и живо интересуюсь всем, что его касается.

Он на минуту погрузился в мрачное раздумье и затем продолжал:

– Но что же мне делать? Посудите сами. Мне тут ничего не принадлежит, ничего, ровно ничего. Известие, которое я получил сегодня, разбило всю мою жизнь. Мне принадлежит только мое имя и тень прошедшего: воспоминания о том, что я создал. Прав нет у меня никаких.

– Мне кажется, что если бы вам вздумалось ходатайствовать перед судом, то оказалось бы, что вы имеете весьма существенные права, – сказал я.

Он взглянул на меня пылающим взором и хотел ответить что-то, но не высказал того, что думал. Я раскаялся уже было в том, что сказал, так как понял, что если мистер Генри говорил о своей любви к поместью, то он косвенно говорил и о любви к жене, все интересы которой были сосредоточены на поместье, – полюбив ее, он почувствовал симпатию и к тому, что нравилось ей, – когда взгляд мой упал на мистера Генри, и мысли мои приняли иное направление.

Он стоял передо мной и вытаскивал из кармана скомканное письмо, затем бросил его на стол и громким, сердитым голосом и дрожащими от волнения губами начал читать:

– «Мой дорогой Иаков!»… Послушайте только, как он обращается ко мне! – закричал он. – «Мой дорогой Иаков! Ты, вероятно, помнишь, что я прежде называл тебя этим именем, теперь же ты на самом деле занял положение Иакова и вытеснил меня»… Что вы скажете на это, мистер Маккеллар, и это пишет мне родной брат! Клянусь вам, я некогда искренно любил его, я всегда защищал его, и вот что он мне пишет! Но я не позволю ему хулить меня! Я не хуже его! – закричал он, расхаживая взад и вперед по комнате, – я не только не хуже, а, видит Бог, даже лучше его! Я не могу дать ему ту огромную сумму денег, которую он спрашивает; он отлично знает, что поместье не дает нам таких доходов, чтобы мы могли тратить такие суммы, но я дам ему все-таки большую сумму, быть может, даже большую, чем он надеется получить от меня…

– О, вы не поверите, сколько мне пришлось вынести из-за него! Послушайте только, что он пишет дальше; прочтите это сами, или нет, дайте, я вам прочту. «Я знаю, что ты скупой пес»… Скупой пес! Я – скупой! Разве это правда? Скажите, Маккеллар, разве это правда? – Он взглянул на меня таким сердитым взглядом, что я думал, что он тотчас ударит меня. – Да, да, все думают, что я скупой. Ну, пусть думают. Но вы увидите, что это неправда, и он увидит, и Бог знает, что на меня клевещут. Однако я скажу вам вот что: если он заставит меня растратить все наше имущество, и если он окончательно разорит нас и мне придется просить милостыню, то я задушу, задушу этого кровопийцу. Пусть он спрашивает все, все, что хочет, я все дам, что он спрашивает. Ведь он наследник, он имеет все права…

– О, – закричал он, – я все это предвидел, все предвидел, когда он не дал мне идти на войну, я знал, что все это будет!

Он снова налил себе стакан вина и собрался поднести его к губам, когда я, набравшись смелости, подошел и удержал его за руку. Он на минуту призадумался.

– Вы правы, – сказал он после этого и бросил стакан и бутылку в камин. – Давайте лучше считать деньги.

Я не смел дольше спорить с ним и поспешил исполнить его приказание. В душе я был крайне взволнован. Я привык видеть мистера Генри всегда спокойным и тихим, и поэтому не мудрено, что, когда я увидел его в таком возбужденном состоянии, это чрезвычайно поразило меня. Мы уселись с ним за стол, сосчитали деньги и вложили в пакет, который мистер Генри намеревался передать полковнику Бурке с тем, чтобы тот доставил его по назначению.

Окончив это дело, мистер Генри отправился снова в зал, где находились его отец и полковник, и все они втроем просидели до глубокой ночи.

Перед самым рассветом меня попросили сойти также вниз и проводить полковника до лодки, которая ждала его. Быть может, он не очень охотно принял меня в проводники и желал, чтобы более почетное лицо проводило его, – не знаю, но только ему пришлось довольствоваться моим обществом, так как мистеру Генри нельзя было ночью показываться на улице, главным образом из-за свободных торговцев.

Утро было чрезвычайно холодное, ветер дул сильный, и когда мы проходили по длинной аллее, засаженной кустарниками, полковник еще крепче закутался в свой плащ.

– Сэр, – обратился я к нему, – ваш друг требует крупную сумму денег. По всей вероятности, он сильно нуждается в них, если не стесняется просить так много.

– Надо полагать, что так, – ответил Бурке, как мне показалось, довольно сухо.

Быть может, впрочем, я и ошибся, и мне только показалось, что он ответил неохотно, потому что рот его был закутан и звук голоса вследствие этого был глухой.

– Я не член семейства, а только слуга, и крайне преданный слуга, поэтому вы можете говорить со мной совершенно откровенно, – сказал я. – Как вы думаете, мне кажется, что от мастера Баллантрэ мы ничего хорошего не дождемся.

– Дорогой друг мой, – сказал полковник, – я могу ответить вам на это только одно, что я лично восторгаюсь гениальными способностями этого человека и его удивительным умом, но, несмотря на это… – Он запнулся, по-видимому, он не знал, можно ли ему продолжать говорить.

– Но, несмотря на это, – сказал я, – трудно ожидать от него чего-нибудь хорошего.

– Пожалуй, что так, мой дорогой друг, – ответил Бурке.

В эту минуту мы подошли к тому берегу залива, где полковника ждала лодка. Перед тем как сесть в лодку, он сказал:

– Позвольте поблагодарить вас за вашу любезность и за то, что вы проводили меня, мистер… виноват, я все забываю вашу фамилию, и так как вы питаете такой живой интерес к семье лорда, сообщить вам об одном маленьком обстоятельстве, которое семейству не известно, но о котором ему, быть может, крайне полезно будет знать. Если я не ошибаюсь, то друг мой забыл упомянуть о том, что у него где-то в Париже хранится громадный капитал, состоящий из шотландских денег, и что самое неприятное, – вдруг плачевным голосом закричал полковник, – это то, что из этих денег на мою долю не придется ни одного пенни.

Он при этих словах с видом иронии снял предо мной шляпу и как-то иронически низко поклонился, как будто я был виноват в том, что друг его не дает ему ни одного пенни, а затем, с привычной ему вежливостью, любезно подал мне на прощание руку и с денежным пакетом под мышкой, под нос насвистывая патетическую арию из «Shule Aroon», уселся в лодку.

В первый раз в жизни я слышал этот мотив. Я услышал его впоследствии вторично, услышал и мотив, и слова, ты убедишься в этом, читатель, и тотчас вспомнил, где и когда слышал его в первый раз. Странно, до какой степени сильно в памяти моей запечатлелся мотив, который насвистывал полковник, и как ясно я вспоминаю еще до сих пор всю эту сцену: как полковник влезал в лодку, как он принялся свистеть, как один из свободных торговцев, ждавших его в лодке, шепнул ему: «Тише, черт вас побери!», и как раздался стук весел и лодка отчалила от берега, и как она подъезжала все ближе и ближе к парусному судну, стоявшему в порядочном отдалении от берега и ожидавшему прибытия лодки.

Сумма денег, высланная мастеру Баллантрэ, нанесла нашим делам большой ущерб. Для того, чтобы кое-как сводить концы с концами и иметь возможность хозяйничать, надо было сделать снова весьма значительный заем, и с этой целью мне пришлось ехать в Эдинбург. Таким образом я приблизительно недели три находился в отсутствии.

Что происходило в продолжение этого времени в доме лорда, я в точности сказать не могу, так как никто не сообщил мне об этом, но при своем возвращении я нашел в поведении миссис Генри огромную перемену. Послеобеденные разговоры с милордом прекратились, с мужем она вела себя любезнее, заговаривала с ним гораздо чаще и старалась даже казаться покорной, а главное, чего прежде никогда не было, очень интересовалась своей маленькой дочкой.

Казалось, подобная перемена в поведении жены должна была бы понравиться мистеру Генри. Но на самом деле это было не так. Напротив, всякая перемена в поведении жены была ему неприятна, так как он отлично понимал, что жена его вела себя таким образом, чтобы скрыть от него то чувство, которое она питала к его брату. Прежде, когда она воображала, что мастера Баллантрэ не было уже в живых, она как бы хвасталась своим постоянством и своей любовью к нему, теперь же, когда она знала, что он жив, ей было совестно за то, что она так явно выказывала свою любовь к тому, кто ее вовсе не любил, и чтобы заставить других забыть об этом, она и переменила свое обращение с мужем и ребенком.

Так как я решил ничего не скрывать, а рассказывать обо всем, что происходило, совершенно правильно и придерживаться во всем правды, то я не могу не сказать, что поведение мистера Генри по отношению к жене было теперь хуже, чем ее поведение по отношению к нему. Появление полковника Бурке, очевидно, дурно подействовало на него: он сделался страшно раздражителен и хотя при чужих и сдерживался, но когда был наедине со мной, явно выказывал свое дурное расположение духа. Со мной он не стеснялся и не только не скрывал от меня своего дурного расположения духа, а порой относился ко мне даже крайне несправедливо. Даже жене он очень часто отвечал резко, большей частью тогда, когда она оказывала ему ласку, к которой он не привык, а порой просто так, без всякой видимой причины, просто потому, что он был постоянно недоволен и желал на ком-нибудь сорвать свою досаду. Если бы мистер Генри и его жена могли со стороны взглянуть на себя, то они, наверное, сами удивились бы происшедшей в них перемене.

И в то время, как мистер Генри изо дня в день раздражался и, так сказать, давал волю своему дурному расположению духа, он вместе с тем приводил поместье все в худшее и худшее состояние, потому что не переставал посылать брату деньги, когда тот обращался к нему с просьбой. И все это он делал молча. Играло ли тут роль благородство или оскорбленная гордость, этого я решить не берусь, знаю только, что мастер Баллантрэ без конца присылал к нам свободных торговцев за деньгами, и что он ни разу не получал отказа.

Я ничего не мог против этого сделать; спорить с ним я не решался, так как это все равно ни к чему бы не привело: он бы меня не послушался. Быть может, по той причине, что его совершенно несправедливо обвиняли в скупости, он как бы назло тем, которые это говорили, швырял, выдавал суммы денег брату, который только и делал, что требовал их. Фальшивое положение, в котором он находился, способствовало этому, и, быть может, и другой человек, даже с более спокойным характером, сделал бы то же самое, если бы он очутился на месте мистера Генри.

При таких условиях денежные средства наши, понятно, все убывали и убывали, поместье приходило все в худшее и худшее положение, так как не хватало средств, чтобы поддерживать его, траты все увеличивались, а доходы уменьшались, и мы в конце концов вынуждены были начать делать различные экономии: лошади продавались, конюшни пустели, пришлось оставить лишь четыре дорожные лошади, а остальных продать, и несколько человек из прислуги пришлось уволить, так как не было возможности содержать их. Они, разумеется, начали роптать, ропот поднялся также среди остальной оставшейся в доме прислуги, и прежняя ненависть против мистера Генри снова возродилась в их сердцах. Кончилось тем, что мне пришлось прекратить даже мои ежегодные визиты в Эдинбург, так как закладывать уже было нечего.

Это было в 1756 году. В течение семи лет, прошедших с тех пор, как мастер Баллантрэ потребовал впервые деньги, этот кровопийца вытянул все соки из имения Деррисдир-Баллантрэ. Но, несмотря на это, в продолжение всех этих семи лет мистер Генри все посылал деньги и все упорно молчал о том, что он их посылал. Мастер Баллантрэ никогда не обращался с просьбой за деньгами к отцу, а всегда к брату, и это он делал умышленно, чтобы отец не знал, что он требует денег. Так как лорд и миссис Генри не знали, что мистер Генри посылал брату деньги, то они крайне удивлялись тому, что он то на том, то на другом делал экономию. Его упрекали в том, что он скупец, и к нему начинали питать неприязненные чувства. Скупость вообще отвратительный недостаток, а у такого молодого человека, как мистер Генри, которому не было еще и тридцати лет, недостаток этот казался еще хуже. Лорд и жена мистера Генри были крайне недовольны переменами, происходившими в хозяйстве, но так как мистер Генри смолоду управлял имением, то они ни во что не вмешивались и только сердились.

Мистер Генри и его жена редко бывали вместе и встречались по большей части только за столом, во время обеда или ужина.

Вскоре после известия о том, что мастер Баллантрэ жив, миссис Генри, как я уже говорил, стала относиться к своему мужу лучше, и, в противоположность ее прежнему поведению с ним, старалась быть даже ласковой и покорной. Но попытки ее к сближению с мужем ни к чему не привели. Не знаю, осуждать ли мне мистера Генри за то, что он не воспользовался благоприятным случаем завоевать любовь своей жены, или же обвинять мне миссис Генри за то, что она после нескольких тщетных попыток так быстро спряталась снова в свою скорлупку и сделалась по-прежнему холодна и неприступна, но только результатом всего этого было полное отчуждение супругов, и они постепенно отвыкли друг от друга настолько, что встречались и разговаривали друг с другом только за столом. Даже материальные вопросы, и те обыкновенно разбирались за обедом, между прочим и следующий вопрос: почему я перестал ездить в Эдинбург, и выкупаем ли мы понемногу имение.

Случилось так, что как раз в тот день, когда об этом зашла речь, жена мистера Генри была в дурном расположении духа и во что бы то ни стало желала спорить. Как только она услышала, как на вопрос об этом, предложенный лордом, мистер Генри ей ответил, вся кровь от злости бросилась ей в лицо.

– Мне, наконец, надоело терпеть всевозможные лишения! – воскликнула она. – Мы экономничаем и скаредничаем, а какая мне от этого выгода? Какое я имею удовольствие? Ровно никакого. Я не желаю жить так, как мы живем. Соседи и без того смеются над нами. Я не буду больше стесняться и буду жить так, как мне это нравится. Эта глупая экономия во всем с нынешнего же дня прекратится.

– Но у нас нет средств на то, чтобы жить широко, – возразил мистер Генри.

– Как нет средств? – закричала она. – Стыдитесь говорить такие вещи. Впрочем, мне все равно, делайте что хотите, у меня есть свои деньги.

– Деньги эти, согласно брачному контракту, принадлежат мне, сударыня, – проворчал мистер Генри и вышел из комнаты.

Милорд поднял руки к небу и тотчас после этого встал из-за стола и вместе со своей невесткой подошел к камину. Я воспользовался тем, что все встали, и также вышел из комнаты.

Я отправился в рабочий кабинет мистера Генри. Он сидел за письменным столом и колотил по нему перочинным ножичком. Выражение лица у него было сердитое.

– Мистер Генри, – сказал я, – вы сами вредите себе и, по моему мнению, пора кончить все это.

– О, – закричал он, – это вы так думаете! Вы относитесь ко мне справедливо, но, поверьте, что кроме вас, все без исключения обвиняют меня! И это вполне естественно. Ведь у меня отвратительный недостаток, я – скупой! – Он взял перочинный нож и засадил его лезвие по рукоятку в стол. – Но я покажу им, какой я скупец, какой я скряга! – закричал он. – Я открою им глаза, и пусть они рассудят, кто из нас благороднее, он или я.

– То, что вы называете благородством, не благородство, а гордость.

– Прошу вас не учить меня, я в ваших поучениях не нуждаюсь, – ответил он.

Я понял, что он нуждается в помощи, и поэтому, не долго думая, отправился вниз, и как только миссис Генри ушла к себе в комнату, я постучался к ней и попросил позволения войти.

Она в удивлении взглянула на меня, когда я вошел, и спросила:

– Что вам угодно от меня, мистер Маккеллар?

– Бог свидетель, сударыня, что я никогда бы не осмелился вас потревожить – сказал я, – если бы я не убедился в том, что это необходимо. Моя совесть не позволяет мне дольше молчать. Я положительно удивляюсь, как вы и лорд Деррисдир можете быть, извините за выражение, до такой степени слепы, что не видите, что вокруг вас делается. Вы столько лет живете с таким благородным, таким честным человеком, как мистер Генри, и так мало его знаете.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она резким тоном.

– Знаете ли вы, куда идут деньги мистера Генри, ваши деньги и те деньги, которые ваш муж тратил прежде на покупку вина для стола? Знаете куда? В Париж, к известному вам человеку. В продолжение семи лет мы выслали ему восемь тысяч фунтов, и мой патрон был до такой степени нерассудителен, что скрывал все это от вас.

– Восемь тысяч фунтов! – повторила она. – Это невозможно! Наше поместье не дает таких доходов.

– Одному Богу известно, сколько нам стоило труда добыть эти деньги, – сказал я, – но факт остается фактом: мы послали ему восемь тысяч шестьдесят фунтов с несколькими шиллингами. Если я осмелился вмешаться в это дело, так только с той целью, чтобы вы не думали о моем патроне, что он скуп, когда это неправда. Теперь вам все известно, больше я ничего не скажу.

– Вы отлично сделали, что вмешались в это дело, – сказала она, – и я действительно достойна порицания за то, что я такая невнимательная жена, – присовокупила она, глядя на меня с улыбкой, – но я постараюсь все это изменить, непременно постараюсь. Мастер Баллантрэ был всегда очень беспечный и легкомысленный человек, но сердце у него доброе и благородное. Я напишу ему. Вы не можете себе представить, как вы расстроили меня тем, что вы мне сообщили.

– Я думал, напротив, оказать вам большую услугу тем, что я открыл вам глаза, – сказал я, в душе страшно сердясь на нее за то, что она все еще так восторженно отзывалась о мастере Баллантрэ.

– Да, да, разумеется, вы оказали мне услугу, разумеется, оказали услугу, – сказала она.

В тот же самый день я, к великому своему удовольствию, увидел, как мистер Генри выходил из комнаты жены. Он имел совсем иной вид, чем в продолжение всех этих последних лет, а на его лице заметны были следы пролитых слез. По всей вероятности, он помирился с женой.

«Ага, – подумал я, – я все-таки правильно поступил, что обратился к миссис Генри».

На следующий день, в то время как я сидел за своими счетными книгами, мистер Генри сзади подошел ко мне и нежно потряс меня за плечи.

– Я не ожидал, что вы такой изменник, – сказал он мне ласковым голосом.

Это было все, что он сказал, но он сказал это таким ласковым, полным благодарности тоном, что в нем я прочел самую искреннюю похвалу.

Мое вмешательство привело все-таки к известным благоприятным результатам. Когда в следующий раз посланный от мастера Баллантрэ явился снова к нам за деньгами (и это было в очень скором времени), он вместо денег получил только письмо. Обыкновенно я отвечал на все эти письма коротко и ясно, так как тут и писать было нечего, а в письме обозначалось только, какая посылалась сумма, в этот же раз я даже и не видел письма, которое ему послали. Мистер Генри вместе с женой сочинили его, и, по всей вероятности, содержание его было не особенно интересно для того, кому оно посылалось. Во всяком случае, я должен сказать, что давно не видел мистера Генри в таком хорошем расположении духа, как в тот день, когда было послано письмо.

Отношения между мистером Генри и его женой сделались сноснее. На мистера Генри в его семье не смотрели теперь, по крайней мере, как на врага, и он, наверное, жил бы с женой даже дружно, если бы только он был менее горд, а она перестала любить своего прежнего идола. Эта злополучная страсть к брату ее мужа и была главной причиной ее несчастья и несчастья мистера Генри.

Удивительно, насколько мысль о том, что миссис Генри любит не его, а его брата, отравляла существование мистера Генри и насколько эта мысль оскорбляла его гордость и препятствовала сближению супругов. И странно, что хотя миссис Генри теперь никогда не заикалась о своих чувствах к мастеру Баллантрэ и упорно молчала о нем, все мы знали, что любовь ее принадлежала не тому человеку, за которым она замужем, а тому, кто жил и наслаждался жизнью в Париже. Быть может, читатель полагает, что после того, как я сообщил ей о том, что мастер Баллантрэ разоряет ее и ее мужа, она стала меньше любить своего идола? О, нет, нисколько! Что мистер Генри приходил в возмущение от мысли о том, что жена любит его брата, вполне естественно: если бы мастер Баллантрэ когда-нибудь оказал ей малейшее внимание, нежно любил ее или интересовался ею, то можно было бы еще понять, почему она питает к нему привязанность, но он, наоборот, относился к ней всегда крайне нелюбезно и нисколько не стеснялся в своем поведении с ней. Поэтому вполне понятно, что любовь к бессердечному, беспутному человеку приводила мистера Генри в ярость.

– Не знаю, когда она дошла до тебя, – сказал мистер Генри, глядя на свое письмо, – я повторяю только твои слова, что разрешение последовало недавно, и спрашиваю, так ли это?

Все яснее и яснее становилось, что мастер Баллантрэ лжет, и что мистер Генри обличил его во лжи, но несмотря на это, лорд из непростительного пристрастия к своему любимцу сделал вид, будто он этого не понимает, и, обратившись к мистеру Генри голосом, в котором звучала досада, сказал:

– Что об этом говорить, Генри! Твоему брату не грозит опасность, и ты должен быть этому рад, равно как и мы все радуемся этому. Теперь, как верные подданные, мы лучше выпьем за здоровье нашего короля и в душе поблагодарим его за его милостивые заботы о нас.

Мастер Баллантрэ, по-видимому, выпутался из беды, и хотя все слова, которые он употреблял для своей защиты, и казались довольно неправдоподобными, лорд не подавал виду, что он заметил это. Во всяком случае, тот факт, что мастер Баллантрэ мог свободно проживать в своей родной стране, был установлен.

Я уверен, что хотя милорд и делал вид, будто он верит словам мастера Баллантрэ, в душе он знал, что любимец его – шпион. По всей вероятности, миссис Генри также отлично понимала это, потому что она в обращении со своим идолом переменилась и сделалась гораздо холоднее. По-видимому, удар, который мы нанесли нашему врагу, произвел на милорда и на миссис Генри все-таки известное впечатление, и если бы мы не воспользовались представившимся нам случаем и не нанесли его, то нам, по всей вероятности, пришлось бы еще сильнее страдать от разразившейся над нами в скором времени после этого катастрофы.

Но несмотря на то, что мы достигли некоторых результатов, не прошло и недели, как мастер Баллантрэ сумел снова завоевать свое прежнее положение в доме лорда и разыгрывать снова роль человека, честь которого ровно ничем не запятнана. Он снова пользовался нераздельной любовью отца и, как мне думается, и миссис Генри. Быть может, лорд даже не настолько любил своего недостойного сына, насколько он привык ему потакать, но, во всяком случае, он был до такой степени очарован им, что у него не хватало даже силы сердиться на него, и он не боролся даже против своего чувства, а бессильно и ни о чем не думая отдавался ему.

Какое чувство испытывала к нему миссис Генри, я сказать не могу, знаю только, что она не была к нему равнодушна. Каким образом ему удалось снова достигнуть ее расположения и что он придумал, чтобы оправдать себя в ее глазах, мне неизвестно, но только вскоре после вышеописанного разговора за столом она начала относиться к нему так же любезно и внимательно, как прежде, да после того, как он победил ее холодность, она стала даже еще любезнее. Что он наговорил ей, одному Богу известно, но, по всей вероятности, он прибегнул к тому способу, к которому прибегают все, которые желают убедить друг друга в любви, а именно, он говорил нежным, вкрадчивым голосом, действующим еще сильнее, чем слова.

Мастер Баллантрэ и миссис Генри были теперь постоянно вместе. Я не решаюсь утверждать, что она имела намерение изменить мужу, но скажу только, что она была на пути к этому, и я уверен, что мистер Генри думал то же самое, что и я, и что поведение его жены возмущало его.

Бедный мистер Генри целыми днями просиживал у меня в комнате и при этом имел такой печальный вид и находился в таком угнетенном состоянии, что я даже не решался спросить его о том, что его печалит. Он искал моего общества, так как знал, что я люблю его, и в моем присутствии находил утешение. Были дни, когда мы по целым часам разговаривали, но беседа наша имела довольно оригинальный характер: мы никого не называли по имени и не говорили прямо о том, что нас беспокоило, а только намекали на это, но между тем и он, и я, мы имели в виду тех же самых людей и думали о тех же самых событиях. Я положительно удивляюсь тому, как мы могли целыми часами разговаривать об одном и том же, не называя имен, точно так же, как я удивляюсь тому, как миссис Генри целыми днями позволяла мастеру Баллантрэ ухаживать за собой, не боясь последствий этих ухаживаний.

Чтобы ты, мой благосклонный читатель, мог судить о том, в каком печальном положении находились семейные дела мистера Генри, я приведу разговор, который я имел с ним 26 февраля 1757 года.

Погода в этот день была очень холодная, совершенно зимняя, было совсем тихо, но чрезвычайно холодно. Весь сад и все здания были покрыты инеем, небо было мрачное, и по нему ходили свинцовые тучи, а море было совершенно черное, хотя никаких волн на нем не было.

Мистер Генри сидел у меня в комнате у камина и, по обыкновению, беседовал со мной «о человеке», который «не стыдился делать непозволительные вещи», и что в эти дела «кому-нибудь» следовало бы вмешаться и прочее, одним словом, о предмете, тревожившем нас и о котором мы рассуждали изо дня в день. Я в это время стоял возле окна и заметил, как мимо него прошел мастер Баллантрэ вместе с миссис Генри и маленькой Катарин. Девочка бегала по саду взад и вперед и наслаждалась чудным свежим воздухом, в то время как ее дядюшка нашептывал ее маменьке что-то на ухо, и, по всей вероятности, то, что он говорил, было чрезвычайно интересно, потому что миссис Генри жадно прислушивалась к его словам.

Глядя на эту сцену, я не выдержал дольше и сказал:

– Если бы я был на вашем месте, мистер Генри, то я откровенно поговорил бы с лордом.

– Маккеллар, Маккеллар, да разве я могу идти жаловаться отцу, – сказал он, – когда я знаю, что этим навлеку на себя его гнев! Да, наконец, к чему мне жаловаться, когда причина моего несчастья лежит во мне самом. Во мне, именно во мне: я не умею заставить любить себя, я не умею внушить к себе любовь. Отец благодарен мне за то, что я для него делаю, он ценит меня, но он не думает обо мне и нисколько не интересуется тем, что касается меня. Уж такова моя участь! – Он вскочил и затоптал ногами искру, упавшую из камина. – Но что-нибудь надо предпринять, Маккеллар, – сказал он, глядя на меня через плечо, – какой-нибудь способ необходимо найти, так это не может продолжаться. Я человек терпеливый, даже чересчур терпеливый, и я теперь начинаю презирать себя за свое терпение. Я сам наложил на себя оковы и теперь страдаю от этого.

Он погрузился в мрачное раздумье.

– Не теряйте мужества, подождем и увидим, чем это кончится, – сказал я.

– Ах, я на все махнул рукой! – сказал он таким тоном и с таким сердитым выражением лица, что мне трудно было поверить в искренность сказанных им слов.

Глава V
Перечень всего, что случилось в ночь 27 февраля 1757 года

Вечером того дня, в который между мной и мистером Генри происходил вышеупомянутый разговор, мастер Баллантрэ куда-то уехал. Он провел вне дома также большую часть следующего дня, этого злополучного 27 февраля, и к вечеру этого дня вернулся домой. Где он был и что он делал во время своего отсутствия, этим мы не интересовались и не спросили его об этом. Если бы мы поступили иначе и навели бы насчет него справки, то быть может, многое из того, что произошло, вовсе бы не случилось. Но так как мы этого не сделали, что с нашей стороны было очень глупо, то об этом и говорить не стоит, и я лучше расскажу подробно и по порядку все, что случилось в этот злополучный вечер и в следующую за ним ночь, и познакомлю читателя с малейшими подробностями этого происшествия. Чтобы в точности передать печальное происшествие, случившееся в ночь на 28 февраля, я попрошу читателя следовать за мной шаг за шагом, а чтобы быть вполне беспристрастным, мне придется рассказать и то, что говорит не вполне в пользу мистера Генри, поэтому я заранее прошу читателя иметь к нему снисхождение.

В продолжение всего 27 февраля погода стояла очень суровая, холод был неимоверный, так что у людей, проходивших по улице, шел даже пар изо рта, и все они походили на ходячие дымовые трубы. Очаг был полон топлива; птицы, стараясь найти приют от холода, усаживались на подоконниках и залетали в сени, а те из них, которые не находили пристанища, скакали по замерзшей земле. Время от времени луч солнца падал на землю и освещал покрытые инеем леса и холмы, стоявший на море люггер капитана Крэля, выжидавший попутного ветра, и белые крыши хижин и других строений, из труб которых поднимался дым. Весь этот зимний ландшафт был необыкновенно красив. С наступлением ночи туман начал окутывать землю густой пеленой, небо сделалось совершенно серое, ни одной звездочки не было видно. Мороз еще усилился. Ночь была мрачная и холодная, самая подходящая для таких страшных событий, которые в продолжение ее совершились.

Миссис Генри, по своему обыкновению очень рано отправилась спать, а мистер Генри, мастер Баллантрэ и я уселись, как мы это иногда делали, за карты, чтобы как-нибудь провести вечер. Играть в карты мы стали в Деррисдире с тех пор, как мастер Баллантрэ приехал, – он ввел эту моду. В то время как мы играли, милорд сидел у камина и грелся, но, по всей вероятности, ему захотелось погреться еще побольше, потому что он вдруг, никому ничего не сказав, потихоньку вышел из зала и пошел к себе в спальню, чтобы улечься в постель, где, разумеется, было еще теплее.

Мы остались втроем в комнате; интереса оставаться нам дольше вместе после того, как лорд ушел, у нас, разумеется, не было, но так как карты были уже сданы, то мы остались сидеть, чтобы доиграть игру. Мы обыкновенно долго засиживались, лорд не любил рано ложиться спать и хотя в этот раз он ушел раньше, чем обыкновенно, был все-таки уже первый час ночи, когда он нас покинул. Прислуга в доме давно уже спала, и в то время, как мы сидели и швыряли карты, время от времени попивая вино, вокруг нас царила полная тишина.

До сих пор я никогда не замечал, чтобы мастер Баллантрэ пил неумеренно, но в этот вечер он, по моему мнению, производил впечатление человека, выпившего лишнее. Хотя он и старался скрыть это, я все-таки заметил, что он не вполне трезв.

Как только дверь за лордом захлопнулась, Баллантрэ без всякой видимой причины вдруг переменил тон и, вместо того, чтобы разговаривать с нами вежливо, как он делал это в присутствии лорда, стал говорить нам дерзости.

– Мой дорогой Генри, тебе ходить, – сказал он в то время, как отец выходил из комнаты, но как только старик не мог больше слышать его слов, сразу переменил тон и сказал: – Странно, Иаков, что даже в карты ты не умеешь играть, как джентльмен, ты играешь совсем как сапожник. Ты и в картах такой же бестолковый и тупоумный, как в жизни. Твоя… как тебе сказать, твоя lenteur d'hébété, me fait rager – да, приводит меня в ярость, именно в ярость. Мне даже как-то странно иметь такого брата. Мне кажется, что с каким-нибудь старым подагриком, и с тем интереснее играть, чем с тобой, тот все-таки больше увлекается, а ты какой-то сухарь и больше ничего.

Мистер Генри не отвечал и смотрел со вниманием на свои карты; казалось, он обдумывал, как ему лучше ходить, но между тем я уверен, что мысли его были заняты совсем другим.

– Ах, какая тоска, какая тоска играть с тобой! – закричал снова мастер Баллантрэ. – Quel lourdeau! Но к чему я употребляю французские фразы, когда имею дело с таким невеждой? Ты, мой дорогой братец, ведь, наверно, не знаешь, что такое lourdeau. Lourdeau – это то же самое, что неотесанный, грубый человек, шут гороховый, олух, человек, у которого нет ни грации, ни изящности в манерах, ни сообразительности, ни быстроты в движениях, у которого нет ничего такого, чем бы он мог нравиться и блеснуть, одним словом, если ты желаешь в точности знать, что это такое, то потрудись встать и взглянуть на себя в зеркало. Поверь, что я говорю тебе все это из желания тебе добра; я хочу, чтобы ты изменился к лучшему, и я должен сказать, что единственно, чем я развлекаюсь в этом скучном доме, это тем, что, играя в карты с двумя старыми подагриками (при этих словах он зевнул и взглянул на меня), стараюсь их расшевелить. Вас, положим, мне легче вывести из вашей апатии, мне стоит только употребить кличку, которую вам дали, – обратился он ко мне, – но вот с этим джентльменом я ничего не могу сделать, он, мне кажется, совсем спит над своими картами. Я могу даже на деле доказать тебе, что я прав, и что эпитеты, которые я дал тебе, ты вполне заслуживаешь, – обратился он снова к брату. – Насколько я мог заметить, благодаря тому, что ты не отличаешься интересными качествами, ты теряешь также много в сравнении со мной в глазах женщин; вот, например, я знаю одну женщину, – сказал он каким-то особенным, насмешливым тоном, – которая теперь предпочитает меня тебе или, вернее, которая никогда не переставала увлекаться мной, тогда как тобой – нисколько.

Мистер Генри положил карты на стол. Он медленно встал и, как бы погруженный в раздумье, подошел к мастеру Баллантрэ.

– Подлец! – сказал он тихим голосом, скорее про себя, чем обращаясь к кому-либо, и, не торопясь и не обнаруживая никакого особенного волнения, ударил брата прямо в лицо.

Мастер Баллантрэ вскочил. Лицо его приняло какое-то особенное выражение. Я никогда не видел его таким красивым, как в эту минуту!

– Как ты осмелился ударить меня! – закричал он. – Да знаешь ли ты, что нет на свете человека, которому я позволил бы ударить себя?

– Говори тише, не кричи. Или, быть может, ты желаешь разбудить отца и просить его заступиться за тебя?

– Господа, господа, успокойтесь! – закричал я, стараясь стать между ними.

Мастер Баллантрэ схватил меня за плечи и, отстранив меня от себя, обратился к своему брату:

– Понимаешь ли ты, что ты сделал? – спросил он.

– Отлично понимаю, – ответил мистер Генри. – То, что я сделал, я сделал по зрелому обсуждению.

– Я требую крови, я требую крови! – кричал мастер Баллантрэ.

– Дай Бог, чтобы пролилась твоя, – сказал мистер Генри, снимая со стены, на которой висело различное оружие, две сабли и предлагая их на выбор мастеру Баллантрэ. – Только пусть Маккеллар будет свидетелем нашего поединка; мне кажется, что это крайне необходимо.

– Прошу тебя не оскорблять меня больше, – сказал мастер Баллантрэ, принимая одно из оружий, – и знай, что я с тех пор, как я себя помню, ненавидел тебя.

– Отец мой только что лег спать; нам, стало быть, драться здесь нельзя, – сказал мистер Генри, – выйдем куда-нибудь подальше.

– Пойдем в аллею из кустарников, там есть одно местечко, где нам очень удобно драться, – сказал мастер Баллантрэ.

– Господа, постыдитесь, что вы делаете! – закричал я. – Дети одной матери, и вы хотите отнять друг у друга жизнь, которую она вам дала!

– Именно, этого мы и желаем, Маккеллар, – сказал мистер Генри совершенно таким же спокойным голосом, каким он говорил в продолжение всей этой сцены.

– Ну, в таком случае я этому помешаю.

И тут я должен упомянуть о крайне недостойном поступке с моей стороны. В ту минуту, когда я собрался бежать к лорду, мастер Баллантрэ схватил меня за руку и, приложив острие сабли к моей груди, пригрозил убить меня, если я только двинусь с места. Увидев перед собой страшное блестящее лезвие, я до такой степени испугался, что бросился перед мастером Баллантрэ на колени, и как дитя, начал просить прощения.

– Нет, нет, не убивайте меня, – закричал я жалостным тоном, – я вас не выдам!

– Ну, теперь я спокоен, что он нам не помешает, – сказал мастер Баллантрэ, отходя от меня. – Приятно иметь дело с трусом.

– Нам нужны свечи, – сказал мистер Генри таким спокойным голосом, как будто за это время ничего не произошло.

– Вот этот храбрец, который так и дрожит, может принести нам свечи, – сказал Баллантрэ, указывая на меня.

К моему стыду, я должен сказать, что до такой степени испугался направленного на меня оружия, что, не думая о том, что я говорю, предложил принести в сад фонарь.

– Нам не нужно ф-ф-о-о-наря, – сказал мастер Баллантрэ, передразнивая меня. – В саду нет ни малейшего движения воздуха, так как сегодня чрезвычайно тихо; возьмите пару свечей и идите вперед, а мы последуем за вами. Не думайте, что вам удастся улизнуть! О нет, я тут за вами, с оружием в руках.

И при этих словах он показал мне блестевшую в его руках саблю.

Я взял в руки подсвечники и пошел вперед, хотя был бы готов пожертвовать многим, если бы я мог в данную минуту убежать и созвать людей на помощь. Но так как я боялся за свою жизнь, то мне ничего другого не оставалось, как исполнить приказание мастера Баллантрэ, и хотя у меня от страха зубы так и стучали, я все-таки шел вперед.

Мастер Баллантрэ сказал правду: в саду не было ни малейшего движения воздуха, ни малейшего ветерка, мороз был чрезвычайно сильный, но при этом было замечательно тихо. Небо было совершенно темное, так что мы стояли в саду, словно под темной крышей. Никто из нас не произнес ни одного слова, и за исключением скрипа наших шагов по замерзшей земле, ничего не было слышно.

Мороз подействовал на меня, словно ушат холодной воды. Выйдя на мороз, я почувствовал, как меня всего им обдало, и я начал дрожать уже не от страха, а от холода; спутники же мои, несмотря на то, что они, подобно мне, вышли в сад с открытыми головами, казалось, и не замечали, что они вышли из теплой комнаты на мороз, и никто из них даже не вздрогнул.

– Вот тут место, о котором я говорил, – сказал мастер Баллантрэ. – Поставьте на землю свечи.

Я исполнил его приказание и поставил подсвечники на землю, и свечи тут, в саду, горели так же тихо, и пламя шевелилось настолько же слабо, как будто они горели в комнате.

Братья заняли свои места.

– Свет падает не с той стороны, откуда следует, – сказал мастер Баллантрэ.

– Я готов дать тебе всякое преимущество, – сказал мистер Генри, пуская мастера Баллантрэ на свое место, – так как я уверен, что ты будешь убит, и я останусь победителем.

Он сказал эти слова каким-то глухим, печальным голосом.

– Генри Дьюрри, – сказал мастер Баллантрэ, – прежде чем начать с тобой драться, я скажу тебе два слова: ты умеешь драться на рапирах, это верно, но драться на рапирах и на саблях большая разница, и поэтому я предполагаю, что ты будешь убит. Но обрати внимание на то, насколько мое положение лучше твоего. Если я тебя убью, то я уеду отсюда и буду жить великолепно в какой-нибудь другой стране; в деньгах у меня недостатка не будет, – я наследник поместья Деррисдир Баллантрэ. Если же я буду убит, и ты останешься в живых, что ты будешь представлять из себя? Ровно ничего. И кому ты нужен? Ровно никому. Твой отец, твоя жена, которая, как тебе известно, любит меня, а не тебя, даже твоя дочь, – все будут жалеть о том, что не ты убит, а я, и никогда не простят тебе, если ты убьешь меня. Подумал ли ты об этом, дорогой Генри?

Он взглянул на брата и, иронически улыбнувшись, поклонился так, как обыкновенно принято кланяться перед началом фехтования.

Мистер Генри не ответил ни слова и так же поклонился, после чего они начали драться.

Подробности поединка я передать не берусь, так как был до такой степени взволнован, что с трудом мог следить за тем, что происходило на моих глазах; знаю только, что мистер Генри дрался с ожесточением, и что шансы победы были на его стороне, он владел оружием лучше, чем его враг. Вот уже он совсем близко подошел к нему и, казалось, тотчас должен был вонзить в грудь его саблю, когда тот с проклятием сделал прыжок в сторону, надеясь таким образом спастись, так как он, без сомнения, понимал, что положение его критическое. Но прыжок этот не помог ему – напротив, вследствие того, что он переменил место, свет от свечей, падая ему прямо в глаза, мешал ему верно прицеливаться, и мистер Генри, воспользовавшись своим выгодным положением, еще с большей энергией набросился на своего врага. В точности я не могу сказать, так как от испытываемого мною ужаса я был в каком-то оцепенении, но мне кажется, что, заметив, что он погибает, Баллантрэ схватил левой рукой лезвие сабли мистера Генри, что во время дуэли отнюдь не позволено делать. Мистер Генри, однако, не растерялся, а отскочил в сторону как раз в ту минуту, когда мастер Баллантрэ собрался вонзить ему оружие в грудь, и тотчас после этого я увидел, как мастер Баллантрэ, размахивая саблей по воздуху, упал на колени, и прежде чем он успел встать, мистер Генри пронзил его своим оружием.

Я вскрикнул и хотел было подбежать к раненому, чтобы его поддержать, но раньше, чем я подошел к нему, он уже лежал на земле как пласт.

– Возьмите левую руку и пощупайте пульс, – сказал мистер Генри.

– Она вся в крови, – ответил я.

– Взгляните, пожалуйста, внутренняя сторона руки порезана или нет? – спросил он.

– Порезана, – ответил я.

– Ну, да, я так и знал, стало быть, я не ошибся, что он схватил мою саблю рукой, – сказал он и отвернулся.

Я расстегнул платье мастера Баллантрэ и приложил ухо к его сердцу.

Оно не билось, не слышно было ни малейшего биения.

– Да простит вас Бог, мистер Генри, но вы убили вашего брата, он умер, – сказал я.

– Умер? – повторил он в изумлении, каким-то недоверчивым тоном, затем громко закричал: – Умер? Не может быть!

И с этими словами он швырнул на землю окровавленную саблю.

– Что нам делать? – сказал я. – Не волнуйтесь, пожалуйста. Не выходите из себя и скажите лучше, как нам теперь быть?

Он повернулся ко мне и, взглянув на меня разрывающим душу взглядом, сказал:

– О, Маккеллар!

Затем он закрыл лицо руками. Я дернул его за рукав и сказал:

– Ради Бога, будьте храбрее! Успокойтесь. Подумайте лучше, что нам делать теперь.

Он взглянул на меня каким-то тупым взглядом и спросил:

– Что делать? – Затем взор его упал на лежавшего на земле брата. – О! – воскликнул он, приложил руку ко лбу, как будто он старался что-нибудь припомнить, и, повернувшись, бросился бежать прямо в дом.

Я стоял с минуту в нерешимости, затем, решив, что моя обязанность заботиться теперь о живом, а никак не о мертвом, я оставил тело лежать, где оно лежало, и свечи гореть, где они горели, бросился бежать в дом искать мистера Генри. Но в то время, как я бежал по саду и как я искал его, я мысленно все время видел перед собой несчастного убийцу с искаженным от ужаса лицом.

Я прошел в дом и отправился прямо в зал, надеясь там его найти. Он действительно стоял посреди зала и, закрыв лицо руками, заметно дрожал.

– Мистер Генри, – сказал я, – мистер Генри, так нельзя, вы губите и себя, и всех.

– Что я сделал, что я сделал! – закричал он, глядя на меня таким взглядом, который навсегда остался у меня в памяти. – Кто сообщит об этом старику-отцу?

Голос, которым он выговорил эти слова, затронул мою душу; у меня положительно сердце разрывалось на части, глядя на моего несчастного мистера Генри, но терять время на излияния чувств мы не могли, и поэтому я налил стакан крепкого вина и дал ему выпить.

– Выпейте, выпейте весь стакан, – сказал я.

Я подал ему стакан, и он, как послушный ребенок, исполнил то, что я от него требовал. Так как и я чувствовал себя совершенно убитым и, кроме того, чувствовал, что я прозяб, то я также последовал его примеру и выпил стакан.

– Надо сообщить отцу об этом, Маккеллар, надо непременно сообщить ему об этом, – сказал мистер Генри.

И с этими словами он бросился в кресло, в котором обыкновенно сидел его отец, и без слез зарыдал.

Я положительно терялся и не знал, что мне делать. На мистера Генри, по-видимому, нечего было рассчитывать, он был в таком отчаянии, что ни на что не решался.

– Ну, хорошо, – сказал я, – посидите здесь, а я все устрою.

Взяв в руку свечку, я отправился бродить по темным комнатам дома. В доме было совершенно тихо, очевидно, никто не слышал и не видел, что произошло. Теперь моя задача была следующая: сообщить жене и отцу мистера Генри о несчастном событии, но таким образом, чтобы никто, кроме них, не узнал о нем. Раздумывать о том, что прилично, а что неприлично, я не мог, так как дело у меня было слишком серьезное, и поэтому я без всякой церемонии отворил дверь спальни миссис Генри и вошел к ней.

– Что случилось? Верно, что-нибудь ужасное? – воскликнула она, садясь в постели.

– Сударыня, – сказал я, – я выйду в коридор, пока вы оденетесь, а затем прошу вас тотчас принять меня у себя в комнате. Мне необходимо сообщить вам о весьма серьезном деле.

Она не мучила меня бесполезными вопросами, а быстро оделась, и раньше, чем я успел обдумать, как мне начать с ней разговор, она уже стояла на пороге двери и приглашала меня войти к ней.

– Сударыня, – сказал я, – я пришел к вам, чтобы сообщить вам, что случилось весьма неприятное, да, крайне неприятное происшествие, и если у вас не хватит храбрости выслушать меня, то скажите мне это прямо. Но я должен только предупредить вас, что если вы мне не поможете, то я положительно не знаю, к кому мне обратиться, знаю только, что тогда последует еще другое несчастье.

– Нет, нет, у меня хватит храбрости, – сказала она, глядя на меня и грустно улыбаясь, и хотя выражение ее лица было печальное, оно было отнюдь не растерянное.

– Произошла дуэль, – сказал я.

– Дуэль? – повторила она. – Между кем? Между Генри и…

– И мастером Баллантрэ, – сказал я. – Вражда между ними с каждым днем все усиливалась и усиливалась, происходили такие гадкие сцены, о которых вы не имеете ни малейшего понятия, и, наконец, сегодня ночью, когда он осмелился говорить о вас с презрением…

– Позвольте, позвольте, – сказала она, – вы говорите «он». Кто такой «он»?

– О, сударыня, и вы спрашиваете меня еще, кто! Нет, я вижу, что я напрасно пришел к вам, вы не поможете мне. Мне не стоило и тревожить вас.

– Я не знаю, что я сказала такое особенное, что вы так рассердились, – сказала она. – Во всяком случае, прошу вас не сердиться и рассчитывать на мою помощь.

Но я не решился обратиться к ней с просьбой, с которой я имел сначала намерение обратиться, так как не был уверен, насколько она интересуется мужем, и, досадуя на нее за то, что она относилась к нему до такой степени равнодушно, принялся упрекать ее за ее поведение.

– Сударыня, – сказал я, – я говорю вам, что из-за вас произошла дуэль, вследствие того, что один из дравшихся сказал про вас оскорбительную вещь, и вы спрашиваете меня, который из них сделал это. Я помогу вам решить этот вопрос. С одним из них вы изо дня в день проводили вместе целые часы. Упрекнул ли вас другой из них в этом хотя бы один раз? С одним из них вы были всегда любезны и внимательны, с другим – Бог свидетель, что я говорю правду, – отнюдь не всегда, но между тем другой не переставал вас любить. Нынешней ночью один из них сказал другому в моем присутствии, в присутствии совершенно постороннего человека, что вы его любите. Я больше ничего не скажу, а попрошу вас, чтобы вы сами решили, кто из этих двух людей мог сказать про вас оскорбительную вещь. Нет, сударыня, не отвечайте мне теперь, а ответьте мне на это в другой раз, теперь же скажите мне только вот что: кто, по вашему мнению, виноват в том, что все кончилось так страшно и так печально?

Она в ужасе взглянула на меня:

– Боже милостивый, – сказала она сначала громко, а затем шепотом, – Боже милостивый! Ради Бога, Маккеллар, скажите мне, что случилось! Я могу слышать все, я приготовилась ко всему!

– Нет, я ничего не скажу вам раньше, чем вы убедитесь в том, что вы виной всему, что случилось.

– О, – закричала она, ломая свои руки, – этот человек хочет довести меня до сумасшествия! Говорю же вам, что я могу слышать все, решительно все! Бросьте думать обо мне, бросьте думать!

– Я думаю не только о вас, – закричал я, – я думаю еще больше о моем несчастном патроне!

– А, – закричала она, хватаясь за сердце, – Генри убит?

– Не кричите так громко, – ответил я, – не он убит, а другой.

Она покачнулась и чуть-чуть не упала, а я, заметив это движение и поняв, как сильно она любила врага своего мужа, отвернулся от нее и смотрел безучастно на пол. Видя, однако, что она все стоит на одном и том же месте и не делает ни малейшего движения, и не слыша из уст ее ни одного слова, я обеспокоился и, обратившись к ней снова, сказал:

– Я принес вам дурные известия, это правда, но все-таки я нахожу, что и вы, и я должны набраться храбрости и действовать, а не отчаиваться и скорбеть.

Она все еще ничего не отвечала.

– Подумайте о вашей дочери, – сказал я, – если то, что случилось, дойдет до сведения людей, то имя ее опозорено, так как всем будет известно, что она дочь убийцы.

По всей вероятности, мысль о печальном будущем ее дочери подействовала на нее, потому что, как только я упомянул о ней, какой-то глухой звук вырвался из ее груди. Казалось, будто она лежала где-нибудь под землей, и что после того, как с нее сняли давившую ее тяжесть, она вздохнула. Вскоре после этого она хотя и слабым голосом, но все-таки спросила:

– Стало быть, это была настоящая дуэль, настоящая, не то, чтобы… – она запнулась и не могла договорить до конца.

– Настоящая, – сказал я. – Оба они дрались хорошо, но мой дорогой патрон дрался лучше и убил врага, в то время как тот, бросаясь на него, промахнулся.

– И он убит, действительно убит? – закричала она.

– Да, убит, – ответил я, в то время как в груди моей кипела все еще ненависть к убитому. – Бог свидетель, сударыня, что если бы это было в моей воле, я не допустил бы молодых людей до дуэли. Но, к стыду своему, я должен сознаться, что у меня не хватило энергии удержать их от этого, и если говорить откровенно, когда я увидел, что мастер Баллантрэ падает, то хотя мне это и было неприятно, я все-таки в душе был доволен, что мистер Генри освободился от своего врага. Жаль только, что на него это так страшно подействовало.

Я не знаю, обратила ли она внимание на мои последние слова, так как она на это ничего не ответила, а спросила:

– А как же нам быть с милордом?

– Я беру на себя печальную обязанность сообщить ему о случившемся.

– Надеюсь, что вы не скажете ему того, что вы мне сказали? – спросила она.

– Я положительно удивляюсь вам сударыня. Неужели вам не о ком думать и заботиться в данное время, что вы можете интересоваться подобными вопросами?

– Думать? О ком думать? – повторила она.

– Как о ком? – спросил я и, заметив, что она смотрит на меня удивленным взглядом, присовокупил: – А муж ваш? Разве вы забыли о его существовании? Неужели вы решитесь мстить ему за его поступок и не пожелаете знать его больше?

Она взглянула на меня, затем схватилась снова рукой за сердце и сказала:

– Нет!

– Да благословит вас Бог за эти слова! – сказал я. – Ступайте теперь к вашему мужу, послушайтесь меня, поговорите с ним, говорите, что хотите, но только старайтесь его утешить, возьмите его за руку и скажите: «Я знаю все», и если Господь поможет вам побороть вашу гордость, то скажите: «Прости меня».

– Да подкрепит вас Господь и да внушит Он вам сострадание ко мне! – сказала она. – А я пойду теперь к моему мужу.

Глава VI
Перечень событий, происшедших во время вторичного отсутствия мастера Баллантрэ

На следующий день после описанной мною ночи мистер Генри серьезно заболел. Болезнь эта в то время была для него счастьем, так как физические страдания, которые он терпел, отвлекали его ум от угрызении совести, которые его мучили. Миссис Генри и я дежурили у его постели. Милорд несколько раз в день справлялся о его здоровье, но очень редко входил к нему в комнату. Один раз только, когда почти уже не было больше надежды на выздоровление мистера Генри, милорд пробыл некоторое время у него в комнате, постоял у его кровати, посмотрел на него и, понурив голову и махнув рукой, с лицом, на котором ясно выражалось отчаяние, вышел из комнаты.

По ночам я и миссис Генри попеременно дежурили у больного, днем же мы почти все время находились в его комнате оба, так как оставаться одному с ним в комнате было очень тяжело. Мистер Генри ни на минуту не переставал бредить и постоянно метался по постели. У меня положительно сердце надрывалось в то время, когда я, сидя у его постели, смотрел на него и слушал, что он говорил. Он по большей части говорил о пустых вещах, о том, как он куда-то собирался уходить, как он откуда-то приходил, требовал, чтобы оседлали лошадей, так как ему необходимо торопиться уезжать (бедный, по всей вероятности, он, не сознавая этого, стремился душою прочь оттуда, где он испытал так много горя), затем делал различные распоряжения по дому, по саду и прочее, а порой требовал, чтобы приготовили сети для лова рыбы. Но что было самое неприятное и что меня очень раздражало, так это то, что он постоянно громко считал, сводил какие-то счеты и спорил с арендаторами и крестьянами. О своем отце и брате или о своей жене он даже и не упоминал в начале болезни, но затем во время разгара ее начал говорить о том, что происходило в дни его детства, и, по всей вероятности, представлял себе, что он и брат его еще дети, потому что он говорил о том, как они играют, и время от времени вскрикивал: «О, Джемми, Джемми тонет, спасите, спасите моего брата!» – и эти слова повторял с таким ужасом, с таким отчаянием, что мне больно было это слышать. Видно было, что он страшно боялся за жизнь брата, и что брат его был ему очень дорог.

Когда мистер Генри в бреду говорил о том, как он играет с Джемми и как любит его, это производило на меня и на жену его трогательное впечатление, но зато когда он говорил о том, что он чувствует к нему в то время, как он находился во Франции, он портил все благоприятное впечатление, которое он производил своими воспоминаниями о днях его детства. Мне даже досадно было за него, когда я прислушивался к тому, что он говорил про мастера Баллантрэ, когда представлял его себе таким, каким он был на самом деле, то есть взрослым. Он, как нарочно, выставлял себя человеком жадным, находящим все свое счастье только в деньгах, и всячески старался очернить себя. Если бы я находился в комнате один, то мне было бы безразлично, что он говорит, так как я знал его и ценил по достоинству, но на жену его, как я заметил, слова его производили скверное впечатление, и она как будто охладевала к нему. Я был единственный человек, который понимал его, и мне было неприятно, что он, хотя и в бреду, клеветал на себя в присутствии человека, которого он любил больше всего на свете, а именно – в присутствии своей жены. Я был уверен, что, благодаря этим несправедливым самообвинениям, он с каждым днем все ниже падал в глазах своей жены, и поэтому чем бы ни кончилась его болезнь, смертью или выздоровлением, то существо, которое он любил больше всего на свете, в случае его смерти не стало бы его оплакивать, а в случае выздоровления не приветствовало бы его радостно.

Не имея возможности поговорить с миссис Генри откровенно и убедить ее в том, что она ошибается, если думает дурно о мистере Генри, я придумал другой способ, посредством которого я мог объясниться с ней, а именно: письменный. Я сначала написал письмо, которое я адресовал на имя миссис Генри, и вложил его в ту сумку, в которой хранились все письма, которые я получал. Тут же находились и письма, которые я нашел в письменном ящике мастера Баллантрэ. Как только я отправлялся на дежурство в комнату мистера Генри, я брал с собой сумку и, проводя время у постели больного, перебирал находящиеся в ней письма и раскладывал их по порядку. Но это было нетрудно, самое трудное было передать миссис Генри мою сумку с письмами, так как этот поступок надо было чем-нибудь мотивировать. Я в продолжение нескольких дней приносил сумку в комнату, но все не находил случая завести о ней разговор и передать ее миссис Генри. Быть может, если бы я был человек более энергичный, то я все-таки выбрал бы удобную минуту и вручил бы письма миледи, но как только я собирался открыть рот и завести разговор на эту тему, я чувствовал, как у меня язык прилипал к гортани, и я не мог ничего сказать. По всей вероятности, я бы и по сию пору все носил под мышкой сумку и не решился бы вручить ее миссис Генри, если бы она сама не помогла мне исполнить мое намерение. Это было как-то в одну ночь, когда я собирался уходить из комнаты мистера Генри, так как очередь дежурить возле больного наступила для нее, и когда я более, чем когда-либо, в душе бранил себя за свою трусость.

– Что это у вас под мышкой? – спросила меня вдруг миссис Генри. – Я уже несколько дней замечаю, что вы носитесь с каким-то свертком.

Я подходил уже к двери, когда миссис Генри остановила меня, обратившись ко мне с вышеназванным вопросом, и я, разумеется, тотчас вернулся обратно и, положив перед ней сумку с письмами на стол, поспешил выйти из комнаты, предоставив ей заняться чтением их. Я тотчас объясню тебе, мой благосклонный читатель, какие это были письма, но сначала познакомлю тебя с содержанием моего собственного письма, лежавшего в сумке первым, и черновик которого, благодаря весьма благоразумной привычке с моей стороны хранить их, у меня сохранился.

Таким образом ты, мой читатель, можешь получить правильное понятие о том, какую скромную роль я играл во всем этом деле, в незначительности которой некоторые, как мне пришлось слышать, сомневались.

«Деррисдир, 1757 г.

Милостивая государыня.

Я бы никогда не осмелился, не имея на то уважительной причины, вмешаться в вашу семейную жизнь и забыть то положение подчиненного вашего мужа, которое я занимаю, если бы, благодаря тому, что я и ваш супруг так долго молчали, в вашем ужасном семействе не произошло столько несчастных событий, которые, быть может, в противном случае не совершились бы. Предлагаю вам на рассмотрение находящиеся в этой сумке письма, так как все это письма, имеющие отношение к вашей семье, и прошу вас прочесть их. По моему мнению, вам необходимо познакомиться с их содержанием.

Прилагая к моим письмам еще пачку найденных мною весьма важных документов, остаюсь, милостивая государыня, готовый к услугам вашим

Эффраим Маккеллар.»

A) Черновики десяти писем Эффраима Маккеллара к его высокоблагородию Джемсу Дьюри, иначе говоря, мастеру Баллантрэ, посланные ему в Париж… (Читай по порядку, сообразуя с числами).

Примечание. Читай, сообразуясь с ответами, помещенными в литерах В и С.

B) Семь писем вышеназванного мастера Баллантрэ к вышеназванному Э. Маккеллару от таких-то чисел… (Читай по порядку).

C) Три письма вышеназванного мастера Баллантрэ к его высокоблагородию Генри Дьюри от таких-то чисел… (Читай по порядку).

Примечание. Письма эти даны мне с тем, чтобы я ответил на них. Копии моих ответов: А 4, А 5, А 9. Копий с писем мистера Генри к мастеру Баллантрэ я не имею, а оригиналы, по всей вероятности, уничтожены его недобросовестным братом.

D) Оригиналы и копии с писем – полная корреспонденция переписки, происходившей в течение трех лет между вышепоименованным мастером Баллантрэ и… английским товарищем министра. Всех писем двадцать семь.

Примечание. Найдены мною между другими письмами мастера Баллантрэ.

Несмотря на то, что от ухаживания за больным я очень устал и чувствовал не только физическое, но и нравственное утомление, у меня совершенно не было сна. В продолжение всей ночи я ходил по комнате взад и вперед, обдумывая, правильно ли я поступил, что вмешался в семейные дела чужой мне семьи, и как только начало светать, я поспешил отправиться в комнату больного.

Миссис Генри отворила уже не только ставни, но и окно, так как погода была хорошая и было довольно тепло. Она сидела у окна и устремила взор свой в пространство, хотя, за исключением утреннего рассвета, ничего не было видно. Я вполне уверен, что она отлично слышала шум отворившейся двери, но она даже не взглянула в ту сторону, откуда я вошел. Я знал ее характер и счел это за дурной признак.

– Сударыня, – обратился я к ней, – сударыня… – Но она не обращала на меня ни малейшего внимания и не отвечала мне ни слова.

Видя, что тут делать нечего, я принялся собирать письма, разбросанные по столу, и первое, что я заметил, было то, что когда я сложил их вместе, пачка показалась мне гораздо меньше, чем прежде. Я пересмотрел все письма один раз, затем второй, но переписки между мастером Баллантрэ и товарищем министра, на которую я возлагал в будущем такие великие надежды, я доискаться не мог. Я взглянул в камин и увидел между горящими углями куски сожженной бумаги.

Заметив это, я забыл все светские церемонии и воскликнул громче, чем следовало в комнате больного:

– Боже милостивый! Сударыня, что вы сделали с письмами, которые я вам дал, скажите мне, что вы с ними сделали?

– Я сожгла их, – ответила миссис Генри, взглянув на меня. – Совершенно достаточно, да, я нахожу, что даже слишком достаточно, что вы и я, мы прочли эти письма.

– Нечего сказать, хороший поступок с вашей стороны! – сказал я. – И все это вы сделали для того, чтобы спасти репутацию человека, который так же спокойно предавал своих товарищей и способствовал тому, что кровь их проливалась, как я переливаю из одной чернильницы в другую чернила.

– Чтобы спасти репутацию семейства, в котором вы служите, мистер Маккеллар, и для которого вы уже так много потрудились, – сказала она.

– Я не желаю больше служить в этом семействе! – закричал я. – Что вы сделали со мной! Вы отняли у меня оружие, вы всех нас обезоружили. Если бы у меня в руках были эти письма, то я имел бы над ним власть, а теперь что я могу сделать? Ровно ничего. Мы знаем, что это за человек, а между тем мы не имеем права запереть дверь и не пустить его, так как у нас нет никаких улик против него и никаких доказательств его преступной деятельности. У меня в руках было такое доказательство, и вы отняли его у меня. Теперь, если он жив, то он может хоть завтра пожаловать к нам, и мы будем сидеть с ним за одним столом и обедать, будем гулять с ним, а по вечерам играть с ним в карты, чтобы доставить ему удовольствие, и чтобы он не скучал. Нет, сударыня, пусть Бог по великому Своему милосердию простит вас, если Ему это угодно, но я никогда в жизни не могу простить вам того, что вы сделали.

– Я удивляюсь, мистер Маккеллар, насколько вы наивны, – сказала миссис Генри. – Разве подобного рода люди, как мастер Баллантрэ, дорожат своей репутацией? Нисколько. Но он отлично знает, насколько высоко мы ставим свою, и знает, что мы скорее умрем, чем согласимся его выдать, так как и наша фамилия будет опозорена, если мы это сделаем. И вы думаете, что он настолько прост, что не сознает этого? Вы говорите, что я отняла у вас оружие! Но что такое ваше оружие, когда против него его употребить нельзя? Если бы вы пригрозили ему вашим оружием, то он бы только улыбнулся, и больше ничего. Он отлично знает, что семейство его не выдаст, а что касается того, какого оно о нем мнения, так это его нисколько не трогает. Такие люди, как он, которые решаются на подобные подлые поступки, даже не понимают, насколько низко они падают в глазах других, так как не считают возможным, чтобы их презирали за то, что, по их мнению, вовсе не достойно порицания. С такими людьми бороться нельзя: у них нет совести, стало быть, против них весьма трудно действовать. – Последние слова она выговорила каким-то отчаянным голосом, а затем продолжала более спокойным тоном: – Нет, мистер Маккеллар, тут делать нечего. Я в продолжение всей ночи думала об этом. Имеете ли вы в руках доказательства или не имеете вы их, это решительно безразлично: он имеет право, когда ему угодно, явиться сюда; он, несмотря на все свои дурные поступки, законный наследник поместья Деррисдир-Баллантрэ. Если бы милорд даже пожелал сделать главным наследником бедного Генри, то это невозможно, так как пока мастер Баллантрэ жив, все в поместье будут считать его наследником и не захотят подчиняться мистеру Генри по той причине, что они его не любят. Я уверена, что в первый же раз, как Генри покажется в качестве наследника поместья на улице, его забросают камнями. Если бедный Генри умрет, тогда дело другого рода. Если лорд пожелает отнять у мастера Баллантрэ его права, то законной наследницей поместья сделается моя дочь, и тогда я посмотрю, кто осмелится отнять его у нее. Но пока мой бедный Генри жив, мы ничего не можем сделать, если бы даже человек этот вернулся, мы должны терпеть, и больше ничего.

В общем, я был согласен с миссис Генри и находил, что она правильно рассуждает, хотя все-таки досадовал на нее за то, что она сожгла драгоценные документы, и, несмотря на то, что она старалась оправдаться передо мной, в душе осуждал ее за этот поступок.

– Не будем говорить больше об этом, – сказал я наконец. – Я могу сказать только одно, что чрезвычайно сожалею, что отдал вам документы в руки, и что вы распорядились с ними так бесцеремонно. Что касается до того, что я сказал, что не желаю более служить у вас, так это я сказал сгоряча, и я не имею намерения покидать ваше семейство, если только вы ничего не имеете против того, чтобы я остался. Я привык к вашему семейству и люблю и семейство, и поместье Деррисдир, как будто я член вашей семьи и Деррисдир моя родина.

Я должен отдать миссис Генри справедливость, что она ничуть не рассердилась на меня за мою горячность и говорила со мной в этот день так же любезно, как всегда. Мы остались такими же друзьями, как и прежде.

В тот же день я с радостью заметил, что мистеру Генри лучше, и спустя несколько дней после этого он пришел в себя и начал понемногу сознавать, что вокруг него происходит. Миссис Генри стояла как раз у его ног, когда к нему вернулось сознание, но он не заметил ее и, приподнявшись немного на постели, снова опустился на подушки и затем крепко заснул. Это был не сон, а какая-то летаргия, в которую он погрузился вследствие слабости после высокой температуры, которая столько времени не спадала. С этого дня он хотя и медленно, но заметно поправлялся. У него появился аппетит, и силы начали восстанавливаться. Спустя несколько недель он начал полнеть, а меньше чем через месяц после того дня, как он пришел в сознание, его уже начали вывозить в кресле на террасу.

Но по мере того, как мистер Генри поправлялся, меня и миссис Генри начинала мучить забота, насколько происшедшее до его болезни событие занимало его мысли, думал ли он о нем или же оно изгладилось из его памяти? Каждый день мы со страхом ждали, что у него проявятся симптомы, указывающие на то, что он мучится воспоминанием о случившемся, но день за днем проходил, и мы ничего не могли заметить, что бы указывало на то, что он нравственно страдает.

Мистер Генри становился все крепче и крепче; он теперь по целым часам разговаривал с нами; отец его часто приходил к нему в комнату и просиживал у него некоторое время, а затем уходил, но никто – ни лорд, ни он не упоминали о трагедии, происшедшей до его болезни. Вопрос о том, забыл ли мистер Генри о том, что произошло в ночь на 28 февраля, или же он отлично помнит об этом, но молчит, этот вопрос мучил нас и днем, и ночью.

Мы с беспокойством слушали, что он говорил, и следили за тем, что он делал, и я должен сказать, что во многих отношениях мой патрон сильно переменился за свою болезнь. Он в своем обращении сделался гораздо ласковее, чем он был прежде, но вместе с тем выказывал некоторое упрямство, и, главное, в самых пустых вещах, которого он до болезни никогда не проявлял. Прежде он никогда не придирался к пустякам, и если настаивал на чем-нибудь серьезном, так только тогда, когда от этого зависело что-нибудь важное; теперь же он волновался из-за всякой безделицы и не давал никому покоя раньше, чем достигал того, чего он желал достигнуть. До его болезни в то время, когда он терпел испытания, единственным другом и поверенным его был я, с женой он был в дурных отношениях, стало быть, кроме меня, у него не было ни одного близкого человека. После его болезни это все изменилось: теперь он кроме жены, казалось, ровно никого не любил, и все его мысли были заняты исключительно ею. Он, наподобие ребенка, ищущего защиты у своей матери, жаловался ей на все, что его тревожило, обращался к ней со всевозможными просьбами и порою в продолжение целого дня не давал ей ни минуты отдыха, самым бесцеремонным образом требуя от нее исполнения самых пустых желаний. И к чести миссис Генри будь сказано, что она никогда не заставляла его напрасно просить ее о чем-нибудь. Обращался он с ней действительно очень ласково и не знал, как ей выказать свою любовь, и миссис Генри это, по-видимому, ценила и, по всей вероятности, раскаивалась в том, что прежде относилась к мужу так холодно и нелюбезно, потому что я несколько раз, в то время как мистер Генри поправлялся, замечал, как она выходила из его комнаты растроганная до слез.

По отношению же ко мне мистер Генри до такой степени резко изменился, что я положительно не знал, чему это приписать; он как будто забыл, каким я был для него другом, и эта резкая перемена без всякой причины показалась мне настолько неестественной и странной, что я начал даже сомневаться в нормальности его умственных способностей.

Это сомнение, вкравшееся в мою душу, долго мучило меня, я в продолжение всех дальнейших лет совместной жизни с моим патроном не мог отвязаться от него, и наши отношения очень страдали от этого.

Когда мистер Генри настолько окреп, что мог уже заниматься делами, я опять-таки заметил в нем перемену, которой прежде не было. Нельзя сказать, чтобы он не понимал, что он делает или что он пишет, нет, напротив, сознание у него было вполне ясное, но только он не питал ни к чему ни малейшего интереса, очень быстро уставал, принимался зевать и относился ко всему совершенно безразлично. В особенности меня поражало его безучастное отношение к материальному благосостоянию, доходившее даже до небрежности. Правда, что так как нам не приходилось высылать теперь деньги мастеру Баллантрэ, то нам незачем было дрожать над каждым пенни, и нам не приходилось расходовать особенно большие суммы, да, наконец, если бы нам и представился расход, который мог бы принести нам ущерб, то я удержал бы мистера Генри от бессмысленной траты денег; но, во всяком случае, за ходом материальных дел он вовсе не следил, и мне приходилось самому решать все материальные вопросы. Что-нибудь такое, что противоречило бы здравому смыслу, мистер Генри не делал, этого сказать нельзя, и впечатления человека невменяемого он также не производил, но он безусловно во многом изменился, и у него появились странности, которых у него прежде не было.

В своей манере держать себя он также изменился; движения его были теперь порывисты, тогда как прежде они были хотя и угловаты, но спокойны; затем он стал необыкновенно говорлив, тогда как прежде он был довольно молчалив, но глупостей или бессмысленностей он не говорил. Душа его жаждала счастья, но он не мог в достаточной мере владеть собой, и по мере того, как какое-нибудь радостное событие приводило его в безмерный восторг, какая-нибудь незначительная неприятность повергала его в полное уныние. Благодаря восторженному настроению, в котором он находился порою, он чувствовал себя в течение нескольких лет счастливым, но даже в том восторженном состоянии, в котором он находился, и в его поведении в течение этих лет бывало иногда что-то неестественное. Очень часто люди мучают сами себя тем, что они думают о том, чего изменить нельзя; мистер Генри же, как мне кажется, во избежание того, чтобы мысль о том, чего ни изменить, ни исправить нельзя, не мучила его, старался всеми силами заглушить ее, и это желание заглушить нравственную боль и своего рода трусость, взглянуть на то, что случилось, более критическим и равнодушным взглядом, была главной причиной неправильных, а порою даже весьма безрассудных поступков, которые он совершал. Он вследствие этого также необыкновенно быстро раздражался, и в одну из таких минут, когда раздражение его дошло до особенно сильной степени, он дошел до того, что побил грума Мануса. Подобный поступок с его стороны, о котором в прежнее время никогда не могло быть и речи, настолько поразил всех, что об этом говорили еще долго после того, как факт этот совершился. По случаю его раздражительности и благодаря его нетерпению, ему пришлось однажды потерять двести фунтов, половину которых я смело мог бы спасти, если бы он дал мне время действовать и имел терпение ждать. Но он предпочел потерять всю эту огромную сумму денег, чем терпеливо выжидать, пока я устрою дело.

Чем больше я замечал перемену, происшедшую в характере и образе мышления мистера Генри, тем сильнее меня волновал вопрос, помнит ли он о дуэли с братом, и какой у него по этому поводу сложился взгляд. Ответ на этот вопрос я получил совершенно неожиданно и как раз в ту минуту, когда я меньше всего об этом думал.

Он уже несколько раз выходил погулять, но, разумеется, под руку с кем-нибудь, и после такой прогулки с ним я случайно остался с ним вдвоем на террасе.

Заметив, что мы на террасе одни, он вдруг улыбнулся какой-то улыбкой, вроде той, которой улыбаются школьники, когда они чувствуют за собой особенную вину, и без малейшего предисловия шепнул мне:

– Где его похоронили?

Я был до такой степени удивлен, что от удивления не мог произнести ни одного слова.

– Где его похоронили? – спросил он снова. – Я желал бы видеть его могилу.

Я рассудил, что лучше всего, если я расскажу ему всю правду, и сказал:

– Мистер Генри, я могу сообщить вам новость, которую вам чрезвычайно приятно будет услышать. Вы можете, по моему мнению, быть совершенно спокойны в том отношении, что вы не убийца. Я говорю это, потому что имею полное основание сомневаться в том, что ваш брат убит. Мастера Баллантрэ нашли, по всей вероятности, не убитым, а только раненым, и его, как мне известно, увезли контрабандисты. Теперь он, наверное, уже совсем поправился.

По лицу мистера Генри мне трудно было судить о том, что происходило в его душе; он помолчал минуту, а затем спросил:

– Джемс?

– Да, ваш брат Джемс, – ответил я. – Я не смею с уверенностью утверждать, что он не убит, так как боюсь возбудить в душе вашей надежду, которая, быть может, и не сбудется, но, по крайней мере, я лично вполне уверен, что брат ваш жив.

– О, – воскликнул мистер Генри, вскакивая со своего места с большей живостью, чем я замечал до сих пор, – о, Маккеллар, – закричал он каким-то сдавленным голосом, – неужели ничто не в силах убить этого человека? (Это точь-в-точь его слова). Человек этот положительно бессмертен. Нет никакой возможности его убить. Я, кажется, никогда не избавлюсь от него. Он присосался ко мне на всю жизнь.

Сказав это, он уселся и не говорил больше ни слова.

Спустя один или два дня после этого, в то время, как мы с мистером Генри были снова вдвоем, он, обратившись ко мне с той же самой улыбкой и предварительно удостоверившись в том, что нас никто не слышит, сказал:

– Маккеллар, вы человек умный, и поэтому вы, наверное, согласитесь со мной в том отношении, что мы должны быть настороже и держать ухо востро, иначе «он» застанет нас врасплох и устроит нам какую-нибудь неприятность.

– Я не думаю, чтобы он решился приехать сюда, – сказал я.

– О, нет, он приедет, непременно приедет, – сказал мистер Генри. – Вы увидите, он от меня не отстанет. Там, где буду находиться я, туда и он явится.

И при этих словах он снова оглянулся, чтобы удостовериться в том, что нас никто не слышит.

– Не думайте об этом, мистер Генри, – сказал я.

– Да, вы совершенно правы, – сказал он, – вы дали мне отличный совет. – Мы будем думать об этом только тогда, когда мы получим какие-нибудь известия. И ведь на самом деле, мы ничего не знаем. Быть может, он и умер.

Тон, которым он произнес эти последние слова, больше, чем то, что он сказал раньше, убедили меня, что мистер Генри гораздо более был бы рад услышать, что мастер Баллантрэ умер, чем то, что он жив. Но это открытие, которое я случайно сделал, я старательно скрывал от всех, так как боялся, что если миссис Генри узнает обэтом, она охладеет к мужу и, пожалуй, возненавидит его. Но боязнь эта, как оказалось, была вполне неосновательна. Миссис Генри сама заметила, что муж ее со страхом думает о том, что мастер Баллантрэ жив, и находила это с его стороны вполне естественным. На самом деле, как это ни странно, но для нас троих, для мистера Генри, для миссис Генри и для меня, было бы самой приятной новостью, если бы мы узнали достоверно, что мастер Баллантрэ умер. Лорд составлял, разумеется, в этом отношении исключение.

Кстати о лорде. Вскоре после того, как мое беспокойство относительно мистера Генри немного улеглось, я начал тревожиться за лорда. Я заметил некоторые перемены в его наружности, которые навели меня на мысль, что он нездоров, и даже серьезно, так что я начал беспокоиться, не смертельная ли у него болезнь. Лицо у него было бледное, и оно опухло; он, сидя за своей латинской книгой, очень часто засыпал, и несколько раз книга его падала прямо в золу камина, у которого он сидел; бывали дни, когда он волочил ногу, и дни, в которые он с трудом говорил и постоянно запинался. В обращении он сделался еще любезнее, чем прежде, извинялся за малейшее беспокойство, которое он причинял, заботился о всех без исключения, а со мной был не только любезен, а в высшей степени вежлив.

Вскоре после того, как в его наружности произошла перемена, он послал за нотариусом, и в тот же день после того, как он побыл довольно долго у себя в комнате, вышел в зал, где в то время находился я, и, походив медленными шагами взад и вперед, взял меня за руку и, обратившись ко мне, сказал:

– Мистер Маккеллар, я много раз имел случай убедиться в том, какой вы верный друг и какой вы преданный человек, и поэтому я осмеливаюсь обратиться к вам с просьбой: я имею намерение написать сегодня завещание и надеюсь, что вы не откажетесь быть у меня свидетелем. Я знаю, что вы любите всех нас и исполните мою просьбу.

В продолжение всего последнего времени, предшествовавшего этому дню, лорд почти целые дни только и делал, что спал, и его крайне трудно было разбудить; затем он начал очень многое забывать, между прочим, путал времена событий, и с открытыми глазами, преимущественно именно тогда, когда он не спал, звал свою покойную жену и старого покойного слугу, могилу которого я сам много раз видел.

Если бы меня спросили, считаю ли я его способным написать завещание и нахожу ли я, что он в здравом уме и твердой памяти, то мне по совести пришлось бы ответить, что нет, а между тем завещание, которое он составил, было написано так правильно, и все его распоряжения свидетельствовали о таком нормальном состоянии умственных способностей, что решительно никто не мог усомниться в том, что человек, написавший это завещание, был в полном уме и твердой памяти в то время, как он постепенно объявлял свою последнюю волю.

Но здоровье его с каждым днем становилось все хуже и хуже. Силы его ослабевали, ноги отказывались служить, он начал глохнуть, и он уже теперь не разговаривал, а скорее бормотал что-то под нос. Но, несмотря на то, что он находился в таком плохом состоянии, он все-таки не переставал изъявлять нам свои ласки: он гладил по руке того, кто оказывал ему услугу, и старался всячески выказывать нам свое расположение. Мне он подарил одну из своих любимых латинских книг и с особенным старанием начертил на ней свою фамилию. Незадолго до его смерти к нему вернулась снова способность ясно произносить слова, но только временами, и когда он произносил их, он производил впечатление ребенка, заучившего наизусть свой урок, время от времени запинающегося и желающего припомнить то, что он забыл. В последнюю ночь перед своей смертью он вдруг сразу прервал царившую в комнате тишину, громко произнеся следующую фразу Виргилия: «Gnatique pratisque, aima, precor, miserere». Фразу эту он выговорил ясно и отчетливо.

Когда мы услышали голос лорда и фразу, которую он произнес, мы бросили наши занятия (мы находились тут же в комнате) и поспешили подойти к нему, но он сидел совершенно спокойно в своем кресле и, судя по выражению его глаз, можно было подумать, что он даже и не сознавал того, что он говорил. Вскоре после этого его уложили в постель, хотя с большим трудом, чем обыкновенно, и в ту же ночь он тихо скончался.

Спустя довольно много времени после его смерти мне пришлось говорить о лорде с доктором медицины, фамилии его я не назову, скажу только, что он был знаменитый доктор, и я упомянул о всех странных явлениях во время его болезни. По мнению доктора, и лорд, и мистер Генри были больны приблизительно одной и той же болезнью: отец, по его мнению, захворал от испытанного им сильного горя, а сын вследствие какого-нибудь сильного нравственного потрясения. По мнению доктора, у них обоих лопнул в мозгу сосуд, и, по всей вероятности, слабость мозговых сосудов было наследственным свойством Дьюри-Дёррисдиров.

Лорд умер, а сын его, мистер Генри, с каждым днем превращался все в более крепкого человека, то есть в физическом отношении, в нравственном же он все-таки не производил на меня впечатления вполне здорового человека. Нельзя даже сказать, чтобы душа его страдала, но что-то такое происходило в его внутренней жизни, что бросалось мне в глаза, и чего я прежде не замечал.

Смерть лорда была для нас неожиданным и тяжелым сюрпризом; миссис Генри и я были очень поражены, а, кроме того, нас заботил еще следующий вопрос: как после смерти отца будет вести и держать себя его сын, мистер Генри? Оба мы были того мнения, что сыновья своей дуэлью убили лорда, и что, стараясь убить друг друга, они, сами того не замечая, убили старика-отца. Но, к счастью, мысль эта не приходила в голову мистеру Генри или, вернее, теперь уже лорду Генри. Он не особенно близко принял к сердцу смерть отца; правда, он сделался несколько серьезнее, но нисколько не был убит горем. Он очень часто и с большим уважением к памяти покойного разговаривал о нем, но, по-видимому, с совершенно спокойной совестью. В день похорон он был чрезвычайно серьезен, но вполне спокоен, все лежащие на нем обязанности выполнил тщательно и при этом держал себя с большим достоинством. Я только заметил, что он очень строго наблюдал за тем, чтобы его титуловали лордом, и что он придавал этому большое значение.

И вот на сцене появляется теперь новое лицо, ныне здравствующий лорд Александр, играющий большую роль в этом рассказе, родившийся 17 июля 1757 года и своим появлением на свет переполнивший чашу счастья своего родителя, лорда Генри. Когда мальчик родился, молодой лорд пришел в такой неописуемый восторг, что счастливее его в ту минуту, кажется, не было ни одного человека на свете. На самом деле я уверен, что не существовало на свете отца, который любил бы своего сына сильнее, чем мой патрон любил своего Александра. Как только сын его не находился при нем, он тотчас скучал и беспокоился, не случилось ли с ним что-нибудь. Когда мальчика выносили гулять, отец тревожился, чтобы его не простудили, и следил за движением туч, боясь, чтобы он не промок от дождя. Ночью он ежеминутно вставал и прислушивался к дыханию его. На посторонних лиц лорд производил даже несколько странное впечатление тем, что постоянно разговаривал о своем сыне. Когда он занимался своими делами по имению, он только и говорил: «Мы отложим этот проект до того времени, когда моему Александру минет 21 год», или: «Вот когда мой Александр женится, то мы устроим так-то», и по всему было видно, что мысли его были заняты исключительно его Александром, и что кроме Александра никто на свете его не интересовал.

С каждым днем становилось все более и более заметно, что все мысли лорда Генри сосредоточились на его сыне, и что только в нем он находил свое счастье. Он почти ничем не занимался, как только тем; что ухаживал и присматривал за ним.

Когда мальчик подрос настолько, что он мог уже ходить, отец, держа его за ручку, разгуливая с ним по террасе, а затем, когда ребенок мог предпринимать уже более продолжительные прогулки, он разгуливал с ним по парку. И за этим занятием лорд проводил целые часы; он положительно не уставал нянчить сына. Веселые голоса их раздавались по парку, так как они говорили довольно громко, и на меня звук этих голосов производил лучшее впечатление, чем пение птиц. Приятно было смотреть, как отец и сын, осыпанные листьями и цветами терновника и в запачканных пылью и грязью костюмах, с раскрасневшимися от удовольствия лицами возвращались с прогулки. Что они приходили домой в вымазанных, а порою и оборванных костюмах, не мудрено, так как и лорд Генри, и его сын с одинаковым наслаждением бегали по сырому берегу, катались на лодке, лазили по заборам осмотрели, как на лугах пасся скот.

Упомянув овеселых прогулках лорда и его сына, я не могу не остановиться на одной довольно странной сцене, которой я как-то был свидетелем. В парке, окружавшем, дом лорда, Деррисдира, была одна дорожка, по которой я никогда не мог пройти без того, чтобы не испытывать волнения, так как мне приходилось много раз ходить по ней именно тогда, когда я исполнял какие-нибудь неприятные поручения. Один раз в два месяца мне обязательно приходилось предпринимать прогулку по этой дороге, так как этого требовали дела.

Когда маленькому мистеру Александру было лет семь или восемь, мне также пришлось рано поутру отправляться по делам и пройти по той дорожке, которую я терпеть не мог. Погода была чудная, весь парк был в зелени и вцвету; пение птиц раздавалось по всему саду, и каждая из птиц, казалось, желала затмить другую своим чудным пением.

Я находился уже на обратном пути и шел по аллее, засаженной кустарниками, в которой было и темнее, и прохладнее, чем в других частях парка, когда неподалеку от себя я услышал знакомые мне голоса лорда Генри и его маленького сына. Я быстро пошел вперед и в скором времени увидел их. Они стояли на том месте, где некогда происходила дуэль. Лорд Генри положил руку на плечо своего сына и серьезно разговаривал с ним о чем-то. Когда он услышал шаги, то повернулся в ту сторону, откуда я шел, и мне показалось, что, когда он увидел, что это я, лицо его просияло от удовольствия.

– А, – сказал он, – вот и наш дорогой Маккеллар. А я только что рассказывал моему маленькому Санди, что происходило вот тут, на этом месте, как черт хотел было убить одного человека, и как этот человек чуть-чуть было сам не убил черта.

Я крайне удивился тому, что лорд вздумал рассказывать ребенку подобный факт из своей жизни, но еще более был недоволен, когда он прибавил:

– Спроси Маккеллара, Санди, он присутствовал при этом и видел, как черт дрался с человеком.

– Это правда, мистер Маккеллар? Вы действительно видели черта? – спросил мальчик.

– Я ничего не могу ответить, – сказал я, – во-первых, потому, что я не слышал начала рассказа, а во-вторых, потому, что я очень тороплюсь.

Это я сказал недовольным тоном, так как в ту минуту, как лорд Генри обратился ко мне с рассказом о происшедшем в этой аллее печальном событии, мне живо представилась вся сцена дуэли: я увидел стоявшие и горевшие на том месте, где мы стояли, свечи и печальную картину, которую они освещали. Сердце мое при воспоминании об этом сжалось, и я громко воскликнул:

– Я действительно видел в этом парке черта и видел, как он упал и как он был побежден! Слава Богу, что мы остались живы, и что он нас не тронул! Слава Богу, что дом лордов Деррисдиров остался таким, каким он был до появления черта, что враг не вселился в него! И вот что я вам советую, мистер Александр: когда вы будете подходить к этому месту, то, хотя бы вы находились в самом веселом настроении, прочтите краткую молитву.

Лорд Генри с серьезным видом утвердительно кивнул головой.

– Да, – сказал он, – Маккеллар совершенно прав. Сними свою шапку, Санди, и помолимся. – Сказав это, он снял также и свою шапку и начал читать молитву: – «О, Господи, благодарю Тебя за Твои великие милости, которые Ты нам ниспослал. Дай нам мир и спокойствие. Сохрани нас от злого врага. Заставь, о, Господи, молчать этого лжеца!»

Последние слова он выговорил с каким-то криком, и, по всей вероятности, или воспоминание о том зле, которое причинил ему его враг, настолько сильно повлияло на него, что он замолчал, или же он сам заметил, что молитва его была несколько странная, но только он сразу прервал ее и надел снова шапку.

– Мне думается, что вы забыли произнести следующие слова, милорд, – сказал я: – «И остави нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим. Яко Твое есть царствие и сила и слава во веки веков. Аминь».

– Легко сказать – простить своего врага! – сказал лорд. – Это чрезвычайно легко сказать, Маккеллар. Но как я могу простить? Мне кажется, что если бы я вздумал простить того человека, который меня так сильно оскорбил, то я представлял бы глупейшую фигуру.

– Милорд, что вы говорите, ведь тут, возле вас, ребенок, – сказал я строгим голосом. – Я нахожу, что подобные речи отнюдь не следует вести в присутствии детей.

– Да, да, вы правы, – сказал лорд. – В присутствии ребенка не следует говорить о таких вещах. Пойдем домой, мой птенчик.

Я не помню, было ли это в тот же самый день или это было вскоре после этого дня, но как только я остался с лордом Генри наедине, он снова начал разговор со мной по поводу этого вопроса.

– Маккеллар, – сказал он мне, – не правда ли, я теперь счастливый человек?..

– О, да, милорд, я вполне согласен с вами, – ответил я, – и я от души радуюсь вашему счастью.

– А как вы думаете, когда человек счастлив, – продолжал он, глядя на меня задумчивым взглядом, – не следует ли ему относиться снисходительнее к другим? Не следует ли ему в таком случае быть добрее?

– Да, я того же мнения, – сказал я. – Вообще, мы должны стараться делать как можно больше добра: это и должно быть главной нашей целью во время нашего земного существования.

– Ну, а если бы вы были на моем месте, вы простили бы «его»? – спросил лорд.

Вопрос этот он задал так неожиданно, что я даже не знал, что ему ответить.

– Мы, собственно говоря, обязаны прощать друг другу, христианская заповедь требует этого, – сказал я.

– Стойте, стойте, – сказал милорд, – все это отговорки, чтоб не сказать правды. Говорите прямо: прощаете или простили вы этого человека или нет?

– Ну, хорошо, если вы требуете откровенности, то я скажу, что нет, не прощаю. Да простит мне Господь, но я не могу простить этого человека.

– Ага! Стало быть, мы с вами одного мнения, – сказал веселым голосом лорд. – Ну-ка, дайте мне руку, товарищ.

– Это плохо, если мы с вами в этом отношении товарищи, – сказал я. – Мы, стало быть, дурные христиане. Я надеюсь, что мы с вами изменим наши убеждения и сделаемся лучшими христианами.

Я сказал это улыбаясь, милорд же громко засмеялся и вышел из комнаты.

У меня не хватает искусства описать, каким рабом своего маленького сына был лорд Генри. Он забыл о том, что у него есть дела, друг, жена и думал лишь о своем ребенке; сын его был его идолом, остальные люди для него как будто совсем не существовали. Более всего меня поражало его холодное отношение к жене. С тех пор, как у него родился сын, он как будто не замечал ее, тогда как прежде вся любовь его и все мысли принадлежали исключительно ей. Я сколько раз замечал теперь, как он входил в комнату, в которой находилась его жена, и не обращал на нее ни малейшего внимания. Он, очевидно, искал своего Александра, и миссис Генри отлично знала это. Когда жена его не исполняла желаний их маленького сына, он бывал с ней даже груб, так что несколько раз я хотел было даже вмешаться в их разговор и высказать лорду свое мнение.

Ясно, что очередь страдать и быть незамеченной наступила теперь для нее, но нужно отдать ей справедливость, что она переносила свое положение очень спокойно и вела себя с большим тактом.

Из всего этого вышло следующее: в семье образовались две партии, и мне пришлось примкнуть к той партии, которая состояла из миссис Генри и ее дочери Катарин, и стать в оппозицию к лорду. Не то, чтобы я разлюбил своего патрона, о, нет, нисколько, но только я бывал теперь меньше в его обществе.

Это происходило по той причине, что я не мог равнодушно относиться к тому, что милорд делал такую огромную разницу между своими детьми, что сына своего он безгранично любил, а к дочери не питал ни малейшего чувства нежности, и поэтому я целые часы проводил с девочкой, которая, на мой взгляд, была обижена. Кроме того, мне крайне не нравилось, что лорд относился до такой степени равнодушно к своей жене; это возмущало меня, и я чувствовал к ней жалость, тем более, что, несмотря на холодное обращение с ней мужа, она все-таки относилась к нему ласково и любезно. Она относилась к нему скорее как добрая мать, чем жена, и делала вид, как будто она не замечает его холодности. Она не ревновала мужа к сыну, ей как будто нравилось даже, что между «обоими ее детьми», то есть между лордом и маленьким Санди, существовали такие нежные отношения. Она довольствовалась обществом своей дочери и, по-видимому, нисколько не скучала, а я в свободное от занятий время разделял это общество и целыми часами просиживал с матерью и дочерью. Не знаю, замечал ли милорд, что я держу сторону его жены и провожу почти все свое свободное время в ее обществе и в обществе его дочери; я думаю, что нет – он всецело был поглощен мыслями о своем сыне и даже не замечал, что я остаюсь с ним так редко вдвоем.

Лорд Генри все больше и больше баловал своего сына, и миссис Генри и я не на шутку начали тревожиться, чтобы из него не вышел второй мастер Баллантрэ. Как оказалось впоследствии, тревога эта была лишняя. Напротив, из маленького Александра вышел прекрасный человек, и седьмой представитель рода Деррисдиров; лорд Александр Деррисдир, – одна из самых уважаемых личностей в Шотландии: О своем личном участии в деле его воспитания я умолчу, тем более, – что я имею целью выставить заслуги и достоинства его отца, а никак не свои…

Примечание издателя. Пять страниц рукописи мистера Маккеллара тут опущены; судя по тому, что говорится, на этих страницах, я пришел к тому убеждению, что мистер Маккеллар и в старости был таким же чудным и преданным слугой лордов Деррисдиров, как и в молодости. Что же касается седьмого лорда Деррисдира, то в этих опущенных страницах мы ничего такого не нашли, что могло бы дать нам ясное понятие о его характере или деятельности.

…Но в то время мы еще не знали, что выйдет из маленького Александра, и очень боялись, чтобы из него не вышла копия с мастера Баллантрэ. Миссис Генри попыталась было обращаться с ним строго, но вскоре бросила эту систему, так как она ровно ни к чему не привела. Она смотрела только на то, что делалось, и пожимала плечами, когда замечала, как муж ее потакал во всем ребенку, но не вмешивалась больше в его воспитание. Порою она потихоньку, в то время как мы бывали с ней в комнате вдвоем, вздыхала, и я знаю, что она вздыхала о том, что лорд балует своего сына, но не жаловалась.

Меня же ни днем, ни ночью не покидала мысль о том, как дурно лорд поступает в том отношении, что портит своего сына. Тем, что он портил его, он причинял даже себе самому больше вреда, чем ему, так как рано или поздно он должен был понять, что он наделал. И вот этого-то пробуждения тогда, когда уж будет поздно, я боялся, потому что я знал, что оно страшно подействует на несчастного отца. Я знал, что если сын его будет негодяем, то это убьет лорда, и одна мысль о том, что действительно из маленького Александра может выйти второй мастер Баллантрэ, приводила меня в ужас.

Это беспокойство за будущность и счастье как самого лорда, так и его сына заставило меня решиться на серьезный шаг – открыть лорду глаза на то, что он делает.

В один прекрасный день, когда мы сидели с ним и занимались делом, я, взглянув на него, заметил, как сильно он постарел. Занимался он, как я уже говорил выше, крайне неохотно, со скучным выражением лица слушал, что я ему рассказывал, и, по-видимому, очень мало интересовался тем, что я ему сообщал. Поговорив некоторое время о деле, я без всякого предисловия, под впечатлением, которое произвела на меня перемена в наружности лорда, делая вид, будто я усердно пишу, и не поднимая головы от работы, сказал:

– Милорд, или, если вы позволите мне назвать вас по-прежнему, мистер Генри, мне кажется, что вы любите, когда я называю вас таким образом?

– О, еще бы, мой хороший мистер Маккеллар! – сказал он таким ласковым тоном, что я даже не знал, решиться ли мне сказать то, что я собирался сказать. Но я рассудил, что если я буду говорить с ним серьезно, так исключительно из желания ему добра, и поэтому продолжал: – Вам никогда не приходит в голову, что вы делаете?

– Как, что я делаю? – повторил он. – Объяснитесь точнее. Вы должны знать, что я никогда не умел отгадывать загадки.

– Что вы делаете с вашим сыном? – сказал я.

– Что же я такое делаю? – спросил он вызывающим тоном. – Что же я такое делаю со своим сыном? – повторил он.

– Ваш отец был прекрасный человек, – сказал я, уклоняясь несколько от прямого пути, – а как, по вашему мнению, он правильно воспитывал своих детей?

Он не тотчас ответил, а затем сказал:

– Я не жалуюсь на него, хотя имел бы на это полное право. Нет, нет, я не жалуюсь.

– Вы не жалуетесь, это верно, – сказал я, – но, между тем, вы сознаете, что имели бы на это право. Стало быть, вы отлично понимаете, что хотя отец ваш был прекрасный человек, он все-таки в одном отношении поступал неправильно. У него было два сына, один из них…

Лорд Генри сильно и внезапно ударил по столу.

– Что вы хотите этим сказать? – закричал он. – Говорите прямо.

– Ну, хорошо, я буду говорить прямо, – сказал я, стараясь казаться спокойным в то время, как сердце мое сильно билось. – Если вы будете продолжать воспитывать вашего сына таким образом, как вы это делаете, то вы пойдете по стопам вашего отца. Смотрите, чтобы в таком случае, когда сын ваш вырастет, он не пошел бы по стопам мастера Баллантрэ.

Я сам не знаю, как это случилось, что я сказал то, чего я вовсе не желал сказать, но, по всей вероятности, под влиянием волнения я не сообразил, что я говорю слишком резко, и не взвесил своих слов. Если бы я знал, что то, что я скажу, произведет на лорда Генри такое сильное впечатление, то я, разумеется, был бы осторожнее.

Не получив ответа от лорда Генри, я поднял голову и увидел, что милорд сразу и быстро вскочил на ноги, но в ту же минуту во всю длину упал на пол. Обморок его продолжался недолго, он очень быстро пришел в себя, взялся за лоб и сказал:

– Мне дурно, помогите мне.

Я помог ему встать, но хотя он стоял совершенно крепко на ногах, он все-таки держался за стол и сказал:

– Я почувствовал себя скверно, Маккеллар, совсем скверно. Я не знаю, что со мной приключилось, но мне показалось, будто я куда-то плыву, и будто в сердце у меня что-то порвалось. Но я не сержусь на вас, Маккеллар, нисколько не сержусь, мой хороший человечек. Я отнюдь не в претензии на вас за то, что вы мне сказали. Вы имеете на это право. Мы с вами пережили так много тяжелого. Но знаете что, Маккеллар, я отправлюсь теперь к миссис Генри, да, пойду к миссис Генри, – это будет лучше.

Сказав это, он твердыми шагами вышел из комнаты, оставив меня одного.

В то время как я сидел еще в комнате и мучился угрызениями совести, дверь отворилась, и леди Генри вошла ко мне со сверкающими от гнева глазами.

– Что это значит? – сказала он. – Что вы сделали с моим мужем? Неужели вы никогда не образумитесь и не поймете вашего положения в нашем доме? Перестанете ли вы когда-нибудь вмешиваться в дела, которые вас не касаются?

– Миледи, – сказал я, – с тех пор, как я поселился в вашем доме, мне пришлось много раз слышать резкие и нелюбезные слова. В продолжение некоторого времени я чуть ли не изо дня в день слушал, как меня бранили. Естественно, что я сердился на это. Сегодня же я не буду сердиться, что бы вы мне ни говорили, так как сам сознаю, что сделал страшную глупость. Скажу в свое оправдание лишь одно – я сделал это с добрыми намерениями.

Я рассказал ей весь наш разговор с лордом, и когда она выслушала меня до конца, она задумалась, и лицо ее сделалось несравненно спокойнее.

– Да, вы имели доброе намерение, – сказала она наконец. – У меня была та же самая мысль, как и у вас, или, вернее сказать, я хотела поговорить с мужем насчет сына, и поэтому вполне понимаю вас и не сержусь на вас больше. Но, Боже мой, что же делать, когда он не в силах вынести какое бы то ни было волнение? Он не в силах его вынести! – закричала она. – Струны его сердца уже слишком натянуты. Зачем нам, следовательно, заботиться о том, что будет впоследствии! Пусть он наслаждается тем, быть может, непродолжительным счастьем, которое ему дано в удел.

– Аминь! – сказал я. – Я больше ни во что не стану вмешиваться и прошу вас только поверить, что если я действовал не так, как бы следовало, так только из любви к нему.

– Да, я вполне этому верю, – сказала миледи, – но вы, по всей вероятности, были очень взволнованы, когда говорили, иначе вы никогда не решились бы сказать такую резкую фразу, какую вы сказали. – Она с минуту молчала, а затем улыбнулась и прибавила: – Знаете, Маккеллар, что вы такое? Вы не мужчина, а вы какая-то старая дева!

После вышеописанного случая ничего особенного в семействе лорда Генри не произошло до того дня, в который снова приехал злой гений этого семейства – мастер Баллантрэ. Но раньше чем рассказать об этом, я опять-таки приведу отрывки из записок полковника Бурке, весьма интересные сами по себе, а кроме того, имеющие значение и играющие некоторую роль в этом рассказе. Из них мы узнаем то, что случилось с мастером Баллантрэ во время его путешествия по Индии, и получим некоторое понятие о Секундре Дассе. Но прежде чем привести эти выписки, я считаю своим долгом сказать, что если бы мы узнали раньше то, что мы узнали только впоследствии, а именно, что Секундра Дасс говорит по-английски, то мы избегли бы множества тревог и не испытали бы столько горя, сколько нам пришлось испытать.

Глава VII
Похождения кавалера Бурке в Индии
^{Выписки из мемуаров}

Вот я и очутился на улице города, название которого я не могу припомнить, и в совершенно незнакомой мне местности. Мне эта местность была настолько мало известна, что я не знал даже, в какую сторону мне идти, чтобы выбраться оттуда, идти ли мне на юг или на север? Я убежал, не успев даже обуться, в суматохе я потерял свою шляпу, весь мой багаж остался в руках англичан, у меня не было спутника, за исключением индийского сипая, никакого оружия, кроме моего меча, и я остался почти совсем без денег. Одним словом, я находился в очень неприятном положении, и если бы мистер Galland, любящий описывать подобного рода приключения, какое произошло со мной, знал о том, что со мной случилось, он, наверное, написал бы об этом рассказ.

Теперь я подробно опишу, какое это было приключение.

Сипай был очень честный человек; он уже много лет служил под французским знаменем и готов был, кажется, дать разрезать себя на куски ради моего соотечественника, мистера Лалли. Это тот же самый парень, о котором я рассказывал уже в начале этих мемуаров, который отличился своим удивительным благородством, когда нашел меня и мистера Фессака на валу совершенно пьяными, и который закрыл нас соломой, чтобы проходивший мимо нас командир порта не увидел, в каком состоянии мы находимся.

Очутившись в критическом состоянии, я поэтому обратился к этому благородному парню за советом, куда нам идти и что нам предпринять? Решить этот вопрос было весьма нелегко, но при зрелом обсуждении его мы пришли к тому убеждению, что нам следует забраться в один из садов, находившихся перед нами, окруженных стеной, чтобы выспаться под каким-нибудь деревом, и затем отправиться на поиски пары туфель и тюрбана на голову.

Теперь нам осталось только одно: решить, в который из садов нам забраться, так как их было очень много. Помешать нам никто не мог, так как была ночная пора и в переулках между садами ни одного человека не было видно. Я хлопнул своего парня по плечу, и мы вместе с ним быстро перелезли через одну из стен сада, на которую я ему указал. Земля в саду была совершенно сырая от сильной росы, поэтому ложиться на нее не следовало, так как эта сырость необыкновенно вредно действует на здоровье людей, преимущественно же европейцев; но мне так сильно хотелось спать, что я не в силах был держаться на ногах и лег. Я только стал немного забываться, когда мой спутник разбудил меня. Он увидел в конце сада яркий свет, падавший на землю, и свет этот, появившись, уже не потухал, а продолжал виднеться между листьями. Это неожиданное появление света в такой поздний час нас крайне удивило, и мы решили, что нам надо быть чрезвычайно осторожными, чтобы не попасть в руки людей, могущих причинить нам вред. Я послал своего провожатого сделать рекогносцировку, и он, быстро вернувшись ко мне обратно, сообщил, что дом, из которого виднеется свет, по-видимому, принадлежит европейцу, и, вероятно англичанину.

– Ну, хорошо, – сказал я, – пойдем посмотрим, что это за европейцы. Быть может, это и хорошие люди.

Сипай повел меня на такое место, откуда я мог хорошо видеть дом. Он был окружен широкой верандой; на полу веранды стояла лампа, а по обе стороны от нее, также на полу, сложив ноги крест-накрест, наподобие того, как сидят азиаты, сидело двое мужчин. Оба они, словно туземцы, были в костюмах из кисеи, а один из них был не только европеец, а мой старый знакомый, мастер Баллантрэ, умом и гениальностью которого я так часто восторгался. До меня дошло известие, что он в Индии, но встретиться мне с ним до сих пор ни разу не пришлось, и чем он занимался, что он делал в Индии, я также не знал.

Как только я узнал мастера Баллантрэ, я, разумеется, как его друг, решил без всякой церемонии войти к нему в дом. Луна освещала нам дорогу, и я быстро прошел со своим спутником вперед и через несколько минут стоял уже перед Баллантрэ и рассказал ему, в каком критическом положении я очутился. Он взглянул на меня и выслушал меня совершенно безучастно, а затем обратился к сидевшему напротив него человеку и начал говорить с ним на языке туземцев.

Человек этот был очень худощавый, ноги у него были тонкие словно палки, а пальцы – словно спички¹⁰. Он встал и обратился к нам со следующими словами:

– Саиб не понимает английского языка, а насколько я могу понять, вы ошиблись и приняли саиба за кого-нибудь другого. Это часто бывает. Но только саиб желал бы знать одно: каким образом вы попали к нему в сад?

– Баллантрэ, – закричал я, – черт тебя возьми, неужели ты станешь отрицать, что ты меня знаешь? Неужели ты осмелишься сказать мне это в лицо?

Баллантрэ ничего не ответил, ни один мускул его лица не дрогнул, и он смотрел на меня в упор таким бессмысленным взглядом, словно индийский идол, сидящий в храме.

– Саиб не понимает английского языка, – сказал снова туземец. – Он желал бы знать, каким образом вы попали в сад?

– Черт бы его побрал, вашего саиба! – закричал я. – Он желал бы знать, как я попал к нему в сад? Он? Ну, хорошо, милый человек, в таком случае будьте любезны передать вашему саибу, что перед ним стоят два храбрых солдата, и что оба они люди отнюдь не злые, напротив, очень добродушные, но что если саиб добровольно не даст им чалмы, туфель и приличную сумму денег, то они заставят его это сделать.

Но, несмотря на мою угрозу, Баллантрэ продолжал играть комедию и довел ее до такого совершенства, что начал говорить со своим товарищем на индостанском языке, и туземец снова, глядя на меня с улыбкой, в третий раз, но теперь уже как бы нехотя, повторил:

– Саиб желал бы знать, каким образом вы попали в сад?

– Ах, стало быть, вот вы как! – сказал я, взявшись за рукоятку меча и велев своему спутнику сделать то же.

Туземец, все еще улыбаясь, вынул из-за кушака пистолет и, несмотря на то, что Баллантрэ не двинул даже бровью и не проронил ни одного слова, я уверен, что туземец поступал так, как ему было внушено.

– Саиб советует вам лучше удалиться, – сказал индус.

Я решил, что самое благоразумное будет, если мы удалимся, так как вовсе не желал быть застреленным.

– Скажите саибу, что я не считаю его больше джентльменом, – сказал я и, сделав презрительный жест рукой, собрался уходить вместе со своим товарищем.

Я сделал только несколько шагов, когда голос индуса остановил меня.

– Саиб желал бы знать, не принадлежите ли вы к числу проклятых ирландцев? – спросил он, и при этих словах Баллантрэ улыбнулся и низко поклонился.

– Это еще что? – спросил я.

– Саиб советует вам обратиться за объяснением этого вопроса к вашему другу Маккеллару, – сказал индус. – Саиб просит передать вам, что он расквитался с вами.

– Скажите саибу, что когда мы встретимся с ним в следующий раз, то я сумею его проучить: он узнает скрипача Пэта.

Перед тем как уйти, я взглянул на Баллантрэ и его товарища. Оба они сидели и улыбались.

Не думаю, чтобы я когда-нибудь на самом деле решился бы отомстить мастеру Баллантрэ за его нахальство, так как я принадлежу к числу тех людей, которые никогда не отворачиваются от своих друзей. Про Фрэнсиса Бурке никто не может сказать, чтобы он когда-либо изменил своему другу, хотя бы даже за это меня постигла участь Цезаря.

(После этого следует маленькая статья, которую кавалер Бурке зачеркнул, раньше чем прислал мне мемуары. По всей вероятности, здесь говорилось обо мне, и автор мемуаров, как я понял из некоторых слов, обвиняет меня в том, будто я не сумел сохранить в секрете то, что он мне сказал про Баллантрэ, хотя я решительно не помню, когда это могло быть. Быть может, мистер Генри проговорился насчет чего-нибудь, или мастер Баллантрэ выпытал что-нибудь у самого Бурке, или, наконец, выведал у него содержание письма, присланного мне из Франции, – этого я не знаю, но во всяком случае, если вследствие этого письма мастер Баллантрэ обозлился на Бурке и отомстил ему, то в этом я не виноват.

Я знаю, что, несмотря на всю испорченность мастера Баллантрэ, он все-таки умел питать известную привязанность к человеку, которого он считал своим другом, и мне кажется, что, насколько его черствая натура позволяла ему, он вначале был привязан к кавалеру Бурке; но мысль о том, что друг его осмелился выдать малейшую тайну, касавшуюся его, сразу охладила его любовь, которая и без того была не особенно сильная, и его скверный, злой характер при первом же случае выказался с самой неприглядной стороны. Э. Макк.).

Глава VIII
Враг в доме

Странное дело, что сколько я ни старался, никак не мог припомнить то число, когда произошло одно событие, которое имело огромное влияние на мою жизнь в доме лордов Деррисдиров и которое наделало мне массу хлопот. Я пересмотрел все свои записки и заметки, которые я составил в то время, но у меня решительно нигде число не обозначено. Да оно и вполне понятно: я находился тогда в таком тревожном состоянии, что и не подумал о том, что следует поставить число, изо дня в день переживал такое волнение, что мне нечего было и думать следовать своим привычкам. Во всяком случае, насколько мне помнится, то, о чем я намерен теперь рассказать, случилось в конце марта или в начале апреля 1764 года.

Я в эту ночь довольно дурно спал и проснулся с тяжелым сердцем: мне казалось, будто что-то дурное должно случиться в этот день. Предчувствие это было настолько сильно, что я, не отдавая себе отчета, чего я, собственно, боюсь, соскочил с постели и в одной рубашке и брюках бросился бежать вниз по лестнице, держась за перила.

Было холодное, солнечное утро, дрозды пели удивительно громко и весело, а море так сильно шумело, что во всех комнатах дома раздавался шум его волн. Когда я подошел к двери зала, я услышал еще другой шум, а именно – звук раздававшихся в ней голосов. Я подошел ближе к двери и прислушался, но тут же остолбенел от удивления. Я слышал человеческий голос, но человек, разговаривавший, говорил на таком странном языке, которого я еще никогда не слыхал. Сколько я ни старался, я не мог понять ни одного слова. Мне пришел в голову рассказ, который я слышал в детстве. Мне рассказывали, будто за много-много лет до моего рождения в доме моих предков ни с того, ни с сего появилась красивая чужестранка и поселилась там на некоторое время. Она разговаривала очень много, но на таком языке, которого никто не понимал, и, пожив с неделю под кровлей моих предков, она среди глубокой, темной ночи исчезла так же незаметно, как и появилась.

Легенда эта невольно пришла мне на ум в то время, как я стоял за дверью и прислушивался к незнакомому мне говору. Мне сделалось даже жутко, но любопытство взяло верх над страхом, и я вошел в комнату.

Стол, стоявший посреди комнаты, находился еще в том самом виде, в каком мы его оставили накануне, после ужина: посуда не была еще прибрана, ставни окон были еще закрыты, но сквозь щели их пробивался дневной свет. В комнате было темно, огромный зал освещался лишь одной восковой свечой и светом горевших в камине углей.

У самого камина сидело двое мужчин. Один из них был закутан в плащ, и на нем были высокие дорожные сапоги, – я взглянул только на него и тотчас узнал злого гения семейства Дьюри-Деррисдир, – а другой, сидевший по правую сторону от камина, был закутан в какую-то материю и имел вид запеленатой мумии; по цвету лица его можно было тотчас догадаться, что он чужестранец, – он был гораздо смуглее европейцев, фигура у него была тщедушная, лоб необыкновенно большой, а глаза глубоко впалые.

На полу комнаты лежало несколько свертков и стоял маленький чемодан, и, судя по тому, что мастер Баллантрэ привез с собой так мало вещей, а равно и по тому, что он был в сапогах из очень грубой кожи, на которых было множество заплаток, надо было думать, что богатства он не приобрел.

Когда я вошел в комнату, он встал; взгляды наши встретились, и, не знаю почему, но в ту минуту, как я смерил его своим взглядом, я почувствовал удивительную храбрость.

– А, – сказал я, к моему великому удовольствию, совершенно спокойным голосом, – а, это вы!

– Так точно, это я, достопочтенный Маккеллар, – ответил мастер Баллантрэ.

– Что же это, вы ездили за этой черной собакой, что ли? – спросил я.

– Ах, это вы говорите про моего спутника, Секундру Дасса? – спросил Баллантрэ. – Позвольте вам представить его. Это уроженец Индии.

– Гм… – сказал я, – я не могу сказать, чтобы я чувствовал симпатию к вам, а равно и к вашим друзьям. Но позвольте взглянуть на вас. Мне интересно видеть, насколько вы изменились.

Сказав это, я подошел к одному из окон и открыл ставни.

Когда дневной свет упал на стоявшего передо мной человека, я увидел, что он очень изменился. Впоследствии, когда все мы были вместе, я нашел, что в сравнении с нами он изменился довольно мало, но в первую минуту моей встречи с ним он показался мне довольно старым.

– Вы очень постарели, – сказал я.

Тень пробежала по его лицу, но между тем он совершенно спокойно сказал:

– Если бы вы могли видеть самого себя, то вы не решились бы назвать другого человека старым.

– Ну, что говорить обо мне! – сказал я. – Я не боюсь старости. Да, по моему мнению, я никогда и не был молодым. Слава Богу, если я постарел, то вместе со старостью я приобрел уважение окружающих меня людей. А это не всякий может сказать про себя, не так ли, мистер Балли? Морщины на вашем лбу говорят о дурных мыслях, которыми вы напрягаете свой мозг, ваша жизнь полна дурных поступков, вы не бессмертны, и когда смерть постучится к вам и вы должны будете проститься с вашей жизнью, у вас не будет ни одного близкого человека, который бы вас утешил и поддержал.

Мастер Баллантрэ ничего не ответил мне на это, а обратился к своему спутнику и начал говорить с ним на индостанском языке. Из некоторых слов, которые я уловил, я мог понять, что мои слова раздражали его, и что я ему надоел своим нравоучением.

В то время, как я разговаривал, по-видимому, совершенно спокойно с появившимся в доме врагом, мысли мои были заняты тем, как мне подготовить лорда Генри к неприятной неожиданной встрече, которая ему предстояла. Я напряг все свои умственные способности, чтобы выдумать, каким образом мне успокоить его, когда вдруг увидел его стоящим в дверях и на вид совершенно спокойным.

Как только он заметил, что я нахожусь также в зале, он переступил порог комнаты и сделал несколько шагов вперед.

Мастер Баллантрэ, услышав шаги брата, пошел ему навстречу, но приблизительно на расстоянии четырех или пяти шагов братья остановились и обменялись взглядами, после чего лорд Генри холодно улыбнулся, слегка поклонился и быстро отошел в сторону.

– Маккеллар, – сказал он мне, – будьте любезны распорядиться, чтобы на долю этих путешественников был также приготовлен завтрак.

По всему видно было, что мастер Баллантрэ был несколько сконфужен, но он старался не подавать виду, что он чувствует себя в неловком положении, и, прибегнув к своему обычному нахальству, сказал:

– Я действительно голоден как волк, дай мне чего-нибудь поесть, Генри.

Лорд Генри повернулся к нему с той же холодной улыбкой на губах и сказал:

– Лорд Деррисдир…

– О, никогда в жизни, я не назову тебя лордом, – возразил мастер Баллантрэ.

– Каждый, кто живет со мной в этом доме, называет меня лордом, так как этот титул мне принадлежит, – сказал милорд. – Прошу вас не делать в данном случае исключения, так как это произведет довольно странное впечатление на посторонних людей. Они подумают, что вы не желаете называть меня лордом из злости, которую вы не в силах побороть.

Ябыл положительно в восторге от поведения милорда и готов был ему аплодировать, так мне понравились его слова, но мне понравилось еще больше, что он, не дожидаясь ответа мастера Баллантрэ, быстро повернулся и, сделав мне знак рукой, чтобы я последовал за ним, вышел из комнаты.

– Пойдемте скорее, – сказал он мне, – нам надо очистить дом от вредных насекомых.

И он пошел по коридору такими быстрыми шагами, что я едва мог следовать за ним. Дойдя до комнаты Джона Поля, он отворил ее и вошел. Несмотря на то, что Джон Поль имел вид человека спящего, лорд не думал даже будить его, а спокойным тоном сказал:

– Джон Поль, ты много лет служил моему отцу, и служил ему хорошо. Если бы не это обстоятельство, то я вышвырнул бы тебя сию же минуту из дому, как собаку. Но не думай, что из этого следует, что я позволю тебе остаться у меня после того, что ты сегодня сделал. Напротив, я требую, чтобы через полчаса тебя не было больше у меня в доме. Уезжай в Эдинбург, и туда тебе будет выслано жалованье, которое ты заслужил. Если же ты, старый слуга и старый… ну, уж я не назову тебя лучше тем именем, которое ты заслужил, одним словом, если ты вздумаешь оставаться где-нибудь поблизости отсюда, хотя бы, например, в С.-Брайде, то я сумею наказать тебя за твое непослушание. Вставай и убирайся. Та дверь, в которую ты впустил моего врага, может служить тебе теперь для выхода из этого дома. Не смей оставаться здесь дольше, чем я тебе позволил. Чтобы сын мой не видел никогда больше твоей физиономии.

– Я очень рад видеть вас таким спокойным, – сказал я, когда мы с лордом остались вдвоем.

– Спокойным! – закричал он. – Где тут спокойствие?

И с этими словами он схватил мою руку и приложил ее к своему сердцу. Оно билось ужасно быстро и очень сильно.

Услыхав это сильное сердцебиение, я удивился тому наружному спокойствию, которое сохранил лорд, а вместе с тем и встревожился мыслью, чтобы волнение, испытанное лордом, не принесло ему вреда. Он был человек слабого здоровья, силы его были уже надорваны, нельзя было рассчитывать на то, чтобы он мог выносить изо дня в день неприятности, и поэтому надо было как можно скорее положить конец всему, что заставляло его волноваться.

– Не отправиться ли мне к миледи и не сообщить ли ей о том, что случилось? – предложил я лорду.

Предположим, что лорд мог и сам пойти к леди Генри, но я боялся, что он не сумеет поговорить с ней как следует, и поэтому предложил свои услуги.

– Хорошо, ступайте, – сказал лорд. – А я распоряжусь насчет того, чтобы поторопились подать завтрак. Необходимо, чтобы все мы были за столом, даже мой маленький Александр. Надо сделать вид, будто мы нисколько не встревожены.

Я отправился в комнату миледи и без всякого предисловия сразу рассказал ей о том, что случилось.

– Я давно уже приготовилась к мысли о том, что «он» может неожиданно явиться, – сказала она, – и решила, что в случае, если он приедет, мы в тот же день уложим наши вещи и в ту же ночь тайком уедем из поместья. Слава Богу, у меня есть другой дом. С первым же кораблем, который отправится в Нью-Йорк, мы уедем туда.

– Ну, а что мы поделаем с «ним»? – спросил я.

– Мы оставим наш дом в его распоряжение; пусть он наслаждается здесь и строит сам себе козни.

– Ну, нет, уж этого не будет! – сказал я. – Тут в доме есть сторожевая собака, которая этого не допустит. Я дам ему кров и постель, а если он пожелает, то я дам ему и лошадь для верховой езды, но ключи от дома, нет, ключи останутся в руках Маккеллара. И он не выпустит их из рук, будьте спокойны.

– Мистер Маккеллар, – сказала миледи, – благодарю вас за ваше доброе намерение. Все, все будет передано вам, единственно вам. Мы должны бежать, и я предоставляю вам мстить за нас. Пошлите, пожалуйста, Макконоки в С.-Брайд и скажите ему, чтобы он нанял нам лошадей, которые приехали бы за нами ночью, и велите ему пригласить ко мне адвоката.

В эту минуту лорд вошел в комнату, и мы сообщили ему наш план.

– Нет, нет, – закричал лорд, – я и слышать не хочу об этом! Он вообразит, что я испугался его. Я ни за что не покину этого дома и, Бог даст, останусь в нем до самой смерти. Нет на свете человека, который мог бы выгнать меня отсюда, несмотря на козни всех адских чертей.

Он выговорил эти слова с таким жаром и таким твердым голосом, что и жена его, и я были положительно поражены, в особенности я, который был столько раз свидетелем его нерешительных действий.

Миледи взглянула на меня взором, взывающим о помощи, и я поспешил оправиться от волнения и, сделав ей незаметно знак рукой, чтобы она удалилась, обратился к лорду, бегавшему, словно полоумный, взад и вперед по комнате. Я положил ему руку на плечо и сказал:

– Милорд, я снова обращаюсь к вам в качестве просителя и ходатая, как вы желаете меня назвать, это безразлично. Но я человек прямодушный и честный, и поэтому я не могу решиться отнестись равнодушно к человеку, которого я люблю, и хотя я и устал вмешиваться в чужие дела, не могу не высказать вам своего мнения.

– Вы совершенно напрасно будете говорить, – сказал он, – ничто не в силах заставить меня переменить мое решение. Говорите, пожалуйста. Боже сохрани, чтобы я не позволил вам говорить, но только я заранее предупреждаю вас, что я не переменю своего решения.

Слова эти он произнес уже с меньшей горячностью, так что я начал надеяться, что мне удастся заставить его изменить решение.

– Ну, и отлично, – сказал я. – Я, стало быть, начинаю. – Я указал ему рукой на стул, и он сел. – Было время, – начал я, – когда ваша супруга не обращала на вас должного внимания.

– Я никогда не говорил об этом в то время, когда это происходило, – сказал он, и густая краска покрыла его лицо, – но теперь все это изменилось.

– Да, но знаете ли вы, в какой степени? Знаете ли вы, в какой степени все изменилось? – спросил я. – Теперь уж страдаете не вы, а она страдает. Ваша супруга всячески старается усладить теперь вашу жизнь, она только и мечтает о том, как вам угодить, а между тем вы даже как будто не замечаете этого. Она тщетно ждет от вас не только ласкового слова, но даже взгляда, в котором выразилась бы ваша благодарность. И знаете ли вы, с кем она проводит те бесконечные часы, в продолжение которых вы разгуливаете с вашим сыном по полям и лесам? Со мною, со старым секретарем ее мужа, с Эффраимом Маккелларом, с которым и вы некогда проводили целые часы. Помните, милорд?

– О, Маккеллар! Боже мой, как мне не помнить этого! – воскликнул лорд, вскакивая со стула.

– Призываете ли вы Бога, называете ли вы меня по имени, это безразлично, факт остается фактом, что супруга ваша страдает теперь настолько же, насколько раньше вы страдали. А ведь вы христианин. Разве вам не стыдно причинять мучения вашему ближнему? Но вы до такой степени привязались к вашему новому другу, что старые друзья для вас больше не существуют. Вы как будто забыли о их существовании. А между тем, теперь, когда вы очутились в неприятном положении и когда вы нуждаетесь в дружбе, ваши друзья, о которых вы забыли, снова возле вас, ваша супруга, на которую вы обращаете так мало внимания, готова сделать все, что от нее зависит, для того, чтобы вы были спокойны. Но думаете ли вы когда-нибудь о ней? Заметили ли вы, насколько она изменилась после той страшной ночи, которая осталась у нас так ярко в памяти? Приходило ли вам в голову сравнить, как она вела себя по отношению к вам до страшной ночи и после нее? Приходит ли вам в голову, в каком печальном положении она находится теперь? О, нет, никогда! Вы из фальшивого самолюбия, из гордости не желаете ехать отсюда, и жена ваша должна жить с вами, мучиться, глядя на то, как вы мучаетесь и волнуетесь. О, милорд, гордость – это большой порок! И не забудьте еще вот что: вы мужчина, а она слабая, беспомощная женщина, которую вы обязаны защищать и которой вы отнюдь не должны причинять неприятности, тем более, что она мать вашего сына, которого вы безгранично любите.

– Вы говорите мне довольно неприятные вещи, Маккеллар, – ответил лорд, – но, видит Бог, вы говорите правду. Я действительно не умел ценить свое счастье и слишком мало думал о своей жене. Будьте так любезны попросить миледи, чтобы она пришла сюда.

Леди Генри была рядом в комнате и выжидала, чем кончится наш разговор. Когда я вместе с ней вошел снова в комнату к милорду, он взял в одну руку руку жены, а в другую мою и, приложив обе наши руки к своему сердцу, сказал:

– У меня два друга. Все, что я имел в жизни хорошего, я имел или от того, или от другого. Если вы оба того мнения, что нам лучше уехать, в таком случае… – он замолчал на минуту и взглянул на нас полными слез глазами, – в таком случае с моей стороны было бы крайне неблагородно не подчиниться вам, – продолжал он. – Делайте со мной что хотите, но только не думайте… – он снова запнулся, – делайте со мной что хотите, но не думайте, чтобы я не любил вас. Видит Бог, что я и люблю, и уважаю вас.

Сказав это, он выпустил наши руки, повернулся, подошел к окну и начал смотреть в пространство. Леди Генри подбежала к нему, назвала его по имени и, бросившись к нему на шею, заплакала.

Я вышел из комнаты, затворил потихоньку за собой дверь и в глубине души поблагодарил Бога за то, что мне удалось устроить счастье лорда и его жены.

Согласно желанию милорда, к завтраку мы все собрались в зале. К тому времени мастер Баллантрэ снял уже свои сапоги с заплатками и оделся, как того требовало приличие. Секундра Дасс снял также с себя свои кисейные тряпки и был теперь в черном сюртуке и брюках, производя в этом костюме крайне комическое впечатление.

В то время, как лорд с семейством вошел в зал, мастер Баллантрэ со своим другом стоял у окна и смотрел в сад. Они оба повернулись, когда дверь отворилась, и «черный человек», как его прозвала прислуга в доме лорда, поклонился чуть ли не до земли, в то время как мастер Баллантрэ, как член семьи, побежал вперед, чтобы приветствовать миледи и ее детей. Но леди Генри остановила его, попросила не подходить близко к ней, издали очень холодно кивнула ему головой и притянула к себе поближе своих детей. Милорд прошел несколько вперед, а жена его последовала за ним, так что все они, лорд Генри, миледи Генри и мастер Баллантрэ, стояли неподалеку друг от друга.

Время на всех троих наложило свою печать, ни для кого из них оно не прошло бесследно, и мне было крайне досадно видеть, что как раз на злого и порочного человека оно наложило самую меньшую печать; он все-таки и теперь, несмотря на то, что он постарел, казался красивее всех.

Миледи имела вид уже довольно пожилой женщины; она очень располнела и походила на матрону, у которой огромное количество детей и полон дом прислуги. У лорда Генри тряслись уже колени, он держался не совсем прямо и ходил какими-то неровными, порывистыми шагами; лицо его было в морщинах и как будто несколько вытянулось, а на губах время от времени появлялась не то горькая, не то печальная улыбка. Мастер Баллантрэ, наоборот, держался совершенно прямо, быть может, это и стоило ему усилий, этого я не знаю, но в его фигуре никаких признаков старости не было заметно. На лбу, между бровями, у него действительно была глубокая морщина, но она придавала его лицу только еще больше энергии. Он по своей наружности совершенно походил на сатану, каким его описывает Мильтон в «Потерянном Рае». Я не мог не восторгаться его красивой наружностью и удивлялся только тому, что я не чувствовал теперь ни малейшего страха в его присутствии.

Но, несмотря на всю свою красоту, мастер Баллантрэ не производил уже теперь того обаятельного впечатления и не мог разыгрывать той роли любимца, как прежде. Теперь уж никто из его родственников не питал к нему ни малейшего чувства привязанности. Он, на правах чужого, приехавшего из дальних стран путешественника, мог сидеть за столом брата и болтать, но не смел позволять себе выкидывать те фокусы и играть ту комедию, которую он играл прежде. Да и перед кем ему играть ее? Отца больше не было в живых, а леди Генри интересовалась теперь уж не им, а своим мужем.

Глядя на этого фальшивого человека, не имевшего теперь больше той силы, которой он раньше обладал, мне пришло в голову, что я совершенно напрасно так сильно испугался при его появлении. Он остался, без сомнения, таким же ехидным и фальшивым человеком, как прежде, но теперь он уже не имел той силы, которой он обладал при жизни отца, и поэтому он напоминал мне собой змею, у которой вынули жало.

В то время, как мы завтракали, меня занимали две мысли: во-первых, меня занимала, а вместе с тем и радовала мысль, что мастер Баллантрэ, несмотря на все свое ехидство, по-видимому, не в силах был строить козни лорду Генри, а во-вторых, что лорд Генри, пожалуй, был прав, и ему вовсе не следовало бежать от врага, не могущего причинить ему существенный вред. Но в ту же минуту я вспомнил о том, до какой степени сильно билось сердце лорда Генри, когда он увидел брата, и я решил, что для здоровья моего бедного патрона гораздо лучше, если он не будет подвергаться лишним неприятностям.

Когда мы кончили завтрак, мастер Баллантрэ последовал за мной в мою комнату и, не дождавшись с моей стороны приглашения, взял стул и, усевшись на нем, спросил, что ему делать и как мы намерены теперь поступить?

– Как, каким образом мы намерены поступить, мистер Балли? – спросил я в свою очередь. – Дом этот, разумеется, на некоторое время будет служить вам пристанищем.

– На некоторое время? – спросил он. – Я не понимаю, что вы хотите этим сказать?

– Мне кажется, что тут и объяснять нечего, – ответил я. – До тех пор, пока вы не совершите какого-нибудь неблаговидного поступка, могущего бросить пятно на репутацию лорда Деррисдира, до тех пор вы можете проживать здесь, а как только вы скомпрометируете нас, мы вас тотчас вышвырнем вон.

– Вы дерзкий, негодный человек! – сказал мастер Баллантрэ, сердито сморщив лоб.

– Я учился в хорошей школе и был усердным учеником, – ответил я. – Во всяком случае, вы должны знать и понимать, что со смертью лорда, вашего отца, положение ваше в этом доме сделалось совсем иное. У вас уже нет теперь той силы, мастер Балли, которую вы имели прежде. Я вас теперь больше не боюсь. Напротив, да простит мне Бог, но я нахожу даже некоторое удовольствие в вашем обществе.

Он засмеялся громким смехом, но смех этот, как я ясно заметил, был неестественным.

– Я приехал сюда с пустыми карманами, – сказал он спустя минуту.

– У нас нет денег, которые мы могли бы швырять направо и налево, – ответил я. – Я советовал бы вам не рассчитывать на то, что вы что-нибудь получите.

– Мы насчет этого еще поговорим, – сказал он.

– В самом деле? – спросил я. – Я решительно не понимаю, о чем тут еще говорить.

– О, вы только прикидываетесь, будто вы не понимаете, – сказал мастер Баллантрэ. – Не забудьте, что у меня есть возможность устроить вам всем скандал, и я отлично знаю, что вы побоитесь его, и этим я воспользуюсь.

– Виноват, мистер Балли, но я положительно не могу себе даже представить, какой скандал может грозить нам с вашей стороны, – сказал я.

Он снова засмеялся.

– Однако вы отлично выучились парировать удары, – сказал он. – Но говорить очень легко, и фразы остаются фразами, но как вы будете действовать, это другой вопрос. Поэтому я предупреждаю вас, чтобы вы были настороже, иначе вам всем не поздоровится. Вы поступили бы гораздо умнее, если бы вы дали мне деньги и таким образом избавились бы от меня.

С этими словами он махнул мне на прощанье рукой и вышел из комнаты.

Вскоре после этого ко мне в комнату вошел лорд в сопровождении адвоката, мистера Карлайля. Нам подали бутылку вина, и мы занялись важными делами.

Мы сначала обсудили все маловажные дела, а затем приступили к вопросу об управлении поместьем во время отсутствия лорда. Управление им было поручено мне и адвокату Карлайлю.

– Вот что, мистер Карлайль, – сказал лорд после того, как он сделал все необходимые распоряжения, – я желал бы попросить вас исполнить одну просьбу. По всей вероятности, по поводу нашего внезапного отъезда по имению пойдут различные толки, и предметом всевозможных фальшивых толков будем мой брат и я. Скажут, что я убежал вследствие того, что он приехал. Я просил бы вас очень постараться разуверить в этом тех, кто это будет говорить, и заставить молчать глупых болтунов.

– Постараюсь, милорд, – сказал мистер Карлайль. – Стало быть, ваш брат, маст… мистер Балли не уезжает вместе с вами?

– Я должен объяснить вам одну вещь, – сказал милорд, – которой вы не знаете, а именно, что мистер Балли не только остается здесь, в Деррисдире, на попечении мистера Маккеллара, но что он не имеет даже малейшего понятия о том, что мы уезжаем.

– Но, по всей вероятности, вы будете переписываться с ним, и он будет знать… – начал было мистер Карлайль.

– О, нет, ни в коем случае, – перебил его милорд. – От моего брата мы будем держать все в секрете. Никто, за исключением вас и мистера Маккеллара, не будет знать, где я нахожусь и каковы мои намерения.

– И мистер Балли остается, стало быть, здесь… ага, он… стало быть, здесь, – сказал адвокат. – Так, так… А управление поместьем вы поручаете… ага, ага… – Затем он обратился ко мне и сказал: – Мистер Маккеллар, мы берем на себя весьма ответственную задачу, не правда ли?

– Без сомнения, сэр, – ответил я.

– Да, да, без сомнения, – сказал он. – И мистер Балли, стало быть, не будет иметь никакого голоса?

– Не будет иметь никакого голоса, – повторил милорд, – и, надеюсь, никакого влияния на ваши распоряжения. Я должен сказать вам, что мистер Балли плохой советчик.

– Так, так… – сказал адвокат. – Ну, а что же, сам он имеет какие-нибудь средства или он их уже прожил?

– Насколько мне известно, он все свои средства потратил, – сказал лорд. – И так как я знаю, что у него ничего нет, то я предоставляю ему жить здесь, в доме, и он будет иметь стол, отопление и освещение.

– Ну-с, а денежную сумму вы не будете выдавать ему? – спросил адвокат. – Видите ли, так как вы возлагаете на меня весьма серьезную обязанность, и я беру на себя немалую ответственность, то я желал бы в точности исполнить все ваши желания, и поэтому мне интересно знать, что мне ответить мистеру Балли в случае, если он потребует денег?

– Прошу вас ничего ему не давать, – сказал лорд. – Я настолько недоволен его поведением, что вовсе не желаю делиться с ним деньгами.

– Да и что касается денег, – присовокупил я, – то он промотал и свои собственные, и огромную часть наших. Потрудитесь взглянуть на эту расписку, мистер Карлайль. Я обозначил тут всю сумму денег, которую мы выслали мистеру Балли за последние пятнадцать или двадцать лет. Обратите внимание, сумма немаленькая.

Мистер Карлайль присвистнул.

– Однако, нечего сказать, недурно! – сказал он. – Я не имел об этом ни малейшего понятия. Извините, милорд, что я вам надоедаю, но мне крайне необходимо знать, как вы желаете действовать впоследствии по отношению к мистеру Балли? Может случиться, что мистер Маккеллар умрет, и тогда я один остаюсь ответственным лицом. Так как мистер Балли разоряет имение, то не лучше ли было бы… гм… не лучше ли было бы, если бы вы предложили ему уехать куда-нибудь подальше?

– Почему вы желаете, чтобы именно я предложил ему это? – спросил милорд, глядя на мистера Карлайля.

– Потому что, насколько я могу судить, он причинит вам немало неприятностей, оставаясь здесь, даже если вас здесь не будет. По-видимому, он не является утешением семьи.

Милорд сильно сморщил лоб.

– Черт бы его побрал, провалился бы он совсем! – закричал он и налил себе стакан вина, но когда он поднес стакан к губам, рука его до такой степени дрожала, что половина той порции вина, которую он налил себе, разлилась ему на грудь.

Это было уже второй раз в моем присутствии, что вдруг во время серьезного и делового разговора лорд, не будучи в силах сдержать себя, явно выказывал ненависть, которую он питал к брату.

Я взглянул на мистера Карлайля, а тот взглянул на меня, и затем мы с известным скрытым любопытством принялся следить за дальнейшими движениями лорда Генри.

Внезапная вспышка гнева моего патрона еще сильнее укрепила меня в том убеждении, что ему, ради его здоровья, необходимо уехать и не подвергаться неприятностям.

После этой внезапной вспышки другой не последовало, и мы спокойно продолжали беседовать. Мистер Карлайль, как все адвокаты, говорил тихо и медленно. Из дальнейших слов адвоката мы могли понять, что слухи о странном поведении мастера Баллантрэ во время его последнего пребывания в Деррисдире все-таки ходили, и, судя по этому, можно было заключить, что если он будет продолжать вести себя так, как он вел себя, когда находился в поместье в последний раз, то он быстро потеряет расположение своих приверженцев.

– Говоря откровенно, я не удивляюсь тому, что вы изволили сделать такого рода распоряжения, милорд, и что вы отстранили мистера Балли от всякого участия в управлении имением, – сказал адвокат. – Когда он был в последний раз в Деррисдире, то относительно его ходили различные толки, и я не скажу, чтобы очень хорошие. Говорили, между прочим, о какой-то женщине, живущей в С.-Брайде, которую мистер Балли чуть ли не истязал и к которой, напротив, вы относились чрезвычайно милостиво. Понятно, что были и такие люди, которые не верили этим толкам, но, во всяком случае, разговоров по этому поводу было много. Я лично не знал, кому и чему мне верить, но после того, как я увидел бумагу, которую показал мне мистер Маккеллар, я убедился, что это джентльмен, которому доверяться не следует. Не правда ли, мистер Маккеллар? Мы, надеюсь, не дадим ему воли?

Остальная часть этого дня, имевшего немаловажное влияние на всю нашу последующую жизнь, прошла довольно благополучно. Мы решили не терять из виду нашего врага и наблюдать за всем, что он делал. Я взялся присматривать за ним и разыгрывал роль какого-то караульного. Он не замечал, что за ним следят, и, по-видимому, воображал, что мы не оставляем его одного из любезности, поэтому он принял необыкновенно довольный и важный вид.

Меня крайне возмущала хитрость этого человека и его стремление выведать все, что происходило в этом доме до его появления. И он умел так ловко выпытывать, что, несмотря на всю мою осторожность и на то, что я был все время настороже, раньше чем я успел опомниться, он узнал уже от меня многое, чего бы ему не следовало знать. Наподобие костоправа, делающего человеку перевязку после того, как он повредил себе руку или ногу, – ну, положим, если он свалился с лошади и расшибся – и затрагивающего больное место пострадавшего, Баллантрэ умел с удивительной ловкостью затронуть как раз больное или, вернее, слабое место здоровых людей. И его обмануть было крайне трудно. Взгляд у него был удивительно проницательный, а язык острый как нож.

Как я ни старался скрыть от мастера Баллантрэ то, что делалось у нас в доме, ему все-таки удалось устроить так, что я проговорился насчет того, как сильно лорд Генри любит своего сына и как страшно он его баловал. О маленьком Александре мастер Баллантрэ говорил особенно много и, по-видимому, интересовался им более, чем остальными членами семьи лорда, и это обстоятельство возбудило тотчас во мне подозрение и заставило меня быть еще более настороже и не спускать с нашего врага глаз, дабы он не мог свести компанию с нашим маленьким Александром.

Ребенок при встрече с дядей показал, что он его боится; по всей вероятности, лорд Генри наговорил мальчику про мастера Баллантрэ что-нибудь такое, что напугало его, и поэтому он дичился его и его спутника. Мастер Баллантрэ, без сомнения, заметил это, и я уверен, что он задался целью завоевать расположение любимца своего брата. Что его намерения должны были увенчаться успехом, в этом не могло быть никакого сомнения: мастер Баллантрэ был красив собой, красноречив и так интересно рассказывал о своих путевых приключениях, что слушать его можно было с величайшим интересом, и ему было чрезвычайно легко завоевать расположение и интерес мальчика, у которого воображение было необыкновенно живое.

Глава IX
Путешествие мистера Маккеллара с мастером Баллантрэ

Туман был необыкновенно сильный, когда на следующий день экипаж подъехал к нашему дому. Мы молча уселись в карету. В доме лорда Деррисдира ставни были еще закрыты, и это производило крайне печальное впечатление. Когда мы отъехали от дома, мастер Баллантрэ выглянул из окна кареты и, устремив взор свой на мокрые стены и блестящую крышу дома, смотрел на дом, пока он не исчез в тумане. По всей вероятности, ему все-таки было неприятно, что ему пришлось покинуть дом своих предков, или, быть может, у него было предчувствие, что он его никогда больше не увидит? Когда мы вышли на некоторое время из кареты, потому что надо было подниматься в гору, и экипажу легче было подняться на нее без седоков, в то время, как мы по сырой, промокшей земле шли с мастером Баллантрэ рядом, он начал насвистывать, а затем напевать песню, носящую название «Странствующий Вилли», песню весьма трогательного содержания, доводившую многих людей до слез. Слова в песне он несколько изменил, – я слышал, по крайней мере, раньше совсем другие слова, – но мотив был мне знаком. Слова, которые Баллантрэ напевал в ту минуту, были вполне для нас подходящими.

Один стих начинался таким образом:

 
Отцовский дом, голубчик мой, так полон дорогих мне лиц,
Отцовский дом, о, друг ты мой, где в детстве был я счастлив.
Ныне, когда на землю свет упал.
Дом опустел, огонь потух в камине,
Нет больше никого, уж все исчезли,
Кто дорог был, кто верен был, кто мил был сердцу мне.
 

В то время, как мастер Баллантрэ напевал эту песню, я больше прислушивался к звуку его голоса, чем к словам, которые он произносил. Он пел негромко, но голос его так нежно ласкал ухо и так сильно затрагивал душу, что я невольно прослезился.

Мастер Баллантрэ взглянул на меня и, заметив, что у меня на глазах выступили слезы, окончив свою песню, спросил:

– Как вы думаете, Маккеллар, мучают меня когда-нибудь угрызения совести или нет?

– Да, я думаю, что мучают, – ответил я. – Не может быть, что вы настолько испорченный человек, что никогда не сожалеете о дурных поступках, которые вы совершили. Я думаю даже, что если бы вы только пожелали, вы могли бы отлично образумиться и стать еще очень хорошим человеком.

– Не думаю, не думаю, – ответил он. – Вы, по-моему, очень ошибаетесь. Да, впрочем, я этого и вовсе не желаю, мне это вовсе не интересно.

Но, несмотря на то, что он говорил равнодушным тоном, мне показалось, что он вздохнул, когда мы садились снова в карету.

В продолжение всего первого дня нашего путешествия погода была отвратительна, дождь не переставал лить, и туман окутывал всю местность густой пеленой. Нам приходилось ехать все время по крайне болотистой почве. Время от времени из болота до нас доносились крики болотных птиц. Порою я начинал дремать, но очень быстро просыпался, так как мне во сне тотчас представлялись различные страшные события. Так как почва была сырая и колеса экипажа с трудом вертелись, мы ехали медленно; я, сидя в своем углу, ясно слышал, как мои спутники бормотали на совершенно незнакомом мне языке, который производил на меня такое же впечатление, как щебетанье птиц. Временами карета наша останавливалась, и мы выходили из нее, чтобы пройтись некоторое время пешком. Мастер Баллантрэ шел обыкновенно рядом со мной, но ни он, ни я не разговаривали.

Но находился ли я в сонном или же бодрствующем состоянии, мне постоянно представлялись страшные сцены, ожидавшие нас в будущем, когда мы приедем к милорду, и я никак не мог отвязаться от тяжелых дум, которые меня мучили.

Я отлично помню одну картину, которую рисовало мне мое воображение: я ясно представлял себе небольшую комнату, посреди комнаты стол, а за столом лорда Генри. Он подпер голову рукой и спокойно сидит за столом. Но вот вдруг он медленно встает и смотрит на меня таким печальным взглядом, который ясно говорит мне, что всякая надежда на счастье у него исчезла.

Эту картину я видел уже вполне ясно на стекле своего окна, в доме лорда, в ночь накануне своего отъезда, и эта картина представлялась мне почти в продолжение всего моего путешествия. Не было никакой возможности отвязаться от нее. Не думай, мой благосклонный читатель, что я находился в состоянии невменяемости в то время, как мне представлялась эта картина, о нет, умственные способности мои были совершенно в порядке и никогда еще не расстраивались, но, несмотря на это, вышеописанное видение положительно преследовало меня. Именно это, и почему именно это, я не знаю, так как кроме этой сцены, печальных сцен, в которых роль играл лорд Генри, я впоследствии видел много.

Было решено, не отдыхая, путешествовать всю ночь, и странно, что как только настали сумерки, я почувствовал себя гораздо бодрее и нравственно гораздо спокойнее. Не знаю, что повлияло на перемену моего настроения: большие светлые фонари, горевшие по бокам кареты и освещавшие нам путь, или же бойкие лошади, принявшиеся бежать скорее, как только зажгли фонари, или развеселившийся, как мне казалось, почтарь, теперь с таким довольным видом подгонявший лошадей, или же наконец мне просто самому надоело находиться в таком меланхолическом настроении, в котором я находился чуть ли не целые сутки, но только я вдруг воспрянул духом.

Одним словом, я путешествовал теперь уже если и не с большим удовольствием, то, по крайней мере, без особенного отвращения и, посидев часок-другой спокойно в карете, я наконец заснул крепким и здоровым сном. Я могу судить о том, что я спал очень крепко, потому что когда я проснулся, я сразу не мог понять, где я и что вокруг меня делается. Проснулся же я оттого, что я громко повторил во сне следующую фразу.

«Отцовский дом, о, друг ты мой, где в детстве был я счастлив».

Странно, раньше, когда мастер Баллантрэ пел песню, в которой повторялись эти слова, на меня они не навели страха, теперь же, когда я вспомнил их, я в ту же минуту вспомнил и о маленьком Александре, и мне стало за него страшно. Я ясно предчувствовал, что мастер Баллантрэ намеревается устроить ему козни.

Мы приехали в Глазго, позавтракали в гостинице, а затем отправились на пристань, чтобы справиться, не отходит ли какой-нибудь корабль в Америку. Как оказалось, в гавани в это время был совершенно готовый к отплытию в плавание корабль, и мы поспешили занять места в каюте, а дня через два после этого привезли наши вещи на корабль и остались уже там.

«Нонсеч» был очень ветхий корабль и славился своими удачными плаваниями.

Но судну этому пора было бы уже на покой, по крайней мере, так мне говорили знакомые, которых я встретил в Глазго на улице. Даже и посторонние люди, стоявшие на набережной и смотревшие, как мы переносили наши вещи на корабль покачивали головами и уверяли, что если нас застигнет буря, то мы непременно потонем.

Так как все боялись пуститься в плавание на этом корабле, то оказалось, что кроме нас никаких пассажиров на корабле не было, и нам приходилось довольствоваться нашим скромным обществом, тем более, что капитан корабля, мистер Мак-Мертри, был очень неразговорчивый человек, а матросы крайне грубые и необразованные парни, стало быть, нам ни с одним посторонним лицом нельзя было перекинуться словом.

«Нонсеч» с попутным ветром вышел из реки Клайда и понесся затем по морским волнам. В продолжение целой недели погода была очаровательная и ветер был попутный, так что мы очень быстро шли вперед. Я, к великому своему удивлению, чувствовал себя на море как моряк, то есть в том отношении, что совершенно не страдал морской болезнью, но расположение духа у меня, несмотря на это, было сквернейшее. Происходило ли это от постоянного качания на волнах, оттого ли, что я чувствовал себя на корабле словно заключенный, лишенный свободы, или же это происходило оттого, что пища была мне не по вкусу, но только я в нравственном отношении чувствовал себя отвратительно.

По всей вероятности, этому много способствовало и то обстоятельство, что я находился день и ночь в обществе ненавистного мне мастера Баллантрэ. Боязнь и ненависть – это такие чувства, которые действуют не ободряющим, а угнетающим образом на душу человека; и то, и другое я испытывал к мастеру Баллантрэ, живя в доме лорда, а между тем эти чувства в то время не мешали мне ни есть, ни спать. Теперь же они отнимали у меня всякую охоту заняться чем бы то ни было, и никогда в жизни, ни раньше, ни позже, я, если можно так выразиться, не был до такой степени «пропитан» ими, как в то время, когда я находился на судне «Нонсеч».

Враг же мой, наоборот, во время нашего пребывания на корабле был в высшей степени любезен со мной и крайне терпеливо выносил все мои нелюбезные выходки. Он мог служить мне положительным примером, так вежливо и мило он вел себя. Он всячески старался меня занять и болтал со мной целыми часами; когда же я, без всякой церемонии, давал ему понять, что его болтовня мне надоела, он ложился во всю свою длину на палубу и принимался читать.

Книга, которую он читал, была знаменитым сочинением мистера Ричардсона, «Кларисса». Он временами, желая доставить мне удовольствие, предлагал мне прочесть несколько интересных мест вслух, и когда я соглашался на это, читал со смыслом и великолепно передавал мысль автора. Я, в свою очередь, предлагал ему прочесть что-нибудь из Библии – книги, составлявшей всю мою библиотеку. К своему стыду, я должен сознаться, что за последнее время очень неаккуратно читал Библию. Теперь же я вынул ее и начал ее читать. Он слушал, что я читаю, высказывался с большой похвалой о достоинствах этого великого произведения, порою брал Библию в руки и перелистывал ее, а затем возвращал мне ее снова. Но содержание Библии нисколько не затрагивало его души; он слушал совершенно равнодушно, как я читал ему про Давида, читал его покаянные псалмы, рассказы о жизни многострадальца Иова и описание жизни Исайи, и ничуть не увлекался тем, что я ему читал. Он, по-видимому, слушал, что я ему читал, только для того, чтобы иметь какое-нибудь развлечение, точно так же, как он, без сомнения, стал бы меня слушать, если бы я вздумал поиграть ему на скрипке.

Внешний лоск, а при этом внутренняя пустота и бессердечность мастера Баллантрэ настолько неприятно действовали на меня, что я, изо дня в день находясь с ним вместе, начал чувствовать к нему положительное отвращение. Порою я настолько терял хладнокровие, что, когда он начинал разговаривать со мной, я прямо грубо кричал на него, а порою, когда он подходил ко мне, отскакивал от него как от привидения. Я смотрел на него как на человека, на котором надета маска, и знал, что если бы можно было стянуть с него эту маску, то он предстал бы перед нами в крайне неприглядном виде. Мне присутствие мастера Баллантрэ сделалось до такой степени противно, что я чувствовал нечто вроде лихорадки, когда он подходил ко мне. Были дни, в которые я готов был закричать при его приближении, а были и такие, в которые я должен был удерживаться, чтобы не ударить его.

Я положительно сам удивлялся тому, какой страх внушал мне теперь мастер Баллантрэ, и какую ненависть я питал к нему. Если бы кто-нибудь сказал мне в то время, как я жил с ним три недели в Деррисдире, что я когда-нибудь стану его снова бояться, то я прямо засмеялся бы тому человеку в лицо, до такой степени мирно мы жили с ним и в таких хороших отношениях мы тогда находились.

Не знаю, замечал ли мастер Баллантрэ, что я питаю к нему страх и отвращение, мне трудно это решить, так как он не подавал виду, что замечает это, но я знаю, что он был необыкновенно сметлив и умен, и поэтому предполагаю, что мое странное поведение должно было бросаться ему в глаза. Несмотря на это, он все-таки продолжал беседовать со мной и, как я уверен, только по той причине, что ему было скучно, и что у него никого, кроме меня и кроме индийца, не было, с кем бы он мог разговаривать. Он страшно любил говорить, он знал, что он красноречив, и ему доставляло удовольствие слушать самого себя, и он во что бы то ни стало желал блистать своими качествами перед кем бы то ни было. Его самообожание доходило до того, что он, восторгаясь самим собой, не замечал даже, что никто не обращает на него внимания. Когда ему хотелось блеснуть своим красноречием и я ясно показывал ему, что мне надоело его слушать, он, нисколько не смущаясь, уходил болтать со шкипером, и хотя тот нисколько не интересовался тем, что ему говорил мастер Баллантрэ, и, от скуки болтая ногами и руками, отвечал ему на его речи лишь недовольным: «гм» или «н-да», Баллантрэ целыми часами стоял перед ним и занимал его своими разговорами.

Во вторую неделю нашего плавания погода изменилась. Море начало волноваться. Наш корабль, выстроенный на старинный лад и очень плохо нагруженный, страшно качался, и волны то поднимали, то бросали его вниз с такой силой, что шкипер боялся за то, чтобы мачты не сломались на нем, а я начал трусить за свою жизнь. Мы теперь двигались крайне медленно. Экипаж корабля пришел в самое скверное расположение духа. Капитан целые дни кричал на матросов, а матросы в ответ ворчали. Капитан ругался, а матросы отвечали ему дерзко, так что не проходило дня, чтобы между ними не происходили неприятности, кончавшиеся обыкновенно кулачной расправой. Были дни, когда матросы отказывались исполнять свои обязанности, и нам два раза пришлось даже пригрозить им оружием (я в первый раз в жизни носил при себе оружие), так как мы боялись, чтобы они не устроили мятеж.

Но вот поднялся такой страшный ураган, что мы были уверены в том, что корабль наш пойдет ко дну. Я с полудня одного дня и вплоть до вечера следующего пролежал в каюте; Баллантрэ лежал на палубе, равно как и Секундра Дасс, который съел сначала какую-то дрянь, а затем в бесчувственном состоянии упал на пол. Таким образом, я в продолжение суток находился в полном одиночестве и мог отдохнуть от общества надоевшего мне мастера Баллантрэ.

Сначала я чувствовал непреодолимый страх за жизнь, но затем чувства мои словно отупели. Спустя некоторое время после того, как я спокойно полежал, я начал даже испытывать некоторое удовольствие в том, что корабль наш трепало волнами. Мне пришло в голову, что если корабль пойдет ко дну, то ведь и враг лорда Генри утонет. Мастера Баллантрэ, в таком случае, не будет больше на свете, он погибнет, и лорд Генри навсегда избавится от своего врага. Я без всякого страха думал о том, что корабль, на котором я нахожусь, потонет, что волны затопят каюту, в которой я лежу, и что мне придется тонуть, так как вместе со мной должен погибнуть и враг моего патрона, и он навсегда освободится от него.

Около полудня следующего дня ураган начал утихать, а мне стало ясно, что буря успокаивается, и что в настоящее время нам не грозит уже больше опасность. Когда я убедился в этом, я пришел в некоторое уныние: я был настолько эгоистичен, что забыл даже о том, что кроме меня и мастера Баллантрэ есть еще и другие люди на корабле, забыл о матросах, плывших вместе с нами. Все мои мысли были исключительно направлены на мастера Баллантрэ. Я был крайне удручен той мыслью, что жизни его уже не грозит теперь опасность, и что он не погибнет.

Я готов был умереть, если бы только вместе со мной погиб и он. Меня жизнь не прельщала; я был человек уже не первой молодости, светские удовольствия меня мало интересовали, любить я, кроме лорда и его семьи, никого не любил, мною также решительно никто особенно не интересовался, стало быть, не все ли равно, погибну ли я в Атлантическом океане или же я проскриплю еще известное число лет и затем умру после какой-нибудь болезни в постели.

Я бросился в каюте на колени и в то время, как ураган все еще, хотя и не с такой силой, но свирепствовал, начал громко молиться:

– О, Боже мой, – молился я, – если бы я был более храбрый человек, то я, быть может, давно бы убил этого вредного человека, но с самого рождения я был трусом. О, Боже мой, Ты не дал мне храбрости, Ты знаешь, что я трус, и знаешь, что до этой поры я с ужасом думал о том, что я умру. Но вот теперь я готов умереть, я отдаю свою жизнь охотно. Возьми мою жизнь, о, Боже мой, возьми ее и жизнь нашего врага, дай умереть мне и ему и спаси невинного страдальца!

Я в точности не помню теперь слов, с которыми я обратился к Богу, но знаю только, что умолял Его услышать мою просьбу, кажется, приблизительно в этих словах. Но Господь все не исполнял моей просьбы, и я все еще находился в удрученном состоянии и время от времени снова начинал просить Бога услышать меня, когда кто-то отодвинул засмоленную парусину от окна каюты, и солнечный луч проник в нее.

Я страшно сконфузился и вскочил на ноги, но едва в силах был стоять, так плохо я себя чувствовал, и до такой степени ноги мои дрожали. Секундра Дасс, находившийся теперь в совершенно бодром состоянии, стоял неподалеку от меня в углу и смотрел на меня диким взглядом, а капитан корабля через открытый люк каюты благодарил меня за то, что я молился и вымолил ему и его экипажу спасение.

– Это вы, вы спасли наш корабль, мистер Маккеллар, – сказал он. – Никто, кроме одного Бога, не мог спасти нас от гибели. Он, Господь, спас нас, а вы вымолили у Него наше спасение.

Я крайне смутился, услыхав эти слова капитана, указывавшие на то, что он не слышал, о чем я молился, а вскоре был очень удивлен поведением индуса, начавшего обращаться со мной изысканно любезно. Не знаю, что ему удалось слышать из слов моей молитвы, и что он понял из того, что я повторял, но, во всяком случае, то, что он слышал, он в тот день передал мастеру Баллантрэ, в этом я убежден, потому что, не говоря уже о том, что Баллантрэ в продолжение всего этого дня поглядывал на меня каким-то странным взглядом и при этом иронически улыбался, к вечеру того же достопримечательного дня он в разговоре со мной заметил:

– Да, да, Маккеллар, человек иногда считает себя трусом, а на самом деле это вовсе неправда, а бывает и так, что он считает себя замечательным христианином, а это совершенно неверно.

Он, быть может, и не подозревал, насколько было справедливо то, что он говорил, потому что, к стыду своему, я должен сознаться, что желание, чтобы мастер Баллантрэ погиб, преследовало меня теперь день и ночь, а это было отнюдь не доброе желание христианина; желание это усиливалось во мне с каждым днем, и оно привело меня к весьма дурному поступку с моей стороны, о котором я тотчас расскажу, так как считаю бесчестным рассказывать о дурных поступках других людей и скрывать свои собственные.

Ветер утих, но море не переставало волноваться. Наш «Нонсеч» так и качался на волнах, и волны играли им словно мячиком; наступил следующий день, и тот прошел, и наступил еще день, но в нашем положении никаких перемен не произошло. По палубе корабля невозможно было ходить, даже такие матросы, которые были опытны и много лет участвовали в плаваниях, не могли устоять на ногах; один из них даже упал и сильно ушибся. Корабль скрипел, все снасти и мачты трещали, а большой колокол, висевший возле битенгов, ни на минуту не переставал звенеть самым печальным образом.

В один из таких дней мы с мастером Баллантрэ сидели на корме совершенно одни. Корма корабля так и поднималась. Вокруг марса были устроены значительных размеров бульварки, которые, спускаясь по обе стороны передней его части, на старинный лад, соединялись со шкафутом. Бульварки эти, на мой взгляд, были устроены скорее с целью украсить корабль, чем с практической целью, хотя, быть может, находясь на самой возвышенной части корабля, на корме, они и приносили известную пользу. Вот в этом месте, где находились бульварки, мы и сидели; ноги мои болтались, и, чтобы не упасть во время качки, я придерживался рукой за решетчатый люк каюты, так как находил, что та позиция, которую мы занимали, была довольно опасная, тем более что, глядя на мастера Баллантрэ, стоявшего между бульварками, я мог наблюдать за тем, как его качало во все стороны. Прямо на него солнце бросало свои лучи, и тень его фигуры падала на другую сторону кормы. Он ежеминутно то поднимался вместе с кормой кверху, то опускался вниз, и волны у корабля высоко поднимались над ним и, казалось, тотчас готовы были смыть его с того места, где он стоял. Я смотрел на то, как он качался, и не спускал с него глаз, подобно тому, как птицы смотрят на красивую змею, извивающуюся перед ними. В то время, как я смотрел на Баллантрэ, до моего слуха доносился различного рода шум. Корабль наш на всех парусах несся по волнам, и мачты трещали и скрипели, а морские волны производили такой шум, что мне казалось, что я нахожусь на фабрике, а не на корабле.

Мы с мастером Баллантрэ разговаривали о мятеже, который чуть-чуть было не устроили матросы, и, как только мы кончили говорить об этом, Баллантрэ предложил мне выслушать весьма интересный рассказ, который он хотел мне сообщить. Рассказ этот снова служил мне доказательством, насколько мастер Баллантрэ был умен и до какой степени он был нравственно испорчен. Рассказ этот произвел на меня очень сильное впечатление. Быть может, это происходило и оттого, что обстановка, при которой он рассказывал, была в высшей степени оригинальна, – ветер выл, корабль скрипел, а сам рассказчик ежеминутно то поднимался над моей головой, то находился у моих ног, но только он произвел на меня сильное и вместе с тем странное впечатление.

– У меня был друг граф, – начал свой рассказ мастер Баллантрэ, – который возненавидел своего знакомого, немецкого барона, проживавшего некоторое время в Риме, равно как и он сам. Не стоит говорить о том, вследствие какой причины граф возненавидел барона, главное дело в том, что граф во что бы то ни стало желал отомстить барону за ту обиду, которую тот ему нанес. Но это намерение он держал в строжайшем секрете, так как отлично знал, что ему только в таком случае удастся исполнить свое намерение, если барон не будет подозревать, что ему грозит опасность. Граф был человек умный и самолюбивый; когда он задавался какой-нибудь целью, то он доводил ее обыкновенно до конца, а когда он брался за какое-нибудь дело, то он исполнял его в совершенстве; никакими средствами для достижения своей цели он обыкновенно не пренебрегал.

Однажды граф, проезжая верхом по окрестностям Рима, заехал в несколько отдаленную местность и очутился на незнакомой ему дороге. По одну сторону дороги, по которой граф проезжал, была древняя могила римлян, а по другую – стоял пустой дом, окруженный садом из вечнозеленых растений. Вслед затем, проехав немного дальше, граф очутился среди целой груды развалин, посреди которых он увидел большую отворенную дверь, а неподалеку оттуда, у подошвы одного холма, невысокую сосну, вышиной с смородиновый куст. Место это было чрезвычайно пустынное и вполне безлюдное, и какой-то тайный голос подсказывал графу, что он попал сюда не напрасно, и что место может пригодиться ему для достижения той цели, которую он себе задал. Он привязал лошадь к сосне, вынул из кармана кремень и сталь, чтобы зажечь свет, когда понадобится, и вошел в отворенную дверь развалины. Дверь эта вела в длинный каменный коридор, разделившийся затем на два: один из них вел направо, другой – налево. Граф пошел направо и медленно, впотьмах стал пробираться все дальше и дальше вперед, пока наконец на пути у него не встала какая-то преграда вышиной с аршин и занимавшая довольно большое место в коридоре. Граф ногой ощупал камень, а затем, протянув ногу дальше, убедился, что дальше идет пустое пространство. Любопытство его было задето, и он, подняв с полу какую-то наполовину сгнившую палку, зажег ее, чтобы иметь свет.

Как раз перед собой он увидел глубокий колодец. По всей вероятности, из этого колодца некогда брали воду крестьяне, жившие поблизости; и вот колодец и был преградой, не дававшей графу возможности идти дальше.

Граф некоторое время постоял, прислонившись к краю колодца, и смотрел вниз, в глубину. Стоило только взглянуть на этот колодец, чтобы убедиться в том, что его выстроили римляне. Он, казалось, был выстроен так прочно и крепко, что должен был простоять целые века невредимым: бока колодца и края его казались настолько крепкими, что они никогда не разрушатся. Кроме того, он был настолько глубок, что если бы кто-нибудь упал в него, выбраться ему оттуда уже не было никакой возможности.

– Интересно знать, зачем я попал сюда? – подумал граф. – С какой стати? Что я приобрел тем, что очутился здесь? Какой мне интерес рассматривать этот колодец?

Но в ту минуту, как граф подумал это, края колодца вдруг подались вперед, и граф чуть-чуть было не провалился в колодец. Он на секунду был на краю гибели. Сделав шаг назад, чтобы спастись, граф нечаянно потушил свой факел, так что он остался совершенно впотьмах, и потухший факел вместо света распространял лишь один дым.

– Что это, я пришел сюда, чтобы погибнуть? – спросил сам себя граф, содрогнувшись.

Но в ту же минуту весьма удачная мысль пришла ему в голову. Он на коленях подполз к колодцу, трогая руками пол и нарочно не вставая на ноги, боясь провалиться, дополз до самого колодца и начал ощупывать, есть ли на нем края. Как оказалось, только одна часть края колодца подалась вперед и еще не провалилась, а наполовину висела в воздухе. Граф соединил снова края колодца, так что кто не знал, что часть этого края может провалиться, как только к ней прислонишься, мог думать, что края колодца совершенно целы. Соединив края колодца, граф ощупью вышел из катакомб, крайне довольный тем, что выбрался оттуда, где он испытал такой сильный страх.

На следующий день после этого граф, едучи верхом вместе с бароном по Корсо, сделал вид, будто он чем-то крайне встревожен. Барон, как граф и ожидал, тотчас осведомился насчет того, чем граф так сильно расстроен, и тот, как бы после некоторого колебания, сказал, что его расстроил странный сон, который он видел. Граф знал, что барон необыкновенно суеверный человек, хотя он это и отрицал, и на это суеверие граф главным образом и рассчитывал. Он и барон некоторое время болтали и шутили по этому поводу, а затем граф серьезно сказал своему спутнику, чтобы тот был в продолжение некоторого времени осторожен, так как сон, который он, граф, видел, касался его. Вы, Маккеллар, сами человек, и вы, конечно, знаете, что человеку обыкновенно интересно выведать именно то, что от него скрывают, и поэтому вместо того, чтобы прямо рассказать барону сон, граф начал всячески возбуждать его любопытство, но все медлил со своим рассказом.

– Не допытывайтесь знать то, что вам не следует, – сказал граф. – У меня предчувствие, что если вы узнаете мой сон, то для вас это будет худо.

Но так как барон не давал графу покоя и во что бы то ни стало желал знать, что приснилось графу, то последний наконец сказал:

– Так как вы не даете мне покоя, то я исполню ваше желание, но я предупреждаю вас, что если вследствие этого с вами что-нибудь случится, то я тут ни при чем. Вот что мне приснилось.

Мне снилось, будто я вижу, что вы едете верхом, – где это, в каком именно месте, я не помню, знаю только, что недалеко от Рима. По правую сторону от вас виднелась древняя могила, а по левую находился сад, в котором росли вечнозеленые растения. Мне помнится, что я начал кричать, чтобы вы не ехали дальше, но не знаю, слышали ли вы, что я вас зову, или нет, но только вы ехали все дальше вперед. Таким образом, вы приехали в весьма пустынную местность, в которой было множество развалин. В одной из развалин была отпертая дверь, а неподалеку от нее стояла небольшая сосна. Вы сошли с лошади (в это время я все звал вас, чтобы вы вернулись), привязали лошадь к сосне и смело вошли в дверь развалины.

В коридоре, в котором вы после этого очутились, было очень темно, но, несмотря на это, я во сне все-таки мог вас видеть и все время, следуя за вами, кричал, чтобы вы вернулись обратно. Вы шли некоторое время прямо вперед, а затем повернули направо и дошли до места, в котором находился колодец. Когда я увидел, как вы подходите к этому колодцу, я принялся кричать, размахивая руками, и звать вас, чтобы вы вернулись; наконец я принялся чуть ли не слезно упрашивать вас послушаться меня и отойти от колодца. Я кричал вам, что вы сами идете на гибель, да, я помню, что именно это были мои слова. Я не знаю, почему мне во сне казалось, что вы погибнете, когда подойдете к колодцу, но только я ясно помню, что это было так. Но, несмотря на все мои крики и предостережения, вы все-таки подошли к колодцу, прислонились к его краям и стали смотреть прямо на находившуюся в нем воду. Что с вами дальше случилось, я, в сущности, не помню, помню только, что я проснулся в страшном волнении и в слезах.

Ну-с, а теперь я от глубины души благодарен вам за то, что вы настояли на том, чтобы я рассказал вам сон. Сон этот, словно тяжесть, давил меня, а теперь, после того, как я рассказал его вам при дневном свете, он кажется мне вовсе не таким страшным.

– Не знаю, как вам сказать, – начал было барон после того, как граф замолчал, – но мне кажется, что сон этот действительно странный. Вы сказали, что со мной что-то случилось, но вы не знаете что? Ну, да что говорить об этом. Ведь это только сон, и хотя и неприятный, но все же пустой сон. Я расскажу его нашим друзьям, и мы посмеемся над ним.

– Не советую вам смеяться и рассказывать о нем, – сказал граф. – Мне неприятно даже слышать о нем, и лучше всего было бы, если бы и вы, и я о нем забыли.

– Ну, как хотите, – ответил барон.

Спустя несколько дней после этого граф предложил барону проехаться с ним верхом по полям, и барон, не знавший, какую вражду к нему питал граф, а, напротив, воображавший, что он начинает питать к нему особенную привязанность, охотно согласился ехать с ним. Когда они находились на обратном пути в Рим, граф незаметным образом устроил так, что они очутились на дороге, ведущей к развалинам. Но вдруг он подтянул поводья лошади, закрыл рукой глаза и громко закричал.

Когда он отнял руку от лица, оно было совершенно бледное, как полотно. Граф был очень хороший актер, и когда нужно было, мог даже бледнеть.

– Что с вами, что с вами случилось? – спросил барон.

– Ничего, – ответил граф, – я сам не знаю, что. Мне что-то пригрезилось. Поедемте скорее обратно в Рим.

Но в то время, как они возвращались, барон заметил, что по одну сторону дороги, неподалеку оттуда, где они находились, была древняя могила, а по другую – сад, в котором росли вечнозеленые растения.

– О, ради Бога, поедемте скорее домой, – сказал граф, делая вид, что он дрожит, – скорее обратно в Рим и домой. Там я тотчас улягусь в постель.

– Да, поедемте скорее обратно в Рим, – сказал барон изменившимся вдруг голосом. – Мне кажется, что вы не совсем здоровы.

На обратном пути никто из них больше не разговаривал, и они молча отправились каждый к себе домой. Граф тотчас улегся в постель и, распустив слух, что он захворал местной лихорадкой, пролежал в ней несколько дней.

На следующий же день после того, как граф слег в постель, лошадь барона нашли привязанной к сосне, но о нем с той поры никто ничего не слышал.

– Ну-с, а теперь скажите-ка мне ваше мнение, – спросил мастер Баллантрэ, окончив свой рассказ, – граф убийца или нет?

– А вы уверены в том, что это был граф? – спросил я.

– В точности я не могу вам это сказать, – ответил мастер Баллантрэ, – но я знаю только, что он был аристократ. Не правда ли, какой это хитрый человек? Желаю вам, Маккеллар, чтобы Бог не допустил вам иметь такого хитрого врага!

Он все по-прежнему занимался своими эквилибристическими упражнениями, и то взлетал наверх, то сразу опускался вниз. Последние слова он сказал, взлетая наверх, и тотчас после этого он снова очутился у моих ног.

Я смотрел на то, как он качался предо мной, и почувствовал, как у меня от того начала кружиться голова, а затем мне казалось, что она сделалась пустая, и я, находясь в каком-то полупьяном состоянии, спросил:

– И граф очень ненавидел барона?

– О, да, у него даже мороз пробегал по коже, когда тот приближался к нему, – ответил мастер Баллантрэ.

– Я могу это понять, я сам испытывал такого рода чувство, – сказал я.

– В самом деле? – воскликнул мастер Баллантрэ. – Это для меня новость. Не знаю, могу ли я льстить себя мыслью, что тот, к кому вы питаете такого рода неблагоприятные чувства, именно я, но мне кажется, что это так. Это я, не так ли?

Он теперь уже не стоял, а, перекинув одну ногу на другую и скрестив руки, уселся в крайне грациозной, но вместе с тем и опасной позе на борт корабля. Каким образом он, не теряя равновесия, мог спокойно качаться, я даже не мог понять.

Когда я увидел, в какой опасной позе сидит мастер Баллантрэ, я словно одурел от желания, чтобы он свалился. И вот мне вдруг снова показалось, что я вижу перед собой милорда сидящим возле стола и поддерживающим голову руками, затем он поднял ее и с укором взглянул на меня. Слова, которые я произнес во время моей молитвы, пришли мне в голову: «Если бы я был более храбрый человек, то я, быть может, давно бы убил этого злого врага». Я собрал всю свою энергию, и в то время как корабль опустился, и в этот раз довольно низко, я толкнул своего врага ногой. Но мой гадкий поступок ни к чему не привел. Не знаю, произошло ли это оттого, что у меня не хватило решимости толкнуть его сильно, или же он был настолько хитер, что заметил мое движение, но только в ту же минуту, как я дотронулся до него ногой, он быстро вскочил на ноги и ухватился рукой за штаг.

Мучимый угрызениями совести и в ужасе от страшного поступка, который я совершил, я бросился на палубу во всю свою длину и лежал там, словно убитый, в то время как мастер Баллантрэ стоял между бульварками, куда он отскочил, и, держась за штаг, смотрел на меня каким-то странным взглядом. Не знаю, сколько времени я пролежал, а он простоял в этой позе, но только он первый начал говорить.

– Маккеллар, – сказал он, – я не стану упрекать вас за то, что вы сделали, но я намерен заключить с вами условие. Что касается вас, то я уверен, что вы не желали бы, чтобы кто-нибудь узнал о том, что вы намеревались совершить преступление, а что касается меня, то я должен откровенно сказать вам, что мне крайне неприятно находиться изо дня в день с человеком, от которого я постоянно могу ждать, что он меня убьет. Поэтому обещайте мне, что вы… впрочем, нет, теперь ничего не обещайте, вы находитесь в таком состоянии, что брать с вас слово в данную минуту нельзя, вы должны сначала успокоиться, иначе вы впоследствии можете поставить мне в укор, что я воспользовался тем, что вы были расстроены, и выманил у вас обещание. Я покидаю вас теперь, успокойтесь, а потом я предложу вам тот вопрос, который я намерен вам предложить.

Сказав это, он быстро и легко, словно белка, по лестнице спустился в каюту и исчез.

Приблизительно через полчаса после этого он снова вернулся ко мне.

Я все еще лежал на том же самом месте, где он меня оставил.

– Ну-с, – сказал он, – можете и желаете вы, как верующий христианин и как верный слуга моего брата, дать мне слово, что вы никогда не повторите покушения на мою жизнь?

– Да, я даю вам это слово.

– Потрудитесь дать мне руку и подтвердить то, что вы сказали.

– Извольте, вы имеете полное право это требовать, – ответил я.

И я подал ему руку и повторил свое обещание. Он снова уселся в той же опасной позе, в которой он сидел до того времени, как я его толкнул.

– Отойдите отсюда! – закричал я. – Я не могу видеть, что вы сидите в такой опасной позе и на таком опасном месте. Стоит только кораблю накрениться на бок, и вы свалитесь в воду.

– Вы удивительно непоследовательны, – сказал мастер Баллантрэ, улыбаясь, но между тем он встал и переменил место, а затем продолжал: – Знаете, что я вам скажу, Маккеллар? Вашим сегодняшним поступком вы необыкновенно выиграли в моих глазах. Вы думаете, что я не умею ценить в человеке преданность? Вы любите моего брата больше всего на свете, и ради него решились даже на преступление. Это доказывает, что вы человек преданный, а это я ценю. Как вы думаете, почему я таскаю повсюду с собой Секундру Дасса? Потому, что я знаю, что он до такой степени предан мне, что готов из-за меня совершить какое угодно преступление, и я люблю его за это. Быть может, вам это покажется странным, но после того, что вы хотели меня утопить, я питаю к вам несравненно больше уважения, чем прежде. Я думал, что вы настолько твердо усвоили себе десять заповедей, что не решитесь поступить против того, что в них сказано; но нет, я вижу, черт возьми, у этой старой бабы в жилах кровь течет. Из этого еще не следует, – продолжал он, улыбаясь, – что вы не должны держать слово, которое вы мне дали, о, нет, я требую, чтобы вы не изменяли ему, да, впрочем, вы, вероятно, и не измените ему уж единственно из гордости.

– О, да, разумеется, я вовсе не намерен изменять своему слову и прошу у вас прощения за то, что я решился покуситься на вашу жизнь. Я надеюсь, что Бог по Своей великой милости простит мне этот грех. Во всяком случае, слово свое я дал и сдержу его. Но когда я вспоминаю о том человеке, которого вы преследуете…

– Странное это чувство – любовь, и странные существа – люди, – сказал мастер Баллантрэ. – Вы воображаете, что вы любите моего брата. Я могу вас уверить, что вы скорее привыкли к нему. Вспомните-ка хорошенько: я уверен, что когда вы приехали в первый раз в Деррисдир, брат мой вам вовсе не понравился, и вы, наверно, решили, что это молодой человек, не отличающийся никакими выдающимися способностями, что это самый ординарный молодой человек. Он, разумеется, остался таким же ординарным, как и прежде, разница только в том, что он сделался теперь старше. Если бы вы случайно, вместо того, чтобы полюбить его, полюбили меня, то вы держали бы теперь мою сторону.

– Про вас ни в каком случае нельзя сказать, что вы человек ординарный, – ответил я. – И вы человек умный, хотя то, что вы только что сказали, не совсем умно. Вы верите моему слову, ну, и если вы верите ему, то верьте тому, что я говорю. Я никогда бы не мог полюбить вас по той причине, что мои нравственные принципы слишком резко противоположны вашим. Подобно тому, как я не могу смотреть на сильный свет, чтобы не закрыть глаза, точно также я не могу иметь дело с вами, если не заглушу заранее свою совесть.

– А, вот что! – сказал он. – Ну, да, видите ли, вы меня не поняли. Я говорю относительно того, что вы полюбили бы меня, если бы познакомились со мной в то время, когда я был еще юношей. Я не всегда был таким, какой я теперь, и, быть может, если бы у меня был в юности добрый друг, как, например, вы, который бы руководил мною, то я был бы совсем другим человеком.

– О, едва ли, мистер Балли, – сказал я. – Вы бы, по всей вероятности, подняли меня только на смех и больше ничего. Я уверен, что вы никогда и десятью вежливыми словами не перекинулись бы со старым подагриком.

Но он старался теперь всячески оправдаться и просил меня не вспоминать о прошедшем. Прежде, разговаривая со мной, он находил особенное удовольствие выставлять себя с дурной стороны, он как бы хвастался своей порочностью; теперь же, хотя он и не был настолько непоследователен, чтобы отрицать то, что он прежде говорил, он старался все-таки доказать, что он вовсе не такой дурной человек, каким он кажется.

– Я убедился в том, что вы не тряпка, а человек, и поэтому я поговорю с вами откровенно, – сказал он. – Прежде мне казалось, что с вами говорить не стоит, и поэтому я не брал на себя этот труд, но когда я удостоверился в том, что вы живое существо, я решил потолковать с вами по душам. Я также человек, и у меня также кроме недостатков есть и достоинства.

И после этого он начал излагать мне свою философию, которая показалась мне крайне скучной и на которую я ответил ему только одно:

– Бросьте ваше намерение и уезжайте вместе со мной обратно в Деррисдир, тогда я вам поверю.

Он покачал на эти слова головой и сказал:

– О, Маккеллар, мне кажется, что мы с вами будем жить тысячи лет вместе, и все-таки вы меня не поймете. Я решил отправиться в сражение, я долго думал о том, решиться мне идти или нет, и по зрелому обсуждению пустился в поход, и час, в который я оставил бы мысль бороться, еще не настал. Теперь уже двадцать лет, как между мной и моим братом происходит борьба. Она началась в ту минуту, когда мы бросили жребий, кому из нас идти на войну. То один, то другой из нас одерживает верх, но до сих пор ни один из нас не сдался, а что касается меня, то если я бросил кому-нибудь перчатку, то я уж буду сражаться и защищать свою честь до последней капли крови.

– Наплевать на вашу честь, – сказал я. – Вы ведете такой образ жизни, что ваши высокопарные выражения о чести не что иное, как пустые фразы. Вы придаете слишком много значения тому ничтожному вопросу, о котором идет речь. Весь вопрос сводится к тому, что вам нужны деньги, вот отсюда и ведет начало вся вражда, которую вы питаете к вашему брату. И ради достижения этой цели что вы собираетесь делать? Вы собираетесь нарушить покой мирно живущей семьи, которая не причинила вам никакого вреда, испортить нравственность вашего племянника и разбить сердце вашего родного брата. Из-за каких-нибудь несчастных шиллингов вы собираетесь дубиной хлопнуть беззащитного человека, и это вы называете «бороться до последней капли крови и защищать свою честь».

Мы часто рассуждали с ним по поводу этого вопроса, и каждый раз, когда я ему высказывал приблизительно то, о чем я только что упомянул, он смотрел на меня, как будто он не понимал, что я хотел сказать, и только улыбался. Один раз, впрочем, он пустился со мной в довольно продолжительную беседу по этому поводу и высказал весьма интересные лжемудрствования, которые стоит передать, чтобы ты, мой благосклонный читатель, получил полное понятие о характере этого человека.

– Вы, как человек не военный, воображаете, что для того, чтобы вести войну, надо бить в барабаны и носить знамя, – сказал он. – Война, как говорили древние, действительно ultima ratio, и поэтому вы воображаете, что только тогда, когда нам открыто объявили войну, мы должны отправиться воевать. Поймите, Маккеллар, как секретарь вы знаток своего дела и, быть может, как управляющий – насчет этого я не спорю; но в деле ведения войны вы ничего не понимаете.

– Я мало интересуюсь войной, и как ее вести, – ответил я, – и могу сказать вам только одно: вы напрасно защищаетесь. Что бы вы ни говорили, факт остается фактом, что ваш брат хороший человек, а вы – дурной.

– Если бы я был на месте Александра… – начал было мастер Баллантрэ.

– Вот этим способом мы сами себя обыкновенно надуваем! – воскликнул я. – Вы говорите, «если бы я был на месте Александра, то я поступал бы иначе», а я говорю: «Если бы я был на месте Павла, то я сделал бы то или другое». Могу вас уверить, что будь я не Эффраим, а Павел, я поступал бы точно так же, как и теперь, в этом я убежден.

– А я могу вас уверить, – закричал он, перебивая меня, – что если бы я был каким-нибудь вождем диких племен или королем, положим, африканцев, то мои подданные, наверно, обожали бы меня. Я дурной человек?.. Это вздор! Я только рожден быть властелином. Спросите Секундру Дасса, пусть он скажет вам, как я обращаюсь с ним. Положительно, как с сыном. Сделайтесь завтра моим рабом, подчинитесь мне во всем, дайте мне владеть вами, как я владею своими членами, и вы не будете иметь больше повода жаловаться на меня. Отдайтесь мне вполне, то есть будьте мне преданным и любящим рабом, и я во сто раз сильнее буду любить вас. Я должен иметь все или ничего. Но то, что я получаю, я возвращаю сторицей. Если я родился быть властелином, то я и должен иметь власть. Уж у меня такая натура – тут делать нечего.

– По моему мнению, вам властвовать отнюдь нельзя, – ответил я. – Я бы скорее отдал власть в руки «тех людей», которых вы ненавидите.

– Как бы не так! – воскликнул он. – Но знаете что: я готов был бы даже оставить в покое «тех людей», к которым вы питаете такой особенный интерес, и не стал бы их трогать, а завтра же, уверяю вас, завтра же уехал с вами обратно и затем окунулся бы снова в тот омут, кишащий головорезами и обманщиками, который носит название «свет», да, говорю вам, я завтра же согласился бы отказаться от всякой мысли о мести, если бы только… если бы только…

– Если бы только что? – спросил я.

– Если бы только «они» на коленях попросили у меня пощады. Да, пощады. И непременно публично. В присутствии посторонних лиц. Не могу даже сказать наверно, Маккеллар, успокоился ли бы я тогда и не потребовал ли бы я еще большего унижения с «их» стороны для удовлетворения моего самолюбия.

– О, тщеславие, и какое пустое тщеславие, – сказал я. – Ваше злое желание причинить вред тому, кто вам не поддается, вытекает из того же источника, из которого вытекает стремление простой крестьянской девушки, воображающей, что она красива, и что она может поразить все сердца, а именно: из пустого тщеславия.

– Если вы воображаете, что вы вашими словами убедили меня в том, что я не прав, то вы ошибаетесь, – сказал он. – Вы называете меня тщеславным, а я считаю себя только гордым. И что же вы думаете, что вы не тщеславный человек? Вовсе нет. Вы как-то сказали мне, что вы уверены в том, что я доверяю вашей совести, и, как я заметил, вы гордитесь тем, что вам верят. Вы во что бы то ни стало желаете слыть за un homme de parole. В этом – ваша гордость. А я скажу, в этом ваше тщеславие. Не все ли равно, как мы назовем ваше стремление слыть за homme de parole, тщеславием ли, гордостью ли, это сути дела нисколько не меняет. У меня же стремление властвовать и побеждать, и это стремление вы можете назвать каким вам угодно названием – тщеславием, добродетелью или гордостью, одним словом, как хотите. Самое важное то, что у вас и у меня один и тот же импульс, заставляющий нас действовать так, как мы находим необходимым.

Мы с мастером Баллантрэ очень часто разговаривали таким образом, и разговаривали очень дружно. Мы вообще находились теперь в самых дружеских отношениях, в лучших, чем мы были в последнее время в Деррисдире. Несмотря на то, что мы часто спорили, между нами не только не возникало никакой ссоры, а, напротив, мы чувствовали друг к другу искреннюю привязанность.

Когда я вскоре после того, как буря улеглась, захворал, он сидел возле моей койки, занимал меня разговорами и давал мне лекарства, которые мне чрезвычайно помогали. И я принимал их совершенно спокойно, нисколько не боясь, что он даст мне что-нибудь вредное.

Он сам первый начал со мной разговор по поводу того, что я его не боюсь.

– Видите ли, – сказал он мне, – вы начинаете теперь лучше понимать меня и не боитесь, что я, воспользовавшись тем, что я тут единственный, который понимает что-нибудь в лечении, угощу вас таким лекарством, от которого вы можете умереть. И обратите внимание, что я стараюсь вас вылечить, несмотря на то, что вы покушались на мою жизнь. А заметили ли вы, что именно с того дня, когда вы совершили ваш неблаговидный поступок, я начал обращаться с вами гораздо лучше? А почему? Потому что я стал вас уважать за вашу энергию. Быть может, это покажется вам странным, но все-таки это так.

Я не знал, что ответить ему на эти слова, и поэтому промолчал.

Я должен сказать, что в то время я был глубоко убежден в том, что он чувствует ко мне изестного рода симпатию, да даже теперь еще уверен в том, что в то время он был ко мне расположен, потому что он обращался со мной удивительно ласково.

Странный и весьма печальный факт! Как только мастер Баллантрэ начал обращаться со мной ласково, ненависть, которую я питал к нему, совершенно исчезла, я начал питать к нему даже искреннюю привязанность, и видение, в котором мне представлялся мой дорогой патрон и которое мне раньше так часто показывалось, совершенно исчезло, и я о нем даже забыл.

Я не могу не сознаться, что в словах, которые 2 июля того же года, в то время, как мы подплывали к Нью-Йорку, сказал мне мастер Баллантрэ, была доля правды. Мы под сильным дождем, совершенно неожиданно полившим после страшной жары, входили как раз в огромную гавань, и я стоял на корме корабля и смотрел на зеленые берега, к которым мы приближались все ближе и ближе, и на дымок, поднимавшийся из труб города, и как раз думал о том, как мне устроить таким образом, чтобы приехать к милорду раньше мастера Баллантрэ, когда последний подошел ко мне и, к моему великому удивлению, протянул мне руку.

– Я пришел, чтобы проститься с вами, – сказал он, – и теперь уже навсегда, так как теперь вы отправляетесь к моим врагам, и все ваши прежние предубеждения против меня снова проснутся в вашей душе. Теперь вы сами убедились, мой друг, – я в первый и в последний раз в жизни называю вас этим именем, – что если я только желаю, я могу завоевать расположение всякого, и теперь вы, наверно, составили себе совершенно иное понятие обо мне, чем вы имели до сих пор, и вы никогда не забудете того впечатления, которое я на вас произвел за последнее время нашего путешествия. Путешествие наше, к сожалению, продолжалось слишком короткое время, иначе я сумел бы начертить свой образ в вашей душе так глубоко, что он остался бы там навеки.

– Ну-с, а теперь дружба наша кончилась, и мы с вами снова враги. Но по этой маленькой интермедии между действиями нашей пьесы вы можете судить о том, какой я опасный человек. Передайте этим дуракам, – он указал рукой по направлению к городу, – чтобы они дважды и трижды обдумали, на что они решаются, раньше чем начать со мной борьбу.

Глава X
Пребывание в Нью-Йорке

Я упомянул уже о том, что я задался мыслью, каким образом мне убежать с корабля раньше, чем мастер Баллантрэ его покинет, чтобы явиться к милорду и предупредить его об угрожавшей ему опасности, и мне с помощью капитана Мак-Мертри удалось это сделать. В то время, как мастер Баллантрэ садился в лодку, спущенную с одной стороны корабля, я уселся в лодку, спущенную с другой, и тотчас отправился в путь, тогда как лодку, на которой находился враг милорда, еще нагружали.

Доехав до берега, я бегом бросился бежать в ту сторону, где, как мне было известно, находилось место жительства милорда. Он жил на окраине города, в очень приличном на вид каменном доме, с красивым садом, необыкновенно больших размеров житницей, хлевом для коров и конюшней для лошадей. Житница, хлев и конюшня были соединены в одно.

Я застал лорда как раз в том месте, где находились эти хозяйственные постройки, и это было не мудрено, так как он очень увлекся хозяйством и часто бывал именно там.

Я, с трудом переводя дыхание, подбежал к нему и поспешил передать ему новости, которые я знал, но которые в сущности не были уже для него новостями, так как другие корабли пришли из Шотландии в Нью-Йорк раньше, чем наш корабль, и письмо о том, что мы выехали, он уже получил.

– Мы поджидали вас уже давно, – сказал милорд, – и за последнее время даже уже перестали ждать вас. Я очень рад, что я могу снова пожать вашу руку, Маккеллар. Я уже беспокоился, не лежите ли вы на дне морском.

– О, милорд, было бы лучше, если бы я действительно лежал на дне морском, – сказал я, – для вас это было бы лучше.

– Вовсе нет, – ответил он сердитым голосом, – вы очень ошибаетесь. Я вовсе не боюсь нашествия моего врага и готов свести с ним какие угодно счеты, и теперь мне представляется полная возможность свести их.

Я вскрикнул даже от ужаса, когда лорд Генри с такой уверенностью выговорил эти слова.

– О, не беспокойтесь, – сказал лорд, – здесь не Деррисдир, и я принял всевозможные предосторожности. Братец мой пользуется здесь весьма дурной репутацией, и я устрою ему такую встречу, какую он заслуживает. Мне совершенно случайно удалось встретиться с одним альбанским купцом, и тот передал мне, что моего брата подозревают в совершении убийства, в убийстве какого-то Чу, тоже альбанца. Никто из здешних жителей не удивится, если я не приму его. К моим детям я его не пущу, а жена моя даже не поклонится ему в ответ. Я же лично сделаю исключение для него, так как он мой брат, и переговорю с ним, если он пожелает. Да, я надеюсь, что разговор этот доставит мне даже некоторое удовольствие, – присовокупил он, потирая руки.

Тотчас после этого он написал несколько писем нью-йоркским вельможам, в которых он попросил их тотчас пожаловать к нему, и разослал с этими приглашениями прислугу. Я не знаю, какой предлог он выдумал, чтобы заставить их приехать, но только он достиг своей цели, и когда враг его появился на сцене, лорд сидел уже перед своим домом под тенью деревьев, и по одну сторону от него сидел губернатор, а по другую сидели знатные вельможи. Миледи сидела на веранде, но как только она увидела входящего в сад мастера Баллантрэ, она, с презрением взглянув на него, вместе с детьми ушла в дом.

Мастер Баллантрэ в чрезвычайно изящном костюме, с тросточкой в руке, вежливо поклонился сидевшему в саду обществу и фамильярно кивнул брату головой.

Милорд даже не ответил ему на поклон, а, сдвинув брови, сердито взглянул на него и сказал:

– Я желал бы знать, сэр, что могло заставить вас явиться сюда, где, к сожалению, я должен заметить, вы пользуетесь такой отвратительной репутацией?

– Я прошу вас, милорд, не говорить мне колкостей, – ответил резким тоном мастер Баллантрэ, отступая от него.

– Я очень доволен, что мне представился случай поговорить с вами и выяснить ваше положение, – сказал лорд Генри. – Дома, где никто не знал, какая у вас дурная репутация, я мог еще для виду поддерживать с вами сношения, но тут, в этой провинции, в которой вас знают исключительно с дурной стороны, это невозможно, и я должен сказать вам, что я окончательно отрекаюсь от вас. Вы разорили меня, довели меня чуть не до состояния нищего, отца вашего вы также разорили и, что еще хуже, разбили его сердце. Хотя за преступления, которые вы совершили, вам до сих пор удалось избежать кары закона, но это еще не значит, что вам удастся устраивать мне здесь козни. Сам губернатор обещал мне защитить меня и мое семейство в случае, если бы вы вздумали интриговать против нас. Смотрите, сэр, – закричал он, грозя ему тростью, которую он держал в руке, – если вы вздумаете проникнуть в мой дом и перекинуться хотя бы двумя словами с моей женой и моими невинными детьми, то вы будете привлечены к ответственности за гадкие поступки, которые вы совершили.

– А, вот как! – сказал мастер Баллантрэ. – Стал быть, вот какими преимуществами вы пользуетесь в чужой стране. Я вижу, что эти джентльмены, окружающие вас, незнакомы с нашими семейными делами. Они не знают, что настоящий лорд Деррисдир это я, они не знают, что вы мой младший брат, что вы жили в моем поместье, в моем доме, благодаря одному проклятому семейному условию, и они, вероятно, не знают, что Бог свидетель в том, что каждый крохотный участок земли поместья Деррисдир-Баллантрэ принадлежит мне и каждый пенни и шиллинг, которые вы мне выслали, мои. Я уверен, что если бы эти джентльмены знали все это, то они не стали бы сидеть тут с вами, беседовать с вами, так как поняли бы, что те средства, на которые вы живете, вы украли у меня. Я наследник поместья Деррисдир-Баллантрэ, а не вы и вы, присвоив себе то, что вам не принадлежит, вор, клятвопреступник и вероломный брат.

– Генерал Клинтон, – закричал я, – не верьте тому, что говорит этот человек: он лжет! Я секретарь милорда и управляющий его имением и знаю, что в том, что говорит мистер Балли, нет ни слова правды. Человек этот был сначала мятежником, а затем наемным шпионом. Вот и вся его биография в двух словах.

Под влиянием гнева я не сдержался и сказал прямо все, что я про него знал.

– Я знаю о вас больше, чем вы думаете, сударь, – сказал генерал Клинтон. – Мне известны ваши проделки в здешней провинции, и я советую вам удалиться отсюда и не заставлять меня производить следствие относительно некоторых весьма подозрительных случаев. Куда, например, скажите мне, исчез некий альбанский купец Иаков Чу, и куда делись все его богатства? Не можете ли вы мне это объяснить? А затем, не можете ли вы мне также сказать, откуда вы взяли такую массу драгоценных каменьев и дорогих товаров, которые, как мне известно, были в ваших руках? Поверьте, что если я не назначаю судебного следствия по поводу исчезновения купца Чу и всех его богатств, так только по той причине, что вы брат моего уважаемого друга, лорда Деррисдира.

Среди вельмож, сидевших по левую сторону от лорда Генри, послышались одобрительные возгласы.

– Раньше чем приехать сюда, я должен был бы знать, что милорд здесь, в чужой стране, пожелает играть роль, – сказал мастер Баллантрэ, бледный как полотно. – Значит, мне ничего другого не остается, как лечь перед дверью моего брата и умереть, и пусть труп мой служит украшением его чудного сада.

– Бросьте ваше гаерство, – сказал милорд. – Вы отлично знаете, что я вовсе этого не желаю. Я желаю только защитить себя от вашей клеветы и очистить мой дом от вашего присутствия. Я предлагаю вам на выбор следующее: если вы желаете, то вы можете ехать обратно в Шотландию, я заплачу за ваш проезд, и вы можете заниматься там снова вашей «благородной» деятельностью или, если вы не желаете уезжать отсюда, вы можете оставаться здесь, в Америке, и заняться чем-нибудь. Я с трудом скопил для вас небольшую сумму денег; часть этих денег я буду выдавать вам ежемесячно, и вы можете начать какое-нибудь дело. Если вы до сих пор никогда еще не зарабатывали себе на хлеб, то это не доказывает, что вы не можете научиться этому теперь. Но во всяком случае, если вы желаете получать от меня пособие, то я ставлю вам условие не общаться ни с кем из моей семьи. Если вам нужно переговорить о чем-нибудь, так я разрешаю вам обращаться за этим ко мне.

Мастер Баллантрэ был страшно бледен, никогда в жизни не пришлось мне видеть такого бледного человека, каким он был в ту минуту, но, несмотря на это, он держался гордо, и губы его были крепко сжаты.

– Я подвергся весьма дерзкому приему, которого я вовсе не заслужил, – сказал он наконец – но, несмотря на это, вовсе не намерен бежать отсюда. Я принимаю пособие, которое вы мне предлагаете, и нисколько не стыжусь его принять, так как считаю, что деньги, которые вы намерены мне выдавать, мои собственные, и я имею на них такое же право, как, например, на каждую вещь вашего туалета, купленную вами опять-таки на мои же деньги. Я проживу здесь до тех пор, пока эти джентльмены поймут, что они ошиблись в своих суждениях обо мне. Во всяком случае, милорд, так как вы до такой степени дорожите репутацией нашей фамилии, то я считаю долгом предупредить вас, чтобы вы не были в претензии, если я изберу такой труд, который покажется вам недостаточно comme il faut.

– Мне решительно все равно, чем вы займетесь, – сказал милорд. – То, что вы сказали, не имеет для меня никакого значения, так как я изучил ваш характер и знаю, что это только фразы, так же точно как я вполне убежден, что если вы останетесь в Америке, то только потому, что вы надеетесь извлечь из этого выгоду. Во всяком случае, если вы займетесь каким-нибудь трудом, то это лучше, чем выманивать у меня деньги и быть за это еще неблагодарным.

– Вы, милорд, требуете благодарности! – сказал мастер Баллантрэ, возвысив голос и подняв указательный палец кверху. – Будьте покойны, моя благодарность еще впереди. А теперь позвольте мне раскланяться с этими джентльменами, которым, наверно, надоели наши семейные препирательства.

И он поклонился каждому джентльмену в отдельности и, быстро повернувшись, ушел, оставив всех в удивлении относительно своего поведения, в том числе и меня. Признаться, поведение милорда также немало удивило меня.

С этой поры лорд Генри и мастер Баллантрэ сделались окончательно чужими. Но, несмотря на то, что мастер Баллантрэ очутился в весьма неприятном положении, он и тут не потерялся и вовсе не оказался таким беспомощным, как думал милорд, когда ему пришлось трудом доставать себе хлеб. Главное, что ему помогло, это то, что он имел такого верного друга, как Секундра Дасс, который был необыкновенно искусный золотых дел мастер. При помощи средств, выданных милордом мастеру Баллантрэ, которые были отнюдь не малы, последний со своим другом мог безбедно существовать, и они могли даже откладывать деньги, которые зарабатывал Секундра Дасс, на черный день. Что они откладывали эти деньги, в этом нет сомнения. Мастер Баллантрэ имел намерение накопить большую сумму денег и затем отправиться в путь и отыскать сокровища, которые он зарыл в лесах во время своего странствования по Америке. Если бы он, задавшись этой целью, как можно скорее осуществил ее, то это было бы несравненно лучше как для него, так и для нас, но он этого не сделал, так как все его мысли главным образом были направлены на то, чтобы отомстить брату за прием, который тот ему устроил, и поэтому он медлил отправиться отыскивать свой клад.

Прием, который устроил ему брат, мастер Баллантрэ никак не мог забыть. Я уверен, что ему самому было удивительно, как он пережил свой позор и не умер на месте, когда в присутствии различных вельмож ему пришлось перенести такое презрительное обращение с ним. Он после перенесенного позора, чтобы не быть узнанным, готов был, кажется, как говорили древние, отрезать себе нос, и, по всей вероятности, утешал себя только мыслью, что ему удастся так же публично унизить милорда, как тот унизил его.

На следующее утро после этого милорд ушел куда-то очень рано, предварительно захватив сто фунтов стерлингов. Я уверен, что он взял эти деньги, чтобы отдать их кому-нибудь, но, во всяком случае, мастеру Баллантрэ он их не снес, это я с достоверностью могу сказать, так как в продолжение всего утра ходил вокруг дома мастера, рассчитывая встретить там милорда.

С того дня, в который произошел вышеописанный случай, милорд вообще не показывался больше в городе, а если гулял, то только около своего дома, в том месте, где находились хозяйственные постройки, дальше же он никуда не ходил. Он сидел у себя в саду, разговаривал, как и прежде, с своей семьей, но не ходил уже ни разу в ту сторону, где жил мастер Баллантрэ. И так это продолжалось вплоть до нашего отъезда из Нью-Йорка. Капитан Гаррис также больше не показывался; я, по крайней мере, не видел его.

Меня очень мучила мысль о том, какое известие расстроило милорда до такой степени, что он оставил все свои прежние привычки и, так сказать, «скрывался» от света. По всей вероятности, известие было очень неприятное, если оно произвело на него такое сильное впечатление. Ясно, что памфлеты, которые ему были присланы, играли тут немаловажную роль. Я читал все памфлеты, которые попадались мне в руки; все они были настолько бессодержательны и, как все сочинения подобного рода, омерзительны, но в них ничего такого не было, что могло бы затронуть самолюбие такого высокопоставленного или знатного лица, как милорд. Политического в них также ничего не было, да милорд вообще настолько мало вмешивался в политические дела, что трудно было предположить, чтобы насчет него по этому вопросу мог быть составлен памфлет. Но как оказалось впоследствии, памфлет, который до такой степени расстроил милорда, он хранил у себя на груди, поэтому не мудрено, что я его не нашел. Там, на его груди, я нашел его после того, как он во время своего странствования по дикой стране умер, там мне удалось в первый раз увидеть и прочесть лживые, бессмысленные слова, с которыми какой-то клеветник-виг¹¹ обращается с воззванием к якобитам. То, что я прочел, было следующее:

«Другой известный мятежник, мастер Баллантрэ, лишенный всех прав состояния, снова восстановлен в своих правах. Дело это долго тянулось, так как очень трудно было выхлопотать милость этому человеку, опозорившему свою репутацию, один раз в Шотландии, а другой – во Франции. Брат его лорд Деррисдир также известен как человек неблагонадежный в политическом отношении, и принципы у него, как ходят слухи, с самого юного возраста весьма плохие. Так как мастер Баллантрэ восстановлен в своих правах, то сын лорда Деррисдира не будет уже наследником богатого имения, как рассчитывал лорд Деррисдир. Положим, что таких неблагонадежных людей, как мастер Баллантрэ и лорд Деррисдир, много, и они не заслуживают никакого внимания, но особенного внимания заслуживает тот факт, что такой человек, как мастер Баллантрэ, восстановлен снова во всех своих правах».

Человек во вполне здравом уме не стал бы и минуты задумываться над тем, что говорилось в памфлете, и в особенности над глупой клеветой по поводу неблаго надежности лорда Деррисдира. Подобный памфлет не мог иметь решительно никакого влияния на общественное положение моего патрона, и это лорд Деррисдир должен был бы понять, несмотря на то, что он обладал особенным умом, если бы только он находился в полном разуме. Что он мог обратить внимание на подобный вздор и носить еще на своей груди эту бессмысленную болтовню, ясно доказывает, что он был ненормален. Без сомнения, намек на то, что сын его, Александр, лишится наследства, привел его в то состояние, в котором я его нашел, или же мой патрон уже давно был не в своем уме, и мы не замечали этого.

Через неделю после того дня, в который лорд Генри получил памфлет, я поздно вечером был снова в той стороне, где находилась гавань, и на обратном пути домой прошел мимо хижины, в которой жил мастер Баллантрэ. В то время, как я подходил к жилищу врага моего патрона, дверь отворилась и свет из дома упал прямо на дорогу. В ту же минуту из двери дома вышел человек, с которым мастер Баллантрэ необыкновенно любезно прощался. К моему великому удивлению, в этом человеке я узнал капитана Гарриса. Мне пришло в голову, не прислал ли милорд его туда с какой-нибудь целью, и я продолжал свою прогулку с тяжелым сердцем и погруженный в мрачные мысли.

Было уже поздно, когда я вернулся домой. К крайнему моему изумлению, я застал милорда в хлопотах и приготовлениях к отъезду.

– Как вы поздно пришли! – закричал он, увидев меня и укладывая вещи в чемодан. – Мы едем с вами вдвоем завтра в Альбани, и вам пора укладывать ваши вещи.

– В Альбани, милорд? – спросил я. – С какой целью?

– Для перемены декорации, – ответил он.

Миледи, на лице которой я заметил следы слез, сделала мне знак рукой, чтобы я ни о чем не спрашивал, а исполнил бы только то, что мне велено.

Когда мы впоследствии остались с миледи одни, она сообщила мне, что вернувшись от капитана Гарриса, у которого он был, милорд решил ехать в Альбани, и что, несмотря на все ее просьбы не ехать или, по крайней мере, объяснить ей, зачем он едет в Альбани, он остался непоколебим как в своем решении ехать, так и в решении соблюдать тайну.

Глава XI
Путешествие по дикой стране

Мы уселись в лодку и поплыли по реке Гудзон. Погода была хотя и осенняя, но очень хорошая, и мы самым благополучным образом доехали до Альбани и пристали там к берегу. Приехав в Альбани, мы остановились в гостинице. Хотя милорд и пускался теперь часто на хитрости, он все-таки не был настолько хитер, а я настолько слеп, чтобы ему удалось надуть меня. Я ясно понял, что цель его была засадить меня в гостинице в качестве пленного, и в то же время устраивать в Альбани дела, ради которых он туда приехал и которые он от меня скрывал. Он давал мне, например, работу и уверял, что она необыкновенно спешная, тогда как на самом деле никакой спешки не было, и переписывать одну и ту же бумагу по четыре и по пять раз, как это он требовал от меня, не имело никакого смысла.

Я делал вид, будто и не замечаю, что переписываю все одну и ту же бумагу, но между тем не зевал, и когда милорд уходил по своим делам, справлялся у хозяина нашей гостиницы о том, что делалось в городе. Через нашего хозяина я и получил весьма интересные сведения, а именно, что капитан Гаррис вместе с торговцем Моунтеном поднялись по реке Гудзон на лодке. Меня до такой степени взволновало это известие, что я с трудом мог скрыть от хозяина гостиницы свое волнение, и я был уверен, что против милорда устраиваются козни. Но я все-таки преодолел свое волнение и совершенно спокойным голосом сказал, что с капитаном Гаррисом знаком, но о торговце Моунтене не имею никаких сведений, и поэтому хочу знать, что это за личность, какая цель их приезда в Альбани и не участвует ли кроме них еще кто-нибудь в этой поездке.

Хозяин гостиницы не мог дать мне насчет этого верных сведений; он знал только, что мистер Моунтен приехал в Альбани за товарами, что он с капитаном Гаррисом много болтал, когда бывал в городе, много пил и между прочим хвастался, что он и его товарищи отправляются куда-то по весьма важному делу. Больше мой хозяин ничего не знал, и кто находился еще в лодке вместе с торговцем, ему также не было известно по той причине, что никто, за исключением Моунтена и Гарриса, не выходил на берег и, насколько он слышал, оба они очень торопились доехать до какого-то пункта раньше, чем выпадет первый снег.

И действительно, на следующий день даже в Альбани пошел мелкий снег, но он очень быстро растаял и в самом скором времени от него не осталось и следа; надо было думать, что в скором времени снег выпадет еще более сильный. Но до какой степени климат этой местности зимою суровый и какие там бывают снежные бури, об этом я в то время не имел понятия, и теперь, когда все это мне известно, я только удивляюсь тому, как я в состоянии был пережить и вынести все ужасы событий, о которых я намерен рассказать, происшедшие как раз во время снежных ураганов и сильных морозов.

Ядумал, что как только лодка с капитаном Гаррисом уйдет из Альбани, мы с милордом также двинемся в обратный путь; но я ошибся. Мой патрон оставался в Альбани, хотя у него там не было ровно никаких дел, и, делая вид, что занимается какими-то письменными делами, он оставался теперь больше дома и меня держал около себя, давая мне различные работы. Теперь, когда милорд бывал больше дома, я был менее печален, хотя все-таки испытывал беспокойство при мысли о том, что он вел какие-то дела с капитаном Гаррисом, пользовавшимся такой отвратительной репутацией. Торговец Моунтен, как я знал от некоторых лиц, к которым я обратился, пользовался не лучшей репутацией, чем Гаррис. Предлог, под которым, как я узнал, они отправились в путь, казался мне также крайне подозрительным: они говорили, будто они едут искать какой-то клад, а по моему мнению, они, пользуясь тем, что настает бурная и холодная погода, отправились в пустынные места с целью грабить проезжих. Я видел Гарриса в то время, как он выходил из дома мастера Баллантрэ, и я боялся, не действовали ли капитан и мастер Баллантрэ сообща против милорда. Мысль эта крайне тревожила меня.

Читатель, наверно, помнит, что я ногой толкнул мастера Баллантрэ в то время, как мы ехали с ним по морю, в надежде, что он свалится с корабля и потонет, и что я молил Бога о том, чтобы Он дал мне утонуть вместе с врагом милорда. Правда, было время, когда я чувствовал к мастеру Баллантрэ нечто вроде симпатии, но это продолжалось недолго, и я сам бранил себя впоследствии за свою слабость и за отсутствие энергии. Преобладающее же чувство к нему было во всяком случае ненависть. Мне приходила даже в голову мысль, не решиться ли мне на преступление и не постараться ли мне избавить милорда от его врага, взяв на совесть великий грех. Но как только мысль эта приходила мне в голову, я отгонял ее, так как боялся, что в этом преступлении заподозрят милорда и я таким образом совершенно помимо своей воли запятнаю его имя. И только эта боязнь удерживала меня от энергичных действий с целью положить конец всем интригам мастера Баллантрэ.

Мы все не выезжали из Альбани. Милорд стал снова часто и надолго выходить из дому. Он из Нью-Йорка привез несколько рекомендательных писем от нью-йоркских вельмож к альбанским знатным лицам и целые дни проводил у них. К сожалению, я должен сказать, что милорд вел образ жизни отнюдь не похвальный. Он возвращался из гостей очень поздно и почти всегда пьяный. Мне он по-прежнему изо дня в день задавал бесконечные работы, которые не имели никакого смысла. Я работал вроде Пенелопы: то, что я накануне писал, я на следующий день вычеркивал, и так это продолжалось изо дня в день. Я никогда не отказывался исполнять желания моего патрона, хотя время от времени и давал ему понять, что я замечаю его хитрость, и, весело улыбаясь ему в лицо, говорил:

– Вы задаете мне оригинальные работы, милорд; прежде вы заставляли меня делать то, что было необходимо, а теперь вы заставляете меня из песка веревки вить.

Он взглянул на меня веселым взглядом, затем отвернулся и стал шевелить губами, но ничего мне не ответил.

– Ну, хорошо, хорошо, милорд, – продолжал я, – я исполню ваше желание с величайшим удовольствием и четвертый раз перепишу эту бумагу, но завтра будьте уж так добры выдумать другую работу для меня: мне она уж по горло надоела.

– Вы сами не знаете, что вы болтаете, – сказал милорд, надевая шляпу и поворачиваясь ко мне спиной. – Я удивляюсь, вы меня любите, вы мой друг, а между тем вы раздражаете меня вашими глупыми выходками. Да, я даже удивляюсь, как вам не стыдно раздражать меня, когда вам известно, что я несчастный человек, который в продолжение всей своей жизни терпит лишь одни неудачи. И все раздражают меня, все причиняют мне лишь одни неприятности. Против меня устроили заговор, положительно заговор. Да, весь свет, весь свет ополчился против меня! – закричал он.

– Если бы я был на вашем месте, то я не болтал бы такого вздора, – сказал я, – а облил бы себе лучше голову холодной водой. Вы говорите пустяки, потому что в прошедшую ночь вы выпили больше, чем следовало.

– Вот что вы выдумали! – ответил он таким тоном, как будто он чрезвычайно интересуется тем, что я ему сказал. – Вы навели меня на хорошую мысль. До сих пор я никогда еще не пробовал напиться. Надо попробовать это сделать.

– А я скажу вам, милорд, что от души желал бы, чтобы вернулись снова те дни, когда вы этого не пробовали, – сказал я, – и скажу вам откровенно, что если вы будете продолжать пить так много, как вы пьете, то вы окончательно расстроите ваше здоровье.

– По моему мнению, я вовсе не имею вид человека, злоупотребляющего спиртными напитками, – сказал он. – Но если вы, Маккеллар, находите, что я слишком много пью, то я буду еще осторожнее.

– Да, я бы попросил вас об этом, – сказал я. – Не забудьте, что вы отец мистера Александра, старайтесь вести такой образ жизни, чтобы сын ваш не имел случая упрекнуть вас в чем-нибудь дурном.

– Однако, Маккеллар, какой у вас злой язык, – ответил милорд. – И такого злого человека я столько лет терпел около себя. А знаете что: если вы ничего более умного не придумали, то мне лучше удалиться. Ведь вы, наверно, ничего более умного и впредь не придумаете? – спросил он шутливым, детски-наивным тоном, который он иногда употреблял.

– Нет, милорд, я ничего более умного не знаю, – ответил я довольно сухо.

– В таком случае я уйду? – спросил он снова, поглядывая на меня и играя шляпой, которую он снял. – Вы не дадите никаких поручений? Нет? Я отправлюсь теперь к сэру Вильяму Джонсону, но я буду теперь осторожен и уж ни за что не напьюсь. – Он с минуту помолчал, а затем, улыбаясь, сказал: – А знаете что, Маккеллар, я теперь часто вспоминаю об одной местности… в Шотландии… где я родился… там посреди густого леса протекает ручеек… я на берегу этого ручейка часто сиживал и удил там рыбу, и когда мне удавалось поймать много рыб, бывал счастлив, о, как счастлив! Не знаю, Маккеллар, почему я теперь никогда не бываю счастлив?

– Милорд, – ответил я, – если бы вы меньше пили, то вы, наверно, чувствовали бы себя счастливее. Вино плохой утешитель, могу вас уверить.

– Совершенно справедливо, совершенно справедливо, – сказал он. – Ну-с, а теперь, я думаю, мне пора идти?

– До свиданья, милорд, – сказал я.

– До свиданья, до свиданья, – сказал он, уходя из комнаты.

Я нарочно передал эту сцену между мной и милордом, чтобы ты, мой благосклонный читатель, мог понять, в каком состоянии милорд находился по утрам; позднее я опишу тебе сцену, происшедшую поздно вечером или, вернее, ночью, и ты тогда получишь понятие о том, в каком состоянии он находился по вечерам. Человек этот, как ты убедишься, был близок к нравственному падению, и я, глядя на него, положительно в душе страдал. Я отлично знал, что никто не уважал его теперь, и что его и приглашали, и принимали только благодаря тому, что он был лорд, и что он был знатного рода. Когда я вспоминал о том, как он раньше осуждал тех, которые вели себя таким образом, как он вел себя теперь, то меня даже зло брало, что он унизился до такой степени.

В своих кутежах милорд был в высшей степени неумерен, и когда он возвращался после них домой, производил отвратительное впечатление. Я тотчас опишу одну сцену, происшедшую после кутежа и врезавшуюся мне глубоко в памяти. Даже когда я в настоящее время вспоминаю о ней, я глубоко страдаю, до такой степени сильно она на меня подействовала.

Я был уже в постели, но не спал еще, когда я услышал, как милорд поднимается по лестнице, ежеминутно спотыкаясь и напевая какую-то песню. У моего патрона не было никаких музыкальных способностей, все таланты лордов Деррисдиров унаследовал исключительно мастер Баллантрэ, так что если я говорю, что он напевал песню, то это не значит, что он действительно пел, а значит, что он только мурлыкал. Он скорее лепетал, чем выговаривал слова, а лепет взрослого человека производил на меня крайне неприятное впечатление.

Он осторожно, чтобы не наделать шума, отворил дверь, вошел в комнату, закрыл рукой свечу, чтобы свет ее не упал на меня, так как думал, что я сплю, затем поставил свечу на стол и снял шляпу.

Свет свечи падал прямо на него, так что я отлично мог разглядеть его физиономию. У него был лихорадочный вид, глаза его так и блестели, а жилы на висках сильно налились кровью в то время как он стоял, смотрел на свечу и улыбался. Затем вдруг он поднял руку, щелкнул пальцами и начал раздеваться. В то время как он раздевался, он, очевидно, совершенно забыл о моем присутствии в комнате, потому что он вдруг начал снова петь, и теперь я мог ясно разобрать слова, которые он произносил. Он пел известную старинную песню, носившую название «Два ворона», в которой без конца повторялись следующие строки:

 
И кости его по стране степной
Развеял далеко ветер зимой.
 

Я уже сказал выше, что у милорда не было никаких музыкальных способностей и по его пению даже нельзя было судить о мотиве песни, слышно было только, что песня была написана в минорном тоне, и что певец, певший ее, находился в очень удрученном состоянии духа. Вначале он пел менее жалобным голосом, но затем с каждым тактом голос его звучал все печальнее и печальнее, и я в конце концов положительно с трудом переносил это пение, до такой степени оно меня расстраивало. В то время как он пел, он все продолжал раздеваться, но когда он собрался снять брюки, он вдруг бросился на постель и принялся плакать. Я терпеть не могу, когда пьяные люди начинают плакать, и поэтому, когда я услышал рыдание моего патрона и увидел, как он полураздетый бросился на кровать, я в негодовании отвернулся от него и повернулся к стене.

Но тотчас после того, как я отвернулся от него, мне стало его жаль. Я понял, что если человек, ведший прежде такой порядочный образ жизни, дошел до такого состояния, то, стало быть, отчаяние довело его до этого. Я взглянул на него: он сидел теперь на постели полураздетый и плакал. Несмотря на то, что я сам начал читать себе нравоучение в том смысле, что я слишком слаб, слишком сентиментален, и уговаривал самого себя относиться равнодушно к человеку, упавшему так низко, жалость моя к нему все-таки взяла верх, и я, вспомнив о том, какой он прежде был симпатичный и терпеливый, вскочил с постели и подошел к нему.

Я положил свою руку на его обнаженное плечо, которое было холодное, как камень. Он взглянул на меня, и я заметил, что лицо его, на котором были еще заметны следы слез, сильно опухло.

– Стыдитесь, – сказал я, глядя на него и внутренне негодуя на него, – вы ведете себя не как взрослый человек, а как ребенок. Бывало порой, хотя и очень редко, что и я выпивал лишнее, но это бывало в молодости, когда я был еще очень молодым человеком, однако даже и тогда я ложился спать, как все порядочные люди, и не пищал, и не плакал. Ложитесь и вы, успокойтесь и бросьте ваши ребяческие выходки.

– О, Маккелар, – сказал он, – у меня сердце болит, оно разбито.

– Разбито? – воскликнул я. – Да почему оно разбито? О чем ему болеть? Зачем вы мучаете себя мрачными мыслями? Ведь ясно, что вы чем-то мучаетесь. Я слышал, как вы пели, и по этому пению я могу судить о состоянии вашего духа. Бросьте ныть, бросьте плакать. Нельзя быть таким нерешительным. Нужно или бороться, или сдаться, но не ныть и не пищать. Решили вы бороться, так боритесь, а решили вы терпеть, так терпите.

– Терпеть! Бороться! – воскликнул милорд. – Друг мой, я долго терпел, долго терпел, но когда хотят погубить моего сына, когда интригуют против моего Александра… Мой сын, мой Александр! – закричал он жалобным голосом и затем снова принялся рыдать.

Я взял его за плечи и слегка потряс его.

– Александр! – сказал я. – Вы думаете только о нем! Но если он вам до такой степени дорог, так зачем же вы губите себя своим образом жизни? Вы сами себя обманываете: вы говорите, что любите сына, а между тем сидите тут, в этом городе, и занимаетесь тем, что пьете. И забываете не только вашу жену, вашего друга, а также и вашего сына и превращаетесь в жалкого эгоиста.

– Маккеллар, – сказал он таким спокойным и твердым тоном, каким он говорил прежде, – Маккеллар, вы можете говорить, что хотите, но я никогда не был эгоистом.

– Я открою вам глаза на то, что вы делаете, – сказал я. – Сколько времени мы уже здесь в городе, а между тем, скажите, много ли раз вы писали вашей жене? Да написали ли вы ей хотя бы один раз, я даже и в этом не уверен. И это несмотря на то, что вы в первый раз в жизни расстались с ней. Как вы думаете, беспокоится о вас ваша семья или нет? Я полагаю, что она желала бы знать, живы ли вы.

Мои слова подействовали на него, он перестал пищать и плакать, поблагодарил меня искренно за мое участие, затем лег в постель и очень быстро крепко заснул. На следующее утро он первым делом начал писать жене весьма нежное письмо, но, к сожалению, он его никогда не окончил, и оно так и осталось только начатым. Мне пришлось самому взять на себя весьма неприятную задачу оповестить миледи о том, что у нас делалось, и эта задача мешала мне даже спать, так как я решительно не знал, как мне поступить: написать правду я не решался, а обманывать миледи мне также не хотелось, и поэтому я целыми часами ломал себе голову, не зная, на что решиться и как поступить.

Не было никакого сомнения в том, что лорд с нетерпением ждал известия от своих сообщников в деле, которое он задумал. Гаррис, как я мог понять, дал ему обещание оповестить его о том, успешно ли идет задуманное им и его компанией предприятие, но он не давал никаких известий. Естественно, что милорд, у которого характер испортился, и у которого теперь совсем не было терпения, страшно волновался из-за того, что не получал никаких известий. Он мысленно представлял себе, что делалось в дикой стране, в которую забрался Гаррис со своей компанией. Он прежде молчал о том, что он задумал, но теперь уж начал время от времени проговариваться о том, какую цель преследовала компания, отправившаяся в дикую страну, и порою, насколько я мог понять, даже высказывал надежду, что мастер Баллантрэ уже не существует на свете, и кости его ветер уже развеял в пустыне. На это он делал иногда намеки и, насколько я мог заметить, надежда, что враг его больше не существует в живых, все больше и больше вкрадывалась в его сердце, и он положительно не знал, как ему дождаться известия о его смерти.

Наконец милорд не вытерпел; не получая никаких известий от капитана Гарриса, он решил отправиться в путь и искать в пустыне своих сообщников. Он воспользовался тем, что некий сэр Вильям Джонсон отправился по поручению, данному ему правительством, в путь туда, где приблизительно мог находиться и капитан Гаррис с компанией, и вместе со мной и с сэром Вильямом отправился в путь.

Ехать с сэром Вильямом было очень удобно в том отношении, что нам нечего было заботиться о продовольствии. Он взял с собой целую «свиту» провожатых. Охотники приносили нам дичь, рыбу для нас ловили в реках и приносили нам ее во множестве, а водка у нас лилась рекой. Днем мы путешествовали, а ночью отдыхали, и в то время, когда мы спали, караульные стояли и оберегали нас. Каждый, кто находился в свите нашего спутника, имел свое специальное дело, а сэр Вильям был начальником всего нашего «отряда». Поездка эта была бы чрезвычайно интересна, если бы, к великому нашему несчастью, с самого начала, как только мы пустились в путь, погода не была такая холодная, в особенности же по ночам. По большей части дул сильный, резкий ветер, так что мы сидели в лодке с посиневшими от холода руками, а по ночам, когда мы выходили на берег и раскидывали наши шатры, мы, прежде чем лечь, разводили костры и грелись, так как нам было иначе не заснуть.

Местность, в которую мы забрались, была крайне пустынная; мы совсем не встречали людей, нигде не было видно ни хижинки, ни лачужки, ни трубы, из которой бы поднимался дымок; за исключением одной лодки, в которой сидели какие-то торговцы со своими товарами, с которой мы встретились на второй день нашего путешествия, мы больше ни одной не видели. Положим, что мы отправились в путь уже глубокой осенью, но во всяком случае даже и сэр Вильям, который часто путешествовал поздно осенью в этой местности, и тот удивлялся тому, что мы совсем не встречали людей, и что вся страна словно вымерла.

Это путешествие по дикой стране оставило в душе моей неизгладимые тяжелые следы. Я не принадлежу к числу тех людей, которые любят испытывать сильные впечатления и переживать какие-нибудь необыкновенные события. Знать, что зима наступает, а между тем находишься посреди пустыни, далеко от всякого человеческого жилища, казалось мне чем-то ужасным; мне казалось, будто мы испытываем Бога тем, что решаемся идти все дальше и дальше вперед, в неведомую страну. Когда же я узнал достоверно, какую цель милорд преследует, я окончательно пришел в ужас.

Мне во время нашего странствования приходилось большей частью беседовать с сэром Вильямом, так как милорд почти совсем не разговаривал ни с ним, ни со мною. Он находился в каком-то странном состоянии: он почти совсем не ложился спать, все бродил по лесу, искал кого-то глазами, но не говорил кого. Больше двадцати слов в день он не говорил. Сказать, что он при этом говорил глупости, также нельзя было, но вел он себя чрезвычайно странно.

Порой он рассказывал сэру Вильяму о том, что у него есть брат, который находится также в той местности, где мы находимся, что он путешествует по лесу неподалеку от нас, и просил сэра Вильяма сказать караульным, чтобы они в свободное время походили по лесу и посмотрели, не бродит ли брат его где-нибудь поблизости от нас.

– Меня крайне беспокоит то обстоятельство, что я не имею о брате никаких известий, – говорил милорд.

И очень часто в то время, как мы находились в дороге, ему казалось, что он видит лодку, приближающуюся к нам, или же раскинутый на берегу лагерь, и при этом он каждый раз выказывал сильнейшее волнение.

Сэр Вильям, разумеется, не мог не заметить все эти странные выходки милорда, и он очень часто отводил меня в сторону и высказывал свое удивление по этому поводу.

В ответ на его вопросы я только покачивал головой и старался, не выдавая сути дела, намекнуть ему о том, что лорд в дурных отношениях с братом, и что при встрече обоих братьев может выйти крупная неприятность.

– В таком случае, пусть он лучше один отыскивает его, где хочет, – ответил сэр Вильям.

– Где же ему его найти? – сказал я. – Он просто расстроен и поэтому ему кажется, что он то тут, то там встретится с ним.

– Хорошо, хорошо, мне до этого никакого дела нет, пусть он воображает, что ему угодно, – сказал сэр Вильям, – но только если бы мне все это заранее было известно, то я не отправился бы вместе с ним в путь.

Мы приблизительно с неделю путешествовали, когда мы приехали в местность, окруженную высокими горами, покрытыми лесом. Тут мы остановились, вышли из лодки и раскинули лагерь. Мы зажгли костры, затем поужинали и, по обыкновению, после этого улеглись спать. Был страшный холод; как я ни закутывался в плащ, и чем я ни покрывался, я никак не мог согреться, так что в продолжение всей ночи ни на минуту не мог заснуть, и как только начало рассветать, встал и подошел к костру, чтобы согреться, а затем начал ходить взад и вперед по берегу, чтобы размять свои окоченевшие члены. Делалось все светлее и светлее. Мои спутники один за другим начали просыпаться в то время, как я все еще в своем теплом пальто из воловьей шерсти разгуливал взад и вперед по берегу, и пар выходил из моих ноздрей. В эту минуту я вдруг услышал какой-то странный крик, раздавшийся с опушки леса. Караульные ответили на этот крик, а мои спутники вскочили на ноги, и один из них указал пальцем по тому направлению, откуда раздавался крик, а все другие устремили туда свои взоры. Я также взглянул туда и увидел человека, стоящего между двумя деревьями и в страшном волнении простирающего к нам руки. Через минуту после этого он подбежал к нам, бросился на колени и залился слезами. Это был Джон Моунтен, торговец, которому, судя по его словам, удалось избегнуть страшной гибели. Первое слово, которое он произнес, было: не видели ли мы Секундры Дасса?

– Кого? – в изумлении спросил сэр Вильям.

– Нет, – ответил я, – мы его не видели. А почему вы думаете, что мы непременно должны были его видеть?

– Нет? Не видели? – спросил он. – В таком случае я не ошибся. Но интересно знать, – сказал он, проводя рукой по лбу, – интересно знать, зачем он вернулся? Зачем он пошел опять туда, где лежат бездыханные трупы? По моему мнению, тут должна быть тайна, какая-нибудь особенная тайна.

Слова Моунтена возбудили наше любопытство, и мы с жадностью начали прислушиваться к тому, что он говорил. Но я думаю, что будет лучше, если я по порядку расскажу все, что мне известно о происшествии, приключившемся с Моунтеном. Я тотчас сообщу о том, что я слышал насчет этого происшествия из трех источников, но я должен прибавить, что рассказчики, от которых я узнал об этом происшествии, рассказывают о нем каждый по-своему.

Первый мой источник – это письменное изложение торговца Моунтена, весьма умно и, главное, хитро написанное в том смысле, что в нем умалчивается о преступлениях, совершенных шайкой разбойников, с которой он ездил.

Второй мой источник – два разговора, которые я имел с Секундрой Дассом, и третий мой источник – это рассказ самого Моунтена, вполне откровенно сообщившего мне все, что с ним и с его товарищами произошло. По всей вероятности, он смотрел на меня как на сообщника милорда, и поэтому не скрыл от меня ничего.

Рассказ торговца Моунтена

Компания, отправившаяся вверх по реке Гудзон под начальством капитана Гарриса и мастера Баллантрэ, состояла из девяти человек, из которых все, за исключением Секундры Дасса, ничего не заслуживали, как только чтобы их повесили. Сам Гаррис, а равно и вся его команда были отвратительные люди: все они были кровожадные чудовища; некоторые из них были прежде пиратами, но все они были пьяницы и негодяи, и все, нисколько не стесняясь, хвастались друг перед другом совершенными ими некогда преступлениями. По словам Моунтена, дисциплины на лодке не было никакой. Начали сговариваться насчет того, в какую сторону плыть. Капитан Гаррис и четверо из его команды, два шотландца, Пинкертон и Гасти, сам Моунтен и какой-то пьяный сапожник, по имени Гиккс, принялись шептаться насчет того, куда выгоднее направить путь. Материальных средств у них для путешествия было вполне достаточно, в особенности у мастера Баллантрэ, который захватил с собой порядочный куш.

Ясно было, что разбойники попали в руки каких-нибудь подкупленных индейцев-убийц, которые занимались тем, что каждую ночь убивали одного из разбойников и добывали себе скальп, добычей которых они гордились, так как они служили им трофеями.

Когда разбойники, которых теперь вместо девяти числом было только шесть, увидели обезображенный труп сапожника Гиккса, они, схватив свои пожитки, которых было весьма немного, бросились бежать куда глаза глядят, оставив костер горящим, а сапожника Гиккса непохороненным. Они до такой степени испугались и так торопились бежать из той местности, где им грозила опасность, что бросив мысль отыскивать клад, только на несколько минут останавливались, чтобы поесть, и не решались даже лечь ночью спать, а бежали все дальше и дальше вперед.

Но человек существо слабое. Как разбойники ни пересиливали себя, чтобы не лечь спать, сон в конце концов все-таки преодолел их, и они в одну ночь крепко заснули. Когда же они проснулись, то, к великому ужасу, увидели, что враги их находятся совсем близко от них и, следуя по их пятам, догоняют их. Вскоре после этого индейцы набросились на разбойников, и между ними началась кровопролитная борьба.

Те разбойники, которым удалось спастись, убежали, и, не разбирая, куда и в какую сторону они бегут, и не имея ни крошки провизии, кинулись по боковой тропинке в лес.

Все бедствия, которым подверглись беглецы, я не стану описывать, довольно того, если я скажу, что разбойники рассеялись в разные стороны и что неизвестно, кто из них спасся, а кто нет. Что из них в живых остались Моунтен и Секундра Дасс, это я знаю, об остальных же не имею сведений.

Моунтен был крайне удивлен тем, что его и Секундру не тронули, и был вполне убежден в том, что атаман шайки индейцев, набросившихся на них, был один из тех индейцев, с которыми он вел торговлю, и что поэтому его пощадили. Секундру Дасса они, по мнению Моунтена, пощадили по той причине, что они считали его сумасшедшим. Они пришли, по всей вероятности, к этому убеждению вследствие того, что в то время, как разбойники схватились за свое оружие и всячески старались сберечь свою провизию и не отдавать ее врагам, Секундра Дасс положил на плечо свою кирку, совершенно спокойно ожидал появления врагов и даже не намеревался бежать от них. Кроме того, он разговаривал сам с собой на своем родном языке, и это обстоятельство производило на всех довольно странное впечатление. Но когда ему впоследствии пришлось говорить по-английски, то оказалось, что он вполне здравомыслящий.

Когда Моунтен и Секундра Дасс остались вдвоем после того, как другие разбойники разбежались, а быть может и погибли, индус спросил Моунтена:

– Как вы думаете, наши враги ушли и теперь уже не настигнут нас?

– Я молю Бога, чтобы это было так. Я надеюсь, что мы спасены; я боюсь даже высказать это, но я надеюсь, что они оставят нас теперь в покое, – ответил Моунтен, как он передавал мне, неуверенным тоном, едва помня, что он отвечает.

И на самом деле, Моунтен был до такой степени расстроен, что когда он прибежал к нам в лагерь и рассказал нам обо всем, что с ним случилось, он не мог даже в точности припомнить, приснилось ли ему, что Секундра после того, как он ответил ему, повернулся и пошел обратно по тому направлению, где в последнее время они, стояли лагерем, и где он на каждом шагу мог наткнуться на искалеченные и обезображенные трупы.

Глава XII
Путешествие по дикой стране (Продолжение)

То, что я рассказал в предыдущей главе, рассказал Моунтен сэру Вильяму Джонсону и милорду в моем присутствии, но только в более коротких словах, чем я. Когда Моунтен дошел до того места, когда мастер Баллантрэ захворал, он начал говорить все с большим увлечением, и на лице его выразился страх при одном воспоминании о том, что происходило. Мы, находясь в пустыне, неподалеку от того места, где происходили все эти ужасные события, поневоле почувствовали также страх, когда услышали повествование Моунтена, так что и рассказчик, и слушатели были одинаково возбуждены, когда перед ними развертывалась такая ужасная картина. Рассказ Моунтена произвел очень сильное впечатление не только на лорда и на меня, но и на сэра Вильяма Джонсона, и тот вследствие этого рассказа даже переменил первоначальное намерение, которое он имел.

Об этом я расскажу несколько подробнее. До альбанцев донесся слух, будто против них начинаются враждебные действия со стороны индейцев, и что индейский дипломат Вильям Джонсон отправился на зиму в дикую страну, чтобы в самом начале пресечь неудовольствия и уладить дела, могущие в противном случае привести к весьма серьезным последствиям. Забравшись в пустыню, дипломат будто бы узнал, что он пришел сюда слишком поздно, и ему представился весьма трудный выбор: или, рискуя жизнью, идти дальше вперед, или же, не добившись никаких результатов, тотчас отправиться в обратный путь.

Сэр Вильям был человек не особенно храбрый, но и не особенно осторожный. Его положение по отношению к индейцам было приблизительно такое же, как положение лорда-президента Куллодена по отношению к нашим горцам в 45 году, т. е. сэру Вильяму, равно как и лорду-президенту, необходимо было выбрать удобный момент для политических переговоров с татуированными дикарями, иначе дело могло кончиться скверно: индейцы начали бы войну, стали бы жечь дома, нападать на проезжих и убивать и скальпировать несчастных альбанцев, попадающихся им навстречу. С другой стороны, если сэр Вильям Джонсон рискнет проникнуть дальше, то еще неизвестно, удастся ли ему умиротворить индейцев и не рискнет ли он своей жизнью совершенно напрасно, так как если индейцы уже начали свои военные действия, то их остановить чрезвычайно трудно.

Когда Моунтен окончил свой рассказ, сэр Вильям погрузился в мрачные думы и, понурив голову, несколько минут молчал, а затем печальным голосом сказал:

– Я прибыл сюда слишком поздно, индейцев уже не унять, увы! Я пришел слишком поздно. – Сказав это, он поднял голову и взглянул на милорда, на Моунтена и на меня, сидевших вокруг костра, горевшего в одном из углов лагеря, и который мы развели специально для себя. Затем, обратившись к милорду, он продолжал: – Видите ли, милорд, хотя мне и очень жаль, но мне кажется, что лучше, если мы с вами расстанемся. Моя обязанность идти дальше вперед, но так как я вижу, что путешествие мое сопряжено теперь с риском и с опасностью для жизни, то я положительно не знаю, зачем мне подвергать этой опасности и вас. Мне кажется, что лучше, если вы возьмете одну из моих лодок и несколько человек из моей свиты и вместе с мистером Маккелларом отправитесь обратно в Альбани. Я бы очень советовал вам это сделать.

Я должен раньше еще заметить, что милорд прислушивается к тому, что рассказывает Моунтен, с удивительным интересом, и в продолжение всего времени, пока рассказ продолжался, не спускал с Моунтена своего напряженного и вместе с тем печального взгляда.

Но как только рассказчик кончил свой рассказ, милорд погрузился в мрачные думы и стал производить впечатление человека не бодрствующего, а спящего. Теперь в его взгляде было что-то странное и, если можно так выразиться, что-то нечеловеческое; лицо у него было мрачное, и оно словно вытянулось и заострилось, а глаза налились кровью.

Я не мог смотреть на него без жалости, так как я любил его, а Моунтен и сэр Вильям прямо-таки отворачивались от него, такое неприятное впечатление он производил. Сэр Вильям, стараясь не смотреть на него, глядел в противоположную сторону, а когда во время своего рассказа Моунтен случайно взглядывал на него, он бледнел на минуту, запинался и также тотчас отворачивался.

Когда сэр Вильям предложил милорду отправиться обратно в Альбани, милорд как будто пришел в себя и совершенно спокойным голосом спросил:

– Вы, стало быть, советуете мне ехать в Альбани?

– Да, в Альбани, так как ближе нет места, где бы вы могли находиться в полной безопасности.

– Мне бы не хотелось возвращаться в Альбани, – ответил милорд. – Я не боюсь индейцев, – присовокупил он с некоторым ударением.

– Я был бы чрезвычайно рад, если бы мог сказать то же самое, – возразил сэр Вильям, улыбаясь, – но, к сожалению, я этого сказать не могу. А между тем, я не могу возвратиться обратно, как бы я этого ни желал, так как я обязан исполнить данное мне поручение, и несмотря на то, что я подвергаю жизнь свою опасности, должен идти дальше вперед. Вам же, насколько я могу судить, ехать дальше незачем. То, что вас интересовало, вы узнали. Очень сожалею о том, что вам пришлось получить такое печальное известие, но во всяком случае дальнейших известий вам ждать нечего, и ехать вам дальше также незачем, и поэтому я положительно отговариваю вас следовать за мной. Я не могу взять на себя ответственность везти вас дальше, так как знаю, какому риску я подвергаюсь сам, и вовсе не желаю подвергать ему и вас. Если с нами случится что-нибудь ужасное то каждый человек будет иметь право осудить меня за то, что я повел вас на погибель.

Милорд ничего не ответил и, обратившись к Моунтену, спросил:

– Почему вы думаете, что он умер?

– Я не вполне понимаю, что ваша милость спрашивает? – спросил в свою очередь Моунтен, глядя на милорда изумленным взглядом и оставляя в покое свои окоченевшие пальцы, которые он в продолжение нескольких минут усердно растирал.

Милорд на секунду призадумался, а затем голосом, в котором слышалось раздражение, сказал:

– Я спрашиваю вас, от какой болезни он умер? Мне кажется, что в моем вопросе ничего непонятного нет.

– О, от какой болезни, этого я не знаю, – ответил Моунтен. – Гасти, и тот не знает, от какой. Мне известно только, что он захворал и умер.

– Ага, видите ли, вот оно что! – обратился милорд к сэру Вильяму.

– Милорд, то, что вы говорите, для меня непонятно, – ответил сэр Вильям.

– Как непонятно? Весьма понятно! – воскликнул милорд. – Все это весьма важно для моего сына. Если брата моего нет больше в живых, то все наше состояние и наш титул перейдут впоследствии к моему сыну, а если он жив, то сын мой не наследник. Надо, во-первых, достоверно знать, умер ли он на самом деле, а затем, если умер, то от какой болезни, иначе могут возникнуть различные толки, различные несправедливые подозрения, и прочее, и прочее.

– Но ведь его же похоронили, черт возьми! – воскликнул сэр Вильям.

– Я не верю этому, я не верю этому! – ответил милорд, дрожа всем телом. – Я никогда не поверю этому! – закричал он и вскочил на ноги. – Что, он имел вид умершего? – спросил он Моунтена.

– Вид умершего? – спросил в свою очередь Моунтен. – Разумеется, имел, он был бледен как мертвец. Ведь я же говорю вам, что он умер, и я сам лично бросил горсть земли на его могилу.

Милорд схватил сэра Вильяма дрожащей рукой за рукав и сказал:

– Я должен вам сказать, что мой брат был совершенно особенный человек: его нельзя было убить, и когда он умирал, он тотчас снова оживал.

– То есть, что вы хотите этим сказать? – спросил сэр Вильям.

– Могу вас уверить, что его убить никак нельзя, что у него совершенно особенная натура, – начал шептать милорд. – Я сам пронзил его саблей! – закричал он вдруг громко. – Я чувствовал, как лезвие моего оружия пронзило его грудную клетку и горячая кровь его брызнула мне в лицо, еще раз и еще раз, – повторил он, показывая при этом, как он поворачивал оружие в груди брата, – но, между тем, он все-таки не умер, и я его все-таки не убил. Так как же вы хотите, чтобы я поверил, что он умер теперь? О, нет, я этому не поверю раньше, чем я увижу, что он разлагается.

Сэр Вильям взглянул на меня удивленным взглядом, а Моунтен перестал осматривать свои отмороженные пальцы и, разинув рот, в упор смотрел на него.

– Милорд, – сказал я, – прошу вас, придите в себя и подумайте, что вы говорите.

Больше я ничего не мог сказать, так как у меня от волнения даже в горле пересохло, и я с трудом мог собрать свои собственные мысли.

– Я вижу, что говорить не стоит, он все равно не поймет меня (при этих словах он указал на сэра Вильяма), но Маккелар, тот понимает меня, тот отлично знает, что я говорю правду, так как при нем моего брата уже один раз похоронили. Он замечательно хорошо служит мне, замечательно усердно. И спросите его, сэр Вильям, он и отец мой уж один раз похоронили моего брата, ночью, при свете двух свечей, а между тем домовой привел его снова к нам. Я рассказал бы вам подробно обо всем, но не могу, потому что все это дела семейные. – Он сказал последние слова крайне печальным голосом, и мне показалось, что сильное возбуждение, в котором он находился, прошло. – Спросите Маккеллара, он вам скажет, что брат уже один раз умер, а затем он ожил, так почему же ему и теперь не воскреснуть? – заговорил он снова. – В тот раз мы уже думали, что он умер, а ведь домовой привел его снова домой. Если моего брата похоронили, и он действительно умер, так почему же домовой вернулся снова обратно и не пошел вместе с вами? – обратился он к Моунтену. – Нет, нет, все это необходимо выяснить.

– Я тотчас приду снова к вам, милорд, – сказал сэр Вильям, вставая. – Мистер Маккеллар, будьте так любезны последовать за мной, я желал бы сказать вам только два слова, – обратился он ко мне.

Я встал, и мы оба пошли за лагерь. Замерзшая земля хрустела под нашими ногами, а деревья были покрыты инеем, совершенно как тогда, в день дуэли, в аллее между кустарниками.

– Послушайте, он совсем сумасшедший, – сказал сэр Вильям, когда мы ушли настолько далеко, что милорд не мог слышать, что мы говорим.

– Вы правы, человек этот не в своем уме, – сказал я, – я также в этом убежден.

– В таком случае, быть может, его следует взять и связать? Но я не смею сделать это без вашего разрешения, – сказал сэр Вильям. – Если вы позволите мне поступить таким образом, то я сделаю насчет этого необходимые распоряжения.

Я посмотрел на землю, затем на лагерь с его горящими кострами и разгуливающими взад и вперед людьми, затем на лес и на горы, но единственно, куда я не решался взглянуть, это в лицо сэру Вильяму.

– Сэр Вильям, – сказал я наконец, – я не считаю милорда вполне здравомыслящим человеком, да и давно не считал его таковым, но, видите ли, сумасшествие сумасшествию рознь и… одним словом, сэр Вильям, я не беру на себя ответственности, если вы вздумаете лишить его свободы; я против этого.

– Ну, в таком случае я беру на себя ответственность, – сказал сэр Вильям. – Я слышал, какой вздор он болтал. Ну, скажите сами, был ли смысл в том, что он нам говорил, ну хотя бы в том, что он сказал, что вы похоронили уже раз его брата?

– Видите ли, похоронить-то я его не похоронил, но только… Нет, сэр Вильям, я не могу сказать вам, в чем дело, вследствие того, что не имею права открывать семейную тайну весьма почтенной семьи, а если я вам не открою ее, то не могу вам объяснить сути дела, и вы все равно ничего не поймете из того, что я вам скажу. Поэтому не могу вам препятствовать действовать так, как вы считаете необходимым, но должен вам сказать, что умственные способности милорда не настолько расстроены, как это кажется. Вы, к сожалению, получили понятие только о конце трагедии, разыгрывающейся в продолжение многих лет, начало же вам не известно, и поэтому вам трудно судить обо всем остальном.

– Я вовсе не желаю слышать ваши семейные тайны, – ответил сэр Вильям, – но должен сказать вам откровенно, рискуя даже казаться невежливым, что находиться в обществе милорда мне крайне неинтересно.

– Я нисколько не удивляюсь этому и вполне сочувствую вам, – ответил я.

– Мне решительно все равно, удивляетесь ли вы или не удивляетесь, сочувствуете ли вы мне или не сочувствуете, – ответил сэр Вильям, – я желаю только избавиться от того общества, в котором я нахожусь, и поэтому я отдаю в ваше распоряжение лодку и предлагаю вам взять с собой несколько человек из моей свиты, а затем прошу вас взять милорда с собой и вместе с ним уехать.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал я после некоторого раздумья. – Но позвольте только, раньше чем воспользоваться вашим предложением, сказать вам несколько слов. Я должен признаться вам откровенно, что меня также чрезвычайно удивляет тот факт, что индиец снова вернулся туда, где находится могила его господина. Я вполне могу понять моего патрона, меня также крайне интересует то обстоятельство, что индиец вернулся обратно, это весьма подозрительно…

– Да, это правда, – перебил меня сэр Вильям, – и поэтому, так как я отправляюсь приблизительно в ту местность, где, как я могу понять, находится могила брата милорда, то я имею намерение пуститься на поиски индийца. Я уверен, что человек этот, подобно собаке, скучающей по своему господину, отправился на могилу джентльмена, чтобы рыдать на ней и также умереть. Жизнь его, по моему мнению, в большой опасности, и я предлагаю пойти туда и спасти его. Вы его знаете, что он за человек, не дурной?

– По моему мнению, отнюдь не дурной, – ответил я.

– Ну-с, а какой человек был брат милорда? Милорд, насколько я могу понять, недолюбливает его, но судя по тому, что индиец любил его так сильно, надо полагать, что он обладал весьма благородными чертами характера.

– Не спрашивайте меня насчет него! – воскликнул я. – Это был не человек, а какой-то демон. Я знал его много лет и должен сказать, что я ненавидел его, но вместе с тем восторгался им и рабски боялся его.

– Я, кажется, своим вопросом снова заставил вас открыть мне до некоторой степени семейную тайну, – сказал сэр Вильям, – но если я сделал это, то совершенно помимо своей воли, могу вас уверить. Одним словом, мы решили таким образом: я отправляюсь туда, где находится могила брата лорда Деррисдира, и, если возможно, уговорю индуса следовать за мною, а вы постарайтесь уговорить лорда, чтобы он вернулся обратно в Альбани.

– Сэр Вильям, – воскликнул я, – это невозможно! Я заранее убежден, что мне не удастся уговорить его уехать, да я и не стану уговаривать его особенно много, так как я знаю, насколько для него важно знать, умер ли на самом деле его брат или нет… Быть может, вам кажется это странным, но я люблю милорда, и кроме меня есть еще другие люди, которые его также любят. Вы не знаете его, не знаете, какой это был хороший человек, и поэтому вы не можете судить об этом. Заставить его вернуться в Альбани можно только силой, а подобного рода действие может произвести пагубное влияние на его умственные способности и может даже убить его. В этом я твердо убежден. Но так как я в настоящее время вполне завишу от вас, то я не смею протестовать, если вы возьмете на себя такую огромную ответственность и препроводите милорда в Альбани силой.

– Нет-с, такой ответственности я на себя не беру! – воскликнул сэр Вильям. – И после того, что вы мне сказали, я вовсе не настаиваю на том, чтобы вы увезли милорда. Вы желаете, чтобы я взял вас и милорда с собой, когда отправлюсь отыскивать могилу умершего джентльмена; пусть будет по-вашему. Мне все это дело по горло надоело, и я умываю руки, будь что будет.

С этими словами он отвернулся от меня и велел снять лагерь. В ту же минуту милорд, который находился неподалеку от нас, подошел ко мне и спросил:

– Ну, что, чем решили?

– Ваше желание будет исполнено, – ответил я. – Вы увидите могилу.

По описанию Моунтена могилу мастера Баллантрэ можно было очень легко найти: она находилась рядом с целой группой высоких гор, бросавшихся в глаза своей вышиной и находившихся как раз на меже пустыни. Насчет этого участка земли между индейцами и американцами, жившими у Чампленского озера, происходили постоянно ссоры. Мы избрали кратчайший путь и, по словам сэра Вильяма, приблизительно часов через шестнадцать должны были прийти к тому месту, где находилась могила. Лодки наши мы оставили на реке и приставили к ним караульных. Раньше чем отправиться в путь, мы захватили с собой множество меховых одежд и целую массу лыж, в случае, если бы снежная буря застигла нас и засыпала бы наш путь снегом.

Захватив все, что было необходимо для того, чтобы совершить путешествие, мы тотчас отправились в путь. Мы бодро маршировали целый день и находились уже не более нескольких сотен ярдов от того места, где была могила мастера Баллантрэ, когда настала ночь, и сэр Вильям велел раскинуть лагерь и переждать, пока наступит день, а затем уже отправиться на могилу. Сэр Вильям избрал удобное место для лагеря, расставив вокруг шатров караульных и затем уселся отдохнуть.

Перед нашими глазами была целая цепь высоких гор, к которым мы в течение всего дня продвигались все ближе и ближе. Мы с самого раннего утра отправились в путь, и перед нами в продолжение всего нашего путешествия блестели верхушки гор, имевшие такой вид, как будто они из серебра. Это происходило от того, что они были покрыты снегом, и когда солнце освещало их, они блестели. Нам пришлось бродить по твердым кочкам, пробираться по лесу из невысоких деревьев и проходить по берегам бурных потоков, и все время перед нами сверкали серебристые верхушки гор. Земля, по которой мы шли, сильно замерзла и так и трещала под нашими ногами, но снег лежал лишь на верхушках гор, на земле его не было.

В течение целого дня в воздухе стоял туман, так что солнце, выглядывавшее из-за тумана, имело вид золотой круглой монеты, и с левой стороны дул сильный ветер, вследствие чего левая щека моя даже заболела, но весь день воздух был замечательно чистый, и поэтому, несмотря на то, что мы быстро маршировали, дышать нам было очень легко. К вечеру ветер стал ослабевать и туман рассеялся; солнце садилось все ниже и ниже и наконец окончательно исчезло за горами. Но перед тем как закатиться, оно осветило еще верхушки гор своими бледными лучами.

Было уже совершенно темно, когда мы уселись ужинать. Мы ели молча. Как только мы кончили есть, милорд встал и вышел из палатки. Я тотчас последовал за ним.

Лагерь был раскинут на возвышенном месте, на берегу замерзшего озера, имевшего ширину приблизительно с милю. В непосредственной близости от нас поднимались холмы, поросшие лесом, а дальше виднелись те высокие горы, о которых я уже упомянул. Небо было чистое, и месяц ясно светил. В воздухе не было ни малейшего ветерка, вокруг нас царила мертвая тишина, ни одна ветка дерева не шевелилась, ни один звук не раздавался, даже шум и звук голосов, который раньше время от времени доносился до нас из лагеря, теперь прекратился. Все вокруг словно замерло. Теперь, когда после того, как солнце зашло, ветер окончательно утих, сразу сделалось так тепло, как будто наступила не осенняя, а июльская ночь. Подобная внезапная теплота производила какое-то особенное странное впечатление, тем более что земля, на которой мы стояли, и озеро, на которое мы смотрели, замерзли.

Милорд, опершись локтем правой руки о ладонь левой и подперев правой рукой подбородок, стоял и смотрел в пространство, на расстилавшийся перед его глазами лес. Я взглянул туда же, куда смотрел и он, и увидел целый ряд сосен; одна часть этих сосен росла на холмах, а другая – в долине. Неподалеку от этих сосен и холмов, как мне было известно, находилась могила нашего врага, покинувшего этот мир и избавившего его от одного из самых предприимчивых и живых его деятелей. О том, что он умер, я думал без сожаления и считал даже за счастье, что он покинул свет и освободил меня от постоянного страха, который я терпел. Изо дня в день мучиться мыслью, что между братьями Дьюри может произойти ссора, которая может окончиться кровавой драмой, было ужасно. Мастер Баллантрэ окончил свое земное существование, и это было хорошо.

Думая о смерти мастера Баллантрэ, я невольно вспомнил и о живом мертвеце, каким я считал милорда. И на самом деле, разве милорд не был живой мертвец? Разве он жил? Разве он был теперь такой человек, какой он был прежде? Нет, это был воин, у которого из рук выбили оружие, и который, хотя его и вышвырнули из ряда войск, боялся покинуть поле брани и, не будучи в силах сражаться, все-таки медлил уходить с места сражения. А между тем, что это был раньше за хороший, симпатичный человек, какой умный и благородный! Что это был за покорный сын, даже слишком покорный, что за любящий муж! Что это был за терпеливый человек, с каким терпением он переносил всевозможные неприятности, и как он умел при этом казаться спокойным и молчать! Как сильно я любил его, с каким удовольствием я пожимал его руку!

Мне стало его до такой степени жалко, что в то время, как я вспоминал о том, каким он был прежде, глухое рыдание вырвалось из моей груди. Я готов был громко расплакаться, когда я, стоя рядом с ним, взглянул на него и увидел это печальное лицо, на которое падал лунный свет, и я страстно, страстно желал видеть его снова таким, каким он был прежде. Я в душе своей взывал к Богу и просил Его освободить милорда от мук, которые он терпел, и помочь мне сохранить в моем сердце ту любовь, которую я к нему питал.

– О, Боже мой, – молился я, – человек этот был один из лучших людей, которых я знал! Как он был хорош со мной, как ласково он относился ко мне, а между тем теперь я даже боюсь его. Но если он поступал не так, как следовало, то не потому, что у него были злые помыслы, а потому, что он был убит горем. Но, несмотря на это, от него начинают отшатываться многие, и я, я также начинаю отшатываться от него. О, Господи, не дай ему пасть так глубоко, чтобы мы стали ненавидеть его!

В то время, как я в душе моей молился, я услышал вдруг какой-то звук. Он раздавался не особенно громко и не особенно близко от нас, но так как все время вокруг нас царила тишина, то не мудрено, что звук этот всполошил всех, словно трубный звук. Прежде чем я успел вздохнуть, сэр Вильям подошел уже ко мне, а за ним последовала большая часть его свиты. Все мы принялись прислушиваться.

Я взглянул на окружавших меня людей и заметил, что у всех у них лица были бледные, а во взглядах выражалось волнение и страх. У иных лица были мрачные и лбы сморщенные, в то время как они, то нагибая, то поднимая голову, прислушивались к звуку, который казался им чрезвычайно подозрительным.

Милорд, несколько согнувшись, стоял впереди всех. Он поднял руку, подавая этим знак, чтобы все молчали и не двигались, и, прислушиваясь к странному звуку, раздававшемуся беспрерывно, превратился словно в статую.

Мы все стояли и прислушивались к звуку, возбудившему наше любопытство, когда Моунтен вдруг шепотом сказал:

– Я знаю теперь, что это такое, – и когда мы все повернулись к нему, чтобы слышать, что он говорит, продолжал: – Это индус, это Секундра Дасс. Он, по всей вероятности, знает, где хранится клад его господина, и вырывает его теперь.

– Да, да, наверно, – сказал сэр Вильям. – А мы были настолько наивны, что вообразили, будто он отправился умирать на могилу своего господина.

– Странно только вот что, – сказал Моунтен, – что звук раздается как раз оттуда, где находился наш лагерь. Кроме того, трудно себе представить, чтобы это был Секундра Дасс, так как если это он, то каким образом он мог попасть туда раньше нас? Нужно иметь крылья, чтобы слетать туда так скоро.

– О, жадность и боязнь – это такие крылья, которые быстро носят, – сказал сэр Вильям. – Но, знаете ли, мне пришла в голову мысль, не отправиться ли нам тотчас также туда и не накрыть ли его в то время, как он вырывает клад?

Предложение сэра Вильяма было принято: решено было отправиться туда, откуда раздавался звук, и застать врасплох Секундру во время его занятия. Некоторые из индейцев, принадлежавших к свите сэра Вильяма, тотчас бросились бежать вперед; в лагере были оставлены караульные, и мы отправились в путь. Мы шли по неровной замерзшей земле, лед трещал под нашими ногами, когда мы наступали на него, и он проламывался, а над нами поднимались густые темные сосны и ярко светила луна.

Нам пришлось спуститься сначала в долину, и чем ниже мы спускались в нее, тем слабее делался звук, который заставил нас пуститься в путь, а когда мы окончательно спустились в нее, мы ничего больше не слышали. Но затем вскоре, когда мы начали подходить к равнине, окруженной холмами, на которых, хотя и в весьма малом количестве, росли сосны, и окруженной скалами, которые бросали на землю темные громадные тени, в то время как их освещала луна, мы не только вполне ясно расслышали звук, но увидели человека, который очень быстро действовал каким-то железным орудием. Мы шли все дальше и дальше вперед, и когда мы наконец подошли совсем близко к тому месту, где орудовал человек, мы остановились и, защищенные деревьями, растущими у подножия холма, к которому мы подошли, стали смотреть на весьма странную картину, представившуюся нашим глазам.

В то время как над нашими головами летали ночные птицы, мы стояли и смотрели на то, что перед нами происходило.

Мы увидели огромную площадь, окруженную высокими горами и освещенную луной. На земле то тут, то там лежали различные пожитки, разбросанные в беспорядке. Посреди площади стояла палатка, покрытая инеем. Дверь в палатку была отворена, и через эту дверь можно было заглянуть в палатку. В ней не было ни одного человека, и было совершенно темно. Неподалеку от нее лежал обезображенный труп человека. Не было никакого сомнения в том, что мы увидели перед собой покинутый лагерь Гарриса; на земле лежали пожитки, которые разбойники разбросали во время бегства, в палатке, стоявшей на площади, мастер Баллантрэ, по всей вероятности, испустил свой последний вздох, а труп, лежавший на земле, был труп убитого сапожника.

Видеть перед собой подобную картину и не ужаснуться было немыслимо, и сколько бы человек ни был легкомыслен, при виде подобного потрясающего душу зрелища он невольно должен был почувствовать трепет. Зрелище это сильно подействовало на нас. Но когда мы увидели Секундру Дасса, раскапывающего могилу мастера Баллантрэ и уже по щиколотку влезшего в нее, мы просто окаменели от ужаса. Секундра снял большую часть своей одежды и положил ее рядом с собой на землю; руки и плечи у него были голые и так и блестели при лунном свете от выступившего на нем обильного пота; на его лице выражались беспокойство и ожидание; звуки, происходившие от удара его заступа, глухо раздавались и напоминали собой глухие рыдания, а за его спиной, при лунном свете, его собственная тень выделывала те же самые жесты, которые делал он. Несколько ночных птиц вспорхнуло при нашем появлении, но Секундра Дасс не обратил на это никакого внимания, до такой степени он был занят своим делом.

Я услышал, как Моунтен шепнул сэру Вильяму:

– Боже милостивый, это могила его господина! Он разрывает ее. Вероятно, он хочет вырыть труп.