Kitobni o'qish: «Промывка мозгов. Машина пропаганды Гитлера и Геббельса»

© ООО «Издательство Родина», 2024

История давно доказала: победить в борьбе за умы не менее важно, чем выиграть решающие сражения войны. Во Второй мировой Советскому Союзу это удалось, хотя ему противостояла отлаженная пропагандистская машина нацистской Германии. В этой книге на высоком аналитическом уровне прослеживаются методы пропаганды, которые проявились в то время. Победы и ошибки пропагандистов. Без этого аспекта мы никогда не получим объективную картину Второй мировой войны. Поэтому – читайте увлекательное исследование о пропаганде!

Пропаганда и судьбы новейшего времени

Судьбу человечества в ХХ веке решали вовсе не только армии. Даже в военное время. Важнейшим фронтом в то время стала борьба за умы, которая обеспечивала власть над странами и континентами. Эти сражения были жестоки и увлекательны. По ним можно изучать психологию человеческого лицемерия, силы и слабости.

Пропаганда всегда играла важную роль в больших мировых противостояниях. Ее основы можно разглядеть и в Пелопоннесской войне, когда Спарта и Афины создавали противоположные представления о человеке и мире, и в войнах Филиппа и Александра Македонских. И в завоеваниях Кира Великого, который старался лояльно относиться к покоренным народам, тем самым облегчая свою задачу завоевателя. И в устрашающей пропаганде персидских императоров, стремившихся запугать врага. Мастером пропаганды был Петр Великий, собственноручно составлявший приказы и обращения к армии и к народам. Пропаганда стала еще более важной во время Великой Французской революции и Наполеоновских войн, когда всё более важную роль в судьбах Европы и мира стали играть газеты, слухи, карикатуры, провокации, а в России – лубочные картинки и церковные проповеди. Это тоже – замечательные инструменты пропаганды!

Ну, а в ХХ веке ситуация стала еще острее. Появились такие средства массовой информации и влияния на умы как радио и кинематограф – художественный и хроникальный. Повысились тиражи газет и плакатов. Важнейшую роль стали играть выступление политических лидеров, которые теперь становились известными не тысячам, а десяткам миллионов людей. А кинофильмы, а песни? Недаром Сталин говорил, что хороший фильм стоит дивизии. И очень важно, что Советский Союз одолел немцев и на этом поле. Что даже в самые критически дни войны у нас появлялись кинофильмы и песни, симфонии и яркие газетные статьи, которые сплачивали народ, обеспечивая его победу. Ведь победе на поле боя всегда предшествует вера в победу. Сильнее оказались и советские плакаты, и марши. Немцы гордились своей военной музыкой, но и в искусстве оказались «слабее в коленках», слабее тех, кого высокомерно считали недочеловеками.

В этой книге впервые в подробностях рассказано о том, как работала выверенная машина гитлеровской пропаганды, как она пыталась растоптать противников – и западную, и советскую цивилизацию. Как запугивала немцев, как манипулировала ими, на каких инстинктах играла. В чем была ее сила и ее слабость. Как заставить большинство общества поверить, что черное – это белое и наоборот? Лучше всех это умели немецкие нацисты. Почему же это им не помогло? Какие факторы они не учли? Все это анализирует замечательный американский историк-антифашист Роберт Эдвин Герцштейн (1940–2015). Его труды в области исследования нацистской идеологии и положения дел в мировой массовой культуре и пропаганде во время Второй мировой войны стали классическими По фактам, которые дотошно собрал и проанализировал историк, прослеживаются причины краха геббельсовской пропаганды и в то же время анализируются методы влияния на умы и борьбы систем, которые актуальны и для нашего времени. Поэтому книгу Герцштейна непременно следует читать всем, кого интересует истинная история Второй мировой войны – величайшего противостояния в истории человечества, которое до сих пор оказывает решающее влияние на историю.

Война завершилась так. Фотокорреспондент Евгений Халдей в освобожденном Берлине

В наше время информационные войны стали еще важнее. К радио и телевидению добавились другие средства массовой информации, которые не уступят средствам массового уничтожения. С их помощью устраиваются перевороты, и целые народы могут считать себя победителями после самых горьких поражений. Да и не только в этом дело…

Слово и пропагандистская манипуляция – виды оружия не менее эффективные, чем бомбы и ракеты. Будем помнить об этом.

Сергей Алдонин,

кандидат исторических наук

Пропагандистский аппарат

В годы Второй мировой войны национал-социалистическая пропаганда прилагала колоссальные усилия для того, чтобы оправдать в глазах простых немцев войну Адольфа Гитлера. Для осуществления этих целей приняли нацистскую идеологию, а для овладения умами жителей Германии использовали средства массовой информации. «Координация» последних достигла необходимого уровня к 1939 году, и уже тогда стало возможным применять испытанные методы выражения идей и контроля за их распространением в принципиально новой ситуации. Для проведения интенсивных пропагандистских кампаний, когда определенная идея должна была стать достоянием всей страны, нацисты создали огромный пропагандистский аппарат и взяли под прямой или косвенный контроль все германские средства массовой информации.

По мнению нацистских пропагандистов, добрая народная мораль и «приличное», «благопристойное» поведение людей играли определяющую роль в победе. Германские пропагандисты сталкивались в своей деятельности с теми же проблемами, что и их коллеги в других милитаристских державах: представление внешней политики как миролюбивой и ориентированной на оборону, преувеличение потерь врага и собственных побед, поддержание общепризнанной морали на самом высоком уровне, стимулирование большей производительности труда, обещание лучшей жизни после завершения войны и так далее. Можно сказать, что нацисты оказались в уникальном положении, ибо объявили себя революционерами, поднявшимися из ужаса, безысходности и нищеты потерпевшей поражение нации. Они обещали реванш за 1918 год и в период между 1930 и 1944 годами достигли невероятных успехов.

Триумфы подпитывали равновесие нацистского режима, но эйфория немцев от очередной победы была шаткой опорой и не могла быть основой для пропаганды. Проявит ли беспартийное большинство лояльность, если наступят грудные дни? Когда нацистские пропагандисты потеряли возможность воспевать и тиражировать текущие успехи, они обратились к изображению грядущих тотальных побед. Нацизм не мог произрастать при условии полного уничтожения всех демонов, которые ему противостояли: евреев и коммунистов, социал-демократов и, например, представителей секты Свидетелей Иеговы, а также Войска Польского и французской армии. Революционное движение с претензией изменить мир не могло удовлетвориться компромиссом даже в 1945 году. Национал-социализм послужил обрядом очищения для миллионов, вставших под его знамена. Общественное поощрение ненависти приобрело даже оттенок респектабельности; моральное и физическое уничтожение старых и новых противников объявлялось лояльным действием. Любое сопротивление и оппозиция рассматривалось как проявление зла, ибо нацистская идеология напрочь устранила из общественной жизни понятие о постоянной адаптации оппозиционных сил друг к другу. Нацистские пропагандисты восславят ПОБЕДОНОСНУЮ войну, выставив зло побежденным, а нацизм – победителем. Они оправдают и ПРОИГРАННУЮ войну, призвав нацию еще более сплотиться, собраться с силами для колоссальной борьбы Германии с тотальным злом: евреями, большевиками, плутократами, «недочеловеками»…

Своими преступлениями нацистам удалось превратить большую часть мира в единый монолитный блок, скрепленный одной задачей – уничтожения Гитлера и национал-социализма. Нацистские пропагандисты, указывая на этот «заговор», оправдывали существование своей собственной демонологии. Поражение должно было придать нацизму новые силы, окутав его аурой жертвенного пыла отчаяния. Ненависть и страх достигли в «Третьем рейхе» апогея именно после 1942 года.

Главным объектом геббельсовской пропаганды был не вермахт, не население оккупированных территорий и, конечно, не народы стран «участников оси». На докторе Геббельсе лежала ответственность за доведение национал-социалистической интерпретации войны до восьмидесятимиллионного германского народа. И здесь ему были предоставлены неограниченные полномочия. В то же время, он был практически лишен возможности контролировать пропаганду в вооруженных силах, целью которой были и другие народы Европы.

Для установления контроля над средствами массовой информации нацисты использовали партийно-пропагандистский аппарат. Термин «средства массовой информации» относится к средствам публичного выражения, посредством которых любое сообщение может охватить широчайшие массы населения. К ним относятся: кино, радио, журналы, газеты, книги, плакаты, лозунги, листовки, брошюры, идеологические кампании, выступления партийных агитаторов, а также слухи, или, другими словами, «устная пропаганда».

Вся тёмная сила и противоречивость нацистской идеологии нашли характерное отражение в деятельности Пауля Йозефа Геббельса. В период войны нацистская идеология была вбита в головы миллионов немцев, как членов НСДАП, так и беспартийных. Изучение методов, при помощи которых Геббельсу и партии это удалось сделать, включает в себя рассмотрение всей техники тоталитарного контроля за умами. Идеология, основанная на силе, подчинении и повиновении, нашла естественное воплощение внутри партийного аппарата, который одновременно являлся иерархическим и централизованным. Внутри этой структуры присутствовали всякого рода напряжения, которые являлись совершенно неизбежными, мало того, они всячески поощрялись фюрером. Иерархическая структура пропагандистского аппарата была единственно эффективной и обеспечивала строгое взаимодействие берлинских творцов политики с периферией. Люди, руководившие сорока двумя отделами пропаганды, полностью соответствовали предъявляемым им требованиям и рьяно выполняли любые указания из Берлина, но иногда попадали под пяту злобного гауляйтера или какого-нибудь другого видного нациста. Однако, когда Геббельс заручался поддержкой партии, как в 1943 году, его аппарат функционировал как хорошо отлаженный механизм и до немцев доводилось все, что требовалось.

Метод, который я использую при изучении нацистской пропагандистской машины, называется сравнительным и представляет собой параллельное изучение различных средств массовой информации в разных пропагандистских кампаниях. Этот метод одновременно и «вертикальный», ибо прослеживает пути, которыми информация проходила от Геббельса, через пропагандистский аппарат, до реализации в средствах массовой информации. Это требует также изучения способа функционирования партийных и государственных учреждений. Каждое партийное учреждение являлось постоянным инструментом пропагандистской деятельности. Геббельс добирался до широких масс рядовых членов партии через такие организации, как Германский трудовой фронт (DAF) и Главное имперское управление образования (NSA), а также через собственные подчиненные инстанции. Геббельс был абсолютно уверен, что полностью контролирует некоторые средства массовой информации, в частности, радио и кино.

В этой книге я не собирался исследовать германский кинематограф времен войны, но в целях более полного понимания того, чем была нацистская пропаганда, весьма полезно проанализировать некоторые фильмы. Нацистское видение войны и врагов рейха достигло кульминационной точки в многочисленных художественных фильмах в период между 1940–1944 годами. Эти фильмы, которые смотрели миллионы немцев, были идеальным выражением национал-социалистического мировоззрения.

Уникальная природа национал-социалистической пропаганды лежала в сочетании в ней черт, характерных для военной пропаганды в других странах, с ее собственной демонологией и идеализмом, имевшим хождение лишь в контексте исторического опыта и культурных традиций германского народа. Эта уникальность объясняет различие, которое наблюдалось между пропагандой, предназначенной непосредственно для немцев, и той, что была нацелена на вражеские войска и гражданское население стран противника. Домашняя пропаганда была очень действенной, когда речь шла о том, чтобы сплотить нацию, даже когда страна оказалась на грани поражения. Пропаганда, направленная против вражеских стран, особым успехом не пользовалась. Уму Геббельса было доступно обратиться лишь к немцам, причем командным тоном. Окрики ничуть не были наигранными, но при обращении к чужакам никакого действия не возымели. Это был провал, но почувствовали его только закаленные дипломаты старой школы. Даже когда Геббельс, в конце концов, заговорил о «Европе», то говорил о ней как немец, обращавшийся к немцам. Несомненно, кучка самовлюбленных поклонников нацистов и несколько заблудших идеалистов за границами рейха поверили в эту идею, но она все равно была обречена на крах. Дело в том, что «Европа» в понимании нацистов представляла собой огромное, опустошенное войной пространство, находящееся под германским контролем. Но эта пропагандистская уступка, сделанная из-за все более ухудшавшегося положения на фронтах, не имела успеха внутри границ рейха. Призывы к победе или смерти, крики о триумфе германского народа, об опасности засилья евреев, о зверином оскале большевизма, о тотальном триумфе или полном поражении, о самопожертвовании и смерти, о конце немецкой нации были куда действеннее для мобилизации. Вот это и стало именно той войной, которую Гитлер выиграл при помощи Геббельса, человека, которого он избрал своим преемником. Нацисты апеллировали к высшим ценностям немецкого народа и извратили их. Они использовали самые низменные инстинкты нации-неудачницы и развернули небывалую по успеху кампанию, основанную на идеализме и ненависти.

Трудно переоценить роль войны в основополагающих нацистских догмах. Это эра войны подвергла испытанию на прочность способность пропагандистского аппарата оказывать воздействие на общественное мнение и мораль в период глобальных конфликтов. Начав в 1939 году с попыток дать быстрое объяснение молниеносно меняющейся внешнеполитической ситуации, нацистская пропаганда военного периода закончила провозглашением идеи о последней миссии национал-социализма. Эта идея отражала думы и чаяния нацистов о символах, на которые немцы отзовутся чувством обновленной веры в тотальную победу. Выступая в роли карающих победителей, но полные ужаса и растерянности перед грядущим поражением, нацистские идеологи не скупились на разного рода символы, которые, как они полагали, должны были дойти до сердца немецкого обывателя: «героизм», «жертва», «еврейство», «капиталисты», «большевики», «Фридрих Великий», «Вероломный Альбион», «массовые убийства», «ненависть к Германии». Одни символы уходят в восемнадцатое столетие, другие были взяты из первых лет после окончания первой мировой войны. Они служили элементами словесно-символических структур – главного инструмента нацистских пропагандистов. Бессовестная кампания якобы справедливого возмущения, ненависть, гибель тысяч людей как ее результат, могли быть, следовательно, поданы в виде мер необходимой обороны, в случае всеобщего противоборства чужеродным доктринам.

Плакат времен Великой Отечественной войны

Набожным и благочестивым людям победы должны были явиться в образе святого благоволения, а поражения – как результат козней дьявола. В зеркале нацистской пропаганды периода войны отразились цинизм, муки и вера Йозефа Геббельса. А потом и он сам стал символом. Он перестал быть контролером.

Генри Мичел так высказался по поводу роли средств массовой информации в контексте концепции тотальной войны: «Теперь, когда мы говорим о тотальной стратегии, существует множество не имеющих отношения к войне средств, способных влиять на ее исход… Прежде всего, я имею в виду роль, которую играют средства массовой информации, пресса и, в особенности, радио, проявившее себя как могучий инструмент воздействия на мораль населения, втянутого в войну».

Это бесспорно, но касательно рейха, роль средств массовой информации имела последствия весьма специфические, имеющие возможность проявиться в той конкретной ситуации, которая существовала в Германии.

К 1944 году германский пропагандистский аппарат взывал к чувствам как нацистской элиты, так и к широким массам населения. Когда стало очевидным, что война окончательно проиграна, средства массовой информации стала пронизывать идея «спасения и оправдания», ибо Геббельс страстно желал «оправдания историей». Вульгарность фраз, часто заимствованных из классики немецкой литературы («Мировая история – это суд мира», «Это не может быть тщетным», «Человек продолжает жить в своих поступках» – все это грубые адаптации Геббельса, Шиллера и Гете) таили в себе страстное желание обрести веру и добиться избавления. В душе Геббельса кипело желание уверовать в период распада и разрушения, он возжелал благодати в эру болезни и отчуждения. Одно из средств, а именно кино, могло идеально представлять и образ врага, и путь к спасению, поэтому кинематограф идеально подходил Геббельсу и национал-социализму. Наиболее сильные нацистские фильмы вышли именно из этого периода, полного идеологического и эмоционального провала: «Еврей Зюсс», «Папаша Крюгер», «Отставка», «Ритуал самопожертвования», «Кольберг».

Йозеф Геббельс, циничный политикан, ловкий пропагандист, романтик, в поисках спасения как нацист был даже лучше Гитлера. Гитлер был мертвым изнутри, ему не хватало (по выражению Шпеера) эмоциональной сердцевины, это был человек, желающий побороть в себе ненависть и отвращение при помощи одной только силы и разрушения. Геббельс желал «веровать», причем в гораздо большей степени, чем Гитлер, хотя до фюрера ему было далеко. Именно романтизм Геббельса и позволил ему стать экспертом в вопросах общения с массами и донесения до них нацистской идеологии, ибо он знал толк в том, как подстроить ее под различные вкусы, не гнушаясь и христианского пиетизма. Геббельс, которого не портила даже его колченогость, которая, кстати сказать, обладала особой притягательностью, взывавшей к воображению немцев (Мефистофель? Свет изнутри? Внешне скован, внутренне свободен?), сочетал жестокость с боязнью физической боли, злобу с интеллектом, романтические устремления с цинизмом. Все это создало неповторимый, особый, чисто немецкий синтез упадка и обновления, хаоса современности и романтической ностальгии. Война и ее героический идеал дали этому маленькому человечку возможность возвеличить и искупить страдания. Именно ради этого он и создал весь этот пропагандистский аппарат, подчинивший себе все средства массовой информации Германии. В 1939 году Геббельс страшился войны, но достиг кульминации своего величия именно в ее ходе.

Попытка осмысления германской пропаганды периода войны предполагает наличие нескольких вопросов: кем был Геббельс, как он достиг высот власти? Как именно партийно-пропагандистский аппарат функционировал на самых различных уровнях, и через какие структуры и через кого конкретно он осуществлял свою деятельность? Каким образом нацисты использовали те или иные виды средств массовой информации, в особенности кино и другие визуальные средства, такие, как плакаты и лозунги? Что представляло собой нацистское учение, основанное на ненависти и спасении, в каком виде это преподносилось средствами массовой информации? Как немцы реагировали на эту пропаганду, их отношение к ней, что очень важно, на чем основывались их симпатии и антипатии, как психологические, так и моральные?

В последних статьях о кино и его роли в пропаганде Герхард Ягшиц писал: «На последний вопрос об эффекте национал-социалистической пропаганды пока не существует однозначного ответа, поскольку пока не существует соответствующего исследования на эту тему». В заключительной статье я предлагаю свои довольно привлекательные гипотезы относительно природы реакции среднего немца на пропаганду, которая рассматривается в этой книге. Еще много работы предстоит сделать для раскрытия того, как нацисты использовали в пропагандистских целях героический миф, язык и историческую науку, в особенности, в контексте манипулирования людьми при помощи символических образов, характерных для немецких традиций и немецкого языка, в чем режим добился весьма заметных успехов.

Сейчас мы перенесемся в мир, требовавший от каждого индивидуума самоотверженности и героизма, в мир, где голоса таких людей, как Йозеф Геббельс и Адольф Гитлер, обращавшихся к миллионам совершенно нормальных людей, мужчин и женщин, воспринимаясь последними как зов фанфар к свободе, «светоч веры», если пользоваться языком популярных лозунгов. Это был мир, где жестокая решимость воплощалась в военных маршах и в перегруженных пафосом обращениях к павшим героям двух мировых войн. Это была эпоха, когда музыка вдохновляла людей на страдания и смерть, но и облегчала и закаляла. Эта музыка была печальной и героической. «Песня о добром товарище», «Выше знамена», старые прусские марши, взятые нацистами на вооружение из-за их неотъемлемости от героического прошлого, такие, как «Хоэнфридбергер» и «Петерсбургер» или «Марш времен Фридриха Великого».

Геббельс сумел мобилизовать прусский дух, и германский пропагандистский аппарат вкупе со средствами массовой информации использовали его, донося до ушей миллионов тех, кто страстно желал услышать голос германского величия, ощутить связь с донацистской Германией, ее культурой.

Разграничение, сделанное Гитлером перед войной, если говорить о самих нацистах, способно объяснить очень многое. В 1934 году в Нюрнберге фюрер заявил, что для них (нацистов), в отличие от других немцев, – «одного лишь заявления о своей вере недостаточно, для нас важна клятва: «Я борюсь».3 Пропаганда, адресованная членам нацистской партии и нацистским функционерам, требовала от них борьбы такой же непреклонной, как и их вера, ибо наличие веры предполагалось лишь в качестве необходимой предпосылки. Что же касается остального населения, то нацистские пропагандисты считали, что тиражированная вера в Гитлера и национал-социализм, в его идеологию, послужит опорой исконно немецкому желанию отдавать приказы и выполнять свой долг. И люди, в конце концов, смогут воочию убедиться в том, что их личная судьба и судьба национал-социалистов – одно и то же, и что они тоже должны «верить» и тем самым вносить свой вклад в окончательную победу. Аппарат мог обращаться к нацистам как непосредственно, так и через идеологию. Что же касалось обращения к широким массам, то здесь следовало быть, конечно, повнимательнее, но что касалось веры и верования, то они всегда являлись неотъемлемой, зачастую весьма закамуфлированной, частью всех сообщений всех средств массовой информации.

В то время как Гитлер проигрывал на полях сражений, Геббельс нередко одерживал для фюрера победы, но уже другого рода. Если нацистам удалось втянуть население в борьбу, которая по мере ее продолжения все более увязала в безнадежности, то что же это, в таком случае, говорит об «аудиторий Геббельса»? Нацисты очень хорошо знали свой народ и могли рассчитывать хотя бы на минимальную восприимчивость к идеологической пропаганде, наводнявшей средства массовой информации. Население состояло из трех типов людей: одни были нацистами, безоговорочно принимавшими все, что им подавалось, и чувствовали себя сильнее, покидая кинотеатр, где смотрели «Еврея Зюсса» или «Папашу Крюгера». Это были люди, по нервам которых пробегал электрический ток, когда они слышали выступления Геббельса 1943 года или видели плакаты с идеализированным изображением Гитлера над надписью «Адольф Гитлер – это победа». Далее следовали некие средние типы, беспартийные или оппортунисты, эдакие «полусочувствовавшие», люди, которые не прочь были и поворчать по поводу урезания скудных пищевых рационов, но исполняли свой долг в войне и плевали на то, кто управлял страной. Наиважнейшей задачей представлялось Геббельсу поддерживать у этой группы людей идею преданности победе. Третью группу составляли активные и пассивные противники нацистского режима. Эти заботили Геббельса как никто другой, но лишь в виде некой абстракции, ибо пропаганда не имела целью завлечь их в свой лагерь. Речь скорее шла о том, чтобы не подпускать этих «отравителей» до первой и второй категории населения. Гиммлер, а не Геббельс, отвечал за диссидентов: участников коммунистического подполья, тех, кто писал краской надписи на стенах домов и заборах, авторов анонимных злобных посланий к нацистским лидерам и других активистов борьбы против режима.

Геббельс и его соратники считали, что перенесение части вины за германские преступления на сами жертвы может послужить весьма удачным ответом на всякого рода ворчание и лишения. Антиеврейская пропаганда достигла пика в 1944 году, когда большинство евреев исчезло из Европы. Нацисты продолжали приписывать большевикам и плутократам злобные намерения, обвиняя их в геноциде: те и другие вышли теперь на передний план вместо «евреев», и это продолжалось даже после того, как войска союзников освободили некоторые концентрационные лагеря и показали всему миру, что в действительности происходило за заборами этих заведений.

Самый крупный успех пропагандистского аппарата Геббельса отразился на продолжении борьбы немецкого народа вплоть до 1945 года, когда практически не осталось ни одного гау, который не находился бы в руках союзников или Советов. Даже в 1945 году германские пропагандисты настаивали, что замешанное на расовом превосходстве и героике учение национал-социализма не устояло перед слабоумной коалицией жидов, большевиков и плутократов. Апологеты нацизма видели свое поражение не в приговоре, который вынесла им история, а расценили его как еще одно доказательство своей правоты, ибо их победил и остальной мир, где царствовало абсолютное зло. Некий антимир, сам по себе являвшийся якобы лишь доказательством существования и некоего абсолютного добра, с которым они себя отождествляли. Такая инверсия ценностей представляла собой полный разрыв с буржуазным либеральным миром. И фатальная притягательность такой подвижки ценностей для многих немцев была, несомненно, величайшим достижением Гитлера и Геббельса, которые никогда бы не пришли к власти и не сумели бы долго удерживать ее, не получи они в руки эту идею.

Читатель может удивиться, почему в книге нет ни одной главы, которая была бы целиком посвящена антисемитизму или евреям. Все дело в том, что в мире, в который нам вот-вот предстоит войти, евреи везде и нигде. Мертвецы или губители, они некий узел, якобы связавший между собой всю демоническую коалицию разнородных врагов рейха. Ставшая крылатой во время войны фраза Геббельса «Во всем виноваты евреи», может служить квинтэссенцией этой точки зрения. Дело в том, что антисемитизм пронизывал нацистскую пропаганду на всех ее уровнях, им был пропитан весь пропагандистский аппарат и любое из средств массовой информации. И так оставалось даже после того, как нацисты «эвакуировали» миллионы евреев на Восток. Ведь если вражеская коалиция существовала в виде заговора, то верховным заговорщиком должен быть, конечно же, еврей. К 1943 году еврея изображали в виде некого духа, скрывавшегося за завесой антимира. Евреи объявлялись виновными в нищете Германии, в ее поражениях. И выделить специальную главу об антисемитизме значило бы признать антисемитизм в качестве составной части нацистской идеологии, в то время как он в действительности являлся ее основным моральным и историческим руководящим принципом. Нацисты, подобные Геббельсу, Дивергу или Таубергу, измеряли добро по шкале непринадлежности к еврейству, а зло представлялось им в виде конкретного олицетворения еврейства.

Таким образом, нацизм представлял собой одновременно самую пессимистичную и самую оптимистичную из идеологий. Пессимистичную – из-за своей убийственной веры в заразу для гуманизма со стороны так называемых «антирас», оптимистичную потому, что физическое уничтожение людей якобы могло спасти мир идеальной Германии для торжества в нем добродетелей. Нацизм представлял собой идеологию, понятие добродетели в которой заключалось в устранении показателей расовой неполноценности, уничтожении чуждых и попавших под воздействие еврейства элементов.

Сочетание идеализма и жестокости, оптимизма и пессимизма типично для мировоззрения нацистских пропагандистов. Эти люди прибегали к помощи своего хоть и не явного, но все же постижимого помешательства для того, чтобы взывать на языке символов к миллионам, и в то же время они не утратили способность общаться на вполне адекватном уровне, связно говорить, логически мыслить и оставаться непредубежденными людьми. Такие личности сложны в качестве объекта описания, если пытаться обрисовать их абстрактно, но мне кажется, что изучение деятельности Геббельса, нацистской пропаганды, ее аппарата и средств массовой информации Германии может служить подтверждением вышесказанному о национал-социалистической пропаганде в том виде, в котором она существовала в период войны.

Пропаганда в военное время

Каждый день, рано утром Йозеф Геббельс появлялся в своем кабинете, в министерстве пропаганды на Вильгельмсплатц. Он был не в духе, но то, ради чего он здесь находился, имело такую важность, что Геббельс быстро сосредотачивался на сообщениях и документах, разложенных перед ним. Министр готовился к главному событию дня – министерскому совещанию. До его начала Геббельс читал выдержки из радиосообщений и газет противника. На его большом столе они лежали стопками, и их содержание требовало от него быстрого принятия решений. Документы были докладными записками или официальными актами, требовавшими его подписи, резолюции или какой-нибудь заметки, которая указывала, кому их следует направлять. Геббельс внимательно изучал секретные донесения, касавшиеся состояния немецкого и иностранного общественного мнения, подготовленные для него СД, а также «Отчеты о деятельности» Имперского управления пропаганды RPA. Очень мало могло ускользнуть от его внимания. Если Геббельс узнавал от гестапо, что какие-нибудь «коммунисты» или австрийские сепаратисты приговаривались к смерти, он вполне мог использовать эту информацию у себя на совещании в министерстве. Затем министр принимал управляющего своего личного отдела, человека, ответственного за подбор документов, появлявшихся на его столе. Начальник устно докладывал обо всем, что могло представлять интерес. После этого появлялся офицер связи из ОКВ и информировал Геббельса о самых последних событиях на фронте и степени их важности. Геббельс имел прямую телефонную связь со ставками фюрера и часто пользовался ею для получения конфиденциальной информации по военным вопросам.

Свои совещания Геббельс собирал для того, чтобы дать директивы высокопоставленным чиновникам многочисленных структурных подразделений министерства пропаганды. Корнями эти совещания уходили в последние годы «эры борьбы», но в той форме, которая была более уместна для военного времени, они стали лишь с сентября 1939 года. Когда Геббельс в годы войны расширил диапазон обсуждаемых на совещаниях вопросов, на них стали приглашаться и представители других министерств. Где-то в середине войны собирали до пятидесяти участников. До начала русской кампании их было около двадцати. Время начала совещаний варьировалось между 10 и 11 часами утра. Существовал даже своего рода рекорд – одно из совещаний, вероятно, последнее в истории, началось в 12 часов с четвертью, но это было уже в самом конце войны, когда артиллерия русских и бомбардировщики союзников свели на нет всякие попытки предварительного планирования времени. Время начала совещаний зависело от двух факторов: поступления коммюнике ОКВ и решения отдела прессы министерства провести пресс-конференцию для немецких журналистов с тем, чтобы они смогли подготовить материалы для вечерних и утренних выпусков газет. Но так как коммюнике ОКВ постоянно запаздывало, что в большой степени объяснялось вмешательством Гитлера, Геббельс был вынужден довольствоваться всего лишь его проектом.

Геббельс всегда появлялся на совещании без опозданий. Работа обычно проходила в зале совещаний министерства. Участники, рассевшись в мягких креслах вокруг стола, по форме напоминавшего латинскую букву «U», видели перед собой с иголочки одетого, лощеного министра, входившего в зал с поднятой в нацистском приветствии рукой. Геббельс при этом мог показывать определенную степень взволнованности и ожидания. Министерское совещание было своего рода спектаклем. Геббельс говорил очень доступно и сладкозвучно, активно используя жестикуляцию, подчеркивая те места, на которые должны были обратить внимание слушатели, соответствующими движениями рук. По воспоминаниям Вилли А.Бельке, даже на этих совещаниях, где присутствовал относительно узкий круг участников, манеры оратора, привыкшего к огромной аудитории спортивных залов и стадионов, давали о себе знать. Рихард Отте, бывший стенографист германского агентства новостей (DNB), записывал каждое слово министра. Протоколы Отте датируются лишь до 31 мая 1941 года, но другие источники, такие, например, как записи одного из представителей министерства иностранных дел, сохранили и отображения более поздних совещаний. Существует много таких записей, которые продолжались от получаса до сорока пяти минут, Геббельс всегда был доминирующей фигурой. Другой фигурой, которая выступала на каждом совещании, был офицер ОКВ, дававший короткий отчет о развитии событий на фронтах. Если кто-нибудь и задавал какой-либо вопрос или робко пытался возразить министру, то это почти всегда были Ханс Фриче, доктор Карл Бемер или доктор Эрнст Враувейлер, все трое являлись высокопоставленными сотрудниками министерства. Но такие вопросы или возражения были явлением не частым, также, как и вносимые предложения. Иногда и офицер ОКВ, не находившийся в непосредственном подчинении и зависимости от Геббельса, вставлял пару слов.

Если Геббельс по каким-либо причинам отсутствовал, он заботился о том, чтобы его директивы отделам и подотделам министерства дошли до совещания. Его статс-секретарь, Леопольд Гуттерер (позже это был Вернер Науман) и Ханс Фриче, если последний отсутствовал, получали стенограммы инструкций от министра и передавали их участникам совещания. Вынужденный очень тщательно планировать свое рабочее время, Геббельс питал особую склонность к этим совещаниям и редко пропускал их. Посредством этих совещаний он добивался полного контроля над немецкими средствами массовой информации, и больше всего это удавалось в отношении кино и радио. Справа от Геббельса всегда восседал статс-секретарь, фактически главное административное лицо министерства, затем, справа от него, офицер ОКВ. Если Геббельсу требовались какие-то сведения или реакция на его идею, министр обычно поворачивался к одному из них. Так, 1 июля 1942 года Геббельс повернулся к Хансу-Лео Мартину и получил от него более или менее детальный комментарий о результатах антиеврейской пропаганды среди палестинских арабов. После совещания министр принимал ответственных сотрудников министерства у себя в кабинете для конфиденциальной беседы. Темы, в основном, касались технической или специальной стороны дела, либо относились к вопросам, связанным с персоналом. Оба эти круга вопросов не предназначались для упоминания на совещании в полном его составе.

На самых высоких постах в министерстве Геббельса находились два типа людей: «старые борцы» и специалисты, мастера своего дела. «Старые борцы» занимали обычно главные посты, но Геббельс требовал профессиональных навыков и отдачи от работы всех своих подчиненных. Карл Ханке был статс-секретарем до 1941 года, хотя в 1939 году он поступил на военную службу, дослужившись до чина оберфюрера СС. Геббельс ненавидел Ханке, потому что будущий гауляйтер Нижней Силезии выступал на стороне Магды Геббельс и настаивал на отставке министра в тяжелый для Геббельса период, связанный со скандалом вокруг Лиды Бааровой. Ханке пользовался поддержкой СС, благодаря антипатии Гиммлера к Геббельсу в тот период. В отсутствие министра он мог заменять его формально, но не фактически. К 1940 году ведущим кандидатом на должность Ханке был Леопольд Гуттерер, тридцати восьми лет. Когда Ханке принял предложение Гитлера принять на себя руководство гау Нижняя Силезия, Геббельс не стал терять времени и назначил Гуттерера на его пост.

Леопольд Гуттерер был из «старых борцов», он вступил в партию в 1925 году и носил «Золотой партийный значок», знак почета, оказанный после 1933 года тем нацистам, которые пострадали по причине их политической деятельности в период Веймарской республики. Гуттерер оказывался незаменим там, где дело касалось организации торжественных маршей и шествий, парадов и смотров, и в 1930 году он стал заведовать пропагандой в гау Ганновер. Он также имел опыт издания партийной газеты в Геттингене. Гуттерер был из давних сотрудников нового министерства пропаганды, он стал работать вместе с Геббельсом в 1933 году. В период между 1930 и 1933 годами Гуттерер специализировался на подготовке и проведении предвыборных митингов и демонстраций, теперь он занимался тем же, как консультант министерства и специалист широкого профиля по митингам и государственным предприятиям. К 1937 году советник министерства Гуттерер стал главой одного из подразделений пропаганды министерства, причем самого важного подразделения. Через год он получил должность управляющего делами министерства. В мае 1941 года никто не удивился, когда Геббельс назначил Гуттерера статс-секретарем, сделав его второй по величине фигурой в министерстве, во всяком случае, на бумаге.

Гуттерер представлял собой посредственность, по словам Бельке, – «человека, желавшего служить не противореча, и подхалима, ориентированного лишь на личный успех». Другой источник описывает его как «неотесанного, изрекавшего банальности оратора и личность, не способную никого вдохновить», но отдавая при этом ему должное как «человеку неописуемой энергии и способности тщательнейшим образом вникать во все детали». Геббельс не питал особого уважения к Гуттереру, но тем не менее, ему импонировали эти стороны его личности и отношение к работе, его рабская преданность ей. Один из коллег Геббельса охарактеризовал Гуттерера как «не поверхностного, компетентного, а в своей основе порядочного, прямодушного парня». Гуттерер был не единственным человеком из окружения Геббельса, чьей карьере пришел конец вследствие увлечениями операциями на черном рынке. Ирония состояла в том, что Геббельсу, начиная с 1942 года, было официально поручено всячески подавлять незаконную торговлю. И даже если бы Гуттерер не был вовлечен в теневую экономику, тем не менее, в 1943 году его дни в должности статс-секретаря были сочтены.

Волевой, обаятельный, талантливый и амбициозный человек тенью пересек дорогу Гуттереру: доктор Вернер Науман, который с 1941 года стал «правой рукой» Геббельса. В то время Науману был лишь тридцать один год, он был «старый борец» из Силезии. В партию Науман вступил в возрасте девятнадцати лет. Он дошел до высокого поста в СА, но поддерживал тесные отношения с Гиммлером и СС. Вероятно, покровительство рейхсфюрера и спасло его от участи Эрнста Рема в период кровавой чистки СА в июне 1934 года. Науман познакомился с Геббельсом еще до 1933 года. Вернер учился в университете Бреслау и в 1934 году получил степень доктора Йенского университета, защитив диссертацию на тему трудовой повинности. Он стал директором управления пропаганды Бреслау и продемонстрировал свои организаторские способности в качестве окружного фюрера, а позднее, главного адъютанта гауляйтера. Все это происходило, когда ему не было еще и тридцати. В 1937 году Геббельс призвал этого талантливого, амбициозного молодого человека в Берлин, где Науман стал начальником отдела кадров министерства. Он дослужился до гауптштурмфюрера СС и служил в составе артиллерийской батареи на Восточном фронте, где был тяжело ранен. В октябре 1941 года Геббельс назначил Наумана управляющим делами министерства, и на следующий год этот молодой человек продолжает свой путь наверх и становится управляющим делами министерства. Вернер Науман представлял собой образец молодого нациста, Геббельс мог показывать его в качестве трофея. Он сочетал в себе скромность, стальную волю, военную выправку и фанатичную преданность Гитлеру и Геббельсу. Науман был великолепного телосложения: высокий и гибкий, он расхаживал по коридорам министерства, увешанный наградами и орденскими лентами – символами преданности партии и военного героизма. Секретари любили его: даже супруга Геббельса посвящала ему наполненные платонической любовью поэмы. В марте 1942 года Геббельс заметил: «Науман очень хорошо справляется со своими обязанностями и стал незаменимым помощником. Он энергично ухватился за мою идею взять в будущем землю в окрестностях Берлина». Подобные планы взять землю до войны поставили Геббельса в неловкое положение перед партией, но теперь у него в распоряжении тактичный, но настырный Науман. Когда в начале 1943 года фон Овен пришел в министерство, кто-то из умных людей посоветовал ему начать с установления добрых отношений с Науманом. Фон Овен быстро это понял, по его словам, «он самое близкое доверенное лицо министра, его единственный советник, может обсуждать с ним любые вопросы и наделен всеми полномочиями». Фон Овен видел кроме приятной внешности Наумана, и его ум, усердие и энергию. И Бельке, и фон Овен рассматривали Наумана как человека, достойного уважения, но вряд ли в качестве объекта симпатии или привязанности. Науман стал и любимцем Гитлера, который в своем завещании сделал его преемником Геббельса. Несмотря на его нескрываемую преданность министерству, вряд ли могло показаться невероятным, что Науман собирался стать преемником Геббельса даже в том случае, если «Третий рейх» выйдет из войны целым и невредимым. Он никогда не скрывал крепких уз, связывающих его с Гиммлером, и не исключено, что тайком собирал компромат на министра.

Науман был истинным суперменом, нацистом-фанатиком, поддерживавшим волю Геббельса к победе или смерти. Но за фасадом воли и веры крылась интриганская, карьеристская душонка… Науман всеми способами подкапывался под Гуттерера. Он бегал к Геббельсу докладывать о пьянстве последнего (сказка, специально сочиненная для приведения министра в ярость), либо представлял работу Гуттерера как чистое администрирование. Когда всплыло участие Гуттерера в сделках на черном рынке, час Наумана пробил. В апреле 1944 года Геббельс назначил его статс-секретарем. Ветераны министерских совещаний буквально плакали по причине отбытия Гуттерера, а Науман теперь стоял на ступеньку выше. Геббельс покрывал коррупцию Гуттерера, поскольку не желал краснеть за него перед министерством. Назначая Гуттерера статс-секретарем в 1941 году, Геббельс сорвал овации участников министерского совещания. Когда же он объявил о назначении Наумана, люди сочувствовали Гуттереру и, вероятно, в той же мере и себе. Науман работал все время и был человеком изрядного ума, того же ожидал и от подчиненных. Тем, что Геббельс получил в период войны большую власть, он частично обязан неустанной работе своего статс-секретаря.

Геббельс познакомился с майором Хансом-Лео Мартином на одном из министерских совещаний в начале 1940. Позже он дал свое согласие на предложение Кейтеля, чтобы Мартин стал офицером связи между ОКВ и министерством. Мартин был шефом группы в отделении пропаганды вермахта и сохранил за собой эту должность после назначения его офицером связи. Как военный пропагандист, он занимался вопросами контрпропаганды. Мартин позднее описывал Геббельса как человека, желавшего получать достоверную информацию о военном положении даже в тех случаях, когда на фронтах складывалась неблагоприятная обстановка. Как и Гуттерер, Мартин попался на связях с черным рынком. В конце 1944 года он лишился своего поста и вернулся на фронт, в действующую армию, рядовым. Основную информацию о положении на фронтах Геббельс получал из трех источников, к которым добавлял свои личные мнения: из сводки ОКВ, из устного личного рапорта Мартина (либо его заместителя) и случайных «секретных» сведений из ставки фюрера. Полагаясь, в основном, на официальную сводку, полученную от главного командования, Геббельс на своем министерском совещании редко выходил за пределы информации, полученной от Мартина в качестве предварительной сводки ОКВ. Геббельс обычно считался с мнением профессионалов, но всегда подозревал германский генералитет в недостатке национал-социалистической убежденности.

Следует вкратце представить еще нескольких сотрудников министра, чтобы дать представление об империи Геббельса. Здесь специалисты умственного труда, эдакие запоздалые националисты, сосуществовали со старыми членами нацистской партии, гордившимися тем, что согласно указу от 1941 года они были обязаны носить на рабочем месте партийные значки. Одним из таких специалистов был доктор Рудольф Землер, год рождения 1913, член НСДАП с 1937 года. Степень доктора Землер получил в Берлинском университете в 1939 году, защитив диссертацию на тему «Радикальные социалисты во Франции и их пресса». Геббельс обожал подчеркивать сентиментальную привязанность к «старым борцам» и холить свой образ такового, но в качестве ближайших помощников предпочитал иметь дело с докторами философии. Лучшей путевкой в ведомство Геббельса была докторская диссертация в области гуманитарных или социальных наук, в сочетании с прошлым «старого борца». Если кто-то обладал всем этим сразу и был к тому же моложе сорока, то это было еще лучше. Науман сочетал в себе необходимые атрибуты и оказался на высоте положения.

Личный адъютант министра по вопросам печати, выходец из Восточной Пруссии, магистр гуманитарных наук фон Ширмайстер, был одним из преданнейших Геббельсу людей, работал как вол и всегда был в пределах досягаемости. Фон Ширмайстер состоял членом партии с 1931 года и имел опыт работы в отделе новостей одной силезской газеты. На нем лежала ответственность за ведение протоколов министерских совещаний. О нем ходила слава памяти Геббельса, так как тот постоянно использовал его для проверки разного рода сведений и ссылок, а также для извлечения из глубин прошлого различных фактов и имен. Геббельс поручил фон Ширмайстеру издание второго тома его речей и статей периода войны. Фон Ширмайстер не обладал интеллектуальным и техническим уровнем Землера или национал-социалистическим порывом Наумана, но его болезненная преданность долгу и полное самоотречение гарантировало ему место в свите Геббельса до 1943 года, когда по причинам, доселе не известным, министр отправил его в отставку.

Геббельс заменил фон Ширмайстера Вильфридом фон Овеном. Он возлагал очень большие надежды на свой политический дневник. Как же должен был быть расстроен министр, если бы узнал, что его ближайший советник по вопросам прессы фон Овен тоже вел дневник! Фон Овен использовал любую свободную минуту, чтобы записать свои впечатления от министерства и министра, но, самое главное, новый адъютант имел обыкновение быстренько записывать слова самого Геббельса, его воспоминания, вспышки гнева или радости, его пафос и саркастический эгоизм. Если Геббельс или Науман появлялись в его кабинете без предварительного оповещения, фон Овен быстренько накрывал очередную страницу своего дневника ворохом телеграмм, конвертов или тем, что попадалось ему под руку. Высказывания Геббельса записывались слово в слово, без всяких искажений или сокращений. Вильфрид фон Овен был родом из Южной Америки. После падения «Третьего рейха» он снова обосновался там, в Аргентине. В возрасте восемнадцати лет фон Овен примкнул к СА. Фрау фон Овен позже заявила, что ее муж якобы вышел из рядов партии в мае 1932 года, но она не упомянула, вступил ли он в нее вторично. Однако непохоже на Геббельса, чтобы он заимел у себя в пресс-адъютантах беспартийного.

Фон Овен служил военным корреспондентом в роте пропаганды. Позже он сражался на Восточном фронте, и в 1943 году его вызвали в министерство, чтобы заменить Ширмайстера. По службе фон Овену приходилось сталкиваться с Рудольфом Землером, и оба не очень-то жаловали друг друга. Землер был карьеристом и видел в фон Овене приблудка, втершегося в доверие Геббельса. Фон Овен обожал своего патрона. Даже намека на критику почти не встретишь в его дневнике. Геббельс настолько захватывал воображение фон Овена, что страницы его дневниковых записей пестрели лишь именем министра. О самом себе фон Овен почти не упоминал, за исключением очень немногих чисто автобиографичных штрихов. Этот дневник представляет немалую ценность в качестве исторического документа.

До апреля 1940 года Георг-Вильгельм Мюллер был личным адъютантом и советником Геббельса. Мюллера вряд ли можно было назвать любимцем коллег, и когда его заменили на Карла Фровайна, все вздохнули с облегчением. Мюллер, 1909 года рождения, был удостоен «Золотого партийного значка» и был горлопаном-активистом. В 1933 году во Франкфурте он заявил, что немецкой молодежи учиться незачем, ей скорее требуется освоить навыки обращения с карабином. После захвата Норвегии Мюллер стал офицером связи комиссара по делам оккупированных норвежских территорий. Его преемник, Курт Фровайн, 1914 года рождения, происходил из семьи вуппертальского ремесленника. Он был выпускником имперской школы печати. В период польской компании Фровайн, уже написавший книгу о повседневной жизни нового германского солдата, служил в качестве военного корреспондента на фронте. В 1940 году он опубликовал еще одно свое произведение – «Крепость Франция пала». Геббельс одобрил ее, и Фровайн поднялся до ранга старшего правительственного советника.

Все адъютанты Геббельса либо вообще не имели в своих руках никакой власти, либо очень мало ее, в этом состояло их отличие от их коллег, которые были адъютантами у Адольфа Гитлера. Геббельс обращался со своими адъютантами как с прислугой, именно так он обходился с фон Ширмайстером. Герберт Хайдушке, в прошлом один из высоких чинов СА, павший в боях за Крит в 1941 году, работал у Геббельса до злополучного возвращения на службу. Геббельс имел правило поручать ему самые неблагоприятные поручения и видел в нем лишь лакея. Когда Хайдушке погиб во время Критской операции, Геббельс сказал о нем следующее: «Я потерял в его лице не только одного из моих самых верных и надежных сотрудников, но и доброго друга». Этот панегирик немало бы удивил покойного, но и очень бы его тронул, услышь он сказанное. Это может служить очень хорошим примером того, как Геббельс держал своих подчиненных, будь то мужчины или женщины. В лице принца Фридриха-Кристиана цу Шаумбурга-Липпе, сына правящей принцессы, Геббельс обрел аристократа, отдавшего себя партии и службе в рядах СА. В 1933 году двадцатисемилетний принц стал главным адъютантом Геббельса и учил нового министра премудростям этикета и церемониала. Принц был человеком «обезоруживающей наивности», поразительно доверчивым. Геббельс настолько ценил его службу, что вызывал его в свой кабинет даже после того, как принц был переведен на другую должность в министерстве. Отношение нацистов к представителям аристократии резко ухудшилось после провала покушения на Гитлера в 1944 году, и это стоило принцу должности.

А само министерство, которому служили все эти люди, было основано 12–13 марта 1933 года. В 1943 году Геббельс, оглядываясь на десятилетие пропагандистской деятельности, описывая министерство, не скупился на слова и метафоры. Министерство достигло успехов в деле объединения немецкого народа и повысило престиж Германии во всем мире. Геббельс заявил всем служащим министерства, что их старания и ответственность обеспечили эти достижения. Доказательство успешной работы министерства – любовь к Германии ее друзей и ненависть и бессильная злоба врагов рейха. Более объективную оценку работы министерства и его задач следует искать в других источниках. Один зарубежный специалист писал в конце 1939 года: «Будь то пресса, кино или радио, школа, партийные или промышленные организации, специфическая линия поведения, та особая политика, которую сейчас проводит правительство, постоянно выставляется перед населением в наиболее выгодном свете, в то время как взгляды противоположные, например, тех, кто жадно вслушивается в передачи из-за рубежа, либо тонут в лавине положительной пропаганды, либо искажаются до такой степени, что не могут восприниматься иначе, чем просто явная ложь или проявление ненормальности». Один из приговоров Нюрнбергского процесса 1946 года гласил: «Нацистское правительство прилагало огромные усилия для объединения нации, в поддержку своей политики, при помощи широчайшего использования пропагандистских средств. Было задействовано множество агентств… Все эти агентства находились под контролем геббельсовского министерства народного просвещения и пропаганды…»

За период с 1933 по 1942 год министерство постоянно расширялось. В первые дни своего существования министерство имело пять отделов: пропаганды, радио, печати, кино и театра. В 1934 году был создан отдел по музыке и искусству, в 1937 году появились два различных отдела: один по музыке, другой – по искусству. В 1934 году был создан и отдел, занимающийся литературой. Быстро разрастался отдел прессы, и в 1938 году Геббельс решил разделить его на сектор немецкой печати и зарубежной. В 1941 году появился еще один сектор – периодической печати и печати по вопросам культуры в 1944 году. От пяти отделов в 1933 году министерство пришло к 1941 году с семнадцатью, хотя позже в период войны имело место слияние некоторых из них. Министерство все еще не закончило период организации к времени обнародования оперативного плана 10 февраля 1936 года. Отдел пропаганды всегда был и оставался самым важным отделом министерства. Это структурное подразделение занималось средствами пропаганды, распространением среди народа нацистского мировоззрения, вопросами проведения съездов и проведением унифицированной пропагандистской компании на всей территории Германии. При этом должны были приниматься во внимание сама национал-социалистическая идеология и наличие чужеродных идеологических вкраплений среди населения. Доктор Эбехард Тауберт был экспертом министерства по чуждому мировоззрению (большевизм, иудаизм, демократия, церкви, масонство). На этой должности он пробыл всю войну.

В 1940 году Мюллер составил официальное описание министерства, в котором он называл отдел пропаганды министерства как «крупное подразделение, инициативы и работа которого чувствуется буквально везде…» Внутри отделов имелись секторы, занимавшиеся следующими направлениями: съезды, выставки, связь с RPA, связь с партийной канцелярией, связь с местными управлениями пропаганды, культурной и политической пропагандой, пропагандой среди этнических немцев за пределами рейха и вновь созданной в Великой Германии цензурой средств массовой информации, расширением германского этноса (Volkstum) и пропагандой в таких областях, как здравоохранение, расовая политика и социальная деятельность. Специалисты, которые отвечали за эти секторы, отвечали за поддержание контактов с сопутствующими министерствами и за расширение работы в них через пропаганду. Отдел пропаганды министерства имел ряд других важных функций. Возглавляемый доктором Шефером, он отвечал за анализ состояния общественной морали и за контрмеры в этой области, если таковые требовались, в зависимости от состояния общественного мнения. Отдел выпускал сборники «Конфиденциальной информации для окружных фюреров», это были особые информационные бюллетени, рассылавшиеся гауляйтерам, их заместителям, управлениям пропаганды, окружным фюрерам.

Во время подготовки министром речи, сотрудники его личного отдела министерства часто обращались в соответствующий отдел министерства по какому-нибудь специфическому вопросу. В начале 1943 года Геббельс готовил речь, посвященную десятилетнему юбилею прихода к власти. Его личный пресс-адъютант, фон Ширмайстер, написал запрос начальнику отдела пропаганды на материалы о достижениях в социальной сфере за последние десять лет. Месяц спустя, когда Геббельс обдумывал спич перед сорока двумя начальниками региональных управлений пропаганды, отдел, занимавшийся радио, снабдил начальника отдела пропаганды соответствующими материалами. Эти материалы были переданы в личный отдел министра. Этот отдел с его адъютантами служил связующим звеном, координировавшим деятельность многих отделов и секторов министерства с другими министерствами. Три секретаря министерства несли ответственность за деятельность этого «министерамта» – личного отдела министра, но адъютанты и стенографы тянули на себе всю тяжесть, проистекающую из повседневной рутины и зависящую от прихотей распорядка дня Геббельса. Министерство пропаганды отвечало также за развлечение зарубежных знаменитостей. Эта задача была возложена на господина Циппе, обеспечивавшего им еду, напитки, удобное проживание и цветы.

Нацистские лидеры обожали «бюрократический дух». Министерство пропаганды Геббельса являло собой главное качество бюрократии: тенденцию к росту. Адольф Гитлер писал: «Чем лучше сработала пропаганда, тем меньше может быть организация, чем больше сочувствующих, тем меньше и число членов, и наоборот: чем хуже пропаганда, тем крупнее организация и тем меньше становится число последователей движения и число ее членов должно быть намного больше, если она все еще вообще надеется на какой-нибудь успех». В вопросах расширения своей министерской ответственности Геббельс напрочь отметал это указание. Значительный рост министерства с 1939 года был обязан той роли, которую министр отводил ему вследствие своего восприятия войны. Усилия по тотальной мобилизации всех резервов на нужды войны и потребности в людях для фронта вынуждали министерство идти на некоторые сокращения, но история его существования с 1933 года была историей увеличения бюджетных ассигнований и числа сотрудников. В министерстве сначала было занято около 350 человек, к 1941 году их число возросло до 1900 человек.

Плакат времен Великой Отечественной войны

Геббельсовское министерство было отражением национал-социалистического культа молодости. Средний возраст старших сотрудников не превышал сорока пяти лет, и будущее принадлежало людям, родившимся около 1910 года. Геббельс, который бился насмерть за отсрочки от призыва для людей искусства, хотя они непосредственно в министерстве не работали, весьма осторожно шел на предоставление подобных льгот своим сотрудникам, непосредственно занятым в министерстве, за исключением тех случаев, когда их присутствие было жизненно необходимым, или речь шла об уже испытанных в битвах людях. Министр был провозвестником тотальной войны, и вряд ли смог избежать того, чтобы служить добрым примером проявления желания к упрощению и разукрупнению структурных подразделений и предоставлению вооруженным силам дополнительных людских резервов. Ламмерс, глава рейхсканцелярии, поздравил Геббельса с тем, что у него так мало мужчин моложе тридцати пяти лет, имеющих отсрочку от призыва. Такое благоприятное положение имело место отнюдь не во всех министерствах рейха. Несмотря на умение пустить пыль в глаза, министерство хотя и работало достаточно эффективно, к 1942 году оно представляло собой огромную империю. Но проколы случались, хотя и происходили редко по вине самого министерства. Классический пример бюрократической путаницы: в 1941-42 годах, когда Имперская лига германской семьи, следуя указке министерства, пыталась убедить своих членов не использовать сокращение RPA, когда они обращались в расовополитическое ведомство НСДАП (тоже имевшее сокращение RPA). Это приводило к тому, что почта путала адреса. В апреле 1942 года RPA в Байрейте жаловалось, что учреждения, включая и само расовополитическое ведомство, все еще продолжали использовать сокращение RPA. На протяжении нескольких месяцев в конце 1944 года никто в министерстве не мог выяснить, что такое «Европейская служба прессы и рекламы» и работала ли она на министерство.

Рост министерства нашел свое отражение и в постоянно растущих расходах. Они увеличились с 14 250 000 рейхсмарок в 1933 финансовом году до 28 000 000 в 1934, а цифры 1942 финансового года уже превышали 187 000 000. Даже если принять во внимание умеренные темпы инфляции, увеличение расходов было огромным. В канун войны министерство, вероятно, тратило на себя в год около 95 000 000 рейхсмарок, то есть наибольшие темпы роста расходов пришлись на период с 1939 по 1942 год. Министерство различало «обычные» и «особые» расходы, и во время войны последние превысили первые. Регулярные отчисления и необходимые государственные субсидии из министерства финансов покрывали дефицит. «Особые» расходы и весьма умеренное использование фондов Геббельсом на свои собственные политические цели были спланированы таким образом, чтобы избежать отчетности перед партийными и имперскими ревизионными управлениями. Все это происходило в рамках закона, но требовало тщательной работы «министерамта». Геббельсу удавалось покрывать обычный бюджет министерства за счет пропущенных через ревизионные инстанции доходов. Благодаря высокому статусу в нацистской партийной иерархии, он имел право обратиться к министерству финансов за фондами, которые обеспечивали ему покрытие любых расходов, о которых он отчитывался весьма туманно, либо вообще не представлял никаких объяснений.

Основным источником финансирования министерства была Имперская радиокомпания. Министерство получало 55 процентов от всех средств, собираемых радиокомпанией в виде налоговых поступлений от слушателей. Когда в годы войны число абонентов превысило семь миллионов, доля министерства автоматически возросла до 75 процентов. Эта доля еще более возросла вследствие резкого увеличения числа определенных категорий слушателей (налогов) после 1939 года. За период с 1933 по 1943 годы министерство передало Имперской радиокомпании от 41 до 42 процентов своих доходов от радио. Это послужило причиной для, в общем-то, безосновательной похвальбы Геббельса, что министерство оплачивает свои расходы из «заработанных им самим денег». Свыше 98 процентов прошедшего ревизию бюджета министерства в течение десяти лет поступало из налоговых поступлений за радио. Геббельс отчитался перед своими сотрудниками, но при этом умолчал об использовании своих личных фондов или фондов на секретные расходы: активная пропаганда (21,8 %), служба новостей и коммуникаций (17,8 %), музыка, искусство, литература (6,2 %), кино (11,5 %), театр (26,4 %), здания и сооружения (4,3 %), оклады и деловые расходы (7,5 %), учреждения контроля за кино (0,1 %), учреждения пропаганды (4,4 %).

Геббельс заявил, что 88,5 % всех этих расходов покрыты за счет собственных источников дохода министерства. В 1933 году персонал бюджетного отдела составляли 8 работников, из которых 4 продолжали работать в бюро «Г». Бюджет на 1933 год предусматривал наличие 473 сотрудников: чиновников, рядовых работников и рабочих. Бюджет на 1942 год уже предусматривал, что министерство располагало 3441 человеком. Одно лишь бюро «Г» имело в своем штате 73 сотрудника. Цифра в почти 3500 работников не противоречит ранее приводимой цифре в почти 2000 человек, относящейся к тому же самому периоду. Геббельс включал работников подчиненных учреждений. Эти учреждения не являлись частью министерства, но в полной мере получали от него субсидии и контролировались им. Они включали в себя такие единицы, как Имперская палата культуры, Управление лейпцигской ярмаркой, Германскую библиотеку, Германский институт международных отношений и Имперское объединение германской прессы.

Геббельс и его секретари информировали работников министерства обо всех делах, касавшихся персонала и организационных мероприятий, посредством так называемого «Бюллетеня новостей», со скрупулезной точностью формировавшего всю информацию. Тысячи распоряжений, важных и не очень, появлялось на его страницах. Они печатались мимеографическим способом и выходили восемнадцатого числа каждого месяца. Краткое изложение некоторых из этих заметок указывает на ежедневную работу и касается министерства. Одна из заметок в бюллетене от 18 сентября 1941 года предписывала всем работникам министерства и подчиненным учреждений следовать указаниям местных полицейских органов и выполнять свои обязанности по дежурству во время воздушных тревог. Октябрьское распоряжение предостерегало работников министерства от того, чтобы те не бросали бритвенные лезвия и другие колющие или режущие предметы в корзины для мусора, потому что среди персонала уборщиц появились жалобы на ранения, полученные от предметов во время уборки рабочих помещений. Далее распоряжение гласило о том, что каждый, по чьей вине произошло подобное происшествие, обязан выплачивать компенсацию пострадавшему лицу. Часто «Бюллетень новостей» содержал некрологи бывшим сотрудникам министерства, погибшим на фронте. 18 января 1943 года «Бюллетень» сообщал, что П.Карстенсен, погибший в Африке, посмертно возведен в ранг министерского советника самим Гитлером. Это обеспечивало его оставшимся в живых родственникам большую пенсию. Нам это повышение может показаться иронией судьбы, но не исключено, что оно способно было по-настоящему растрогать персонал министерства.

Инструкция от июля 1943 года указывала на то, что библиотека была предназначена строго для служебного пользования и только для работников Promi. Лишь в особых случаях это право предоставлялось сотрудникам подчиненных учреждений. Работники имели право брать книги на срок до трех недель, но этот срок мог быть сокращен, если речь шла об изданиях, пользующихся повышенным спросом. Иногда в бюллетене появлялись и важные заявления самого Геббельса. Однажды министр напомнил своим сотрудникам, что они должны служить примером воплощения в жизнь программы тотальной войны. Простота и действенность и в общественной, и в частной жизни должна быть характерной для работников министерства. Что касалось Геббельса, то он выставлял напоказ свой аскетизм задолго до объявления тотальной войны в 1943 году. В 1941 году Геббельс заставил своих товарищей по партии принести свой собственный хлеб и карточки на мясо на празднование пятнадцатой годовщины назначения его гауляйтером Берлина. И никакого сибаритства в духе Германа Геринга.

Успешной работе министерства в немалой степени способствовало и то, что по счастливой случайности зданию удалось уцелеть, несмотря на жестокие налеты авиации союзников, хотя во время массированных налетов ноября 1943 года оно серьезно пострадало. Статс-секретарь Гуттерер успешно руководил работами по пожаротушению, но это не спасло его от увольнения. Однако работа его произвела впечатление на Геббельса. Повреждение здания, которое раньше служило дворцом-резиденцией принца, не сделало его непригодным для работы. Геббельс всегда верил, что относительное везение и отсутствие разрушений являлось добрым предзнаменованием для его дела. Но к началу 1945 года счастье изменило ему. Гостиницы, служившие пристанищем для приезжих по делам службы в министерство сотрудников, были разрушены в результате бомбардировок. 13 марта 1945 года министерству был нанесен такой сильный ущерб, что уже не было возможности размещать в том, что от него осталось, персонал отделов. Тогда Геббельс превратил в министерство свою резиденцию на Германгерингштрассе. Уменьшившееся, в результате значительного сокращения, число работников сделало этот переезд возможным. Сам Геббельс сохранял работоспособность, а вот Магда утратила чувство реальности. После того, как Гитлер нанес им в январе визит, особенное удовольствие ей доставляло осознание того, что он никогда бы не отправился в гости к Герингам! 14 марта она осматривала развалины на Вильгельмсплатц, а одета была, будто собиралась на коктейль.