Kitobni o'qish: «Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах»

Shrift:

УДК 316.75(091)(44)«1748/1789»

ББК 63.3(4Фра)52-72

Д20

Редакторы серии «Интеллектуальная история» Т. Атнашев и М. Велижев Научный редактор Н. Проценко Перевод с английского А. Кырлежева

Роберт Дарнтон

Революционный темперамент. Париж в 1748—1789 годах / Роберт Дарнтон. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Интеллектуальная история»).

Как Париж пришел к 1789 году? Что на самом деле думали и чувствовали парижане в десятилетия, предшествовавшие Великой французской революции? Выдающийся историк Р. Дарнтон в своей новой книге предлагает оригинальный ответ: он исследует не столько политико-экономические причины революции, сколько созревание особого «революционного темперамента» – коллективного умонастроения, которое сделало возможным взрыв 1789 года. Дарнтон погружает читателя в гущу парижской жизни 1748–1789 годов, прослеживая формирование нового общественного сознания через уникальную «мультимедийную систему» Старого порядка: как новости о войне, налогах, королевских любовницах и полетах на воздушном шаре превращались в песни, памфлеты, слухи и сплетни, распространяясь от салонов и кофеен до рынков и мастерских. Анализируя циркуляцию этих информационных потоков, автор реконструирует социальный опыт горожан и объясняет, как еще за сорок лет до взятия Бастилии в их сознании закрепилась готовность к радикальным переменам.

В оформлении обложки использован фрагмент карикатуры на Французскую революцию. Неизвестный художник. 1793. Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam.

ISBN 978-5-4448-2916-5

Посвящается Сьюзан

Перебирать в памяти жизнь других людей не имеет смысла, если не переживать их ощущения, их развитие, изменения, различные степени глубины всех этих вещей – поскольку именно в них и заключалось содержание их жизни.
Генри Джеймс (цит. по: Leon Edel. Henry James: A Life)

Il semble que certaines réalités transcendantes émettent autour d’elles des rayons auxquelles la foule est sensible. C’est ainsi que, par exemple, quand un événement se produit, quand à la frontière une armée est en danger, ou battue, ou victorieuse, les nouvelles assez obscures qu’on reçoit et d’où l’homme cultivé ne sait pas tirer grand’chose, excitent dans la foule une émotion qui le surprend et dans laquelle, une fois que les experts l’ont mis au courant de la véritable situation miilitaire, il reconnaît la perception par le peuple de cette “aura” qui entoure les grands événements et qui peut être visible à des centaines de kilomètres.
Видимо, толпа чувствует сияние, исходящее от чего-то поистине возвышенного. Так бывает, когда свершается какое-нибудь важное событие, например, когда наша армия попала в окружение, или наголову разбита, или одержала победу, и вот с границы приходят невразумительные вести, по которым культурный человек не очень-то представляет себе, что произошло; но эти самые вести вызывают в толпе всплеск чувств, изумляющий культурного человека; и после того как люди понимающие растолкуют ему все, что случилось на театре военных действий, его осеняет, что толпа уловила именно эту «ауру», окружающую великие события, которая бывает видна за сотни километров.
Марсель Пруст. Под сенью дев, увенчанных цветами (пер. Елены Баевской)

Введение
Начальный этап становления информационного общества и коллективное сознание

События не приходят в мир сами по себе. Они являются в том или ином облачении – настроений, допущений, ценностей, воспоминаний о прошлом, ожиданий будущего, надежд, страхов и множества других эмоций. Дабы понять события, необходимо описать сопровождающие их ощущения, поскольку одно неотделимо от другого. Эта книга рассказывает о том, как парижане переживали череду событий, происходивших в период от окончания Войны за австрийское наследство (1740–1748) до взятия Бастилии в 1789 году.

Профессиональные историки десятилетиями выступали против «событийной истории». Например, ведущие представители французской школы «Анналов» отвергали ее как тонкую пленку, прикрывающую глубинные структуры прошлого. Однако «событийная история» переживает возрождение, и я уверен, что ей можно найти новое применение – не просто как фиксацию того, что происходило, а как способ понять, какой смысл люди придавали происходящему¹. Реакции людей на события содержат ключ к пониманию общественного мнения, которое нередко становилось предметом изучения историков, а также к некой более глубокой «субстанции» – коллективному сознанию.

Я признаю, что эту «субстанцию» трудно выразить словами. Социологи нередко используют родственные термины, такие как менталитет, мировоззрение, умонастроения и Zeitgeist [дух времени — нем.], хотя, как мы увидим ниже, излюбленным среди социологов стало понятие «коллективное сознание», уже давно появившееся в работах Эмиля Дюркгейма. Чтобы охарактеризовать реакцию парижан на события, участниками которых они были с 1748 по 1789 год, я использую это понятие под другим наименованием – «революционный темперамент» (revolutionary temper). Под темпераментом в данном случае подразумевается некое расположение духа, закрепляемое опытом, по аналогии с «закаливанием» (tempering) стали в процессе нагревания и охлаждения².

Население, география и облик Парижа на протяжении XVIII века претерпели множество изменений. Исследования, выполненные новым поколением социальных и экономических историков, позволяют проследить сопутствующие трансформации в повседневной жизни парижан, вплоть до их рациона питания, одежды, мебели, покупательских привычек, развлечений и чтения. Жизненные условия оказывали влияние на общие представления парижан о мире, однако их ощущение относительно того, куда движутся общественные процессы, не имело прямой связи со средой обитания или прочитанными книгами. Это ощущение складывалось у парижан как ответ на поступавшие к ним новости. Надеюсь, что учесть влияние социально-экономической ситуации и книг мне все же удастся, однако основной акцент будет сделан на информационных потоках на уровне парижских улиц – на сообщениях о событиях и на реакциях на них в том виде, как их транслировали тогдашние средства массовой информации.

За четыре десятилетия до революции произошло так много событий, что мне пришлось подходить к материалу выборочно, чтобы не перегружать читателя подробностями. Вместо изложения непрерывной последовательности фактов я выбрал четыре особенно насыщенных периода (1748–1754, 1762–1764, 1770–1775, 1781–1786 годы), а затем сосредоточился на том, что происходило начиная с 1787 года и вплоть до штурма Бастилии. Подобное построение сюжета призвано продемонстрировать, как у парижан складывалось такое восприятие хода дел, что в 1789 году они были готовы к «большому скачку» к революции.

Мой рассказ ограничивается Парижем, хотя многое в нем применимо и к остальной Франции³. Отправиться в путешествие по французским провинциям было чревато утратой нити повествования из‑за переизбытка деталей. Сам Париж представлял собой сложный мир, со множеством районов, каждый из которых обладал своей самобытностью, и огромным, постоянно растущим населением, внутри которого присутствовала бесконечная иерархия богатства и статусов. Во второй половине XVIII века общество стало более однородным; тогда распространились галантерейные «секонд-хенды» с пышными нарядами, из‑за чего стало трудно определять «породу» по одежде, а плебеи вращались в кругу патрициев в театрах и общественных садах. Тем не менее парижане сохраняли острое ощущение социального статуса и последовательно проводили различие между «маленькими людьми» (le menu peuple, les petites gens), находящимися на дне общества, и «сильными мира сего» (les grands) на самом верху. «Грандам» был открыт доступ в Версаль: отсюда и выражение la cour et la ville (двор и город), указывавшее на связь между двором и столицей, которая касалась только «знатных людей». Для большинства парижан, особенно для «маленьких людей», Версаль был чуждым миром, а политика – делом короля, которым от его имени занимались министры, придворные и влиятельные лица из «грандов». В то же время из Версаля просачивались слухи о происходящем среди сильных мира сего, которые складывались со всеми прочими новостями, поступавшими в информационное пространство Парижа. Прослеживая потоки информации, добиравшейся до простых парижан, я не буду рассказывать о событиях вроде министерских интриг, которые происходили вне поля зрения обычных людей, за исключением тех случаев, когда они порождали слухи, циркулировавшие в салонах, кафе, винных лавках, на улицах и рынках.

Моими источниками в основном выступали дневники, корреспонденция, газеты и неофициальные рукописные листки, так называемые nouvelles à la main (новости из рук в руки). У каждого из этих источников есть собственные ограничения – ни один из них не дает отчетливого представления о прошлом: в этих рассказах часто описывается, как парижане реагировали на отдельные события, хотя никаких «парижан вообще» не существовало. В указаниях на то, что о чем говорил tout Paris (весь Париж), обычно имелась в виду лишь хорошо информированная элита. В формулировке on dit (буквально: говорят, что…, переносно: слух, сплетня. – Прим. ред.), распространенном способе отсылать к общему мнению, слово on (некие люди) обычно не относилось к миру ремесленников и лавочников, а когда речь явно шла о простых людях, зачастую это выражение больше сообщало о наблюдателях, а не о наблюдаемых явлениях. Не существует какого-либо неопосредованного представления о коллективном сознании – к пониманию последнего должны приводить гипотезы и «прорывы» в интерпретациях, подкрепленные всеми доступными свидетельствами, собранными за достаточный промежуток времени.

Признавая трудности такого подхода к истории, хотелось бы подчеркнуть и его сильные стороны. Источники, сообщающие об информационных потоках в Париже XVIII века, необычайно богаты. Мы можем реконструировать то, о чем говорилось в кафе, обнаружить новости, выходившие в нелегальных газетах, узнать актуальные мнения об уличных песнях и наглядно представить себе мощь тогдашних шествий и празднований. Мы часто говорим, что живем в информационную эпоху, так, будто она представляет собой нечто новое. Между тем информационной эпохой является любой период истории – каждый со своей спецификой, – и Париж XVIII века тоже был насыщен информацией, которая распространялась с помощью присущей своему времени и месту «мультимедийной системы»⁴.

Обратимся для примера к так называемому Краковскому дереву – большому каштану в северной части садов Пале-Рояль в самом центре Парижа. Каждый день под ним собирались nouvellistes de bouche (охотники до сплетен), которые обменивались последними новостями из уст в уста. Утверждалось, что иностранные послы отправляли на это место своих агентов собирать или внедрять информацию, а обычные люди приходили сюда, чтобы удовлетворить свое любопытство. В разговорном французском языке слово craque (треск) означает вранье, и поговаривали, что ветви Краковского дерева трещали всякий раз, когда кто-нибудь из этих «слухмейкеров» рассказывал что-то уж совершенно невероятное⁵. Отдельные лица из приходивших послушать брали свежие новости на карандаш и затем зачитывали их людям, которые собирались в других местах: в близлежащих заведениях «Кафе дю Каво» и «Кафе де Фуа», на скамейках в Люксембургском саду и садах Тюильри, в винных лавках, за обеденными столиками и в салонах. Такие записки, спрятанные в рукавах и жилетных карманах, изымала полиция при обыске заключенных в Бастилии – их и сегодня можно увидеть в архивах Бастилии, где хранятся обрывки сведений, которые два с половиной столетия назад провоцировали споры. А о самих этих дискуссиях, происходивших то в одном, то в другом кафе, можно узнать из отчетов полицейских шпиков, нередко составленных в диалогической форме.

Другие распространители новостей превращали заметки в nouvelles à la main – рукописные информационные бюллетени, которые носились sous le manteau – буквально «под плащом», то есть скрытно. В последние десятилетия Старого порядка (Ancien Régime) подобные листки выпускал по меньшей мере 31 нувеллист. Такие СМИ были незаконными, но полиция знала о них все, часто их люстрировала и даже выпускала собственные бюллетени – настолько велик был спрос на информацию в обществе, где не хватало современных газет, то есть периодических печатных изданий с сообщениями о политике и общественной жизни. Первая французская ежедневная газета Journal de Paris («Парижский ежедневник») появилась только в 1777 году. Она подвергалась жесткой цензуре и не публиковала материалов, которые могли бы расстроить членов правительства или представителей церкви, тогда как в официальной Gazette de France («Французской газете»), много лет издававшейся Министерством иностранных дел, печатались лишь уведомления властей в Версале.

Стремясь получать местную информацию, парижане обращались к информационному бюллетеню Annonces, affiches et avis divers («Объявления, афиши и различные уведомления»), в котором публиковалась реклама и выходили короткие статьи на всевозможные неполитические темы⁶. Источником международных новостей были газеты на французском языке, издаваемые в Нидерландах, Рейнской области и Авиньоне, который в то время был папским анклавом в графстве Венессен. Иностранная печать также широко распространялась, особенно в течение четырех десятилетий после 1745 года – за это время число изданий увеличилось с 15 до 82⁷. Несмотря на действенную цензуру (полиция могла пресекать распространение по почте), зарубежные периодические издания содержали множество новостей со всего мира, включая революционные колонии Северной Америки, а парижские корреспонденты часто писали для них пространные тексты⁸.

В информационной системе Старого порядка происходило смешение новостей из устных, рукописных и печатных источников. Как именно это происходило, лучше всего иллюстрирует салон Мари-Анны Дубле – группа людей, которых называли la paroisse (приход), собиравшихся каждую субботу в апартаментах мадам Дубле в районе Марэ. При подготовке таких встреч один из ее камердинеров обходил помещения для прислуги по соседству, собирая сплетни, а затем заносил информацию в два журнала, которые велись в салоне: один предназначался для новостей, казавшихся достоверными, другой – для сомнительных слухов. Когда «прихожане» являлись на встречи, они заглядывали в эти журналы, добавляли собственные сообщения, а затем собирались за столом, где обсуждали новости и ужинали. Позже составлялись сводки новостей, которые группа считала заслуживающими доверия. Копии этих бюллетеней шли на продажу и широко расходились по Франции и большей части Европы. В 1777 году впервые появилась печатная версия, а к 1789 году серия этих изданий составляла уже 36 томов под названием Mémoires secrets pour servir à l’histoire de la république des lettres en France («Тайные заметки к истории республики словесности во Франции»). Власти были прекрасно осведомлены о деятельности «прихода» и в какой-то момент пригрозили заточить мадам Дубле в монастырь. Тем не менее ее рудиментарному «информагентству» удалось выжить, и это наложило свой отпечаток на публикуемые им житейские новости, полные сплетен, приправленные остротами о парижских актрисах и мужчинах, содержащие рецензии на пьесы, книги и художественные выставки, сочувствующие вольтеровскому направлению Просвещения, а в политической сфере склоняющиеся в сторону Парижского парламента⁹.

Новости и всевозможные сведения передавались из уст в уста – парижане жили в мире, где различные носители информации совпадали и пересекались друг с другом. В аудио- и визуальной коммуникации – в разговорах, письмах, печати или изображениях – не было никаких границ. Скажем, слухи незаметно превращались из случайных сплетен в крамольную bruits publics (молву). О широте диапазона можно судить по словам, которые были в ходу в то время: commérage, potin, ragot, on dit, rumeur, murmure, tapage, bruit public – сплетни, пересуды, болтовня, слухи, шумиха, молва. Разные формы принимали и остроты: bon mot, épigramme, pont neuf (колкости, эпиграммы, народные песни), зачастую появлявшиеся в печати после того, как кто-то случайно употребил их в разговоре. От манеры и тона бесед зависели их смысл и последствия. Насмешка была мощным оружием – об этом свидетельствуют общераспространенные замечания о том, как важно привлечь насмешников на свою сторону (mettre les rieurs de son côté).

То же самое касается чувств. Развитие sensiblerie (чувствительности) во второй половине XVIII века сопровождалось риторическими новшествами. Как только Руссо бросил вызов господству Вольтера, смех уступил место слезам. Это изменение тональности особенно заметно проявлялось в судебных тяжбах, которые привлекали к себе столько внимания, что стали именоваться «громкими делами». В качестве примеров можно привести дело Каласа, дело об ожерелье королевы и дело Корнмана, благодаря которым воспламенившиеся страсти передавались широкой публике.

Элемент театральности пронизывал доводы юристов и вообще всякую устную речь, привлекавшую толпу. Отдельные лица декламировали памфлеты на перекрестках и в кафе. Иногда подобные читки превращались в представления с тщательно продуманным сценарием. После прочтения перед публикой какого-нибудь провластного текста его «подвергали суду», объявляли преступным, осуждали и сжигали. Послания передавались с помощью всевозможных жестов и даже одежды. Хорошо одетые мужчины иногда украшали свои жилеты пуговицами с изображениями текущих событий, а женщины носили шляпки, напоминавшие о тематике памфлетов. Во время Американской революции светские дамы делали замысловатые прически «а-ля Филадельфия» и «а-ля Независимость».

Кроме того, тексты распространялись при помощи музыки. Почти каждому парижанину был знаком определенный набор общеизвестных мелодий – насколько мне удалось подсчитать, их было не менее дюжины. Почти все могли напевать «хиты» наподобие Les Pendus («Висельники») и Réveillez-vous belle endormie («Проснись, спящая красавица»). Каждую неделю, а то и чуть ли не каждый день какой-нибудь остряк, иной раз из социальных низов, сочинял на старые мелодии новые куплеты, в которых высмеивались те или иные публичные фигуры или комментировались текущие события. Коллекционеры записывали свежие песни в альбомы – так называемые chansonniers (песенники). Один из таких документов, Chansonnier Clairambault, песенник XVIII века композитора Луи-Николя Клерамбо, хранящийся в Национальной библиотеке Франции, насчитывает 58 томов. Один из песенников, хранящихся в Исторической библиотеке Парижа, содержит 641 песню и стихотворение, собранные в 13 толстых томов, причем лишь за период с 1745 по 1752 год. Певцы со скрипками или шарманками просили милостыню на улицах, а ремесленники часто пели за работой, как это делал Шарль-Симон Фавар, замешивая тесто в кондитерской своего отца, прежде чем он стал самым известным автором комических опер своего времени¹⁰.

Самые популярные песни, приписываемые вымышленным авторам, такие как Belhumeur, chanteur de Paris («Бельюмер [весельчак], певец Парижа») и Baptiste dit le divertissant («Батист, забавами известный»), публиковались в виде брошюр, иногда с нотами. Об аккомпанементе таких песен можно судить и по оставшимся с тех времен нотным «ключам», позволяющим не только изучать слова уличных куплетов, но и в той или иной степени восстановить их звучание. Эти песни были посвящены самым разным темам, в особенности выпивке и любви, но в то же время они содержали так много информации о текущих событиях, что функционировали как устные газеты. О значительной влиятельности таких песен свидетельствует следующий факт: в 1749 году они ускорили отставку и опалу военно-морского министра графа де Морепа.

Отдельные устные выступления именовались понятием publications (публикация, провозглашение). После всех больших войн – в 1749, 1763 и 1783 годах – мир «провозглашался» огромным шествием с барабанами и трубами, которое проходило через весь город и останавливалось в назначенных местах, где герольд зачитывал королевское воззвание, объявлявшее об окончании военных действий. В целом задача подобных выступлений заключалась в передаче парижанам той или иной информации, поскольку деятели церкви и государства выходили на публику в праздничные дни и во время таких торжеств, как королевские свадьбы. Монаршие похороны и entrées (вступления) в Париж были способом продемонстрировать важность les grands [сильных мира сего]. Для таких мероприятий требовалась тщательная подготовка, но нередко что-то шло не так. Неудачное проведение церемонии, призванной продемонстрировать достоинство и силу, подрывало уважение публики к властям. Порой организацию церемоний брали на себя сами парижане, опираясь на образцы буйного поведения, знакомые по карнавалам Mardi gras [Масленицы]. В критические моменты парижане начинали протестовать: делали соломенные чучела министров, водили эти манекены по улицам, устраивали над ними постановочные судебные процессы и сжигали их. В 1788 году такие костры привели к беспорядкам, которые едва не переросли в народное восстание.

Дабы такие способы коммуникации достигали своей цели, не требовалось высокого уровня грамотности. Тем не менее большинство парижан (а среди взрослых мужчин – подавляющее большинство) умели довольно неплохо читать и во время перемещений по городу получали информацию из афиш, рекламных объявлений, вывесок и уличных граффити. Контакты горожан с печатной продукцией были чрезвычайно разнообразными, как и сам процесс чтения. Например, каждый сталкивался с плакатами, которые могли представлять собой грубо написанные от руки сообщения или печатные воззвания. Если такие плакаты прикреплялись к стенам с надлежащим тщанием и при помощи качественного клея, то после того, как их срывала полиция, они могли оставлять читаемый отпечаток. Любому парижанину было под силу понять смысл печатной графики вне зависимости от умения разбирать подписи. В мастерских на улице Сен-Жак изготавливались гравюры с изображением общественных деятелей, событий наподобие морских сражений и забавных эпизодов, именуемых словом canards («утки»). Кроме того, малограмотные люди воспринимали тексты на слух, поскольку их нередко зачитывали в кафе, салонах и других пространствах, так называемых lieux publics (общественных местах). К последним относились сады Пале-Рояля, Тюильри и Люксембургского дворца, где любили прогуливаться парижане и, как уже отмечалось, ораторствовали нувеллисты. Пале-Рояль также имел статус lieu privilégié (привилегированного места) – эта территория находилась под автономной юрисдикцией ее владельца, герцога Орлеанского, поэтому полиция не могла совершать облавы на расположенные здесь книжные лавки и кафе без разрешения gouverneur (наместника). Всевозможные печатные материалы – правительственные указы, судебные протоколы (factum), памфлеты, брошюры и гравюры – по всему городу продавали уличные торговцы. Их крики сообщали парижанам о печатных новинках; имело значение и то, как звучали подобные анонсы. Если уличные торговцы продавали бестселлеры, они изо всех сил старались привлечь внимание к своему товару. Если же у них в руках был указ о новых налогах, то они почти не повышали голоса, потому что толпа порой вымещала свое недовольство властями, избивая коробейников.

В кризисных ситуациях парижская информационная система активизировалась, но эта ее шумная сторона не мешала повседневным практикам вроде беззвучного чтения про себя, которому предавались отдельные лица. Многие парижане были завсегдатаями основательно обставленных книжных магазинов в Латинском квартале, покупали книги популярных жанров наподобие путешествий и исторических сочинений, а затем спокойно читали их дома. К 1765 году уже вышли наиболее важные тексты эпохи Просвещения, и власти в целом относились к ним терпимо, за исключением произведений, где пропагандировался атеизм или присутствовали нападки на монархию. В конце 1770‑х годов правительство скрытно поддерживало продажу «Энциклопедии» Дидро в относительно недорогих изданиях формата ин-кварто [24,15 × 30,5 сантиметра], и она стала доступна широкой публике – юристам, врачам, чиновникам и землевладельцам. У нас нет каких-либо сведений о том, что государство отказывалось от своих ценностей. Об этом свидетельствует, например, клятва, которую дал Людовик XVI во время своей коронации в 1775 году, принеся обет истреблять еретиков и хранить верность орденам Святого Духа¹¹ и Людовика Святого (правда, в 1787 году он согласился предоставить гражданские права кальвинистам). Последний крупный трактат эпохи Просвещения Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes («Философская и политическая история европейских поселений и торговли в двух Индиях»¹²), написанный Гийомом-Тома Рейналем при значительном участии Дидро, был осужден и сожжен в 1781 году. Однако возросшая терпимость к неортодоксальным произведениям свидетельствует о том, насколько режим приспособился к новым идеям, а распространение соответствующих книг показывает, что эти идеи глубоко проникли в высшие и средние слои общества, а также завоевали немало сторонников среди элиты, чьи привилегии они оспаривали. Когда в 1778 году после многих лет изгнания во французскую столицу вернулся Вольтер, его приветствовал tout Paris (весь Париж). Этот триумф Вольтера стал подтверждением того, что его крестовый поход против l’infâme (религиозного фанатизма, нетерпимости и несправедливости) завоевал симпатии парижан в целом¹³.

Хотя история книг позволяет сделать множество предположений об установках и ценностях читающей публики, она не дает возможности проследить процесс, который ведет непосредственно от публикации книг к их продаже, прочтению и усвоению в сознании читателей. Тем не менее исследование нелегального сектора книжной торговли дает представление о способах «появления» книг, поскольку позволяет увидеть, как именно они были вплетены в окружавшую их информационную систему. Подпольные торговцы называли запрещенные книги livres philosophiques (философскими книгами), а полиция – словом marrons (каштаны) или просто mauvais livres (дурными книгами). Значительное место в такой литературе принадлежало философии, в особенности атеистической, распространенной в кругу барона Гольбаха, а также порнографическим сочинениям и клевете на правительство. Бестселлерами в этой части литературного спектра были libelles (пасквили) – скандальные нападки на министров, королевских любовниц и самого монарха. Они распространялись во многие периоды французской истории, в частности во время восстаний 1648–1653 годов, известных как Фронда, и в период Регентства 1715–1723 годов, получив особую популярность в 1770–1780‑е годы. «Пасквили» нередко представляли собой внушительные произведения. В качестве примера можно привести четырехтомник Vie privée de Louis XV («Частная жизнь Людовика XV»), который на первый взгляд выглядит как подробная история Франции с 1715 по 1774 год. Правда, при внимательном рассмотрении становится ясно, что это сочинение состоит из объединенных в одно повествование сюжетов, которые в то время циркулировали как анекдоты. Один и тот же анекдот, нередко слово в слово, можно встретить в нескольких произведениях, поскольку их авторы заимствовали материалы друг у друга и из общих источников, таких как сплетни и новости «из уст в уста». Здесь перед нами нечто большее, чем плагиат; сочинение пасквилей представляло собой бурный интертекстуальный процесс, в котором базовой единицей выступала не книга, а анекдот, то есть крупица информации, которую можно было извлечь из какого-нибудь источника и вставить куда угодно. Анекдоты распространялись так широко, что запечатлевались в воображении множества людей¹⁴.

Не все livres philosophiques («философские книги») были построены по этому принципу подобно тому, как книги в целом также не имели единой структуры – в большинстве из них содержались элементы, заимствованные из других сегментов информационной системы, устных, письменных или печатных. Усиливая друг друга, различные носители информации создавали эффект, который проявлялся во всех слоях населения Парижа. Отследить такие сигналы в полном объеме невозможно, однако они достаточно хорошо поддаются наблюдению и позволяют понять, как работала вся система. Таким образом, рассказывая о событиях и их восприятии, эта книга призвана продемонстрировать, как функционировало информационное общество на начальном этапе своего развития.

Хотя информация нередко подавалась в виде изложения фактов, сами эти факты несли в себе смысл – не прямое нравоучительное содержание, извлекаемое из того или иного сюжета, а неявные способы интерпретации различных тем. Например, книготорговец Симеон-Проспер Арди, представитель парижского среднего класса, часто записывал в свой дневник цены на хлеб – продукт, который составлял основу рациона большинства парижан. Иногда он просто указывал текущие цены, однако в апреле 1775 года Арди отметил серию повышения цен, что стало предупреждением о наступающем голоде в среде «маленьких людей». Последние восприняли рост цен как нарушение нормы – справедливой цены в 8 или 9 су за четырехфунтовую буханку – и отреагировали, как указал Арди, murmures (ропотом) и даже бунтами, так называемыми émotions populaires (народные волнения). Третьего мая 1775 года эти волнения привели к настоящему взрыву, когда бунтовщики разграбили почти все пекарни в Париже. Такой специалист по хлебной проблематике, как Стивен Каплан, указывал, что навязчивая мысль о нехватке хлеба была спровоцирована коллективным «осознанием потребности выживания»¹⁵.

Современные историки часто используют такие словосочетания, как «коллективное воображение» и «коллективная память»¹⁶. Эти выражения прямо или косвенно связаны с попытками социологов и антропологов объяснить, как мы ориентируемся в мире, который уже организован и наполнен смыслом вне зависимости от нашего существования. Мое предисловие не претендует на то, чтобы стать «рассуждением о методе», однако необходимо четко обозначить некоторые связи между указанными теоретическими представлениями и той историей, которая развернется перед нами дальше.

1.Готовность историков школы «Анналов» изменить свое отношение к событиям восходит к статье Пьера Нора, опубликованной в 1972 году; см. ее переработанную версию: Nora P. Le retour de l’événement // Faire de l’histoire. Nouveaux problèmes / Sous la direction de J. Le Goff et P. Nora. Paris, 1974. P. 210–228. См. также: Dosse F. L’Événement historique: une énigme irrésolue // Nouvelle revue de psychosociologie. 2015. Vol. 19. P. 13–27; Ricoeur P. Événement et sens // L’Événement en perspective / Sous la direction de J. L. Petit. Paris, 1991. P. 41–56; Laborie P. Penser l’événement, 1940–1945. Paris, 2019; White H. The Modernist Event // The Persistence of History. Cinema, Television, and the Modern Event / Ed. by V. Sobchack. New York, 1996. P. 17–38. О взгляде на события, соединяющем историю и антропологию, см.: Sahlins M. Historical Metaphors and Mythical Realities: Early History of the Sandwich Islands Kingdom. Ann Arbor, 1981; интерпретация теории Салинза представлена в работе: Sewell W. H. Jr. Logics of History. Social Theory and Social Transformation. Chicago, 2005, гл. 7. Сьюэлл применяет родственную концепцию структуры к анализу падения Бастилии (см. главу 8).

2.Это определение взято из Оксфордского словаря английского языка и более подробно рассматривается в эпилоге к этой книге [прямым русским эквивалентом может выступать термин «темперирование», используемый в сфере пищевых технологий, например, темперирование шоколада – нагревание и охлаждение шоколада до заданных температур. – Прим. ред.].

3.Среди множества монографий о Париже я опирался на работы Даниэля Роша, в особенности: Roche D. Le Peuple de Paris: essai sur la culture populaire au XVIII^e siècle. Paris, 1981; Idem. Histoire des choses banales: naissance de la consommation dans les sociétés traditionnelles (XVII^e–XIX^e siècle). Paris, 1997, а также на работу: Garrioch D. The Making of Revolutionary Paris. Berkeley, 2002, и несколько книг Арлетт Фарж, в особенности: Farge A. Dire et mal dire: l’opinion publique au XVIII^e siècle. Paris, 1992.

4.Эти темы в общих чертах с опорой на источники в виде полицейских архивов рассмотрены в моей статье: Darnton R. An Early Information Society: News and the Media in Eighteenth-Century Paris // The American Historical Review. 2000. Vol. 105. P. 1–35; рус. перев.: Дарнтон Р. Раннее информационное общество: новости и СМИ в XVIII веке в Париже / Пер. М. Ю. Минского // Вестник Московского университета. Сер. 7. «Философия». 2009. № 3. С. 77–92.

5.«Краковское дерево», посаженное в начале XVIII века и срубленное во время реконструкции Пале-Рояля в 1781 году, было настолько известным элементом общественной жизни Парижа, что ему была посвящена одноименная комическая опера Шарля-Франсуа Панара (Panard Ch.-F. L’Arbre de Cracovie), представленная на ярмарке в Сен-Жермене в 1742 году. Само название дерева, вероятно, связано с теми «слухмейкерами», которые собирались вокруг него во время Войны за польское наследство 1733–1735 годов, см.: Rosset F. L’Arbre de Cracovie: le mythe polonais dans la littérature française. Paris, 1996.

6.См.: Feyel G. L’Annonce et la nouvelle. La presse d’information en France sous l’Ancien Régime (1630–1788). Oxford, 2000, и превосходную монографию: Bond E. A. The Writing Public: Participatory Knowledge Production in Enlightenment and Revolutionary France. Ithaca, N. Y., 2021, где основное внимание уделяется письмам в редакции.

7.Censer J. R. The French Press in the Age of Enlightenment. New York, 1994. P. 7, 215–217.

8.Среди множества монографий, посвященных прессе того времени, я выделил бы следующие работы: Rétat P. Gazettes et information politique sous l’Ancien Régime. Saint-Étienne, 1999; Censer J. R. The French Press in the Age of Enlightenment. New York, 1994; Popkin J. D. Press and Politics in Pre-Revolutionary France. Berkeley, 1997; см. также великолепный двухтомник под редакцией Жана Сгарда: Sgard J. Dictionnaire des journaux. 2 vol. Oxford, 1991; Dictionnaires des journalistes. 2 vol. Oxford, 1999.

9.Книга Франца Функа-Брентано «Нувеллисты» (Funck-Brentano F. Les Nouvellistes. Paris, 1905) была написана для массовой аудитории, но она полна оригинальными находками, связанными с салоном Дубле и людьми, распространявшими информацию. Однако эта работа уступает исследованиям Франсуа Муро: Moureau F. De Bonne main: la communication manuscrite au XVIII^e siècle. Oxford, 1993; Répertoire des nouvelles à la main: dictionnaire de la presse manuscrite clandestine XVI^e–XVIII^e siècle. Oxford, 1999 [Парламентами во Франции при Старом порядке назывались высшие судебные органы в провинциях страны, наиболее влиятельный из которых заседал в Париже. В отсутствие представительных органов власти – собственно парламент, Генеральные штаты, не собирался с 1614 года – Парижский парламент постепенно стал восприниматься как единственный институт власти, способный противостоять монархии. В 1771 году Парижский парламент был упразднен королем Людовиком XV, но спустя три года его преемник Людовик XVI восстановил этот институт, сыгравший значительную роль в подготовке революции 1789 года. – Прим. ред.].

10.См.: Darnton R. Poetry and the Police: Communication Networks in Eighteenth-Century Paris. Cambridge, MA, 2010; рус. перев.: Дарнтон Р. Поэзия и полиция. Сеть коммуникаций в Париже XVIII века / Пер. М. Солнцевой. Изд. 2‑е. М., 2023.

11.Орден Святого Духа – высший орден Франции времен Старого порядка, учрежденный в 1578 году королем Генрихом III. – Прим. ред.

12.Более распространенный вариант перевода заголовка этой работы – «Философская и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях», или «История обеих Индий». – Прим. ред.

13.Результаты моих исследований, посвященных этим темам, представлены в следующих книгах: Darnton R. The Business of Enlightenment: A Publishing History of the Encyclopédie 1775–1800. Cambridge, MA, 1979; Idem. A Literary Tour de France: The World of Books on the Eve of the French Revolution. New York, 2018; рус. перев.: Дарнтон Р. Литературный Тур де Франс: мир книг накануне Французской революции / Пер. В. Михайлина. М., 2022; Idem. Pirating and Publishing. The Book Trade in the Age of Enlightenment. New York, 2021.

14.См.: Darnton R. The Devil in the Holy Water, or the Art of Slander from Louis XIV to Napoleon. Philadelphia, 2009, в особенности: P. 269–299.

15.Kaplan S. L. Bread, Politics and Political Economy in the Reign of Louis XV. The Hague, 1976. Vol. II. P. 701.

16.См., например, следующую работу: Baczko B. Les Imaginaires sociaux. Mémoires et espoirs collectifs. Paris, 1984, в особенности: P. 30–35. Многие историки используют похожие формулировки. В качестве примеров можно привести понятия âme collective (коллективная душа) и conscience sociale (коллективное сознание) в: Nicolas J. La Rébellion française. Mouvements populaires et conscience sociale (1661–1789). Paris, 2002. P. 541; imaginaire collectif (коллективное представление) в: Furet F. Penser la Révolution française. Paris, 1978. P. 108; рус. перев.: Фюре Ф. Постижение Французской революции / Пер. Д. В. Соловьева. СПб., 1998. С. 75; modes collectifs de pensée et de sensibilité (коллективные способы мышления и чувствительности) в: Laborie P. Penser l’événement. P. 89; collective psychology (коллективная психология) и revolutionary consciousness (революционное сознание) в: Tackett T. Becoming a Revolutionary: The Deputies of the French National Assembly and the Emergence of a Revolutionary Culture (1789–1790). Princeton, 1996. P. 302, 309; social imagination (социальное воображение) и collective memory (коллективная память) в: Garrioch D. The Making of Revolutionary Paris. Berkeley, 2002. P. 71, 131; collective consciousness (коллективное сознание) в: Kwass M. Privilege and the Politics of Taxation in Eighteenth-Century France. Liberté, Égalité, Fiscalité. Cambridge, 2000. P. 26.