Kitobni o'qish: «Просто не стой на пути. Как государство может помочь бизнесу в бедных странах»

От издателя

Очередная книга, выходящая в серии «Экономика», посвящена экономическому развитию. Мы не в первый раз обращаемся к этой теме – ей в той или иной степени был посвящен целый ряд книг, ранее выходивших в серии ИРИСЭН. Однако мы впервые публикуем книгу, специально рассматривающую широкий круг проблем развития.

Надо признать, что книг по проблемам развития и реформирования на русском языке в последнее время выходило предостаточно, в том числе работ, написанных иностранными авторами. Более того, можно сказать, что в этой литературе сложился даже определенный консенсус. Не будет большим преувеличением выразить его содержание в очень упрощенной формулировке, вроде: «Чтобы быстро развиваться, нужно сделать все, как на Западе». Характерно, что даже противники стандартных реформ и обличители «неолиберализма», критикующие реформы «слева», чаще всего апеллируют опять-таки к опыту развитых стран, выхватывая из него то, что им кажется соответствующим их идеологическим установкам. Поскольку жизнь любой страны бесконечно разнообразна, в ее опыте всегда можно наскрести приятные для себя моменты.

Автор предлагаемой вашему вниманию работы Роберт Андерсон – известный специалист в сфере экономического развития, имеющий опыт консультирования многих стран по вопросам развития частного бизнеса и принимавший в свое время активное участие в рыночных реформах, проведенных лейбористским правительством Новой Зеландии в 80—90-х годах XX века – с самого начала выступает с иных позиций. В одной из своих статей он пишет: «Эксперты из развитых стран часто дают советы развивающимся странам по поводу политических мер, законов и институтов, необходимых для стимулирования развития. Однако нередко эти советы имеют изъян, состоящий в том, что эксперты рекомендуют только то, что знают сами, т. е. то, что существует в их собственной стране. Например, специалисты из США или Европейского союза, как правило, советуют принять законы и политические меры, которые действуют в соответствующих странах. Они зачастую не учитывают слабость правовых и политических институтов в развивающихся странах». В этой книге Р. Андерсон разрабатывает иной подход, основанный на признании и учете институциональных и правовых реалий реформируемых и развивающихся экономик.

Понимание этих реалий приводит автора к идее, что ключевой ошибкой в политике стимулирования экономического роста является переоценка эффективности государственных мер стимулирования экономического развития. Говоря о «провалах рынка» – невозможности получить идеальный (с точки зрения эксперта) результат – советники преуменьшают масштабы «провалов государства» – неспособности достичь такого результата с помощью мер государственного вмешательства, особенно в условиях некомпетентной и коррумпированной машины публичной власти. На основе обширного материала автор обосновывает тезис о том, что ключом к экономическому развитию является частный сектор, но что государственное манипулирование, по видимости направленное на его стимулирование, на деле приводит к прямо противоположным результатам.

Р. Андерсон демонстрирует эффективность своего подхода на примере самых разных сфер, таких как структура собственности и размер компаний, приватизация и корпоративное управление, банковское дело, процедуры банкротство и конкурентная политика. Книга завершается подробным рассказом о реформах в Новой Зеландии, которые в настоящее время признаны классическими.

Тема книги, подробное рассмотрение всех перечисленных вопросов и соответствующие выводы как нельзя более актуальны для современной России (как и некоторых других постсоветских стран). Сложившаяся у нас система государственного управления, а точнее, государственного обложения данью производительной части экономики, является тормозом для развития страны, и это очевидно всем. Рано или поздно жителям России придется разгребать накопившиеся завалы и создавать нормальные условия для работы частного сектора – т. е. производительного сектора. И нам придется сказать государству те слова, которыми озаглавлена эта книга: «Просто не стой на пути!»

Валентин ЗАВАДНИКОВ

Сентябрь 2012 г.

Глава 1
Провалы рынка против провалов государства

Данная книга основывается на двух убеждениях. Первое заключается в том, что для сокращения масштабов нищеты в развивающихся странах, или так называемых странах третьего мира, необходим экономический рост. Второе – в том, что единственным способом увеличения темпов экономического роста является эффективный, динамичный и растущий частный сектор. В этой книге делается следующий шаг – я попытаюсь дать ответ на вопрос о том, что государство может сделать для содействия развитию частного сектора.

Основной вывод заключается в том, что зачастую государство излишне усердствует. Многие государственные программы и меры экономической политики, предназначенные для помощи частному сектору, в действительности препятствуют его развитию. Основными причинами являются низкий уровень квалификации и компетентности в большинстве государственных учреждений, высокий уровень коррупции и влияние групп с особыми интересами. Хотя частные рынки зачастую не в состоянии обеспечить идеальный результат, в бедных странах возможности государства в деле устранения этих недостатков ограничены.

Этот вывод напоминает мне рассерженные слова отца, сказанные много лет назад, когда я пытался помочь ему с ремонтом дома: «Сын, если ты не можешь помочь, по крайней мере не мешай». Самое лучшее, что может сделать правительство многих бедных стран, – просто не мешать. В последующих главах анализируется, какие меры экономической политики, предназначенные для помощи частному сектору, имеют более высокую вероятность успеха и как они могут быть разработаны, принимая во внимание недостаточные возможности государства их воплотить.

Коррупция и некомпетентность государственного аппарата

Впервые меня обеспокоили вопросы коррупции и некомпетентности государственного аппарата в 1991 г., когда я начал работать в ведомстве, занимавшимся приватизацией в России (Госкомимущество). До этого я работал над программой приватизации в Новой Зеландии, каковой программой руководило Министерство финансов. Несмотря на то что я гражданин США, Министерство финансов Новой Зеландии наняло меня наряду с другими иностранными гражданами для работы в правительстве Новой Зеландии. Министерство финансов ощущало потребность в дополнительном опыте и знаниях при реализации амбициозной программы экономического реформирования лейбористского правительства, проводимой министром финансов Роджером Дугласом.

После работы в правительстве США качество работы сотрудников Министерства финансов Новой Зеландии и преданность лейбористских политиков делу реформирования произвели на меня сильное впечатление. Хотя государственный аппарат в Новой Зеландии отличается высоким уровнем квалификации и честностью, а политическая система в целом свободна от коррупции, политика лейбористского правительства, проводившаяся Министерством финансов, заключалась в переводе многих государственных видов деятельности в частный сектор. Кроме того, государство должно было упразднить обременительное регулирование частного сектора, а также субсидии и меры поощрения, предназначенные для содействия его развитию. Эти реформы в Новой Зеландии более подробно рассматриваются в главах 6 и 9.

Позднее, когда я начал работать в России в 1991 г., у нас были длительные дискуссии с талантливой молодой командой (российскими и иностранными специалистами), набранной для разработки и проведения программы приватизации. После того как я подробно изложил свои «блестящие» предложения по приватизации тысяч государственных предприятий в России, один из русских членов команды сказал, что мои предложения не учитывают ключевой факт российской жизни. Реализовывать их придется российской бюрократии.

Хотя к организации этой программы можно было бы привлечь относительно небольшое количество новых людей, основной объем работ должен был выполняться имеющимися чиновниками различных ведомств и государственных предприятий. Российский член команды сказал мне тогда, что большая часть чиновников некомпетентна, или коррумпирована, или одновременно и то и другое. России требовалась программа приватизации, которую могли бы реализовать подобные чиновники. Эта команда разработала программу для крупных предприятий, которая представляла собой сложную комбинацию выкупа компании ее руководством и сотрудниками и ваучерной приватизации, не имевшей аналогов среди программ, применявшихся в развитых странах. Как бы то ни было, программа выполнила свою основную цель быстрой приватизации, приведшей к переводу около 70 % крупных и средних предприятий в частную собственность между 1992 и 1994 гг. Многие другие крупные предприятия были приватизированы позднее с помощью других способов.

Это достижение было продемонстрировано во время презентации представителя российского Госкомимущества на конференции, где представители различных приватизационных ведомств Центральной и Восточной Европы собрались для обмена опытом. Некоторые выступающие из Польши и Венгрии критично отзывались о российских методах приватизации и дали понять, что их страны справляются с этим вопросом лучше. Представитель России в ответ напомнил, что Маргарет Тэтчер за 11 лет пребывания на посту премьер – министра Великобритании приватизировала 40 предприятий. Затем он взглянул на свои часы и сказал, что за те 10 минут, что он говорил, Россия приватизировала по меньшей мере столько же.

Многие критиковали российскую приватизацию за то, что она не достигла своего теоретического идеала. Тем не менее ранняя программа была, возможно, лучшим из того, что могло быть реализовано в быстрые сроки с учетом ограничений, налагаемых существующей российской бюрократией и политической системой. Более справедлива критика позднейших программ, таких как залоговые аукционы, при которых государственные активы уступались по демпинговым ценам тем, кто оказывал финансовую поддержку государству.

Россия могла бы отложить приватизацию на годы или даже десятилетия, пока правительственные учреждения и государственный аппарат не улучшатся и не модернизируются. В начале 1990-х годов правительство выбирало не между недостаточно хорошим, или вторым наилучшим, способом приватизации и неким теоретическим, наилучшим способом, по определению западных экспертов. Выбор лежал между методом вторым наилучшим, который мог бы быть быстро проведен в жизнь имеющимися российскими чиновниками, и откладыванием приватизации на долгие годы. Это трудный выбор, и люди рассудительные могут с ним не согласиться, но, что бы ни говорили западные эксперты, ошибка выбора российского правительства не очевидна и не однозначна. Этот спор о России напоминает мне старую пословицу: «Лучшее враг хорошего».

Как развивать частный сектор

Частный сектор – это краткое обозначение той экономической, коммерческой и предпринимательской деятельности, которая осуществляется не государственным сектором, а частными предприятиями и отдельными лицами. Я бы также отнес к частному сектору некоммерческие и общественные организации. Обычно их называют неправительственными организациями. Государственный сектор, напротив, включает в себя министерства, ведомства и государственные предприятия.

Зачастую границы частного сектора проще определить, изучив то, что входит в государственный сектор. Все остальное относится к частному сектору. Во многих бедных странах государственный сектор обеспечивает здравоохранение, образование, коммунальные услуги (электричество, телефонную связь, природный газ, воду, канализацию), перевозки (дороги, железные дороги, порты, авиалинии), банковские услуги, страхование, фонды взаимопомощи, оптовую и розничную торговлю (в особенности в сфере сельского хозяйства), энергоресурсы (уголь, нефть) и, наконец, промышленные товары.

Развитие частного сектора имеет две основные составляющие. Первая состоит в переводе большей части этой экономической деятельности из государственного сектора в частный. Вторая заключается в создании сложной структуры мер экономической политики, законов и институтов, ниже именуемых деловым климатом, который будет благоприятствовать эффективному функционированию частного сектора и его развитию путем создания большего количества рабочих мест и повышения доходов. Растет признание того факта, что государственный сектор плохо справлялся с этими видами экономической деятельности и что частный сектор может добиться больших успехов при наличии благоприятной среды.

Учитывая печальный опыт коммунистических стран и стран с государственным регулированием экономического развития, больший упор на частный сектор представляется мне само собой разумеющимся. Если вы не верите в то, что частный сектор справится с этой деятельностью лучше, чем государственный сектор, или в то, что развитие частного сектора необходимо для экономического роста, то моя попытка продемонстрировать вам верность этого, скорее всего, не увенчается успехом. Цель этой книги заключается в анализе наилучших путей развития частного сектора и, следовательно, повышения темпов экономического роста, а не в доказательстве того, что развитие частного сектора повысит темпы экономического роста и сократит масштабы нищеты.

Во-первых, не навреди

К сожалению, государственные меры, направленные на помощь частному сектору, слишком часто напоминают попытки медиков двухсотлетней давности вылечить больных. В те дни визит к врачу или в больницу вполне мог привести к ухудшению здоровья, а не к исцелению. Государству стоило бы следовать клятве, приносимой врачами и гласящей: «Во-первых, не навреди»¹. Конечный результат экономической политики государства подпадает под одну из трех категорий. В первом случае оптимальный результат достигается, если эти меры действительно улучшают производительность и функционирование частного сектора и польза от них перевешивает бюджетные расходы. Во втором варианте государство пытается помочь частному сектору, но, по сути, добивается незначительных успехов или вообще ничего. Хотя этот результат нельзя назвать желанным, но, по крайней мере, ущерб ограничивается напрасными государственными расходами. Третий, и наихудший, вариант, когда политика государства причиняет вред деятельности частного сектора. Мало того, что государственные расходы оказываются напрасными, но и частный сектор также лишь выиграл бы, если бы эти меры не принимались.

В качестве примера приведу последствия создания государственного Управления инвестициями в Бангладеш. Первоначально большие надежды возлагались на то, что эта мера подпадет под первую категорию. На данный момент фактический результат соответствует второй категории и существует риск перехода в третью.

Правительство учредило Управление инвестициями для поддержки инвестирования иностранных компаний в Бангладеш. Председатель рассказал мне, что управление постарается помочь иностранным инвесторам разобраться в дебрях правительственных лицензий, разрешений и предписаний. Он надеялся, что Управление станет универсальным органом для получения всех видов государственных разрешений.

Я спросил председателя, насколько им это удалось. Он признал наличие определенных трудностей. Большая часть его служащих была переведена из упраздненного министерства промышленности. Они никогда не работали в частном секторе и плохо понимали нужды бизнесменов. Более того, вся их прежняя работа сводилась к регулированию и контролю частного сектора, что и являлось основной функцией бывшего министерства. Изменить их образ мыслей было сложно.

Я был разочарован, но сделал предварительный вывод, что результат не так уж плох. Нужно признать, что Управление вряд ли могло сильно помочь частному сектору, в данном случае иностранным инвесторам. Тем не менее если иностранные инвесторы не находили Управление полезным, они могли просто не пользоваться его услугами.

К сожалению, следующие слова председателя давали повод предполагать, что результат может значительно ухудшиться. Его беспокоили недобросовестные иностранные инвесторы или те, кто не имел хорошего плана инвестирования в страну. Он предложил, чтобы управление определяло пригодность иностранных инвесторов и проверяло качество их бизнес-планов, прежде чем им будет позволено вкладывать деньги. Эти действия должны были отсечь недобросовестных и некомпетентных инвесторов. Целью его была защита потребителей, поставщиков и банков, которым могли бы навредить эти инвесторы.

На него не произвел впечатления мой довод, что потребители, поставщики и банки лучше смогут позаботиться о себе самостоятельно, без всякой помощи Управления. Я надеялся убедить его в неудачности этого плана, доведя его до логического абсурда. Я предположил, что если план этот годился для иностранных инвесторов, то почему бы его не распространить и на внутренних инвесторов? Управлению следовало определять пригодность и проверять бизнес-планы всех инвесторов, как внутренних, так и иностранных. Я предположил, что внутренние инвесторы даже скорее могут оказаться не соответствующими требованиям или недобросовестными. К моему ужасу, эта идея показалась ему интересной. Таким образом, вместо помощи иностранным инвесторам, управление, скорее всего, собиралось стать дополнительным препятствием на их пути.

Важность конкуренции

Здесь читатель может подумать, что я некий наивный, оторванный от жизни теоретик, убежденный в том, что частный сектор не может причинить никакого ущерба. Мол, частный сектор без государственного вмешательства, контроля или регулирования – это лишь идеальная экономическая система, которую невозможно улучшить. Как Панглосс, герой вольтеровского «Кандида», я верю, что нерегулируемая рыночная экономика является «лучшим из всех возможных миров». В реальности же я отношусь к экономике частного рынка так же, как Уинстон Черчилль относился к демократии. Экономика частного рынка – это худшая экономическая система, за исключением всех остальных².

Основной причиной, по которой рыночную экономику можно считать наилучшей экономической системой, является влияние конкуренции на деятельность частных компаний. Это одна из старейших идей в экономике, восходящая по меньшей мере к 1776 г., когда Адам Смит написал «Богатство народов».

Смит утверждал, что благодаря конкуренции частные компании, преследуя собственный интерес (а именно увеличение прибыли) фактически помогают всему обществу в целом.

Частные предприниматели не являются ни более честными, ни более способными, чем государственные чиновники или политики. Тем не менее конкуренция заставляет их быть честными и способными, потому что иначе их вытеснят с рынка. Конкуренция оказывает давление на частную компанию, заставляя ее производить высококачественную продукцию и услуги по разумным ценам. Аналогичным образом конкуренция заставляет компанию относиться к своим покупателям, рабочим и поставщикам честно и справедливо. В противном случае они проголосуют ногами и будут вести дела или искать трудоустройства в других компаниях.

Хотя данная теория объясняет, почему конкурентная рыночная экономика должна работать безупречно, все мы знаем, что практика редко оправдывает эти ожидания. Мы все можем привести примеры компаний, которые обманывают своих покупателей и поставщиков, продают опасные товары, взимают чрезмерно высокие цены, недоплачивают работниками и обращаются с ними ненадлежащим образом, загрязняют окружающую среду и т. д. Как бы то ни было, у меня нет надежды на способность правительств беднейших стран улучшить эту экономическую систему и устранить ее недостатки.

В противоположность частным компаниям единственное, что может заставить правительство работать лучше, это опасения, что политиков не переизберут на следующих выборах. К несчастью, во многих бедных странах демократия слаба и неудовлетворительно работающее правительство может оставаться у власти десятилетиями.

Погоня за рентой в частном секторе

Большая часть текущих факторов, сдерживающих рост частного сектора, является результатом прошлых мер экономической политики, направленных на помощь этому сектору. Как минимум любые меры экономической политики должны разрабатываться с учетом низкого уровня компетентности многих правительственных учреждений и министерств, высокого уровня коррупции и вероятности того, что группы с особыми интересами могут повернуть данные меры к собственной выгоде.

Худшей из этих групп с особыми интересами является сам частный сектор. Возможно, главный недостаток частного сектора в любой стране заключается в его упорных попытках оказывать влияние на государственную власть и ресурсы и управлять ими в своих интересах. Экономисты ввели название для этого вида поведения, которое, конечно, не является шедевром технического жаргона, но я тем не менее воспользуюсь им. Экономисты называют это погоней за рентой. Хотя в этом случае слово «рента» используется не в самом своем широком значении, экономисты употребляют его в данном контексте для обозначения сверхприбыли. Погоня за рентой со стороны частных предпринимателей означает, что они пытаются использовать государство для получения сверхприбыли.

О примерах подобной погони за рентой как в развитых, так и в бедных странах можно написать не одну книгу. Ни одна страна от этого не защищена. Каждый день, когда я беру в руки газету у себя на родине, в США, я прихожу в ярость при виде очередных примеров того, как частные компании, фермеры или профсоюзы используют государство для собственного обогащения за счет всех остальных.

Государство может увеличивать частную прибыль различными способами. Оно может выделять субсидии как на продукцию и услуги, которые производят частные компании, так и на приобретаемые ими ресурсы. Государство продает государственные ресурсы, такие как земля или природные ресурсы, частным компаниям по ценам ниже рыночных и покупает у них товары и услуги по ценам выше рыночных. Государство в лице государственных банков дает ссуды под низкие проценты. Государство предоставляет налоговые льготы для привилегированных отраслей промышленности или компаний. Рядовые граждане платят за это увеличение прибылей посредством повышения налогов или сокращения государственных расходов.

Помимо всего прочего государство располагает источником власти, никому более не доступным. Государство может принимать законы или иные нормативные акты, ограничивающие конкуренцию и тем самым приводящие к высоким прибылям привилегированных частных компаний, и принуждать к их соблюдению с помощью полиции и судов. Например, государство устанавливает высокие пошлины на импортные товары или иными способами ограничивает импорт с тем, чтобы отечественные компании могли повышать цены, не сталкиваясь с иностранной конкуренцией. Государство не разрешает иностранным компаниям заниматься в стране видами деятельности, составляющими конкуренцию отечественным компаниям. Государство использует свою власть для лицензирования новых компаний, с тем чтобы ограничить их появление на рынке и тем самым ослабить конкуренцию даже среди отечественных компаний. Рядовые граждане платят за эти высокие прибыли вследствие повышения цен или снижения качества продуктов и услуг. В недавней книге «Спасение капитализма от капиталистов» утверждается, что самые большие враги капитализма – это топ-менеджеры корпораций, которые пользуются своим влиянием для ослабления конкуренции³.

Во время недавнего финансового и экономического кризиса в странах Юго-Восточной Азии появилось более подходящее определение, нежели погоня за рентой, – клановый капитализм. Этот термин лаконично отражает то, как друзья, компаньоны и родственники политических лидеров в некоторых странах Юго-Восточной Азии пользовались привилегированным экономическим положением (преимущественно на Филиппинах и в Индонезии). Они получали государственные субсидии, налоговые льготы, кредиты под низкий процент, выгодные контракты на поставку товаров и услуг государству и защиту от конкуренции. Клановый капитализм по крайней мере частично виновен в экономическом кризисе в этих странах.

Профсоюзы

Профсоюзы часто способствуют частным компаниям в погоне за капиталом. Если компания защищена от конкуренции, больше вероятности, что она повысит заработную плату членам профсоюза в обмен на трудовой порядок. Компания знает, что благодаря незначительной конкуренции она сможет, повысив цены, переложить высокую заработную плату на плечи покупателей и не страдать от снижения прибылей. В результате заработная плата и льготы рабочих этих компаний существенно выше, чем у других рабочих. Профсоюзы знают, что усиление конкуренции сократит их возможности требовать повышения заработной платы. Неудивительно, что профсоюзы являются главными противниками глобализации, поскольку глобализация приводит к росту конкуренции со стороны иностранных компаний.

Профсоюзы зачастую более успешны в погоне за прибылью, поскольку они утверждают, что защищают бедных, угнетенных рабочих, несмотря на то что в большинстве стран лишь меньшая часть рабочих является членами профсоюзов. И в бедных, и в развитых странах члены профсоюзов обычно составляют менее 35 % несельскохозяйственных рабочих, а зачастую и того меньше, причем значительно⁴. Например, в Индии лишь 5 % несельскохозяйственных рабочих являются членами профсоюзов. Если же включить сюда и сельскохозяйственных рабочих, то этот процент становится еще меньше. Профсоюзы обычно утверждают, что рост конкуренции заставит частные компании снизить заработную плату рабочим или вообще уволить их. Политики не желают публично демонстрировать нанесение ущерба интересам простых рабочих, хотя рабочие – члены профсоюза простыми не являются. В отличие от них богатым предпринимателям в дорогих костюмах, разъезжающим на лимузинах с персональными водителями, труднее завоевать симпатию политиков.

Повышение заработной платы рабочих, состоящих в профсоюзе, ложится на плечи остальных в виде более высоких цен на товары и услуги, производимые этими рабочими. Профсоюзы заставляют нас верить в то, что они помогают перераспределять доходы богатых капиталистов в пользу бедных рабочих. В действительности они главным образом перераспределяют доходы большого количества рабочих, не являющихся членами профсоюза, в пользу небольшого числа относительно обеспеченных рабочих, состоящих в профсоюзе. В большинстве бедных стран члены профсоюза обычно являются элитой рабочей силы, имеющей высокооплачиваемую работу на государственном предприятии или в государственном учреждении. Нет данных о том, что в отраслях промышленности с сильными профсоюзами низкие прибыли. На самом деле выбор политиков лежит между поощрением конкуренции, приводящей к снижению цен и повышению качества товаров для всех жителей, и защитой привилегированного положения нескольких частных компаний и их работников, состоящих в профсоюзе.

Повсеместно распространенная погоня за рентой является сильнейшим доводом для государства в пользу сведения до минимума своего вмешательства в частный сектор. Меры экономической политики по устранению общепризнанных провалов частных рынков скорее всего приведут к тому, что причинят больше вреда, чем принесут пользы, поскольку правительства «захвачены» (еще один термин из экономического жаргона) группами с особыми интересами, что гораздо важнее, частного бизнеса и профсоюзов. Хотя эти меры могли преследовать благие цели, конечный результат оказывается пагубен.

Парадоксальным образом лучший способ государственной помощи частному сектору – это отсутствие всякой помощи. Вместо этого государство должно бросить его выживать без субсидий, налоговых льгот и займов на выгодных условиях, лицом к лицу с конкуренцией со стороны как отечественных, так и иностранных компаний. То, что я подразумеваю под помощью частному сектору, обычно не то же самое, чего хочет частный сектор, когда просит о помощи у государства. Советы частного сектора и профсоюзов о том, как управлять экономикой всегда следует рассматривать с настороженностью, поскольку зачастую это замаскированная погоня за рентой.

Жажда государственного вмешательства

Представим на мгновение, что основной вывод этой книги верен, а именно что слишком часто меры экономической политики, предназначенные для помощи частному сектору в бедных странах, либо неэффективны, либо оказываются препятствием на пути его развития. В этом случае возникает вопрос: почему государства настаивают на подобных мерах и программах? Разве они не видят ошибочность этого пути?

На этот вопрос существует ряд ответов. В первую очередь, многие чиновники и политики не вполне убеждены, что крупный и динамично развивающийся частный сектор является лучшим способом поддержания экономического роста. Они настаивают на том, что многие важные виды экономической деятельности должны оставаться в руках государства и что государство должно помогать, направлять, контролировать, регулировать и руководить существующим небольшим частным сектором. По моему опыту, многие политики и государственные служащие говорят, что поддерживают развитие частного сектора, поскольку знают, что это современное общепринятое мнение, но в душе сомневаются.

Например, я работал в российском ведомстве, ответственном за стимулирование конкуренции на частных рынках. Казалось бы, служащие этого ведомства должны быть убеждены в том, что конкурентные частные рынки, свободные от государственного регулирования и контроля, в целом положительно влияют на экономический рост. Когда я сдружился с высокопоставленным чиновником этого ведомства, он признался мне в своих глубоких опасениях относительно новой рыночной системы в России.

Он рассказал, как тысячи частных компаний стали производить любые продукты и услуги на свое усмотрение и продавать их кому угодно по нерегулируемым ценам. Никто в правительстве не знал, что именно они делали, и не контролировал их. Он сказал, что царит полный хаос и правительство должно вмешаться и внести порядок и стабильность. Он не видел, что под этим поверхностным хаосом, по сути, скрывалась упорядоченная экономическая система, осуществляемая дисциплиной конкурентных рынков.

Возможно, этот пример является крайностью, поскольку данный чиновник провел большую часть своей жизни при совершенно иной экономической системе. Однако и чиновники многих других бедных стран также провели большую часть жизни в условиях экономической и политической систем, которые были радикально настроены против значительной независимой роли частного сектора.

Социализм Неру

Доминирующая роль государства в экономическом развитии продолжалась около 40 лет, приблизительно с 1950 по 1990 г. Этот тип экономики был широко распространен после Второй мировой войны, когда советский контроль распространился на страны Центральной Европы, коммунистическая партия взяла власть в Китае, а многие бывшие колонии Азии и Африки получили независимость. Он продержался приблизительно до 1990 г., когда большинство бывших коммунистических стран, признав крах коммунизма, решили строить экономику частного рынка.

Хотя пример СССР и Китая повлиял на лидеров многих бедных стран того периода, я полагаю, что пример Джавахарлала Неру в Индии был наиболее важным, по крайней мере для бывших колоний Азии и Африки. После десятилетий борьбы в 1947 г. Неру достиг своей цели – независимости Индии. Это была первая крупная неанглосаксонская колония, получившая независимость в XX в. В качестве первого премьер-министра Индии Неру должен был выбрать экономическую модель, которая способствовала бы экономическому развитию нового государства и сократила масштабы нищеты.

Он выбирал между двумя существовавшими моделями. Хотя многие критиковали коммунистическую политическую систему, немалая часть экспертов, включая представителей западных стран, с неохотой признавали, что коммунистическая система демонстрировала высокие темпы экономического роста. Еще в 1985 г. знаменитый американский экономист Пол Самуэльсон в своем вводном учебнике утверждал, что советская система планирования является мощным двигателем экономического развития⁵. Даже американское Центральное разведывательное управление преувеличивало рост коммунистических экономик. Примером этого утрирования служит тот факт, что проведенное Всемирным банком исследование ситуации в Румынии в 1979 г. пришло к заключению, что экономика этой страны росла рекордными темпами, почти на 10 % в год, в течение 25 лет. Речь советского президента Горбачева в 1988 г., в которой он утверждал, что советская экономика не развивалась в течение 20 лет, стала шоком для многих экспертов по коммунистической экономике⁶. Неру гордился тем, что Индия была крупнейшим демократическим государством мира, и не хотел перенимать коммунистическую политическую систему, но он находил ее экономическую систему привлекательной, поскольку наряду с другими полагал, что она обеспечивает быстрый экономический рост.

Альтернативной экономической моделью была капиталистическая система, примером которой служила Великобритания, бывшая колониальная хозяйка Индии. Хотя Неру отдавал предпочтение британской политической системе, он не особенно верил в экономическую систему Британии и полагал, что она эксплуатировала Индию и держала ее в нищете. Он не видел особого смысла в перенимании нерегулируемой экономики частного рынка, открытой мировой торговле и инвестициям. Это просто позволило бы богатым капиталистическим странам продолжать эксплуатацию Индии. Экономический империализм не должен был прийти на смену политическому империализму. Подобных взглядов сегодня, похоже, придерживаются те, кто противостоит глобализации, хотя в точности определить их взгляды не так просто.

Вместо этого Неру верил в то, что сможет создать новую экономическую систему, которая будет сочетать лучшие черты коммунистической и капиталистической систем. Как и в коммунистических странах, государство будет владеть крупными важными отраслями промышленности и финансовой системой – командными высотами экономики. Он подчеркивал важность опоры на собственные силы и сведение до минимума международной торговли и иностранных инвестиций и собственности. Отечественная промышленность станет производить товары прежде импортируемые – стратегия импортозамещения. Однако Неру не совершает той же ошибки, что Россия, и не пытается национализировать сельское хозяйство или малые предприятия. Плановые органы будут регулировать, направлять и управлять как государственным, так и сохранившимся небольшим частным сектором. Индийская экономика в условиях социализма Неру станет удачным компромиссом между крайностями коммунистической и капиталистической моделей.

Одно из теоретических преимуществ государственных предприятий заключается в том, что они могут сочетать различные коммерческие и социальные задачи так, как это не способны делать частные компании. В то время как частная компания будет заинтересована лишь в увеличении прибылей, государственная компания может также решать насущные социальные задачи. Например, она может сократить безработицу путем найма большего количества рабочих, дотировать цены для бедных, инвестировать в промышленность или регионы страны, которым экономическое планирование отдает высокий приоритет, обеспечивать высокую заработную плату и улучшенные условия труда, сводить к минимуму загрязнение окружающей среды.

К сожалению, практическим результатом явилось то, что государственные предприятия не были успешны в достижении либо своих социальных, либо коммерческих задач. Это беспорядочное смешение целей означало невозможность оценить эффективность функционирования предприятия. Например, потеряло ли предприятие деньги из-за плохого управления или из-за низких цен и инвестирования в отсталые регионы страны по требованию правительства? Показательным является тот факт, что едва ли не сильнейшее загрязнение окружающей среды в XX веке было вызвано правительственными ведомствами и государственными предприятиями бывшего СССР. При приобретении недвижимости в России обычным делом является предварительная проверка земли с помощью счетчика Гейгера, дабы убедиться, что она не использовалась для захоронения радиоактивных отходов.

Экономические убеждения Неру прекрасно подходят к его политическим убеждениям, а именно позиции неприсоединения в международном конфликте между капитализмом и коммунизмом. Он был одним из лидеров Движения неприсоединения и верил, что бедные страны должны быть независимы как от коммунистического блока, возглавляемого СССР, так и от западных капиталистических стран, возглавляемых США.

Когда другие колонии обрели независимость в 1950 – 1960-е годы, им также пришлось выбирать экономическую модель. Поскольку недостатки коммунистической модели не стали очевидными для многих до 1980-х годов, естественным выбором стало следование примеру Неру и Индии.

Латинская Америка

История экономического развития Латинской Америки приняла несколько иное направление, поскольку страны этого региона завоевали независимость в начале XIX в., хотя конечный результат был близок к результатам Индии и бывших африканских колоний⁷. Взгляды Латинской Америки на экономическое развитие сформировались скорее на опыте этих стран времен Великой депрессии 1930-х годов, нежели на их колониальном опыте. В 1930-е годы они сильно зависели от экспорта продукции сельского хозяйства и сырья, цены на которые в годы Великой депрессии упали сильнее всего.

Эта зависимость привела к убеждению, что их экономика была слишком подчинена продаже сырья богатым странам с целью приобретения их готовой продукции (эта теория известна как dependencia – теория зависимости). Богатые промышленно развитые страны, находящиеся в центре мировой экономики, всегда смогут эксплуатировать страны на ее периферии, которые лишь поставляют сырье. Импортозамещение поддерживалось защитой отечественной промышленности высокими пошлинами и квотами. Отечественная промышленность дополнительно поддерживалась посредством государственной собственности, субсидий и регулирования. Ключевым свойством успешного предпринимателя была не продажа высококачественной продукции по разумным ценам, а его способность использовать в своих интересах государственный контроль и регулирование. До начала 1970-х годов казалось, что стратегия импортозамещения работает. С 1950-х по 1970-е годы прибыли увеличились вдвое. Однако с началом долгового кризиса в начале 1980-х годов взгляды начали меняться.

«Азиатские тигры»

При стратегии импортозамещения, принятой наиболее бедными странами после Второй мировой войны, страна увеличивает производство промышленных изделий преимущественно для удовлетворения внутреннего спроса, а не для экспорта. Эта стратегия снижает важность международной торговли, поскольку снижается и экспорт, и импорт. Некоторые страны Юго-Восточной Азии, в особенности Япония, Сингапур, Южная Корея и Тайвань, следовали другой стратегии, которая придавала особое значение экспорту промышленной продукции, тому, что известно как экспортоориентированный рост⁸. Правительства поддерживали конкуренцию некоторых из этих отраслей промышленности на международных рынках, и многие из них вышли на мировой уровень, отобрав долю рынка у промышленности США и Западной Европы. Вводились различные меры для защиты тех отраслей промышленности, которые, по мнению государства, могли составить наиболее сильную конкуренцию на международной арене, так называемый отбор победителей. В результате эти страны продемонстрировали одни из самых высоких темпов экономического развития в истории.

Азиатский финансовый кризис 1990-х годов тем не менее выявил по меньшей мере два недостатка этой стратегии. Один из недостатков, рассматриваемый в главе 8, заключается в том, что компании, работавшие преимущественно на внутренний рынок, были защищены от конкуренции. Стимулировавший экспорт заниженный валютный курс одновременно препятствовал импорту. У этих экономик была тенденция к двойственной экономике – высокоэффективные и современные компании, способные конкурировать на мировых рынках, и одновременно высокозатратные, отсталые и неэффективные предприятия, продающие свою продукцию и услуги на внутреннем рынке. Второй недостаток заключался в том, что государственные меры, предназначенные для поддержки конкретных отраслей промышленности, вели к клановому капитализму, при котором политики использовали эти меры на благо своих родственников, друзей и политических сторонников. Зачастую под политическим воздействием меры, предназначенные для поддержки быстро развивающихся отраслей промышленности, приводили к поддержке сокращающихся отраслей.

Например, способность японского Министерства внешней торговли и промышленности (МВТП) направлять бизнес и промышленность к скорейшему экономическому росту была широко признана как в самой Японии, так и в других странах, которым рекомендовали следовать ее примеру. Недавние исследования оказались более скептическими: экономист Токийского университета и профессор Гарвардской юридической школы утверждают, что этот миф был создан государственными чиновниками, которые хотели оправдать свою политику лоббирования местных интересов, и марксистскими экономистами, преобладавшими на факультетах экономики в университетах Японии и отдававших предпочтение государственному планированию перед частными рынками⁹.

Экономическая власть – власть политическая

Государственные чиновники и политики в странах, которые последовали социалистической модели Неру, не хотят признавать тот факт, что поставили не на ту лошадь в забеге между экономическими системами. Пословица гласит, что новые идеи не заменяют старые – вместо этого новые люди заменяют старых. Возможно, нам придется подождать смены поколений среди чиновников и политиков в бедных странах, прежде чем произойдет всеобщее признание роли частного сектора.

Помимо сомнений относительно достоинств частной рыночной экономики, у государственных деятелей и чиновников есть также и более корыстные причины не сокращать размеры государственной собственности и контроля над экономикой. Экономическая власть может использоваться для обеспечения власти политической.

Партия власти, которая контролирует значительную часть экономики посредством государственной собственности или регулирования, может использовать свой контроль для сохранения власти в своих руках. Партия может давать своим политическим сторонникам работу в государственных компаниях или в раздутых государственных ведомствах. Партия может помогать частным компаниям, принадлежащим сторонникам партии, выгодными контрактами, льготными кредитами государственных банков и защитой от конкуренции.

Опять же примеры этого типа поведения многочисленны. Позвольте привести всего лишь два примера из Шри-Ланки. В одном из них министр, занимающийся вопросами портов, вынуждал портовых служащих нанимать тысячи новых сотрудников из региона министра. Это действие должно было помочь министру выиграть следующие выборы. К сожалению, оно свело на нет попытки реструктуризации и приватизации портов.

Второй пример: перед выборами правительство обычно нанимало тысячи недавних выпускников колледжей школьными учителями. Эти выпускники не обладали квалификацией, необходимой для получения хороших рабочих мест в частном секторе, и месяцами или даже годами ждали открытия вакансий в государственном секторе. К сожалению, они не имели соответствующей подготовки, что вело не только к снижению уровня образования, но и к увеличению количества выпускников без навыков, требуемых современной экономикой.

Ситуацию усугубляет то, что государство, как правило, не разрешает частным школам конкурировать с государственными. Вследствие этого детям не остается иного выбора, кроме посещения низкокачественных государственных школ. Считается, что вместо того, чтобы хотя бы некоторые дети получали хорошее образование в частных школах, во имя равенства все дети должны получать одинаково плохое образование в государственных школах.

В дополнение к удержанию политической власти политики и чиновники зачастую используют контроль над экономикой для личного обогащения. Вместо того чтобы протягивать руку помощи частному сектору, государство его обирает¹⁰. Многочисленные политики и чиновники, которые всю свою жизнь получали скромное жалованье в государственном секторе, каким-то образом ухитряются иметь огромные дома, ездить на дорогих машинах и устраивать своим дочерям пышные свадьбы. В России одна из забав иностранных советников заключалась в подсчете количества низкооплачиваемых государственных чиновников, носящих дорогие часы фирмы Rolex.

К сожалению, низкое жалованье государственных служащих неизбежно ведет к их коррумпированности в целях выживания. Частный предприниматель из Пакистана по моей просьбе сделал сравнение заработной платы, которую он выплачивает квалифицированным менеджерам на своих фабриках, с тем, сколько государство платит высокопоставленным государственным служащим, наделенным еще большей ответственностью. Хотя этот предприниматель ругал всепроникающую коррупцию в правительстве, он понимал, почему она существует. Единственной стратегией по улучшению качества работы правительства и сокращению коррупции является сведение деятельности правительства к необходимому минимуму. Эта стратегия позволит государству избавиться от некомпетентных чиновников, платить оставшимся конкурентоспособное жалованье и затем принять жесткие меры против коррупции. Ошибочные меры экономической политики, направленные на помощь частному сектору, безусловно, возглавляют список того, с чем следует покончить.

Неверные советы экспертов

Еще одной причиной, почему некоторые бедные страны продолжают применять пагубные меры, являются неверные советы, которые дают эксперты из развитых стран. Когда у эксперта из США, Германии, Великобритании или другой развитой страны спрашивают совета относительно экономической политики и институтов, направленных на развитие частного сектора, эксперт скорее всего даст рекомендацию, исходя из своих знаний, а именно посоветует экономическую политику и институты, существующие у него на родине. Слишком часто эксперты оказываются не в курсе подходов, используемых в других странах, или не принимают во внимание недостатки государственной, юридической и политической систем бедной страны, которые затруднят ей успешную реализацию его рекомендаций.

Даже эксперты из бедных стран могут совершать подобные ошибки. Зачастую они получали образование в университетах развитых стран (Гарварде, Оксфорде, Парижском университете и т. п.). Эти университеты, естественно, уделяют особое внимание экономической политике и институтам, существующим в этих странах. Я, например, поражаюсь тому, как американская система мышления в вопросах экономической политики и институтов доминирует среди идей Всемирного банка, хотя лишь меньшая часть его служащих граждане США.

Хотя я являюсь американским гражданином и получил образование в США, я охотно признаю, что политика и институты моей страны зачастую неприемлемы для бедных стран. Примером, который я буду подробнее рассматривать ниже, может служить система корпоративной собственности в США. Крупные американские корпорации, как правило, имеют тысячи собственников (акционеров), никто из которых не владеет более чем несколькими процентами всех акций компании. Некоторые эксперты считают этот пример идеалом, к которому должны стремиться другие страны. Одним из доводов является то, что это приводит к увеличению фондового рынка. Я сомневаюсь в том, что это хорошо работает в США и, конечно, не верю в то, что это наилучшая модель для большинства бедных стран в связи с их неспособностью к созданию институтов, необходимых для защиты прав мелких акционеров.

К сожалению, государственные чиновники и политики в бедных странах часто принимают эти неверные советы от международных экспертов из чувства национальной гордости. Если данная экономическая политика и институты считаются лучшими для США, Германии или Франции, то эти чиновники и политики тоже хотят для своих собственных стран только лучшего. Они не желают признать, что их страны могут быть не в состоянии успешно реализовать эту экономическую политику и институты. Если иностранный консультант рекомендует государственным чиновникам бедной страны проводить политику, отличающуюся от политики развитых стран в связи с неэффективностью или коррумпированностью данных чиновников, он вряд ли станет пользоваться успехом или будет привлечен для дальнейшего консультирования.

При обсуждении проблем бедных стран широко распространена концепция подходящей технологии. Аналогичным образом должна получить более широкое распространение концепция подходящей экономической политики и институтов. Примером соответствующей технологии могут служить фермы в развитых странах, которые часто используют большие тракторы, способные быстро вспахать сотни гектаров на огромных фермах. Понятно, что, учитывая небольшой размер ферм во многих бедных странах, эта технология не является приемлемой для них. Вместо этого фермерам скорее следует использовать небольшие моторизованные культиваторы, более подходящие для фермы в несколько гектаров или того меньше. Подобным же образом экономическая политика и институты, подходящие для развитых стран, могут не подходить бедным странам, и должна быть разработана другая модель, принимающая в учет их обстоятельства.

В этом отношении примеры из прошлого развитых стран могут быть более уместны для нынешнего положения дел в бедных странах. Сегодняшние богатые страны были когда-то бедны. Для современных бедных стран экономическая политика и институты, существовавшие тогда, могут быть лучшими образцами для подражания. Историки экономики, возможно, могут сказать больше относительно наиболее подходящей экономической политики и институтов для современных бедных стран, нежели иные эксперты.

Провалы рынка

Экономистов также ругают за поощрение вмешательства бедных стран в частный сектор. Экономисты изучают и слабые, и сильные стороны экономики частного рынка. Экономисты называют эти слабые стороны провалами рынка. Зачастую предполагается, что государство должно принимать меры по корректировке провалов рынка после их обнаружения. Умные экономисты строят детальные теоретические предположения относительно существования этих провалов и разрабатывают изощренные и сложно устроенные государственные стратегии, которые смогут эти недостатки устранить.

В качестве примера приведу известного экономиста Джозефа Стиглица, который представил свою влиятельную работу под названием «Роль государства на финансовых рынках» на конференции Всемирного банка в 1993 г. Стиглиц тогда был членом консультативного совета по экономике при президенте США. Позднее он стал главным экономистом и вице-президентом Всемирного банка и лауреатом Нобелевской премии по экономике.

Согласно Стиглицу, «эта работа пересматривает роль государства на финансовых рынках и определяет семь главных провалов рынка, которые дают потенциальное обоснование государственного вмешательства»¹¹.

Провалы эти таковы:

1) мониторинг как общественное благо;

2) внешние эффекты мониторинга, отбора и кредитования;

3) внешние эффекты финансовой дестабилизации;

4) отсутствующие и неполные рынки;

5) несовершенная конкуренция;

6) неэффективность по Парето конкурентных рынков;

7) неинформированные инвесторы.

Я не буду подробно разбирать эти провалы, в частности потому, что не уверен, что в полной мере их понимаю.

Затем Стиглиц рассуждает о государственных мерах, которые могли бы скорректировать провалы рынка. Поскольку его репутация как экономиста, включая получение им Нобелевской премии, основывается на исследовании провалов рынка, наверное, неудивительно, что он верит в то, что государству следует применять меры для устранения тех провалов рынка, которые он открыл. Меры, представляющиеся ему предпочтительными, включают в себя различные формы регулирования финансового рынка, прямые кредитные схемы, ограничения процентных ставок, которые могут быть выплачены вкладчикам банка, применяемые к заемщикам меры финансового давления против понижения процентных ставок и ограничение конкуренции как среди отечественных, так и иностранных банков.

Лишь в одном месте он кратко упоминает, что правительства могут не обладать способностями, ресурсами или стимулами для реального проведения в жизнь этих искусных и сложных мер. Если бы я был уверен в том, что некто настолько же честный, умный и способный, как Стиглиц, наделен властью и ресурсами для проведения данных мер, я, может, и был бы готов принять его совет.

Вместо этого я склоняюсь к тому, чтобы согласиться с выводами другого эксперта с той же конференции – Хайме Харамильо-Вальехо из Колумбии, прокомментировавшего работу Стиглица. Он сказал: «Стиглиц предлагает нам предположить, что правительства по всему миру – в особенности в бедных странах – мудры, справедливы и достаточно квалифицированны, чтобы осуществить предложенное им „идеальное” вмешательство. Как будто… мы ничему не научились на опыте различных видов государственного вмешательства этого века»¹².

В этой книге я анализирую меры экономической политики, направленные на помощь развитию частного сектора, и прихожу к выводу, что многие из них не подходят для бедных стран. По возможности я предлагаю экономическую политику, более соответствующую этим странам, и настаиваю на том, что для выявления подходящих мер требуется проведение дополнительных исследований. В последующих главах я рассмотрю меры экономической политики в сферах приватизации, банковского дела, рынка капитала, корпоративного управления, регулирования и лицензирования, конкурентной политики и банкротства.

Глава 2
Экономический рост: единственный способ борьбы с бедностью

Единственный путь к сокращению бедности в мире – увеличение темпов экономического роста. Единственный способ достижения быстрых темпов экономического роста – принятие государствами политических мер и создание ими институтов, способствующих повышению эффективности, производительности и ускорению роста частного сектора. Это позволит частным компаниям расширять производство, создавать рабочие места и платить более высокую заработную плату. Именно так богатым странам удалось достичь высокого уровня доходов для большинства своих граждан. И я не думаю, что есть какой-либо иной способ сократить бедность в сегодняшних бедных странах.

Я считаю очевидной и бесспорной взаимосвязь между развитием частного сектора и снижением уровня бедности. Однако во многих дискуссиях последнего времени на тему помощи бедным этот фактор либо недооценивается, либо полностью игнорируется.

Цели развития тысячелетия

Примером принижения важности экономического роста и роли частного сектора может служит документ «Цели развития тысячелетия», принятый резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2000 г.¹³ В упрощенной версии, представленной позднее в докладе генерального секретаря, приводятся следующие восемь задач:

1. Ликвидация крайних форм нищеты и голода.

2. Обеспечение всеобщего начального образования.

3. Поощрение равенства мужчин и женщин и расширение, прав и возможностей женщин.

4. Сокращение детской смертности.

5. Улучшение охраны материнского здоровья.

6. Борьба с ВИЧ/СПИДом, малярией и другими заболеваниями.

7. Обеспечение экологической стабильности.

8. Создание глобального партнерства в целях развития¹⁴.

Заявленный срок достижения этих целей – 2015 г. Насколько известно, все они были приняты в качестве базовых установок для осуществления деятельности на этот период целым рядом международных организаций, в том числе Всемирным банком, Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) и Международным валютным фондом.

Рост доходов, основанный на ускорении экономического роста, вне всякого сомнения помог бы выполнению большинства этих задач. Это способствовало бы даже достижению цели по обеспечению экологической стабильности, поскольку по мере роста доходов население становится все более заинтересованным в чистоте и безопасности окружающей среды. Бедное же население, напротив, не может позволить себе такую роскошь.

При этом в указанной резолюции Генеральной Ассамблеи о целях развития тысячелетия экономический рост или роль частного сектора не фигурируют. Частный сектор упомянут лишь однажды, причем с несколько пренебрежительной интонацией: «…главной задачей, стоящей перед нами сегодня, является обеспечение того, чтобы глобализация стала позитивным фактором для всех народов мира. Это связано с тем, что, хотя глобализация открывает широкие возможности, ее благами сейчас пользуются весьма неравномерно, неравномерно распределяются и ее издержки»¹⁵. Такие заявления кажутся созвучными аргументам критиков дальнейшего расширения международной торговли, либерализации экономики и иностранных инвестиций, которые считают, что экономический рост пока никак не помог бедным, а только сыграл на руку богатым странам или международным компаниям.

После принятия резолюции Генеральный секретарь ООН выступил перед Генеральной Ассамблеей с докладом, в котором был представлен план по достижению провозглашенных целей. В тексте доклада все же были слова о том, что «для существенного снижения бедности и помощи развитию жизненно необходимо достичь устойчивого и всеобъемлющего экономического роста»¹⁶. Однако о роли частного сектора в достижении этого роста Генеральный секретарь упомянул, лишь говоря о том, каким образом иностранный капитал может пополнить национальные ресурсы самих стран, после чего перешел к описанию опасностей притока иностранного капитала, связанных с его краткосрочным и характером и волатильностью¹⁷.

Приведу еще один пример. У Всемирного банка есть интернет-страница, посвященная целям развития тысячелетия¹⁸, на которой указаны средства их достижения. В этом перечне экономическому росту и частному сектору также уделяется мало внимания. Экономический рост упомянут только в разделах о первой и о восьмой целях развития (искоренение крайних форм бедности и создание глобального партнерства), однако не фигурирует ни в одном из остальных разделов.

Решит ли проблему увеличение объемов помощи?

При обсуждении целей развития тысячелетия главный акцент ставится на необходимости увеличения экономической помощи бедным странам со стороны богатых. Так, по оценкам Всемирного банка, для достижения заявленных целей к 2015 г. объемы помощи должны быть увеличены на 40–60 млрд долл. в год¹⁹.

Каким образом эти средства будут использованы для достижения результата, остается неясным. Будут ли они использованы для финансирования международной программы по оказанию экономической помощи, в рамках которой богатые страны обеспечивают дополнительный доход беднейшим слоям населения и оплачивают их расходы на образование и здравоохранение? Не будет ли эта программа бесконечной, учитывая то, что экономический рост в этих странах продолжит оставаться на низком уровне и, следовательно, доходы населения не будут расти? А может быть, наоборот, эта помощь будет использована для увеличения темпов экономического роста? Это обеспечило бы рост доходов бедного населения, и оно стало бы способно самостоятельно оплачивать большее количество продовольствия, более качественные услуги здравоохранения и образования, борьбу с загрязнением окружающей среды и т. п. При этом по мере роста дохода в бедных странах денежную помощь извне можно было бы сократить или полностью свернуть.

В исследовании Всемирного банка по оценке необходимого объема дополнительной экономической помощи содержатся противоречивые установки о том, как должны использоваться направляемые странам средства²⁰. Сначала в исследовании говорится, что весь объем полученной помощи необходимо использовать для увеличения внутренних инвестиций, поскольку это повлечет за собой ускорение темпов экономического роста. Затем там же утверждается, что выделяемые средства потребуются для повышения качества образования, здравоохранения и защиты окружающей среды.

Я не против увеличения объемов помощи богатых стран бедным, если эта помощь будет использована эффективно и даст импульс экономическому росту. Богатые страны без труда могут позволить себе выделить на помощь бедным странам дополнительные 40–60 млрд долл. Эта сумма составит менее 0,2 % годового дохода среднестатистического гражданина богатой страны, т. е. ничтожные 60 долл. в год. Если человек из богатой страны ездит на автомобиле размерами с дом жителя бедной страны, то он наверняка сможет позволить себе такую скромную помощь бедным мира сего.

Однако существует значительный разброс во мнениях по поводу того, приводит ли увеличение финансовой помощи к экономическому росту. Опыт помощи бедным странам извне не обнадеживает. Страны, десятилетиями получавшие крупные ассигнования, так и не встали на путь экономического роста. Некоторые исследователи отмечают, что на деле подобная помощь, напротив, привела к сокращению темпов экономического роста в бедных странах²¹. Даже крупнейший донор, Всемирный банк, пришел к выводу, что финансовая поддержка такого рода может быть эффективной лишь в странах с надлежащими институтами и политическими механизмами²². Поэтому сегодня все чаще международные институты развития идут на увеличение объемов помощи исключительно при условии, что в стране будет проводиться политика, которая считается этими институтами необходимой для стимулирования экономического роста. Однако эта книга именно о том, что зачастую страны не в состоянии эффективно использовать некоторые рекомендуемые международными организациями решения, направленные на помощь частному сектору, и что для этого существуют другие, более эффективные меры.

Если результаты исследования Всемирного банка верны в том, что дополнительные 40–60 млрд долл. будут эффективно способствовать увеличению показателей экономического роста, а также в том, что сопоставимая сумма требуется на поддержание хотя бы минимального уровня здравоохранения и образования в бедных странах, я с радостью поддержу удвоение объемов помощи для решения обеих задач. Однако же меня весьма заботит то, насколько малое значение в дискуссиях о необходимости оказания финансовой помощи придается роли экономического роста и частного сектора в сокращении бедности, а также вопросу о том, как помощь могла бы способствовать ускорению темпов роста.

Пока не будет возможности наглядно продемонстрировать, что выделяемые средства напрямую идут на благо отдельно взятого малоимущего (например, на обеспечение его продовольствием или оплату расходов на образование и здравоохранение), многие, похоже, будут продолжать считать, что помощь в действительности не помогает бедному населению. Несмотря на то что увеличение показателей экономического роста является непрямым способом помощи бедным и точно определить, кто прежде всего выигрывает в результате экономического роста, трудно, именно последний принесет бедному населению наиболее существенные и устойчивые во времени дивиденды²³. По какой причине некоторые международные организации приуменьшают значение экономического роста в деле помощи бедным и делают вместо этого упор на «прямой помощи»? Возможно, по мнению этих организаций, люди просто неспособны увидеть косвенную связь между экономическим ростом и сокращением бедности. Неслучайно на плакатах благотворительных фондов часто можно увидеть детей в обстановке крайней нищеты. Такие изображения создают у людей, делающих пожертвования, впечатление, что помощь пойдет именно этим детям. Другими словами, акцент на прямой помощи бедному населению, а не на мерах, способствующих экономическому росту, является успешной рекламной стратегией и эффективным пиаром.

Кроме того, принимая во внимание возникшее с некоторых пор критическое отношение к глобализации и либерализации экономики, поддержка идеи о стимулировании экономического роста за счет развития частного сектора может рассматриваться как призыв к поддержке крупного бизнеса, богатых и влиятельных людей, и все это – за счет угнетенных бедняков. Для многих вовсе не очевидно, что увеличение производительности труда в крупной компании идет на пользу бедным. Еще менее очевидно это в случаях, когда рост производительности оборачивается сокращением рабочих мест в этой компании.

Индия

В большинстве бедных стран попытки снизить уровень бедности в условиях отсутствия экономического роста обречены на провал. Это утверждение, по-видимому, противоречит установкам все большего числа людей, выступающих против того, что они называют глобализацией. Разброс взглядов среди противников глобализации велик, однако среди них распространено убеждение, что экономический рост идет на благо прежде всего богатым и что он должен быть больше ориентирован на нужды бедного населения.

В условиях отсутствия экономического роста единственным путем к сокращению бедности является изъятие доходов у богатого населения страны и передача их бедному населению, т. е. сокращение бедности по методу Робин Гуда. Тем не менее в большинстве бедных стран такой метод едва ли позволит снизить бедность: совокупного дохода этих стран не хватит на то, чтобы помочь бедному населению выбраться из бедности даже при условии равного распределения доходов между всеми жителями страны. Когда размер пирога невелик, а едоков слишком много, как ни разрезай пирог на равные части – все равно каждого досыта не накормишь.

Я могу понять негодование и ощущение несправедливости, которое можно испытывать, глядя на то, как горстка богачей живет в окружении миллионов нищих. Тем не менее перераспределение доходов относительно небольшой группы людей в пользу гораздо большего числа бедных едва ли поможет справиться с бедностью. Так, в Индии проживает более 1 млрд человек. Соответственно в этой стране много богатых людей, которые, впрочем, составляют ничтожный процент от общей численности населения. К богатым относятся крупные землевладельцы, владельцы частных компаний, а также коррумпированные политики и правительственные чиновники. Однако, поскольку бедных людей неизмеримо больше, даже конфискация всех доходов богатых и передача их бедным мало отразятся на положении последних.

Многие индийцы живут сегодня в ужасающей нищете. Около 80 % населения выживают, имея менее 2 долл. в день, или 730 долл. в год (в пересчете на доллары по паритету покупательной способности). Еще более тяжелым является положение тех, чьи доходы не превышают 1 долл. в день, или 365 долл. в год (см. табл. 2–1). Планка в 1 долл. в день является общепринятым международным стандартом определения уровня крайней бедности в стране с низким доходом. На противоположной стороне шкалы доходов находятся 10 % населения с наивысшим достатком, средние объемы потребления которых оцениваются в 6213 долл. в год²⁴. (Отметим, что при интерпретации данных в табл. 2–1 и 2–2 я допускаю некоторую неточность, попеременно используя термины «доход» и «потребление», как если бы они были синонимами. Применительно к бедным слоям населения это, возможно, верно, однако доход богатых может многократно превосходить потребление, поскольку у них есть возможность переводить часть своих доходов в сбережения).

Таблица 2–1. Богатые и бедные в Индии в 2001 г. (по паритету покупательной способности)²⁵

Согласен, что в такой стране, как Индия, государство должно делать все возможное для перераспределения доходов в пользу самых бедных слоев населения, однако я не склонен преувеличивать возможности государства. Поскольку в бедных странах бюджетные доходы невелики, у них просто нет денег для помощи населению. Более того, то немногое, что выделяется на поддержку самых бедных, зачастую расходуется впустую из-за некомпетентности и коррумпированности политиков и чиновников. Ниже мы подробно рассмотрим, почему эти проблемы являются важнейшим фактором при определении того, что государство может сделать для поддержки частного сектора.

Во сколько обойдутся правительству Индии меры по существенному улучшению положения беднейших слоев населения за счет повышения их доходов до минимальной планки в 1 долл. в день? В случае Индии для того, чтобы это сделать, потребуется изъять около 31 млрд долл. доходов у остального населения (расчет, опять же, в долларах по паритету покупательной способности) и перенаправить их на поддержку самых бедных (см. табл. 2–1). Этот показатель называется суммарным дефицитом дохода²⁶. В среднем, в соответствии с приведенными цифрами, бедный житель Индии с доходом менее 1 долл. в день должен будет получить от государства 86 долл. в год, чтобы подняться над чертой бедности. И хотя 31 млрд долл. – сумма внушительная, она составляет лишь 1 % валового национального дохода страны.

При этом, чтобы оценить, является ли выделение этих дополнительных средств на помощь бедному населению выполнимым, следует сравнить их объем с общим объемом государственных расходов и налоговых поступлений. Другими словами, необходимо рассчитать, насколько должны вырасти налоги для тех, кто живет выше черты бедности, чтобы обеспечить необходимый уровень поддержки бедных. В нашем примере, чтобы выполнить такое перераспределение доходов, потребовалось бы увеличение государственных расходов на 6 % по сравнению с текущим уровнем. Соответственно на столько же понадобилось бы и повысить налоги.

Аналогичный расчет можно выполнить для черты бедности, равной 2 долл. в день, или 730 долл. в год. В этом случае для того, чтобы поднять до черты бедности среднестатистического бедного жителя страны с доходом менее 2 долл. в день, государству потребовалось бы выплатить ему около 323 долл. в год. Если установить черту бедности на уровне 2 долл. в день, за этой чертой окажется гораздо больше людей (около 80 % населения). В этом случае значение суммарного дефицита дохода будет еще большим и составит 266 млрд долл., т. е. более половины объема текущих государственных расходов.

Таким образом, на первый взгляд, если за черту бедности принимать 1 долл. в день, то при наличии в Индии необходимой политической воли ликвидация крайних форм бедности за счет соответствующего перераспределения доходов представляется возможной. Для этого потребовалось бы повысить государственные расходы и налоги всего лишь на 6 %. Если же за черту бедности принимать 2 долл. в день, то обеспечить всему населению страны доходы выше черты бедности государство уже не сможет, поскольку для этого бюджетные расходы и налоги потребуется увеличить на 50 %.

Можно рассмотреть еще один путь: попытаться убедить богатые страны выделить часть необходимых денег в виде иностранной экономической помощи. При этом такую помощь было бы целесообразнее раздавать непосредственно бедному населению наличными деньгами, а не расходовать полученные средства на финансирование отдельных проектов, скажем, в сфере здравоохранения или на строительство школ. Вместе с тем на сегодняшний день общие объемы иностранной помощи, которую получают бедные страны, представляются недостаточными. Всего на эти цели выделяется около 50 млрд долл. в год (Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан и президент Всемирного банка Джеймс Вулфенсон призвали удвоить объемы помощи и довести их до 100 млрд долл.). Как мы видим из приведенных выше расчетов, 50 млрд долл. хватило бы на то, чтобы в отдельно взятой стране, Индии, помочь беднейшему населению выбраться из-за черты бедности (если принять за черту бедности 1 долл. в день). Но этой суммы, конечно же, не хватит на то, чтобы оказать помощь всем бедным странам планеты.

Проблема целевой помощи бедным

В приведенной выше простой схеме расчета, однако, не учитывается то, что никакая программа перераспределения доходов или повышения благосостояния не может быть по-настоящему целевой. Расчет основан на допущении, что правительственные чиновники точно представляют текущий уровень доходов каждого малоимущего и, следовательно, знают, на какую величину необходимо повысить его доходы, чтобы они сравнялись с чертой бедности. И хотя для того, чтобы подтянуть доходы бедного населения к черте бедности, в среднем необходимо выделить по 86 долл. на человека в год, реальная сумма может колебаться от 1 до 365 долл. в зависимости от действительных доходов каждого конкретного лица. В идеальной целевой программе перераспределения доходов человек, живущий за чертой бедности, не должен получать ни долларом больше, ни долларом меньше, чем это действительно необходимо для достижения им этой планки.

Даже если бы правительство Индии знало точный доход каждого из 350 млн индийцев, живущих менее чем на 1 долл. в день, попытка государства повысить на необходимую сумму доход каждого и поднять его до черты бедности полностью уничтожила бы все стимулы бедного населения работать и получать доход. В идеальной целевой программе повышения благосостояния при росте заработка человека на 1 долл. размер государственной помощи должен сокращаться на ту же сумму. Это можно сравнить со стопроцентным налогом на дополнительные доходы. В таком случае для человека, живущего за чертой бедности, необходимость работать вообще потеряет смысл.

Для сохранения стимулов к труду сокращение государственных выплат должно идти медленнее роста доходов малоимущего, получаемых из других источников, таких как фермерство или ведение подсобного хозяйства. Например, при росте доходов на 1 долл. за счет иных источников, государственные выплаты можно сокращать только на 0,5 долл. Но это означает, что выплаты должны будут продолжиться даже тогда, когда доход человека перевалит за черту бедности (1 долл. в день). Для компенсации этого эффекта начальный размер выплат лицу, не имеющему других источников дохода, нужно устанавливать на уровне, гораздо более низком, чем 365 долл. в год, требующиеся для достижения черты бедности. Таким образом, мы видим, что даже самая эффективная схема перераспределения доходов обойдется государству намного дороже, чем сумма в 31 млрд долл., полученная на основе приведенного выше расчета, поскольку будет необходимо продолжать выплачивать пособие даже тем, чьи доходы превысили черту бедности. В противном случае перераспределение доходов не позволит обеспечить выход из-за черты бедности всем малоимущим.

Доходит ли помощь до бедных?

Имеющийся опыт показывает, что государственные схемы перераспределения доходов в пользу бедных слоев населения могут сталкиваться и с другими проблемами. Слишком часто государственные программы и меры, направленные на поддержку малоимущих, идут на пользу главным образом среднему и высшему классам. Одна из причин этого явления – коррупция.

Один нищий индийский крестьянин рассказал мне однажды анекдот, который молва приписывает Радживу Ганди, бывшему премьер-министру и внуку Джавахарлала Неру. В анекдоте правительство посылает из Дели в отдаленную деревню слона в помощь бедным селянам. К тому времени, как слон добирается до места назначения, от него остается один хвост.

Зачастую самыми первыми выгоду из подобных программ помощи бедным извлекают коррумпированные чиновники и политики. Этот анекдот, как представляется, хорошо отражает широко распространенное среди бедных в Индии и в других странах восприятие попыток правительства помочь им.

Другой индийский крестьянин рассказал мне о том, как правительство реализовывало программу строительства в его деревне домов из бетона, которые должны были прийти на смену мазанкам с соломенной крышей. Он показал мне эти новые дома. Когда их построили, жители деревни стали жаловаться на низкое качество бетона, говоря, что дома стали разваливаться сразу после возведения. Частная строительная компания, построившая новое жилье, честно объяснила причину: на уплату взяток чиновникам для получения контракта ушло столько денег, что она, чтобы не остаться в убытке, была вынуждена сэкономить на качестве бетона.

Даже если не принимать в расчет коррупцию, мы знаем, что часто программы или меры по поддержке малоимущих на самом деле идут на благо среднему и высшему классам и превращаются, по сути, в субсидии для в целом хорошо обеспеченных слоев населения. Это неудивительно, поскольку люди с более высокими доходами, как правило, имеют более высокий уровень образования, проживают в столицах или крупных городах, более активно участвуют в политической жизни и, следовательно, имеют больше возможностей влиять на принимаемые в государстве решения. Да и сами политики и правительственные чиновники тоже извлекают выгоду из этих субсидий, которые обеспечивают им рост популярности в парламенте.

Многие правительственные чиновники в бедных странах говорят, что пытаются помочь бедному населению, субсидируя цены на товары и услуги, которые покупают малоимущие. В результате, однако, активно потреблять эти товары начинают прежде всего средний и высший классы, получая, таким образом, наибольшую выгоду от субсидий. Такие программы очень дорого обходятся государственному бюджету, но не слишком помогают бедному населению.

Приведу лишь несколько примеров. Цены на керосин обычно субсидируют, чтобы обеспечить доступ малоимущих к дешевому топливу для приготовления пищи и для бытового освещения. На деле же бедное население продолжает использовать для приготовления еды хворост, солому или сухой навоз: оно не может позволить себе покупать керосин даже по субсидированным ценам, или же в отдаленных районах просто отсутствуют системы сбыта этого топлива. Тем временем большая часть субсидированного керосина потребляется представителями среднего и высшего классов.

Услуги здравоохранения тоже щедро субсидируются государством, однако большая часть ассигнований идет в ограниченное число современных клиник в крупных городах, обслуживающих средний и высший классы. Субсидии почти не доходят до плохо оснащенных больниц в отдаленных районах, где проживает большинство беднейшего населения. Часто субсидируются и услуги сетей электроснабжения и телефонной связи. Однако, как правило, высокий процент бедного населения проживает в сельских районах, где отсутствует доступ к данным видам услуг. И даже в городах беднейшее население зачастую живет в трущобах, которые не обслуживаются государственными электрораспределительными или телефонными компаниями.

На школы, в которых учатся дети относительно состоятельных людей, приходится большая доля государственных расходов на образование по сравнению, например, с сельскими школами, куда ходят дети малоимущих. На рис. 2–1 (с. 52) приведены данные по ряду стран и сравниваются государственные затраты на начальное и среднее школьное образование, которые идут на благо 20 % богатых и 20 % бедных жителей страны. Мы видим, что лишь в двух странах (Румыния и ЮАР) беднейшие 20 % населения получают больше 20 % от общей величины расходов. В большинстве стран бедные получают значительно меньше чем 20 %, в то время как богатые – более 20 %. Если же в расчеты включить расходы на высшее образование, то этот дисбаланс может быть еще сильнее.

Лучше ли всем быть одинаково бедными?

Даже если я полностью ошибаюсь в моих рассуждениях о невозможности помочь бедным за счет перераспределения доходов, есть еще одно неоспоримое доказательство того, что экономический рост – единственный способ сократить бедность. Вновь беря в пример Индию, представим, что все описанные выше проблемы перераспределения доходов решаемы.

Рис. 2–1. Доля государственных расходов на начальное и среднее образование, которую получают 20 % самых богатых и 20 % самых бедных (в процентах от общей величины расходов).

Источник: World Bank, World Development Report 2000/2001: Attacking Poverty (Oxford University Press 2000), Table 5.1, p. 80

Государство, повысив налоги, получает средства, необходимые для помощи бедным, программа перераспределения доходов эффективно компенсирует дефицит дохода каждого представителя бедных слоев населения, не лишая его при этом стимула к работе, а коррупцию или нецелевое расходование бюджетных ассигнований в пользу относительно богатых граждан удается свести к минимуму.

И даже в этом случае, несмотря на более равномерное распределение доходов, объем потребления в Индии не превысил бы в среднем 1855 долл. в год на душу населения (см. табл. 2–1). Эта сумма, конечно, лучше, чем 1–2 долл. в день, но среднестатистический житель Индии все равно останется бедным. Более того, в условиях отсутствия экономического роста едва ли приходится рассчитывать на то, что средний житель страны завтра будет богаче, чем сегодня. Таким образом, доходы в Индии можно распределить более равномерно, но в результате все население будет одинаково бедным. Лично я не хотел бы призывать к тому, чтобы лишить граждан Индии возможности надеяться на лучшую долю в будущем.

Поможет ли бедным экономический рост?

Те, кто всерьез не рассматривает экономический рост в качестве решения проблемы бедности, похоже, полагают, что он способен улучшить положение прежде всего богатых людей, а бедным не принесет никакой пользы. Я так не считаю, но даже будь это правдой, в условиях экономического роста размер общего «пирога» все равно больше, что облегчило бы перераспределение доходов от богатых к бедным. Таким образом, экономический рост должен приветствовать даже тот, кто выступает за перераспределение доходов в пользу бедных, поскольку рост увеличивает общий объем средств, которыми располагает государство.

В какой-то степени дискуссии о том, помогает ли экономический рост бедному населению, возникают вследствие разной трактовки самого понятия «помощь бедным». Вновь возьмем Индию в качестве примера. В табл. 2–2 показано, что будет, если в результате экономического роста вырастет уровень доходов и потребления для трех человек: среднестатистического представителя группы наиболее обеспеченных жителей страны, составляющих 10 % населения, среднего по доходам и потреблению жителя страны и бедного человека, живущего на 1 долл. в день. Думаю, читатели с математическими способностями смогут без труда увидеть, что уровень дохода для каждого из трех человек вырос ровно на 20 %, хотя в абсолютных цифрах рост дохода носит далеко не одинаковый характер.

Таблица 2–2. Гипотетический пример влияния экономического роста на доходы/потребление

Те, кто не согласен, что экономический рост является средством борьбы с бедностью, увидят в этом примере доказательство того, что большая часть выгоды от экономического роста оказывается в руках относительно богатых, а бедным почти ничего не достается: доход или потребление богатого жителя страны выросли на 1243 долл., что в 17 раз выше роста дохода бедняка (73 долл.).

Сторонники экономического роста, напротив, отметят, что в процентном выражении рост доходов для всех трех категорий был абсолютно идентичен. Другими словами, рост не улучшил, но и не ухудшил ситуацию с распределением доходов. До экономического роста доходы богатого в 17 раз превышали доходы бедного. В результате экономического роста это соотношение не поменялось, однако достаток увеличился и у богатых, и у бедных.

В одном из исследований Всемирного банка установлено положительное влияние экономического роста на доходы как бедных, так и богатых в равной пропорции. Анализ по 92 бедным странам показал, что доходы бедных растут в той же мере, что и совокупные доходы всего населения²⁷. В некоторых странах в один период времени доход бедных возрастал несколько быстрее, чем совокупные доходы населения, в других же странах в другие периоды времени доход бедных рос медленнее. Единой закономерности, по-видимому, нет. Другими словами, доходы всех социальных слоев растут одинаково в процентном отношении, но не в абсолютном выражении. Гипотеза, выдвинутая на примере Индии, оказывается верной для большинства стран.

Я тоже хотел бы, чтобы экономический рост увеличивал доходы бедных в относительно большей степени, чем доходы богатых. Это сделало бы распределение ресурсов более справедливым. Однако современные возможности экономической науки таковы, что никто в действительности не знает, какая именно экономическая политика может привести к такому типу роста. Экономистам и без того нелегко определить, какие меры способны стимулировать экономический рост в стране в целом. Еще труднее выявить механизмы его влияния на доходы определенной категории населения, т. е., другими словами, понять, каким образом стимулировать экономический рост, ориентированный на нужды бедных.

В упомянутом выше исследовании Всемирного банка также была предпринята попытка выявить, какая государственная политика могла бы привести к экономическому росту, идущему на пользу бедному населению. К сожалению, авторы не нашли никаких примеров. Остается лишь надеяться, что когда-нибудь экономисты все-таки выяснят, за счет каких мер государственной политики плодами экономического роста в большей степени смогут воспользоваться бедные, а не богатые.

Так ли плохо помогать богатому населению бедных стран?

Я поддержал бы принятие мер по стимулированию такого типа экономического роста, который пошел бы на пользу прежде всего бедному населению, если бы такие меры были предложены. При этом я не стал бы списывать со счетов или недооценивать важность повышения доходов даже относительно богатых жителей таких стран, как Индия. Дело в том, что в Индии большинство людей, которых можно причислить к классу богатых, по стандартам богатых стран все же являются бедными.

В Индии доходы и уровень потребления среднестатистического богатого жителя превосходят доход и уровень потребления человека со средним достатком в три раза, а человека, живущего на 1 долл. в день, – в 17 раз. Однако доходы и уровень потребления этого среднестатистического богатого индийца (6213 долл. на человека) остаются низкими по сравнению со средним уровнем потребления или дохода в богатой стране.

Так, в США средний объем личного потребления на человека составляет около 23 000 долл. в год. С точки зрения государства человек с ежегодным доходом 6213 долл. был бы отнесен к категории бедных. В США за черту бедности для одинокого американца официально принят доход около 9000 долл. в год (для семей эта цифра выше). Таким образом, среднестатистический богатый индиец в США считался бы бедным. Поэтому политика, направленная на повышение доходов людей, которых в Индии причисляют к богатым, тоже способствовала бы сокращению уровня бедности в мире, если использовать иные определения бедности.

Экономический рост привел к сокращению бедности в мире

Из последних данных можно сделать вывод, что экономический рост привел к снижению уровня бедности в значительно большей степени, чем принято считать. По мнению индийского экономиста Суржита Бхаллы, аналитики Всемирного банка в своих исследованиях приуменьшают роль экономического роста в сокращении бедности²⁸. С. Бхалла считает, что в мире экономический рост шел на благо бедным на протяжении всех двух последних десятилетий глобализации. Принимая за условную черту бедности доход в 1 долл. в день, С. Бхалла приходит к выводу, что в 1980 г. 44 % населения планеты было бедным. В 2000 г., два десятилетия спустя, за чертой бедности оставалось только 13 % населения. Вопреки распространенному мнению о том, что вызванный глобализацией быстрый экономический рост в этот период мало отразился на положении бедных, С. Бхалла утверждает, что сокращение бедности во всем мире было намного более значительным за последние два десятилетия, чем в течение 30 лет после окончания Второй мировой войны.

Глава 3
Большой бизнес: герой или злодей?
Просто семейный бизнес

В пригороде Вашингтона недалеко от моего дома есть скромное офисное знание из красного кирпича, ничем не отличающееся от остальных построек на этой улице. По соседству можно найти отделения банков, агентства недвижимости, офисы строительных компаний, кабинеты врачей, адвокатские конторы, характерные для любой жилой застройки. В этом здании из красного кирпича находится офис компании, владельцами и управляющими которой являются два брата, которым сейчас должно быть около 70 лет. В семейном бизнесе участвует и их сестра. Компанию же они унаследовали от отца и деда. Иногда в обеденное время можно увидеть, как два брата идут по улице в направлении кафе, а затем возвращаются на работу. Живут они тоже поблизости. Но самая любопытная деталь, связанная с этим зданием из красного кирпича, заключается в том, что на нем нет никакой вывески и вообще ничего, что указывало бы на название или род деятельности расположенной там компании. Мало кто знает, что в этом неприметном здании расположен головной офис крупнейшей в мире кондитерской компании Mars, Inc. Едва ли найдется человек, который никогда не покупал или не видел их продукцию. Компания производит шоколадные батончики (3 Musketeers, Milky Way, Mars, M&M's, Snickers), фасованные пищевые продукты (рис Uncle Ben's), корма для животных (Whiskas и Pedigree). Фирма конкурирует с крупнейшими международными гигантами, такими как Hershey и Nestle, а также со многими компаниями на внутренних рынках стран всего мира. Ее ежегодный объем продаж составляет 15 млрд долл., в компании работает 30 тыс. сотрудников, а ее офисы расположены в более чем 60 странах мира.

Два брата (Джон Франклин Марс и Форрест Эдвард Марс) и их сестра (Жаклин Бэджер Марс) – одни из самых богатых людей в мире. В рейтинге самых богатых людей планеты журнала «Форбс» в 2003 г. они заняли 21-е место, а чистая стоимость принадлежащих каждому из них активов составляет около 10 млрд долл. Состояние семьи оценивается в 30 млрд долл., что превышает годовой валовой национальный продукт многих стран.

Информация о деятельности компании закрыта для посторонних. Поскольку Mars, Inc. частная компания, принадлежащая узкому кругу лиц, и ее акции не обращаются на фондовом рынке, компания не обязана раскрывать информацию о своей деятельности и предоставлять ее широкой общественности. Эта компания, например, не публикует на дорогой глянцевой бумаге ежегодные отчеты о проделанной работе и финансовых показателях, украшенные изображениями довольных, улыбающихся акционеров, клиентов и работников. Компания рекламирует свои товары, но не имеет специального подразделения по связям с общественностью, которое занималось бы укреплением имиджа предприятия, издавая пресс-релизы и организуя пресс-конференции, где журналистам рассказывалось бы о той огромной пользе, которую компания приносит обществу²⁹.

Mars Inc. конечно же предоставляет финансовую отчетность налоговым органам в соответствии с законами стран, в которых она ведет деятельность. Возможно, компания также информирует о состоянии своих счетов и кредиторов, например банки, для получения кредитов. Впрочем, у меня нет никакой возможности выяснить, занимала ли она вообще когда-либо деньги.

Не подлежит сомнению, что компания также соблюдает все требования законодательства, касающиеся вопросов трудовых отношений, качества и безопасности продукции, а также природоохранные нормы. По крайней мере, я никогда не слышал, чтобы кто-либо утверждал обратное. Компания Mars Inc., должно быть, платит своим сотрудникам конкурентоспособную заработную плату и предоставляет им хорошие условия труда. В противном случае вряд ли предприятию удалось бы привлечь 30 тыс. способных и мотивированных работников и менеджеров, труд которых и обеспечивает компании ее успех. Едва ли три человека могут эффективно управлять таким крупным бизнесом без квалифицированной помощи.

Итак, Mars Inc. весьма необычна по сравнению с другими крупными международными компаниями. Но так ли плох выбранный ее владельцами тип организации бизнеса? Семейный бизнес такого типа широко распространен в большинстве бедных стран. И критику, звучащую сегодня в адрес крупных, прежде всего международных компаний, принадлежащих узкому кругу лиц или членам одной семьи, можно было бы вполне отнести и к компании Mars, Inc.

Критики крупных компаний считают, что внимание крупных фирм должно быть направлено на достижение таких целей, как честное ведение бизнеса, прозрачность, подотчетность, социальная ответственность. Эти цели должны дополнять или даже подменять традиционную цель – извлечение максимальной прибыли³⁰. О компании Mars, Inc. эти критики могли бы сказать, что, кроме извлечения максимальной прибыли, она не достигает ни одной из этих целей. Они также сочли бы несправедливым то, что Mars, Inc. полностью принадлежит влиятельной и богатой семье, тогда как простым людям не позволено иметь акции этой компании и участвовать в ее управлении. Если бы все компании имели подобную структуру собственности, рынки ценных бумаг перестали бы существовать, поскольку они существуют для того, чтобы мелкие акционеры могли торговать своими акциями.

Критики могли бы также указать на то, что информация о работе компании является закрытой и, следовательно, ее финансовую отчетность и деятельность никак нельзя назвать прозрачными, что одна семья контролирует огромный объем экономических ресурсов, но при этом ни перед кем не отчитывается об их использовании, что компания не проявляет социальной ответственности сверх того, что требует законодательство, а владельцы компании, по-видимому, считают, что достаточным проявлением их социальной ответственности является уплата налогов и соблюдение законов. На самом же деле единственная цель любой компании – производство высококачественной продукции, сбыт этой продукции во всем мире по конкурентоспособным ценам и извлечение прибыли для собственников.

В последние несколько лет все большее внимание стал привлекать к себе вопрос о роли, которую крупные компании играют в бедных странах. Начались дискуссии о необходимости подтолкнуть крупный бизнес к работе на благосостояние всей страны, а не только на обеспечение интересов владельцев и управляющих. Часто называют по меньшей мере три взаимосвязанные причины неэффективности крупных компаний в бедных странах.

• Во многих бедных странах корпоративное управление неэффективно. Например, именно это стало главной причиной азиатского финансового кризиса.

• В большинстве бедных стран акционерная собственность крупных компаний сконцентрирована в руках нескольких крупных инвесторов. Расширение круга акционеров компаний обеспечит развитие рынков капитала, в частности за счет появления стимула к торговле ценными бумагами на бирже.

• Компании не уделяют внимания вопросу о социальной ответственности, поэтому они должны вести свою деятельность в соответствии с одним из недавно предложенных стандартов социальной ответственности.

В данной главе я попробую проанализировать предлагаемые объяснения низкой эффективности компаний и выяснить, насколько они состоятельны. Этот анализ представляет определенную сложность, поскольку среди самих критиков крупных корпораций зачастую нет единого понимания таких понятий, как корпоративное управление, развитие фондового рынка, корпоративная социальная ответственность и структура собственности.

Следует признать, что есть множество примеров компаний, которым не удалось обеспечить эффективность своей экономической деятельности. Цель этой книги – исследовать главные причины неэффективности бизнеса и рассмотреть меры, которые могло бы принять государство для решения этой проблемы. Однако я считаю, что указанные выше причины неэффективности крупных компаний не относятся к числу главных. Неслучайно я привел в качестве примера компанию Mars, Inc. Более того, излишнее внимание к ним мешает сосредоточиться на истинных причинах. В результате ответственность за неэффективность экономической деятельности компаний переносится на их же собственников и управляющих, а вовсе не на факторы, которые и определяют эффективность бизнеса, а именно законодательство, государственную политику и институты.

Типы компаний в зависимости от структуры собственности

Одна из главных тем при обсуждении проблемы эффективности крупных компаний – вопрос о том, кто является их собственником. Принадлежат ли они другим компаниям, финансовым учреждениям, таким как банки или пенсионные фонды, частному лицу, отдельной семье, узкому кругу инвесторов, большому числу акционеров или, наконец, государству? Для большей ясности изложенных ниже соображений я прежде всего приведу типологию компаний в зависимости от структуры собственности, а также данные о том, кому принадлежат компании как в богатых, так и в бедных странах, насколько это позволяет имеющаяся в моем распоряжении статистика.

По структуре собственности целесообразно выделять следующие три типа компаний:

• Компании, принадлежащие узкому кругу лиц: все акции принадлежат только одному инвестору или ограниченному числу инвесторов, каждый из которых владеет крупным пакетом акций.

• Компании, с контрольным пакетом акций в руках одного инвестора (контролирующий инвестор): одному инвестору или группе инвесторов со сходными интересами и целями принадлежат не все акции, но их контрольный пакет. В роли такого инвестора может выступать богатое частное лицо, семья или крупное финансовое учреждение (если это разрешено законодательством страны, в которой оно зарегистрировано), другая компания или государство. Иногда такого инвестора называют стратегическим. Остальные акции распределены между широким кругом лиц, каждому из которых принадлежит лишь малая доля общего числа акций. Такие акционеры называются портфельными инвесторами, так как в их портфеле ценных бумаг есть акции и других компаний. Этих инвесторов также называют пассивными инвесторами, поскольку они не принимают активного участия в управлении компанией.

• Компании с широким кругом акционеров: все акции компании распределены между множеством портфельных инвесторов, каждый из которых владеет небольшой долей общего числа акций. Иногда такие компании называют компаниями с распыленной акционерной собственностью.

В качестве иллюстрации своих аргументов я буду приводить примеры частных компаний, организованных в форме акционерных обществ или корпораций, поскольку большая часть крупного бизнеса существует именно в такой форме. При этом следует учитывать, что могут быть и иные организационно-правовые формы, такие как, например, товарищества или индивидуальные предприятия. В большинстве стран, а особенно в бедных странах, многие частные компании не являются акционерными обществами. На эти компании приходится большая доля частного сектора, но каждая из них по отдельности невелика по размеру, и, как правило, эффективность этих фирм не является предметом особого интереса.

К какому бы из приведенных типов ни относилась компания, главный вопрос для нас – кто ее контролирует, т. е. кто принимает важнейшие решения о найме или увольнении руководителей высшего звена и о стратегии ведения бизнеса в целом. В фирмах первого типа (с узким кругом собственников) один владелец или ограниченный круг лиц полностью контролируют компанию. Они могут сами выступать в роли менеджеров или входить в состав совета директоров компании и тщательно контролировать работу менеджеров.

В компаниях второго типа (контролирующий или стратегический инвестор) управление компанией находится в руках одного инвестора или узкого круга инвесторов. Многочисленные портфельные инвесторы, которым принадлежит остальная часть капитала компании, не имеют большого влияния на принятие решений. Величина контрольного пакета акций зависит от законодательства страны и положений устава компании.

В данной книге я буду придерживаться того же определения контрольного пакета, которое используется в других исследованиях на эту тему: 20 % эмитированных акций. Если одному акционеру или группе связанных между собой акционеров (например, членам семьи) принадлежит более 20 % акций компании, а остальные инвесторы владеют небольшими пакетами акций, то чаще всего контроль над компанией находится в руках главного акционера или группы акционеров. Миноритарные же акционеры имеют ограниченное влияние на управление бизнесом.

В том, что касается компаний третьего типа (с широким кругом акционеров), определить, кто контролирует такую компанию, труднее. В результате, как мы увидим ниже, контроль над компанией может оказаться в руках управляющих, поскольку ни один акционер или объединение акционеров не в силах заручиться достаточным числом голосов для выбора своих кандидатов в совет директоров или какими-либо иными средствами противодействовать решениям топ-менеджеров. В такой ситуации именно последние, даже если у них почти нет акций компании, могут иметь решающий голос в вопросах о составе совета директоров.

Еще один критерий классификации компаний – подлежат ли их акции свободной продаже и находятся ли акции в списке допущенных к торгам на бирже. Если это так, то их называют публичными компаниями (public company). В противном случае компания называется частной акционерной компанией (private company) (важно не путать термин «публичная компания» (public company) с понятием «государственная компания» (state-owned company); о государственных предприятиях речь пойдет в последующих главах). От публичных компаний государственные надзорные ведомства и биржи, как правило, требуют соответствия определенному набору требований, касающихся защиты прав акционеров, т. е. защиты инвесторов.

Если речь идет о компаниях первого типа (с узким кругом собственников), едва ли такая фирма будет публичной компанией, акции которой представлены в списках ценных бумаг, торгуемых на бирже. Немногочисленные инвесторы, владеющие акциями компаний, редко продают их. Если же они принимают решение их продать, то наиболее вероятна продажа акций не на бирже, а по итогам сделки прямого частного инвестирования, в результате которой крупный акционер продаст весь пакет акций крупному инвестору по договорной цене.

Если речь идет о компании второго типа (с контролирующим или стратегическим инвестором), то, скорее всего, она будет публичной компанией. В данном случае многочисленные миноритарные акционеры торгуют своими акциями на бирже, а контролирующий или стратегический инвестор, как правило, долго сохраняет в собственности контрольный пакет акций. Если же он решает его продать, это делается в рамках договора купли-продажи, заключенного напрямую с другим инвестором, желающим получить контроль над компанией. При этом часто акции контрольного пакета продаются по более высокой цене, по сравнению с остальными акциями.

Наконец, если компания относится к третьему типу (с широким кругом собственников), можно почти с полной уверенностью предположить, что такая компания будет публичной и что ее акции будут внесены в котировальные списки на бирже. Большая часть акций такой компании будет подлежать продаже на фондовом рынке.

Кому принадлежат крупные компании?

Мне известны только три исследования, в которых была предпринята попытка определить относительную долю компаний с различными типами собственности в богатых и в бедных странах. К сожалению, мы располагаем данными только по публичным компаниям, акции которых допущены к продаже на бирже, поскольку они обязаны публиковать информацию о структуре акционерной собственности. Как было отмечено выше, такие компании с наибольшей вероятностью будут относиться ко второму или третьему типу (с контролирующим инвестором или с широким кругом акционеров). Данные о доле, которая в экономике приходится на компании первого типа (с узким кругом собственников), практически отсутствуют. Поэтому при анализе результатов имеющихся исследований, важно иметь в виду, что они не охватывали компании, принадлежащие узкому кругу лиц, и не отражают их вес в экономике.

При этом в бедных странах, где число публичных компаний, акции которых продаются на бирже, невелико или биржа отсутствует вовсе, большая часть коммерческой деятельности приходится на долю частных компаний с узким кругом собственников. Поскольку публичные компании, зарегистрированные на бирже, во многих бедных странах – явление редкое, существующие на сегодня исследования проливают свет на структуру собственности компаний лишь в ограниченном числе бедных стран.

Например, даже в Великобритании, где расположен один из крупнейших в мире фондовых рынков (относительно размера экономики страны), до 60 % экономической деятельности (расчет по добавленной стоимости) приходится на долю компаний, акции которых не подлежат свободной продаже на бирже (компании с узким кругом собственников). Этот показатель в Японии составляет 75 %, а в Польше и Таиланде – более 90 %³¹. Другими словами, можно предположить, что на долю публичных компаний, акции которых подлежат свободной продаже на бирже, в бедных странах приходится небольшая часть экономической деятельности. Как правило, многие компании, чьи акции не подлежат свободной продаже на бирже, являются малыми предприятиями, но некоторые могут быть и весьма крупными, как, например, упомянутая выше Mars, Inc.

Что касается публичных компаний, акции которых продаются на бирже, в первом исследовании (см. рис. 3–1) приводится доля двадцати крупнейших публичных компаний с широким кругом собственников в экономике 27 стран, лишь немногие из которых можно отнести к бедным или развивающимся. Считается, что компания имеет широкий круг акционеров, если ни один из них не владеет более чем 20 % акций.

Вероятно, многие полагают, что подобные публичные компании с широким кругом собственников доминируют в экономике большинства богатых стран. В центре внимания, как правило, оказываются такие гиганты, как General Motors, Sony или British Petroleum, у каждого из которых тысячи акционеров.

Однако из упомянутого мной исследования следует вывод о том, что представление о доле компаний такого типа в экономике даже богатых стран несколько преувеличено.

Рис. 3–1. Доля 20 крупнейших публичных компаний с широким кругом собственников, 1995 г.

Источник: Rafael La Porta, Florencio Lopez-de-Silanes, and Andrei Shlei fer, "Corporate Ownership Around the World," The Journal of Finance 54 (No.2): 471–517, Table II, p. 492

Рис. 3–2. Медианный размер самого большого пакета акций в процентах от общего числа акций, 1999 г.

Источник: М. Becht and С. Mayer, "Introduction", in Fabrizio Barca and Marco Becht, eds., The Control of Corporate Europe (Oxford University Press, 2001), Table 1.1

Рис. 3–3. Доля публичных компаний с широким кругом акционеров в странах Юго-Восточной Азии, 1996 г.

Источник: Stijn Claessens, Simeon Djankov, and Larry H. P. Lang, "Who Controls East Asian Corporations?" World Bank Policy Research Working Paper 2054, February 1999, Table 2, p. 80

За исключением США, Великобритании и Японии, где этот показатель составляет от 80 до 100 %, доля публичных компаний с широким кругом собственников в рассмотренных странах не так значительна. Например, в Канаде, Швейцарии и Франции она составляет 60 %, в Германии – 50 %, в Гонконге, Австрии, Бельгии и Греции – менее 10 %.

Большое число даже крупных публичных компаний в наиболее богатых странах относится ко второму типу (с контролирующим или стратегическим инвестором). Опять же, подчеркну, что в этих данных доля фирм с широким кругом собственников преувеличена, поскольку крупные компании, акции которых подлежат свободной продаже на бирже, скорее всего, будут относиться к именно такому типу. Предприятия меньшего размера намного реже имеют многочисленных акционеров, а компании, акции которых не подлежат свободной продаже, по определению не могут принадлежать широкому кругу лиц.

Во втором исследовании приведены данные о величине наибольшего пакета акций в руках одного инвестора в крупных публичных компаниях в Европе и США. Речь идет о голосующих пакетах акций, поскольку на деле один инвестор может контролировать большее количество акций нежели то, которое находится в его собственности. На рис. 3–2 показано медианное значение доли наиболее крупных контрольных пакетов акций (в 50 % компаний самый большой пакет акций был больше этой цифры, в 50 % – меньше).

Результаты исследования показывают, что в богатых странах даже для публичных компаний обычной моделью структуры собственности является такая, при которой один инвестор обладает крупным голосующим пакетом акций и, таким образом, на деле контролирует всю компанию. Единственными исключениями являются США и Великобритания, чей пример, однако, опять же доказывает, что компании с широким кругом акционеров без контролирующего инвестора – распространенное явление лишь в немногих странах.

В третьем из упомянутых мной исследований, в свете полемики по поводу роли и действий крупных компаний в ходе азиатского финансового кризиса был рассмотрен вопрос о структуре собственности компаний в этом регионе³². В исследовании анализ проводился на основе гораздо более обширной выборки из числа публичных компаний (около 3000 компаний в 9 странах). Использовалось то же определение компании с широким кругом собственников, что и в данной книге: компания, ни одному из собственников которой не принадлежит более 20 % акций.

Результаты третьего исследования (см. рис. 3–3) весьма интересны. Они наглядно показывают, насколько незначительной является доля компаний с большим числом акционеров в рассмотренных девяти странах Юго-Восточной Азии, за исключением Японии (80 % японских компаний являются компаниями с широким кругом собственников) и, с натяжкой, Южной Кореи (43 % корейских компаний принадлежат большому числу акционеров). В остальных семи странах доля таких предприятий колеблется от 5 до 26 %.

И хотя в выборку данных трех исследований не были включены те многочисленные компании с узким кругом собственников, акции которых не продаются на бирже, по моему мнению, можно смело утверждать, что в Юго-Восточной Азии преобладающими типами компаний по структуре собственности являются либо компании, принадлежащие узкому кругу лиц, либо компании с контролирующим или стратегическим инвестором. Другими словами, большинство компаний в этих странах больше походят скорее на Mars, Inc., нежели на General Motors или British Petroleum. Я думаю, что этот вывод в еще большей степени был бы применим к большинству бедных стран мира. Ниже, среди прочего, я рассмотрю важный вопрос о том, насколько верным является утверждение о превосходстве третьего типа распределения акционерной собственности перед двумя остальными, и о том, следует ли другим странам копировать пример США и Великобритании, принимая на государственном уровне меры, способствующие развитию именно такой структуры акционерной собственности.

Возможно, тот факт, что на роли компаний с широким кругом акционеров в бедных странах делается слишком большой акцент и что такая структура собственности объявлена примером для подражания для бедных стран, объясняется тем, что консультации чиновникам правительств бедных стран часто предоставляют американские и британские эксперты. Кроме того, большой процент сотрудников международных институтов развития обучался в престижных университетах США и Великобритании. В ходе разговоров с экспертами из США и Великобритании я убедился: многие из них искренне полагают, что их экономическая система (которую иногда называют англосаксонской моделью) является наиболее развитой и другие страны должны стремиться к достижению такого же высокого уровня экономического развития.

На меня, наверное, тоже определенное влияние оказывает мое американское гражданство и полученное в США образование. И я тоже считаю, что американская и британская экономическая система во многих отношениях является наиболее развитой в мире. Однако я не думаю, что компании с широким кругом акционеров и без контролирующего инвестора превосходят компании с иной структурой собственности или представляют собой модель, которую другие страны, и тем более бедные страны со слабыми институтами, должны пытаться воспроизвести.

Широкое определение понятия «корпоративное управление»

В последнее время раздается много критических замечаний в адрес крупных компаний в бедных странах. Их упрекают в низком качестве корпоративного управления. Складывается ощущение, что то определение этого понятия, которое стало популярным после финансового кризиса в Восточной Азии, включает в себя вообще все факторы, которые могут так или иначе влиять на действия или эффективность компании. Это новое определение отличается от традиционного, в котором акцент ставится прежде всего на взаимоотношениях между множеством обособленных держателей акций и профессиональными управляющими в компаниях с широким кругом собственников. Новое определение – тавтология. С утверждением о том, что неэффективность деятельности компании вызвана плохим корпоративным управлением, спорить невозможно, поскольку в соответствии с этим же определением плохое корпоративное управление – это все, что делает работу компании неэффективной. Такое утверждение, разумеется, верно, однако с практической точки зрения оно ничего не дает для понимания того, что необходимо сделать для повышения эффективности бизнеса.

Новое определение понятия «корпоративное управление» возникло в результате споров о причинах азиатского финансового кризиса. По весьма распространенному мнению причиной кризиса стали неэффективность или ошибочные действия крупного бизнеса в этих странах либо факторы, способствовавшие этому. В пример приводились корейские чеболи (крупные компании-конгломераты) или компании, принадлежавшие членам семьи и приближенным Сухарто в Индонезии.

Критикам этих компаний было удобно считать причиной кризиса именно плохое корпоративное управление. Предположу, что этот термин стал так популярен, поскольку его начали использовать по аналогии с термином «государственное управление», то есть управление политической системой и государственными органами в стране. Так, Дж. Вулфенсон, президент Всемирного банка, однажды сказал: «Сегодня для мировой экономики управление корпорацией является настолько же важным вопросом, как и управление страной»³³.

В этом же ключе высказались авторы крупного отчета Всемирного банка о корпоративном управлении: «Экономические кризисы в Юго – Восточной Азии и других регионах продемонстрировали, как макроэкономические трудности могут быть усугублены системным кризисом корпоративного управления»³⁴. В аналогичном отчете Азиатского банка развития говорится: «В странах, серьезно пострадавших в ходе азиатского финансового кризиса, одной из причин уязвимости их экономики в 1997 г. считают слабое корпоративное управление»³⁵.

При этом под определение слабого корпоративного управления, предложенное в этих документах, подводится едва ли не все, что только может привести к низкой эффективности компаний. Среди причин неэффективности назывались и слабая конкуренция, и слабая банковская система, и недостатки законодательства о банкротстве, и ненадлежащие механизмы защиты миноритарных акционеров, и несовершенство законодательства и механизмов регулирования.

Традиционное определение понятия «корпоративное управление»

Традиционное, более узкое определение корпоративного управления появилось около 70 лет назад на почве беспокойства, которое у многих вызывало распыление акционерной собственности компаний в США. В классическом труде 1932 г. А. Берл и Г. Минз отметили, что в США на тот момент крупные компании контролировались новым профессиональным классом менеджеров, которые владели небольшим числом акций или не имели их вовсе³⁶. Акционерный капитал компаний при этом были распределен между тысячами мелких акционеров, владеющих небольшими пакетами акций и неспособных оказывать какое-либо значительное влияние на управление компанией.

Такая модель распыленной акционерной собственности привела к ситуации, которую стало принято характеризовать как отделение управления от собственности. Впоследствии экономисты назвали это «проблемой агента», или «проблемой принципал – агент», которая заключается в следующем: менеджеры (агенты) наделяются ответственностью за повышение доходности компании и извлечение максимальной прибыли в пользу владельцев (принципалов), однако у владельцев компании возникают трудности при обеспечении действительного выполнения управляющими возложенной на них задачи.

Таким образом, согласно традиционной трактовке, термин «корпоративное управление» можно понимать как совокупность инструментов, которыми располагают многочисленные акционеры компании с широким кругом собственников для осуществления надзора и контроля над управляющими и обеспечения того, чтобы последние делали все возможное для извлечения компанией максимальной прибыли³⁷. В соответствии с этим определением, понятие «низкое качество корпоративного управления» описывает ситуацию, когда менеджеры не обеспечивают извлечение максимальной прибыли, а многочисленные собственники неспособны каким-либо образом изменить положение дел, например уволив менеджеров. Существует бесчисленное количество исследований, посвященных проблемам корпоративного управления в США и в несколько меньшей степени в других странах. Подробнее слабые стороны корпоративного управления в США я разберу ниже, когда речь пойдет о том, следует ли бедным странам пойти по пути Соединенных Штатов и создавать условия для развития компаний с широким кругом собственников.

Корпоративное управление в традиционном понимании этого термина может вызывать серьезное беспокойство в США, но не в большинстве бедных стран. Это объясняется тем, что в бедных странах компании с широким кругом акционеров пока являются редкостью и проблема принципал – агент не возникает в таких масштабах, как в США. Напротив, исследования, на которые я ссылался выше, подтверждают, что в бедных странах компании принадлежат, как правило, одному лицу, одной семье или узкому кругу инвесторов, т. е. речь идет о компаниях первого или второго типа. Собственники при этом часто выполняют функции управляющих или по крайней мере имеют возможность контролировать действия менеджеров. Таким образом, я считаю, что низкое качество корпоративного управления, если придерживаться традиционного определения, не было проблемой в странах Юго – Восточной Азии на момент возникновения финансового кризиса 90-х годов или по крайней мере не было его главной причиной.

Условия ведения бизнеса

Джеймс Вулфенсон в своем высказывании о важности корпоративного управления, по-видимому, использовал новое широкое определение этого понятия. Однако, по моему мнению, такое толкование может ввести в заблуждение. Если необходимо найти удобный термин для обозначения всего, что влияет на деятельность или на эффективность компаний, то более уместным будет говорить об условиях ведения бизнеса. Это понятие охватывает всю совокупность законов, нормативно-правовых актов, мер государственной политики и институтов, которые призваны регулировать работу частных компаний.

Главной темой данной книги является вопрос о том, каким образом улучшить условия ведения бизнеса. Поэтому я, разумеется, считаю это понятие важным. В этой книге описаны примеры первоочередных реформ в таких сферах, как банковская деятельность, политика в области конкуренции, приватизация и законодательство о банкротстве, которые необходимо провести для улучшения условий ведения бизнеса. Таким образом, я согласен с посылом Дж. Вулфенсона, хотя и предпочитаю придерживаться иной терминологии.

Читатель может упрекнуть меня в излишней педантичности, когда я говорю, что вместо термина «корпоративное управление» предпочтительнее использовать понятие «условия ведения бизнеса». Тем не менее вопросы терминологии здесь важны, так как слова заключают в себе определенный смысл или имеют определенную коннотацию. Само по себе использование термина «корпоративное управление» вместо термина «условия ведения бизнеса» уже создает основу для неверного понимания причин неэффективности бизнеса. Когда мы делаем акцент на корпоративном управлении, мы как бы подразумеваем, что причины неэффективности компании следует искать в особенностях организационной структуры, структуры собственности или в методах управления компанией. В крайних проявлениях выражение «низкое качество корпоративного управления» содержит намек на то, что неэффективность бизнеса объясняется жадностью и злонамеренностью хозяев и менеджеров компаний, которым нет никакого дела до благополучия их страны.

После финансового кризиса в Юго-Восточной Азии общим местом стали обвинения и критика в адрес богатых людей или семей, которые владели крупными компаниями в пострадавших от кризиса странах. Аналогичная реакция наблюдалась в США в период Великой депрессии 1930-х годов: люди искали виноватых в своих экономических трудностях. Легкой мишенью для их злобы стали состоятельные люди, крупные корпорации, банки и прочие финансовые учреждения, которых окрестили «злодеями, сколачивающими огромные состояния». В результате в США был принят ряд новых мер и законов, направленных на борьбу с тем, что воспринималось как недобросовестные действия этих компаний. Некоторые из принятых мер основывались на ложных представлениях и создали больше проблем, чем помогли решить.

Те, кто считает, что неэффективность частных компаний, так же как и неэффективность государства, объясняется плохим управлением, проводят неуместные параллели между частными компаниями и государственными учреждениями. Критики крупных компаний требуют от последних большего сходства с государственными предприятиями. По их мнению, частные компании должны быть более прозрачными и подотчетными обществу в целом, а не только своим владельцам. Они должны работать на благо всей страны, а не только в интересах своих хозяев. К слову, распространение такой точки зрения отчасти способствовало росту популярности в последние годы понятия «социальная ответственность бизнеса».

Это представление противоречит традиционной концепции, выдвинутой много лет назад Адамом Смитом, согласно которой частные предприниматели, преследуя собственную выгоду, в действительности способствуют росту всеобщего благосостояния, если условия ведения предпринимательской деятельности создают для этого необходимые стимулы. Как вы можете догадаться, я не сторонник превращения крупных компаний в квазигосударственные организации и не считаю, что это наилучшее решение проблемы неэффективности бизнеса. Я выступаю за то, чтобы создавать такие условия ведения экономической деятельности, в которых у компаний были бы необходимые стимулы для эффективной работы и в которых существовали бы надлежащие механизмы регулирования деятельности компаний.

И если предположить, что причиной азиатского кризиса было несовершенство условий ведения бизнеса, то это будет обвинением скорее в адрес государства, а не частных компаний. Другими словами, в странах Юго-Восточной Азии государство принимало такие меры, такие законы и создавало такие институты, что сложившиеся в итоге условия ведения бизнеса привели к низкой эффективности частных компаний. Таким образом, ответственность за кризис в Юго-Восточной Азии лежит на государстве, а не на бизнесе.

Если же проанализировать проблему глубже, мы увидим, что в кризисе нельзя обвинять только государство, или только богатых и влиятельных людей, или отдельные семьи, которым принадлежали крупные компании в странах Юго – Восточной Азии. Ответственность лежит на всех. Очень часто собственники компаний пользовались возможностью оказывать влияние на решения правительства, создавая себе такие условия ведения бизнеса, в которых они могли бы извлекать максимальную прибыль, даже если эти условия наносили ущерб стране в целом. Другими словами, кризис в Юго-Восточной Азии стал очередным примером погони за рентой со стороны бизнес-сообщества, от чего часто страдали и страдают большинство бедных стран и многие богатые страны. При этом такое поведение бизнеса не следует рассматривать как следствие слабого корпоративного управления. Это может быть скорее следствием ненадлежащего государственного управления, при котором государство представляет интересы только богатых и влиятельных людей.

Так, правительство Индонезии, защищавшее многие крупные компании от конкуренции, можно обвинить в создании таких условий, в которых у крупного бизнеса отсутствовали стимулы к повышению эффективности. В дополнение к этому крупные компании часто принадлежали родственникам и приближенным Сухарто, де-факто олицетворявшего государственную власть в стране. Таким образом, собственники компаний и правительство страны фактически были одними и теми же людьми.

Я предпочитаю термин «условия ведения бизнеса» не потому, что я склонен обвинять государство и снимать ответственность за неэффективность ведения бизнеса с богатой элиты. Более подходящим мне этот термин кажется потому, что он делает акцент в большей степени на внешних условиях, в которых работает бизнес, нежели на внутренней организации и структуре собственности компании. При этом не следует забывать, что владельцы и управляющие компаний часто могут сами создавать себе удобные условия, пользуясь рычагами влияния на решения правительства.

Инвестиционный климат

Кроме того, я также не приветствую употребление в качестве синонимов понятий «условия ведения бизнеса» и «инвестиционный климат». В недавнем заявлении Всемирного банка прозвучали слова о том, что улучшение инвестиционного климата в бедных странах является одним из двух столпов стратегии банка по реализации программ и проектов в ближайшие несколько лет³⁸.

Термин «инвестиционный климат» создает ошибочное представление о вкладе частного сектора в экономический рост. Действительно при использовании данного термина частный сектор представляется не более чем источникам капитала для новых инвестиций. При этом забывается о том, что ему также свойственно использование более эффективных, чем на государственных предприятиях, управленческих и технических решений и процедур, если предположить, разумеется, что для этого обеспечены надлежащие условия. Более того, выражение «улучшить инвестиционный климат» создает впечатление, что для ускорения экономического роста необходимо всего лишь увеличить объем частных инвестиций.

Использование этого термина также укрепляет позиции многих людей, в том числе и правительственных чиновников, которые не приветствуют усиление роли частного сектора. В большинстве бедных стран, ввиду неэффективности управления на государственных предприятиях и нехватки бюджетных средств, ни государственные компании, ни государство не располагают капиталом для осуществления необходимых инвестиций в контролируемые государством отрасли промышленности или сектора экономики. Например, подавляющее число жителей страны может не иметь доступа к услугам электроснабжения, телефонной связи или не обслуживаться современными системами водоснабжения и канализации.

Государство, признавая низкое качество многих предоставляемых им и государственными предприятиями услуг, вместе с тем понимает, что не располагает необходимым капиталом для инвестиций. С неохотой оно все же позволяет частному сектору предоставить этот капитал. При этом государство, как правило, не желает передавать в частные руки контроль над государственными компаниями, например через приватизацию, хотя это могло бы способствовать повышению эффективности управления этими предприятиями. Оно не хочет, чтобы частные собственники для повышения эффективности и рентабельности вверенных им компаний принимали политически непопулярные меры, такие как повышение цен, борьба с воровством, сокращение избыточного персонала. Однако ни один здравомыслящий частный инвестор не станет инвестировать в нерентабельные и плохо управляемые предприятия, если ему не будет предоставлена возможность их контролировать. Эта тема будет более подробно рассмотрена в четвертой главе, в разделе, посвященном частным инвестициям в создание новых объектов инфраструктуры.

Предоставление инвестиционного капитала – далеко не самый значительный вклад частных собственников. Гораздо важнее то, что они могут сделать компании, в том числе и приватизированные, эффективными, хорошо управляемыми и рентабельными. А если на предприятии обеспечено эффективное управление, у него не будет никаких трудностей с привлечением нового капитала. Проблема многих бедных стран как раз и заключается не в отсутствии капитала, а в нехватке рентабельных предприятий, в которые капитал можно было бы инвестировать.

Причины азиатского кризиса

Что привело к восточноазиатскому финансовому кризису, от которого пострадали прежде всего Южная Корея, Индонезия, Таиланд, Малайзия и Филиппины? Было ли причиной низкое качество корпоративного управления (в его традиционном понимании), ненадлежащие условия ведения бизнеса или что-то другое? Нет единого объяснения, которое устраивало бы всех экспертов. О причинах этого кризиса будут спорить еще много лет, точно так же, как уже 70 лет спорят о причинах Великой депрессии в США. Однако сегодня нет ни одного эксперта, который считал бы, что кризис стал следствием низкого качества корпоративного управления в его традиционном понимании.

Прочитав многие, хотя, конечно же, не все из наиболее глубоких исследований на эту тему, я увидел, что существует два подхода к проблеме и два объяснения причин кризиса³⁹. В целом же дискуссии об азиатском кризисе напоминают давние споры о причинах кризисов национальных банковских систем.

При этом азиатский кризис был более сложным явлением поскольку стал сочетанием банковского кризиса и валютного кризиса. Финансовая либерализация конца 80-х – начала 90-х годов способствовала интенсивному расширению банковского сектора в этих странах. Например, в Таиланде, Корее и Малайзии всего за семь лет объем задолженности частных компаний банкам вырос на 50 % по отношению к размеру экономики.

Рост объемов кредитования лишь частично финансировался за счет увеличения объемов депозитов в местных банках. Значительная доля кредитов была обеспечена притоком капитала от иностранных финансовых институтов и иностранных инвесторов. Банки стран Юго-Восточной Азии брали за рубежом крупные краткосрочные займы в долларах, иенах, марках и другой валюте, которые должны были быть погашены в той же иностранной валюте. В свою очередь, банки кредитовали бизнес внутри страны. Как следствие, за короткое время произошло существенное увеличение объемов долговых обязательств в иностранной валюте как местных банков, так и местных компаний.

В Таиланде, например, долговые обязательства банков и других финансовых институтов в иностранной валюте выросли с 5 % ВВП в 1990 г. до 28 % в 1995 г. В Корее банки брали кредиты преимущественно за рубежом (в период с 1992 по 1996 г. долговые обязательства банков выросли втрое), а затем за счет этих средств кредитовали крупных корпоративных заемщиков (чеболей)⁴⁰.

В результате отношение заемного капитала к собственному капиталу (леверидж, кредитное плечо) компаний в странах Юго-Восточной Азии оказалось выше, чем в большинстве других стран. В 1997 г. отношение общей задолженности к капиталу у частных компаний в Индонезии составило 3,0, в Таиланде – 3,5, в Корее – 4,3. На несколько более приемлемом уровне оно было в Малайзии (0,9) и на Филиппинах (1,5)⁴¹. Для сравнения, отношение заемного капитала к собственному капиталу большинства компаний в богатых странах составляет менее 1,0.

Сторонники первого подхода к объяснению причин кризиса, с которыми я склонен согласиться, считают, что причиной кризиса стало наличие государственных гарантий. Именно эти гарантии стимулировали чрезмерный приток краткосрочного иностранного капитала и, как следствие, волну безответственной кредитной политики банков, т. е., другими словами, подталкивали банки к чрезмерному и необоснованному риску⁴². Поскольку иностранные инвесторы верили в государственные гарантии, они выдавали местным банкам кредиты под низкие проценты, а те кредитовали национальный бизнес по высоким процентным ставкам. Таким образом банки получали высокую прибыль, а риски брало на себя государство. Это напоминает системные внутригосударственные банковские кризисы, вызванные наличием государственных гарантий или страхованием банковских депозитов и других обязательств. Об этом мы поговорим ниже, в главах, посвященных деятельности банков. В случае же стран Юго-Восточной Азии государство гарантировало не вклады населения в банках, а обязательства банков перед иностранными инвесторами.

Поясню принцип действия этих гарантий. Местные компании могут столкнуться с трудностями при погашении кредитов по двум основным причинам. Первая причина заключается в том, что компании могут неосмотрительно инвестировать полученные от банков средства в проекты, которые впоследствии оказываются нерентабельными. Тому имеется ряд примеров. Например, бум инвестиций в недвижимость и в торговлю на фондовом рынке привел к необоснованному повышению цен на соответствующие активы. Другими словами, легкая доступность иностранного капитала способствовала образованию спекулятивного пузыря на рынках некоторых активов. Когда пузырь лопнул, компании и их банки-кредиторы понесли колоссальные убытки.

Другая, более важная причина связана с последствиями возможной девальвации валюты. Поскольку банки берут кредиты в иностранной валюте (например, в японских иенах), в результате девальвации номинальная сумма кредитов, выдаваемых банками местным компаниям в местной валюте (к примеру, в тайских батах), будет выше, от чего увеличится общая сумма долга компаний перед банком. Поскольку маловероятно, что доходы компаний могут расти с той же скоростью, с какой происходит девальвация, компании оказываются не в состоянии возвратить кредит. Очевидно, что местные компании и, в свою очередь, банки, шли на серьезные валютные риски, занимая деньги в иностранной валюте. Банки, возможно, считали, что смогут перенести эти риски на корпоративных заемщиков, потребовав от них возвращения кредитов в иностранной валюте, однако не учли, что большинство этих компаний будет не в состоянии вернуть занятые деньги в случае масштабной девальвации.

Иностранные финансовые институты не могли не понимать, что выдача кредитов местным банкам была по определению сопряжена с высокими рисками. Они выдавали займы местным банкам только потому, что верили в существование прямых или косвенных государственных гарантий выполнения долговых обязательств банками и даже компаниями, бравшими кредиты на внутреннем рынке. Имея эти умозрительные гарантии, зарубежные кредиторы давали кредиты местным банкам под низкие проценты, что позволяло последним зарабатывать на разнице между процентными ставками, по которым они кредитовались на внешнем рынке, и ставками, по которым они выдавали кредиты на внутреннем рынке.

Иностранные кредиторы, судя по всему, рассчитывали, что правительства этих государств предоставляли два типа гарантий. Во-первых – и самое главное, – кредиторы полагали, что правительства не станут проводить девальвацию своей национальной валюты, поскольку в течение длительного времени государство в этих странах сохраняло фиксированный курс национальной валюты или искусственно поддерживало его. Другими словами, правительство, по мнению иностранных кредиторов, гарантировало стабильный курс национальной валюты. Во-вторых, зарубежные кредиторы были уверены в том, что даже в случае проведения девальвации национальной валюты государство не позволит крупным и влиятельным местным компаниям и банкам объявить дефолт по зарубежным долговым обязательствам. Таким образом, государство давало гарантии выполнения этих обязательств.

Что касается второго подхода к осмыслению причин кризиса, он не кажется мне убедительным. Его сторонники считают, что финансовой системе вообще свойственны нестабильность, системные риски, стадное поведение, заразность, набеги на банки (паническое массовое изъятие вкладов с депозитов). В соответствии с этим мнением, кризис стал результатом самореализующихся пророчеств панически настроенных иностранных инвесторов, синхронно потребовавших от местных банков погасить свои краткосрочные обязательства. Как и в случае с «набегами на банки» внутри страны, все банки не могут одновременно погасить свои долговые обязательства. И, что еще важнее, государственные резервы в иностранной валюте были недостаточно велики, чтобы покрыть немедленное погашение банками всех долгов. Сторонники такой точки зрения на причины кризиса полагают, что если бы иностранные инвесторы смогли проявить сдержанность и не паниковать, банки со временем вернули бы долги зарубежным кредиторам, поскольку банковская система и экономика этих стран были по большому счету здоровы.

Экономисты-теоретики ввели в обращение новый термин для определения этой имманентной нестабильности финансовой системы. Они предлагают называть ее проблемой множественного равновесия, т. е. свойством экономики внезапно переходить из одного положения равновесия в другое в случае перемены ожиданий инвесторов. Для решения этой проблемы часто предлагается создание единого международного кредитора последней инстанции. Такое учреждение, скажем Международный валютный фонд, могло бы предоставлять кредиты странам, столкнувшимся со скачком спроса на собственную валюту, однако имеющим в целом здоровую финансовую систему⁴³. Это можно сравнить с ролью, которую играют центральные банки в случае массового изъятия вкладчиками средств с банковских депозитов.

Я склонен поддерживать первый подход к проблеме, поскольку он основан на признании той значительной роли, которую сыграли при возникновении кризиса фиксированные обменные курсы. Действительно, существование фиксированного обменного курса означает, что государство гарантирует стабильность курса национальной валюты. И пока все стороны будут верить в способность государства выполнить это обязательство, банки смогут занимать деньги у иностранных кредиторов по низким процентным ставкам и, в свою очередь, выдавать кредиты в иностранной валюте компаниям внутри страны. При этом иностранные кредиторы убеждены в минимальной вероятности девальвации национальной валюты и, как следствие, отказа местных компаний и банков от выполнения долговых обязательств.

Если же у иностранных кредиторов начинают появляться сомнения в том, что государство сможет выполнить свои обязательства по обеспечению стабильности обменного курса, они будут требовать от банков скорейшего взыскания долгов с внутренних заемщиков до того, как произойдет девальвация и возникнет риск невозвращения долгов самими банками. Если объем долговых обязательств банковской системы перед иностранными кредиторами становится слишком велик по сравнению с государственными резервами в иностранной валюте, вероятность того, что правительство сможет выполнить обязательства по гарантиям обменного курса, падает. Осознание этого вызывает у иностранных инвесторов желание успеть первыми получить свои деньги назад до девальвации. Другими словами, если все иностранные кредиторы одновременно потребуют от правительства выполнить свои обязательства по поддержанию курса национальной валюты, правительство не сможет этого сделать для всех, и получат свои деньги обратно только те, кто первым успеет встать в очередь.

Нестабильность финансовой системы в этих странах была вызвана только тем, что иностранные кредиторы потеряли доверие к государственным гарантиям по поддержанию обменного курса. В условиях отсутствия правительственных гарантий (например, если государство вводит систему гибкого, определяемого рыночными механизмами курса национальной валюты), все стороны скорее всего внимательнее подходили бы к оценке возможных валютных рисков при кредитовании в иностранной валюте. Понимая наличие рисков, иностранные кредиторы предоставляли бы кредиты местным банкам под более высокий процент. В таком случае была бы исключена возможность извлечения банками сверхдоходов от разницы процентных ставок на внешнем и внутреннем рынке капитала. В результате объем краткосрочных долговых обязательств перед иностранными кредиторами не вырос бы до опасного уровня.

Независимо от того, какое из названных выше объяснений причин азиатского кризиса является верным, ни одно из них никак не связано с вопросами о качестве корпоративного управления в его традиционном понимании. Действия как банков, так и местных компаний, скорее всего, просто определялись той совокупностью стимулов, которые возникали в результате проводимой государством политики. Если банки, благодаря наличию государственных гарантий, могли много зарабатывать на разнице процентных ставок, занимая деньги за рубежом и давая их в кредит местным компаниям, это значит, что у них был создан стимул именно к таким действиям.

Компании брали в банках кредиты на крупные суммы, что повышало отношение долгов к собственному капиталу и позволяло компаниям использовать кредитный рычаг для повышения доходности собственного капитала. В богатых странах такие попытки, как правило, пресекаются банками и другими кредиторами, которые настаивают на сохранении разумных уровней задолженности. Банки стран Юго-Восточной Азии не смогли этого сделать. По моему мнению, у них был ряд серьезных проблем, о которых я скажу ниже в главе, посвященной банковскому сектору⁴⁴.

Сообщалось, что некоторые компании, в частности корейские чеболи, занимались созданием бизнес-империй и вкладывали деньги во множество различных отраслей, вместо того чтобы использовать занятые в банках средства для инвестирования только туда, где они будут давать максимальную отдачу. Если это соответствует действительности, то такие действия подпадают под традиционное определение неэффективного корпоративного управления: эти компании не стремились к извлечению максимальной прибыли, а преследовали иные цели, такие как увеличение размеров и престижа компании. Это предположение кажется правдоподобным, поскольку в Корее существует самый большой процент компаний с широким кругом собственников по сравнению с другими странами региона, за исключением Японии. В таких компаниях качество корпоративного управления в традиционном его понимании может быть очень низким. Все это в какой-то степени верно, и такого рода явления вполне могли иметь место, но никто, кажется, не считает, что это было первостепенной причиной восточноазиатского кризиса.

Причиной кризиса стали ненадлежащие условия ведения бизнеса, при которых у банков появилась возможность и даже стимул слишком много занимать на внешних кредитных рынках, а у местных компаний – слишком много занимать у банков. Если верить сторонникам первого объяснения причин кризиса, ненадлежащие условия ведения бизнеса были связаны с существованием государственных гарантий. Если верить тем, кто придерживается второго взгляда на причины кризиса, слабые условия ведения бизнеса стали следствием имманентной нестабильности финансовой системы, что может быть скорректировано только вмешательством международного кредитора в последней инстанции.