Kitobni o'qish: «Ты меня любишь»

Издательство благодарит Марию Радову за помощь в работе над книгой

© Казакова Р. Ф., наследники, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Из книги «Стихи» (1962)

«Мы молоды. У нас чулки со штопками…»

 
Мы молоды. У нас чулки со штопками.
Нам трудно. Это молодость виной.
Но плещет за дешевенькими шторками
бесплатный воздух, пахнущий весной.
 
 
У нас уже – не куклы и не мячики,
а, как когда-то грезилось давно,
нас в темных парках угощают мальчики
качелями, и квасом, и кино.
 
 
Прощаются нам ситцевые платьица
и стоптанные наши каблучки.
Мы молоды. Никто из нас не плачется.
Хохочем, белозубы и бойки!
 
 
Как пахнут ночи! Мокрым камнем, пристанью,
пыльцой цветочной, мятою, песком…
Мы молоды. Мы смотрим строго, пристально.
Мы любим спорить и ходить пешком…
 
 
Ах, не покинь нас, ясное, весеннее,
когда к нам повзросление придет,
когда другое, взрослое везение
нас по другим дорогам поведет.
 
 
От лет летящих никуда не денешься,
но не изменим первым «да» и «нет».
И пусть луны сияющая денежка
останется дороже всех монет.
 
 
Жизнь – наковальня. Поднимайте молоты!
На молодости – главные дела.
Мы молоды. Мы будем вечно молодо
смотреться в реки, в книги, в зеркала…
 

«Люблю сидеть у дымного костра…»

 
Люблю сидеть у дымного костра,
Где закипает говорливый чайник,
Где можно петь и греться до утра,
Где сам себе хозяин и начальник.
Где, коль пошутишь, – дружно посмеются,
А если помолчишь, то не осудят.
Где кипяток не наливают в блюдца,
Серебряными ложками не студят.
Где сладок хлеб, соленый, сыроватый,
Сладка уха без всякой там приправы,
Где в двух шагах вздыхает лес лохматый,
Шумит река и сонно никнут травы.
Где обгорелым тоненьким прутом
Березовые угли вороша,
В который раз подумаешь о том,
Что жизнь и вправду очень хороша!
Все хорошо: и песни, и работа,
И право у костра встречать рассвет,
И даже эти поиски чего-то,
Чего на деле, может быть, и нет…
 

«Тайга строга. В тайге не плачут…»

 
Тайга строга. В тайге не плачут —
вдали от самых дорогих.
А если плачут, слезы прячут,
спокойно помня о других.
 
 
В тайге не лгут и не воруют —
нельзя: себе и у себя.
Тайгой идут. В тайге воюют.
Поют, простуженно сипя.
 
 
В тайге за все в ответе сами,
за все в тревоге наперед,
сквозь зиму честно тащат сани
и лето переходят вброд.
 
 
Тайга с безмерными вещами,
с добром, чей мед всегда горчайш,
с энцефалитными клещами,
с тысячелетними хвощами,
с тысячеверстыми плащами
глухих тысячеглазых чащ.
 
 
Тайга с прохладными устами,
где вдруг сквозь марь блеснет алмаз
и чуткий лось рога уставит,
от страха в бурелом ломясь…
 
 
Тайга, где тонут,
где не стонут,
до крови ноги разодрав,
где все – до капли – жизни стоит,
где надо все еще построить
над омутом дремучих трав!
 
 
Тайга, ты дом наш. Грубо, трудно
и безоглядно дорога.
Ты не для труса, не для трутня,
ты – для работника, тайга.
 
 
Деремся из-за каждой пяди.
И вот, багульником дыша,
через безглазье белых пятен —
твои распутанные пряди
и расколдованные пади
и – настежь вся твоя душа!
 

«От первого лепета…»

 
От первого лепета
до последнего дня
у меня, как у лебедя,
песня
одна.
 
 
Лесным колокольчиком
звенит и звенит.
Горячо, неоконченно
рвётся в зенит.
 
 
Ликую ли, сетую,
с плеча ли рублю,
земля моя светлая,
ты слышишь?
Люблю!
 

«Солдаты греют руки у огня…»

 
Солдаты греют руки у огня.
Чуть потеснились,
пропустив меня,
чуть улыбнулись
с незаметной той,
почти святой
солдатской добротой.
 
 
Она идет им,
строгим, молодым.
А над печуркой —
синеватый дым,
а над дымком —
вечерний небосвод,
а рядом вот
молчит усталый взвод.
 
 
На лицах —
первый робкий след весны,
а руки загрубелые
красны,
а голоса простуженно хрипят,
и сапоги промокли у ребят.
 
 
Был бой.
Пусть невзаправдашний —
но бой.
С ночной тревогой,
маршем
и стрельбой.
 
 
Они об этом не расскажут мне.
Пошутят:
«На войне – как на войне…»
 
 
А я опять задумаюсь о тех,
в чьей жизни нет
больших суровых вех,
кто, если и служил, не так служил,
не так дружил,
не так на свете жил.
 
 
И вспомню я другой,
не этот круг,
где нет ни этих лиц,
ни этих рук,
где ни солдатской чистой доброты,
ни этой высоты,
ни простоты.
 
 
Я вспомню всех,
кому пришлось легко,
всех,
кто не мерз
от дома далеко,
в строй не вставал,
в окопах не бывал,
с винтовкой по земле не кочевал.
 
 
Всех,
позабывших,
что они в долгу
у отделений, спящих на снегу,
у тех, кому на пост, кому в наряд,
у этих вот молоденьких ребят.
 
 
Солдаты греют руки у огня.
И все теплей на сердце у меня
Все ближе ночь.
Все гуще темнота.
…А я уже не та,
совсем не та.
 

«Проклинали войну…»

 
Проклинали войну.
Хоронили бойцов.
Но едва ли
понимали
в двенадцать
девчоночьих
лет
до конца:
это наших мужчин,
это наших мужей
убивали,
это в наших стреляли детей,
в материнские наши сердца.
 
 
Да, мы вдовы
отважных ребят,
не успевших жениться.
На могильных камнях
наших суженых имена.
 
 
Кто посмеет забыть
наши горькие, гневные лица?!
Наше детство…
Тяжелая взрослая участь.
Война.
 

«Мы были там, где убивали Зою…»

 
Мы были там, где убивали Зою,
где памятник открыт ветрам и зорям,
где дышит луговиною и солью
горячая июльская земля.
В Петрищево. Мы были там по праву.
Пришли мы к Зое. К правде тянет правду.
И вот мы с ней. Ее друзья. Семья.
 
 
И нам не страшно —
это было б мелко —
смотреть на деревянную скамейку:
судьба ее, последней ночи мерка,
последняя анкетная графа.
Скамья темна, как в деревенской лавке.
Шероховата. Не в цветах, не в лаке.
Причастная к страданиям и к славе.
Простая и бесспорная, как факт.
 
 
Все было так обыденно – и дико…
Стоим мы. Тесно-тесно. Тихо-тихо.
Сердцам не биться и часам не тикать —
молчать и думать о ее пути!
 
 
Молчание суровое и злое.
Ты помоги нам, комсомолка Зоя, —
не памятью, не вздохом, не слезою —
своею жизнью в жизнь твою войти.
 
 
…А Подмосковье так синё и мирно!
Ни выстрелов, ни заграждений минных…
и, бронзовая, смотришь ты, как мимо
спокойно проплывают облака.
Идут стада, пощипывая травку.
На большаке покряхтывает трактор.
Колхозницы судачат у ларька.
 
 
Лепечут листья, и лопочут гуси…
Незыблемо, навеки пахнет Русью!
…Уходим. В нашей гордости и грусти —
вся жизнь твоя, трагична и светла.
Нам ничего не позабыть, не бросить.
Нам жить,
любить,
рубить проспекты просек…
С нас, как с тебя, большое время спросит.
И мы ответим так, как ты смогла.
 

«Есть дома – закрома…»

 
Есть дома – закрома,
лавки антикварные…
Есть другие дома:
скромные и славные.
 
 
В этих милых домах
мне тепло и сытно.
А в домах-закромах
отчего-то стыдно…
 
 
И в сверхмодном пальто
мне бы стало тесно.
Неудобно, не то,
как-то неуместно.
 
 
Может быть, оттого,
что порой неловко
сторонятся его
ватник и спецовка…
 

«Я приду. Я, как когда-то…»

 
Я приду. Я, как когда-то,
Хоть когда-нибудь приду.
Я найду тебя, как дату,
Наилучшую в году.
 
 
Я приду к тебе не спорить —
Это где-то вдалеке.
Я приду как будто с поля,
С колким колосом в руке.
 
 
Захотел считать пропавшей,
Морщил лоб, ушел в дела,
Но, пропахшая ромашкой,
Я пришла к тебе, пришла!
 
 
Я пришла к тебе, как лето,
Жечь бумажные цветы.
Я пришла к тебе, как Леда,
В белых перьях чистоты.
 
 
Я пришла по балкам сонным,
Что торжественно пусты.
Я нашла тебя по солнцу
Нерасплесканной мечты.
 
 
Что делить? Каких печалей
Напридумывать опять?
Я пришла к тебе, отчалив
По реке, текущей вспять.
 
 
День мой, дом мой, крылья сада
В каплях света и росы!
Я – зерно твое, рассада
С самой дальней полосы.
 
 
Я пришла к тебе не спорить.
Губы радостью прижгла.
Я пришла как будто с поля.
Так, как в юности, пришла.
 

В новогодний вечер

 
Улица. Всевидящее небо.
Главпочтамт. Нет, правильней – Главхрам…
Запах елки. Запах смол и снега.
Запах новогодних телеграмм.
 
 
Около окошка, как на страже,
радости чужой кивая вслед,
я стою, не спрашивая даже:
«Ну а мне-то? Есть мне или нет?..»
 
 
Словно в первый раз, сковала робость.
А ведь надо сделать только шаг.
Шаг и – счастье. Или: шаг и – пропасть
Шаг, опасный, как внезапный шах.
 
 
Я стою, поеживаясь зябко.
Я никак ответа не найду.
… Слушай, а ведь я – всему хозяйка.
Понимаешь? Захочу – уйду.
 
 
Я уйду, сумею. Я упряма.
Я внушу себе, что есть – да, есть! —
жданная, как праздник, телеграмма,
эта весть, где смысл веселья есть.
 
 
Вот я дома. И меня здесь, видишь,
ожидают с середины дня.
И сосед торжественно, как витязь,
провожает в комнату меня.
 
 
Что ж, друзья… Без церемонных правил —
просто размещайтесь у стола.
С Новым годом!
 
 
– Он тебя поздравил?
– Я еще на почте не была…
 

Белые турманы

 
До свидания, мой непридуманный!
Был ты правдою или сном?
Хлопья снега, как белые турманы,
кувыркаются за окном.
Что-то вздрагивает, потрескивает.
А в вагоне уже темно…
Я пишу тебе очень женское,
очень ласковое письмо.
Я пишу – ни на что не сетую,
ни о чем уже не грущу.
Я пишу его – как беседую:
вслух мечтаю и вслух молчу.
Пусть смешная и неумелая,
пусть неловкая – всё равно.
Вьются, бьются голуби белые,
разбиваются об окно.
Вьются голуби. Как распутица —
вихри белого их огня.
А метель всё крутится, крутится
и несёт, уносит меня…
Очень скоро поезд расстанется
с этим зимним пасмурным днём.
Я прошу тебя, пусть останется
что-нибудь на память о нём!
Чтоб хоть строчка – горькая, дымная,
словно искорка от костра,
проросла, как семечко дынное,
на побеги так же щедра.
До свидания, мой непридуманный!
Всё.
На стёклах, инеем став,
замерзают белые турманы,
крылья лёгкие распластав.
 

Приснись мне!

 
Приснись мне сегодня, пожалуйста,
Я так по тебе скучаю.
Только приснись не из жалости,
А так, случайно.
Приснись мне родным и внимательным,
Каким наяву не бываешь,
И любящим обязательно,
Хотя бы во сне, понимаешь?
Приснись мне, а то я уже забываю,
Что надо любить тебя и беречь,
Приснись, не сердись! Я ведь тоже живая…
Приснись, прикоснись, можешь рядом прилечь…
Приснись мне усталым, покорным, тяжелым,
Приснись, как горячечным грезится лед…
Как снятся мужья своим брошенным женам,
Как матери – сын, а ребенку – полет.
И вот я ложусь, Опускаю ресницы,
Считаю до сотни – и падаю вниз…
Скажи, почему ты не хочешь присниться?
А может, я сны забываю… Приснись…
 

Осень

 
Все в природе строго.
Все в природе страстно.
Трогай иль не трогай —
То и это страшно.
 
 
Страшно быть несобранной,
Запутанной в траве,
Ягодой несорванной
На глухой тропе.
 
 
Страшно быть и грушею,
Августом надушенной, —
Грушею-игрушкою,
Брошенной, надкушенной…
 
 
Страсть моя и строгость,
Я у вас в плену.
Никому, чтоб трогать,
Рук не протяну.
 
 
Но ведь я – рябина,
Огненная сласть!
Капельки-рубины
Тронул – пролилась.
 
 
Но ведь я – как ярмарка:
Вся на виду.
Налитое яблоко:
Тронул – упаду!
 
 
Лес тихо охает
Остро пахнет луг.
Ах, как нам плохо
Без надежных рук!
 
 
Наломаю сучьев.
Разведу огонь…
И себя измучаю,
И тебя измучаю.
– Тронь!..
…Не тронь!..
 

Первая любовь

 
Нет, ходила не учиться я,
а ходила я встречаться!
Две косички, круглолицая.
лет семнадцать-восемнадцать.
 
 
В институтском светлом дворике
«Здравствуй!» – и ладонь в ладони.
Сколько раз седые дворники
улыбались нам спросонья.
 
 
Уводила нас романтика
к пароходам и вокзалам,
а латинская грамматика
недозубренной лежала.
 
 
Haм кивали понимающе
многоопытные липы
Если б просто – как товарищи, —
мы расстаться не смогли бы.
 
 
Все б уладили, поладили.
чтоб не ссориться в дальнейшем.
Ho – какие мы приятели?
Много больше, много меньше.
 
 
Рекам – вить свои излучины,
дымкам – плыть все выше, выше…
Я не знаю, может, к лучшему
ничего у нас не вышло.
 
 
Может, к лучшему, что сталось так
в этом нашем близком-дальнем:
я была «железным» старостой,
ты – комсоргом «либеральным».
 
 
Но не зря расстались строго мы.
Знали: время горечь выжжет,
Испытает нас дорогами,
и тогда мы станем ближе.
 
 
Мы с тобой и впредь помучимся,
не поспим еще ночами.
Мы прощать еще научимся,
а ведь раньше не прощали.
 
 
И мгновенное, и вечное
примем каждой каплей крови.
Станем много человечнее,
много тверже и суровей.
 
 
Мы друзьям вдвойне полюбимся.
мир по-новому полюбим!
Ну, а если вдруг оступимся,
если где-то вдруг отступим, —
 
 
пусть тогда нам сразу вспомнится
путь под хмарью грозовою
от проспекта Красной Конницы
до рассвета над Невою,
 
 
и загады наши тайные,
и неясные желанья,
и любовь —
принципиальная,
как партийное собранье!